Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Адрес объекта капитального строительства (почтовый или строительный) 4....полностью>>
'Доклад'
В последние годы использование технологий долгосрочного планирования на муниципальном уровне приобрело довольно широкое распространение. Подобный опы...полностью>>
'Документ'
Легкая атлетика. Бег на короткие дистанции: Примерные про-Л38 граммы для детско-юношеских спортивных школ, специали­зированных детско-юношеских школ ...полностью>>
'Документ'
На протяжении многих столетий княжества греков – героев эпохи бронзы – считались исключительно составляющей частью греческой мифологии и традиции. В ...полностью>>

Метафизика русской литературы льва шестова (2)

Главная > Автореферат
Сохрани ссылку в одной из сетей:

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во введении обосновывается актуальность темы, выделяется объект и предмет диссертации, устанавливаются ее цели и методы их достижения. Здесь же дается характеристика степени разработанности проблемы, формулируется научная гипотеза исследования и положения, выносимые на защиту. Во введении определяются методологические основания, демонстрируется научная новизна, теоретическая, а также практическая значимость работы.

В первой главе, «Персоналистический анализ русской литературы в философии Льва Шестова» дан терминологический анализ ключевых категорий исследования, а также историко-философский анализ различных сторон жизни, научной и просветительской деятельности философа в свете рецепции Шестовым русской литературной классики, подчеркивается высокая значимость русской литературы в его творчестве на протяжении всей жизни. Также реконструирован, описан и проанализирован творческий метод анализа русской литературы Л. Шестова, определенный как экзистенциально-персоналистический.

Параграф 1.1., «Философия и теория литературы: проблемы демаркации». В этом теоретико-методологическом разделе специальное внимание уделено анализу категорий «философия», «философия (метафизика) литературы», «теория литературы», «литературоведение», выявляются особенности их терминологического содержания и предметных различий. В этом параграфе дается определение философии и метафизики литературы, рассмотрены исследования, посвященные изучению литературы с точки зрения философии, делается вывод, что одной из заметных тенденций в изучении литературного процесса является формирование философии литературы, в частности, метафизики русской литературы, представляющей собой одну из становящихся философских дисциплин, по своему междисциплинарному статусу подобной философии искусства, философии кино, философии архитектуры и т.д.

Параграф 1.2., «Значение русской литературы в творчестве Льва Шестова» посвящен рассмотрению наиболее значимых событий жизни Л. Шестова, связавших его творческую деятельность с наследием русской классической литературы, сыгравшей огромную роль в становлении и развитии его мысли, поскольку фактически всё творчество мыслителя неразрывно связано с русской литературой. В ее недрах он находит удивительный по силе и сложности поставленных проблем материал, послуживший основанием для создания им собственной уникальной концепции русской литературы.

Шестов стремился исследовать дальние области человеческого опыта, бывшие прежде сокрытые от философии, но открытые для некоторых русских писателей. Русские писатели были вечными спутниками его творческих исканий. Для Шестова русская литература – это возможность свободно высказаться о том, что его глубоко тревожило. Его терзали те же муки, что и Гоголя, Достоевского, Толстого: страх сумасшествия, бегство от обыденности, «хождение по краю» и человеческое «подполье», острое и внезапное переживание ужаса смерти и борьба со «всемством», проблемы больших смыслов и подлинности мира и человека. По его мнению никто в России лучше, чем эти писатели не мог осмыслить и эстетически выразить глубинных тайн человеческого бытия, так тесно примыкающих к пограничным ситуациям отчаяния и восторга. Это и предопределило интерес Шестова к русской литературе и ее значение в творчестве философа.

В лице Шестова явился не очередной литературный критик, а чрезвычайно глубокий и оригинальный мыслитель, взорвавший и перевернувший своим творчеством сложившиеся представления о мировоззренческих основаниях европейской культуры и русской литературы в особенности.

Шестова занимала прежде всего проблема «перерождения убеждений» у русских писателей, поскольку, как он считал, именно в эти моменты обнажаются «корни души», и мы имеем возможность увидеть самое сокровенное и главное в человеческом существе. Этот интерес мотивировался и тем, что он сам прошёл через мучительный процесс смены мировоззрения и освобождения от «власти идей».

В этом параграфе прослеживается, как формируется известность Шестова в среде творческой интеллигенции рубежа XIX – XX веков. Биографические и литературные связи Шестова выявляют его тесную близость к группе младших символистов и философов русского религиозного возрождения. Отмечено, что, будучи включённым в конкретный культурно-исