Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Примерная программа'
Дисциплина «Сельскохозяйственные рынки» призвана дать студентам теоретические и практические знания, умения и навыки по анализу и оценке функциониров...полностью>>
'Документ'
ВЕДУЩИЙ. Их немного, поэтов, обращавшихся и обращающихся к теме бло­кады. У старшего поколения на слуху многие поэтические строки Ольги Берггольц, на...полностью>>
'Документ'
Наукова діяльність (основні публікації за напрямом, науково – дослідна робота, участь у конференціях і семінарах, робота з аспірантами та докторантами...полностью>>
'Документ'
ГЛАВА 1. КОНЦЕПТУАЛЬНЫЕ ОСНОВЫ ТРАНСГРАНИЧНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ: ЗАРУБЕЖНЫЙ ОПЫТ1§ 1. ПРОСТРАНСТВЕННЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ ТРАНСГРАНИЧНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ: КОНЦЕПТ...полностью>>

Наталья Богатырёва свято дружеское пламя интервью с выпускниками Московского государственного педагогического института

Главная > Интервью
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Наталья Богатырёва

СВЯТО ДРУЖЕСКОЕ ПЛАМЯ

Интервью с выпускниками Московского

государственного педагогического института

(МГПИ им.В.И.Ленина)

Москва, 2002, издание 2 дополненное

От автора, 2002-2011 г. С момента выхода первого издания сборника интервью с выпускниками МГПИ им.Ленина прошло три года. За это время практически все герои этой книжки стали для меня очень близкими людьми. А про близких людей всегда писать трудно. Заглавием сборника стали слова из песни Юлия Кима «Девятнадцатое октября». В этой песне – суть поколения шестидесятников. Мне повезло, что я видела это «бескорыстное доверье» друг к другу, это «безоглядное веселье», училась у них «вольнодумной глубине». Повезло и моим студентам, к которым герои сборника часто приходят в гости. И с каким восхищением смотрят двадцатилетние, как умеют веселиться люди, которые старше их втрое, сколько в них жизнелюбия и щедрости души, как умеют они дружить – преданно и нежно. Хотя прошло уже 50 лет с тех пор, как они переступили порог здания на Пироговке… «Свято дружеское пламя…». И меня согрело оно. Тепла и любви я получила от них столько, что хватит на всю оставшуюся жизнь. И только с одним нельзя примириться: с тем, что они стареют. Потому что души-то их не состарились, не ожесточились, и чувства, как в юности, свежи и сильны. А вот сил всё меньше…

На презентации первого издания сборника они ещё были – все. Но нет уже Михаила Максимовича Кукунова, Всеволода Алексеевича Сурганова, Алексея Васильевича Терновского, Владимира Геннадьевича Маландина, Владимира Александровича Дворцова, Нины Васильевны Михальковой, Максима Дмитриевича Кусургашева, Семёна Рувимовича Богуславского, Виталия Титовича Коржикова, Григория Наумовича Яковлева… А их шаги звучат в просторном нашем Главном зале, у подножия колонн. Ничего не уходит в никуда. Те, кто так сильно любили институт и наполнили его теплом и нежностью, остались в нём навсегда. И сегодняшние студенты, узнав о яркой и счастливой юности своих предшественников, шестидесятников, это обязательно почувствуют. Однажды на вечере памяти Юрия Коваля другой Юрий, Ряшенцев, так сказал о Ковале и Визборе: «Это была талантливая жизнь талантливых людей». Эти слова можно отнести ко всем моим дорогим шестидесятникам. И пусть их жизнь длится как можно дольше.

То, первое издание сборника «Свято дружеское пламя» увидело свет благодаря Алексею Владимировичу Лубкову, тогдашнему проректору МПГУ по научной работе. Он поступил на истфак нашего вуза в конце 70-х, но по духу настоящий шестидесятник, живущий для других, благородный, глубоко и тонко чувствующий людей и преданный своей альма-матер. Это он поддержал идею Альберта Павловича Ненарокова собрать под одной обложкой все мои интервью, выходившие в «Ленинце» (спасибо редактору Валентине Александровне Славиной). Именно А.В.Лубков нашёл средства для издания этой своеобразной книги памяти и живой истории МГПИ. Благодаря таким людям, как Алексей Владимирович Лубков, проректор по социальной и молодёжной политике Андрей Александрович Коновалов, его помощник Олег Бордуков и другие замечательные наши преподаватели и студенты, и не гаснет святое дружеское пламя в нашей альма-матер.

Ю.Ряшенцев, будучи в гостях у студентов, однажды заметил: «МГПИ – это семья. И счастье, что в нашей семье есть дети». Дети растут достойные. Невозможно перечислить всех моих отзывчивых и славных студентов. Но несколько имён – самых дорогих мне – назвать необходимо. Аня Лаврова (истфак), Алёна Козырева, Аня Пархоменко, Алёна Бородина, (дошфак), Неля Акчурина (ФНК), Наташа Егорова, Миша Климанов, Ибрагим Костоев, Лена Зубаркина, Саша Боголюбов, Серёжа Валюгин (филфак). И, конечно, мои журналисты, верные мои помощники во всех начинаниях, поступившие в 2008-м (я у них куратор)… Вместе сбережём дружеское пламя и святые традиции МГПИ – традиции братства, справедливости и радостного творчества. Не для себя, как говорил Виталий Коржиков. Для всех!

Профессор Терновский

И теперь каждый раз, стоит прийти на кафедру русской литературы ХХ века и увидеть его опустевшее место за первым столом, кольнёт привычная уже тоска. На кафедре много интересных людей, но я приходила сюда для того, чтобы пообщаться с ним. Вот он тихонько встал и вышел за шкафчики покурить. Деликатно разминает в пожелтевших пальцах вечный свой «Беломор», к которому привык ещё на войне, и внимательно прислушивается к заседанию кафедры. Я только этого и жду, бросаюсь к нему радостно: «Алексей Васильевич, здравствуйте!» От него всегда исходила волна тепла и доброжелательности, и это притягивало к нему людей. Алексея Васильевича Терновского любили все, кто его знал.

К 80-летию профессора Терновского разные люди поделились своими мыслями об этом человеке. И сколько благодарных, идущих от самого сердца слов было тогда сказано! А.В.Лубков, проректор по научной работе МПГУ: «Алексей Васильевич – это гордость университета, его достоинство и честь. Это светлейший человек! Он воплощает в себе традиции святого студенческого братства МГПИ». В.Т.Коржиков: «Алексей Васильевич Терновский поступил в аспирантуру, когда мы ещё были студентами. Несмотря на разницу в возрасте – 10 лет, - он как-то сразу стал для студентов своим. К нему привлекала доброта, человеческая обаятельность. Сразу чувствовалось, что он человек с опытом и знанием жизни, всегда готовый сделать добро, откликнуться. Алексей Васильевич – человек, прошедший фронт. Но никогда в нём не было ни бахвальства, ни желания выпятить себя. Он был из тех, кто принёс в мирную жизнь настоящий свет и тепло. И через трудную фронтовую жизнь, и через жёсткости, которые его обступали потом, он пронёс доброту. Бывало, посмотришь: идёт медленно, с трудом, как через окопы, а подойдёт ближе – весь светится осветлённой душевной человечностью». Б.Вахнюк: «У меня сохранилась фотография, где Алексей Васильевич, Юлик Ким и я на демонстрации. Юлик настраивает гитару, Алексей Васильевич закуривает папиросу… Он с нами был всегда. И ни разу у меня не возникло ощущение, что этот человек нас учит. Он застенчиво делился с нами тем, что Бог ему отпустил (а отпущено ему было много). На своих занятиях он не мешал нам постигать литературу. Он не делил писателей по ранжиру, а говорил, что каждого надо потихоньку дорасти. И когда я в запальчивости заявлял: «Не люблю Леонова!» – он улыбался: «Как ему, наверное, сейчас плохо от вашей нелюбви!» Он если и вышучивал нас, то тактично, любя. Алексей Васильевич понимал, что те, кому он преподаёт литературу, сами произносят Слово. Мы были явно, демонстративно, дерзко пишущие, а он – не комментатором литературы, а нашим собеседником. Он понимал: надо не мешать литературе и студентам, которые её изучают. Пусть они обнаружат литературу в себе или себя в литературе. Ему я посвящаю эти строчки: «Да царствуют лет до ста короли, которые не падки на халтуру. Которые за руку нас вели в святую, как они, литературу»». Р.А.Харитонова: «Алексей Васильевич вёл у нас спецсеминар по творчеству Маяковского. И так необычен был его подход к этому поэту, что я увлеклась его творчеством и на пятом курсе даже написала диплом по киносценариям Маяковского… Алексей Васильевич много работал в институтских газетах – и в «Ленинце», и в стенгазете «Словесник». Помню, когда мой рассказ «Анемоны» получил первую премию на конкурсе в «Ленинце», нас всех, призёров конкурса, Алексей Васильевич и ответственный секретарь газеты Миша Горбулин повели в ресторан Дома журналиста. Было очень приятно, когда они за нас поднимали бокалы. А потом я укатила по распределению в Сибирь. И очень благодарна моим преподавателям – Алексею Васильевичу Терновскому и Михаилу Максимовичу Кукунову, которые писали мне туда и всячески поддерживали».

Каждый из тех, кто знал Алексея Васильевича, может вспомнить эпизод, в котором проявилось благородство и рыцарство профессора Терновского, его честность и скромность (он никогда не говорил, например, о том, что среди его боевых наград – медаль «За отвагу», которая давалась за личное мужество и больше всего ценилась среди фронтовиков). Алексей Васильевич Терновский – представитель классической русской интеллигенции. Ему был свойствен широчайший кругозор и уважительное, тактичное отношение к людям любых слоёв.

Алексей Васильевич с его потрясающей способностью понимать людей умел поддержать в человеке даже самую малую искру таланта. Ещё студентом он увидел поэтическую и человеческую незаурядность своего однокурсника Николая Глазкова, а потом, как написал С.Р.Богуславский, «уже маститым мэтром, в суматохе ошалелых банд по ему лишь ведомым приметам истинный угадывал талант». Так провидел он литературную будущность Коваля, Кима, Вахнюка…

Учиться у Алексея Васильевича Терновского было легко и радостно. Потрясающе интересно он читал лекции по истории литературы серебряного века, а в последние годы вёл по символизму спецсеминар, который пользовался у студентов большим успехом. Алексей Васильевич поступил в МГПИ в 1938 году. Летом 41-го учёба была прервана: студентов отправили копать окопы под Рославль, навстречу наступающим немцам. Потом превратности военного времени забросили Алексея Терновского в Казань, где он закончил местный пединститут. Но он по праву считает себя МГПИшником, поскольку вся жизнь Алексея Васильевича с 52-го года связана с нашим вузом. Расставаться с МГПИ приходилось, но, к счастью, ненадолго: после войны А.В.Терновский работал в школе, а в 1963-м был командирован в ГДР и три года преподавал русский язык и литературу в пединституте города Гюстров.

При всей своей доброжелательности профессор Терновский всегда поступал принципиально. И никому никогда не приходило в голову на это обижаться. Потому что Алексей Васильевич мог влепить "тройку" своему студенту и соседу Юрию Ковалю, пропесочить в "Ленинце" Юрия Ряшенцева и Максима Кусургашева (которые, кстати, искренне веселятся, вспоминая этот эпизод, а Максим Кусургашев к юбилею Терновского даже написал: «Пожелание от одного из той троицы, которая некогда привлекла ваше внимание. Четвёртым будете?») И в то же время Алексей Васильевич посылал деньги бедствующему на Сахалине Валерию Агриколянскому, приютил у себя на несколько месяцев изгнанного с того же Сахалина за сочувствие к диссидентам безработного Дмитрия Рачкова. Дом Терновских (очаровательная Всеволода Всеволодовна, жена Алексея Васильевича, тоже филолог) всегда был открыт для друзей... Мы с Семёном Рувимовичем Богуславским, Ниной Васильевной Михальковой (Высотиной) и Розой Андреевной Харитоновой пришли к нему в больницу поздравить с 80-летием. Принесли номер «Ленинца» с поздравлениями. И как он радовался, читая сердечные слова своих учеников и коллег! Был, как всегда, по-юношески энергичен и бодр, словно по ошибке оказался в этом невесёлом месте. Много шутил, смеялся. Вот только любимые свои одесские песни не пел – больница всё-таки. А через три месяца его не стало. И как же не хватает его доброй улыбки, его спокойного приветливого голоса…

Алексей Васильевич, ваш отец был врачом на первой мировой войне, заведовал кафедрой нормальной анатомии в Казанском университете, одним из первых в 1944 году был избран в только что созданную Академию медицинских наук. Ваша мама тоже врач. Почему же вы не пошли по их стопам?

— Отец предлагал мне пойти в медицину, такая возможность была обеспечена. Но я наотрез отказался. Меня интересовала литература, театр. Мечтал стать артистом, однако в театральный вуз поступать не решился, наслышался, как туда трудно попасть. К тому же побоялся, что не сумею стать хорошим актёром, а множить число плохих смысла нет. И я стал отважно сдавать экзамены в наш институт, который тогда назывался МГПИ им.А.Бубнова. Правда, через год имя Бубнова, наркома просвещения, было снято, потому что он был репрессирован, и в 40-м году наш МГПИ получил имя Ленина.

На беду тогдашних абитуриентов, экзаменов, говорят, было очень много.

— Приходилось сдавать и химию, и физику, я уж не говорю про историю, русский и иностранный языки. Но мне дьявольски повезло на сочинении, потому что одна из тем была посвящена известному поэту-песеннику Лебедеву-Кумачу, а я очень хорошо знал его песни и биографию. Я целое исследование написал, которое привлекло внимание комиссии и обеспечило мне «зелёную улицу». Так я стал студентом литфака МГПИ и постепенно начал осваиваться в своей группе.

В которой оказался и поэт Николай Глазков, чьё творчество сегодня начинает к нам возвращаться.

— Я прочёл его стихи и понял, что это совершенно незаурядная личность, человек хлебниковского типа, непохожий на других. Поскольку я тоже пытался что-то пописывать, у нас возникли дружеские отношения. Коля организовал литературную группу «небывалистов», в которую милостиво включил и меня. Это была линия продолжения поэзии футуристов, небывалая поэзия, устремлённая в будущее. Я очень многому у Глазкова научился и до сих пор благодарен судьбе, что в течение ряда лет близко общался с ним. В 40-м году Колю отчислили.

За незаурядность, надо полагать?

— Он не вписывался в то прокрустово ложе, в котором находились все мы. Администрация боялась, что Глазков дурно влияет на ребят, которые группировались вокруг него. На самом деле никакого дурного влияния не было, а был лишь интерес к неофициальной поэзии, новой, необычной...

Правда, что Глазков однажды прошёл по перилам одного из этажей Главного корпуса?

— Правда. Он встал на перила, опоясывающие третий этаж, и прошёл над бездной фойе, причём в незашнурованных ботинках. И хотя это был небольшой отрезок, мы все замерли от страха. В конце концов всё обошлось благополучно. Коля себя всячески старался утвердить, в том числе и такими поступками. Очень любил демонстрировать свою физическую силу: мог так пожать руку, что человек корчился от боли. Он ставил несколько стульев один на другой, поднимал всю пирамиду за одну ножку и призывал других последовать его примеру, но никто не мог. На военных занятиях его ставили в самый последний ряд, потому что он не хотел ходить в ногу и портил общую картину. В армию Глазкова не взяли, как он сам пишет, по статье 3-б. Это, видимо, связано с тем, что он всё-таки был не от мира сего. Что, кстати, спасло его от ареста (хотя отец у него репрессирован): таких не трогали — на Руси юродивые всегда считались людьми неприкосновенными, даже в те суровые годы... Сейчас я стараюсь всячески популяризировать стихи Коли Глазкова и даже взялся вести спецсеминар по его творчеству. Это действительно большой поэт, о котором Евтушенко сказал: «Сломавшийся, но успевший осуществиться гений».

Всё-таки система его сломала?

— Да. Когда Глазков начал печататься — через 25 лет после начала своего творчества, — произошло это ценой компромисса, ценой отказа от того, что, собственно, и было настоящим Глазковым. И только в последние годы начали публиковать его ранние, самые интересные и самобытные стихи.

Кто ещё учился с вами?

— Борис Лещинский, впоследствии знаменитый радиорепортёр. Была на нашем курсе Соня Шамурина, дочь известного библиографа и литературоведа Евгения Шамурина, одного из составителей лучшей в то время поэтической антологии начала ХХ века. Соня тоже стала литературоведом, преподавателем, доцентом в библиотечном институте. Михаил Павлович Ерёмин был на курс старше нас. Мы с ним были знакомы через Глазкова. Он стал талантливым преподавателем, работал сначала в библиотечном институте, а затем в Литинституте им.А.М.Горького. Студенты всегда его очень любили: он очень самобытно читал лекции по литературе 19 века. Многие наши ребята и девушки ушли в школы и там, я надеюсь, проявили себя с самой лучшей стороны, потому что наш институт давал хорошую основу для этого.

Преподавателей каких помните?

— Многих. К сожалению, у нас на курсе почему-то не читали знаменитые братья Соколовы, специалисты по фольклору. Но зато преподавали молодые: Борис Иванович Пуришев, Николай Алексеевич Трифонов. Мы очень чтили молодого доцента Бориса Абрамовича Этингина, специалиста по современной русской литературе, который интересовался студенческим творчеством. Он погиб потом на фронте. Непременным участником наших поэтических вечеров был профессор Исаак Маркович Нусинов. Курс всемирной истории читал доцент Герчиков, и мы с удовольствием его слушали.

Кто-нибудь из них пострадал во время репрессий?

— На моей памяти арестовывали преподавателей: Ивана Васильевича Устинова, Исаака Марковича Нусинова. В девятой аудитории собрали студентов и предали репрессированных анафеме... Устинову повезло: он вернулся. Можете себе представить, какими глазами смотрели на него те, кто клеймил его последними словами! И всё-таки общая атмосфера в институте в довоенные годы была, я бы сказал, подъёмная. Финская война, на которой побывал целый ряд наших студентов, немного поколебала наш оптимизм. Но, тем не менее, мы верили в свою страну, верили в победу... Современные студенты, конечно, находятся в лучшем положении, чем мы. Мы были лишены возможности открыто высказывать свои суждения и взгляды — это было опасно. Мы были лишены литературы, которая вернулась к читателям лишь недавно. Нам даже Есенина не давали читать! А сейчас возможности неограниченные, и можно лишь пожелать нашим студентам воспользоваться этими возможностями в полной мере и сделать то, что мы не смогли, к сожалению, сделать.

После окончания пединститута была учёба в Томской военной академии связи, в Киевском военном училище связи, которое было эвакуировано в Красноярск. Потом, в 43-м, был Ленинградский фронт и командование взводом связистов в отдельном 963-м батальоне связи. Много трагического пришлось повидать...

— Да, но мне больше запомнились, как ни странно, комические эпизоды. Мы стояли в Эстонии, рядом расположилась зенитная батарея. И вот эту батарею засёк немецкий самолёт-разведчик. Когда зенитчики это увидели, они быстренько собрались и уехали. А мы остались. Вскоре прилетела стая самолётов и начала нас бомбить. И девчонки из моего взвода вместо того, чтобы бежать в укрытие, бросились спасать кастрюлю, стоявшую на огне, и бельё, которое сушилось на верёвках... Я оказался в доме, лёг на пол. Вдруг бабахнуло где-то очень близко. Смотрю, моя пилотка лежит рядом. Как она упала с головы? Взял её, вижу: она сзади порвана. А ведь целая была! Провёл рукой по шее сзади, а рука вся в крови. Осколок бомбы прошёл сквозь стену и срезал кожу. Ещё бы два сантиметра вглубь — и конец. Я припрятал этот осколок, ещё горячий, на память. Потом он пропал вместе с чемоданом, где я хранил очень интересные вещи: стихи Глазкова, которые он мне присылал на фронт, немецкие листовки, что по тем временам было очень рискованно: если бы нашли эти листовки, сразу же в СМЕРШ — и до свидания. Там у меня был ещё очень любопытный песенник власовской армии, который я нашёл в Эстонии. До сих пор помню слова одной песни: «Мы идём на бой с большевиками за свободу Родины своей...» Наверно, такие песенники и не сохранились: тираж-то был небольшой. Очень я сожалел об этой утрате...

Войну мы закончили в Чехословакии. Там тоже был эпизод такой... весёлый. У меня во взводе появился автомобиль и даже свой шофёр, белорусский паренёк Коля Марковский. Нам с ним нужно было съездить в один населённый пункт. Поехали по короткой дороге среди лесов, совершенно безлюдной. Едем в радостном настроении, в ус не дуем: война кончается. Вдруг смотрим: дорогу перегородил отряд немцев с автоматами. Приказывают остановиться. Подходят к машине: «Рус?». Мы с Колей переглянулись, но делать нечего, говорим: «Рус». Я думаю: эх, надо было по той дороге ехать, где наши, не беда, что там «пробки», а теперь вон что получилось... И тут один автоматчик подходит поближе и говорит: «А мы чехи». Оказывается, это был чешский партизанский отряд, одетый в немецкую форму. Говорят, когда человек на пороге смерти, вся жизнь проносится у него перед глазами. А у меня не пронеслась... Я угостил чехов «Беломором», а они показали дорогу к ближайшей деревне, где нас очень хорошо встретили: бочки с пивом стояли вдоль улицы, толпы народу... Мы оказались первыми русскими в этом краю.

Но вот война кончилась, и вы оказались в школе...

— Надо сказать, что учителем я не хотел быть. Думал о поэзии и театре всё-таки. Но жизнь потом меня поправила, и, когда я вернулся с фронта, встал вопрос, куда же мне деться. Поэта из меня не получилось, актёра тоже, в газеты, где я хотел работать, с улицы не брали. И тогда в отчаянии я пошёл в школу, чему впоследствии был очень рад, потому что там почувствовал себя на своём месте. 5 лет с удовольствием проработал в Лианозовской средней школе, с ребятами очень хорошие отношения были — мы до сих пор встречаемся, хотя они уже бабушки и дедушки. На выпускном вечере я спросил их, что они подумали, когда я, в шинели, с полевой сумкой — других вещей не было, пришёл на первый свой урок. Они говорят: «Подумали: такой молодой и всё уже знает». А я знал только тот урок, который давал, — за войну всё забыл. Опыт пришёл позднее. Школа была неплохая, но уж очень тяжело там было существовать материально, а у меня уже дочь росла.

Но театр по-прежнему манил?

— Да, и после войны, уже работая в школе, я попробовал поступить в Школу-студию МХАТ за компанию с одной моей знакомой. Она знала, что я, ещё будучи студентом МГПИ, играл в нашем студенческом театре, которым руководила жена актёра Корчагина из Театра им.Ермоловой, Надежда Матвеевна. В "Тане" Арбузова у меня была эпизодическая роль, но через некоторое время я выдвинулся и в "Жорже Дандене" сыграл главную роль, а в спектакле "Без вины виноватые" — Шмагу. А Незнамова играл Евгений Щегольков, в те годы аспирант, впоследствии заслуженный деятель науки. Женя Щегольков меня собственноручно душил в одной из сцен спектакля. Нас, кстати, даже на московском городском конкурсе отметили... Когда я решил поступать в студию МХАТ, конкурс там был 600 человек на 30 мест. Но мне удалось пройти два тура, и я заволновался: чего доброго, примут! А я ведь не принимал эту эпопею всерьёз. На третьем туре надо было играть в присутствии зрителей, и я вдруг с ужасом понял, что начал работать на публику, чего нельзя было делать. И не попал в число счастливцев, принятых в студию. И, наверно, слава Богу! Судьба привела в МГПИ. В 52-м поступил в аспирантуру. Завкафедрой советской литературы Иван Григорьевич Клабуновский принял меня на свою кафедру, и к 56-му году я закончил аспирантуру. С тех пор и работаю на кафедре литературы ХХ века. Моим научным руководителем был Анатолий Андреевич Волков, профессор, впоследствии автор многих книг по литературе начала ХХ века и учебника по литературе для педвузов. А диссертацию я защитил по теме "Драматургия Н.Погодина".

И с тех пор воспитали сотни учеников. Какой период работы был для вас самым радостным?

— Середина 50-х-начало 60-х, благословенное время, взлёт, который бывает в жизни нечасто. Я в те годы был редактором факультетской стенной газеты. Сначала она называлась «Словесник», потом «Молодость». Мы с большим энтузиазмом выпускали эту газету, целые ночи проводили на «Собачьей площадке», в Малом зале. Ребята приходили с гитарой, много пели... Время от времени мы выпускали номера, целиком посвящённые творчеству студентов. Юра Коваль печатал там свои произведения, и Юлий Ким, и Юра Ряшенцев... Правда, мне часто за эту газету нагорало. Помню, вызвал как-то ректор Кашутин и начал отчитывать: «Почему у вас газета вся чёрная, мрачная?». А мы, действительно, выпустили один номер чёрно-белый, даже название чёрным вывели. Я быстро нашёлся и говорю: «Но ведь и газета «Правда» вся чёрная, а никто не возражает». Он и отступил... Это было действительно очень хорошее время. Одно удовольствие было общаться с теми ребятами. Гарик Бабушкин, Боря Вахнюк, Алик Ненароков, Паша Асс, Ада Якушева со своим октетом, Ира Олтаржевская, Нина Высотина (Михалькова), Юра Визбор... Но он был постарше, и я непосредственно с ним мало общался. Когда он выступал у нас в институте, я с удовольствием слушал его песни — мне это страшно нравилось. Он и Володя Красновский были основоположниками авторской песни на факультете, а Ким, Коваль — это уже младшее поколение. Хотя они справедливо говорят, что не разделяют себя по годам. Они все — из тех лет. Всё это ребята, которых я страшно люблю и до сих пор не могу забыть.

А как они учились?

— С переменным успехом.

На последней своей встрече со студентами и преподавателями нашего университета Юрий Коваль весело рассказывал, как вы ему за курсовую поставили «три»...

— Надо сказать, что мы с Юрой жили в одном доме (он описан им в рассказе «От Красных ворот»), я — площадкой выше. Часто бывали друг у друга, читали Зощенко (в какой-то мере я его «заразил» этим писателем), музицировали. Юра играл на пианино, банджо, на гитаре. Общался я и с его братом Борей, замечательным человеком, историком по образованию. Юра его очень уважал. Но вместе с тем, я всегда рассуждал так: дружба — дружбой, а служба — службой. И мне очень не хотелось, чтобы Юра, пользуясь тем, что мы в хороших отношениях, допускал какую-нибудь халтуру. Но он не обиделся, надо отдать ему должное, на эту «тройку». Я ему говорю: «Юр, это же объективная оценка». А он: «Да ну, Алексей Васильевич, ничего страшного». Он очень уважал Арусяк Георгиевну Гукасову, специалиста по Пушкину с кафедры русской литературы 19 века, очень серьёзную и знающую женщину. Нельзя сказать, чтобы Юра «грыз гранит науки», очень уж много было у него интересов: он тогда уже пытался писать, петь, занимался живописью. Но все требования Гукасовой всегда старался выполнить.

Что за история связана с преподавателем кафедры советской литературы, который стал архимандритом православной церкви в латвийском городе Краслава?



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Юрия Ряшенцева «Светлые года будем мы всегда вспоминать»

    Документ
    «Мы с тобой студенты! Это значит – мы с тобой друзья!» – этим строкам из песни, ставшей гимном МГПИ, Юрий Ряшенцев верен всю жизнь. Верен альма-матер, с которой связаны светлые года в его судьбе.
  2. Вадим богатырёв саги старого леса ангарск – 2006 г

    Документ
    Не случайно моё обращение именно к этим строчкам русского поэта. В них живёт неизбывная благодарность дочери отцу/отцам, тем мужчинам с которыми мы связываем могущество и величие России.
  3. За помощь, оказанную в написании этой книги

    Документ
    Один известный государственный деятель произнёс: «Мы не знаем общества, в котором живём». Истории нашего края не ведаем - это точно. Наши соседи - заветинцы выпустили замечательный сборник «И лишь ковыль о прошлом всё звенит…» под редакцией В.

Другие похожие документы..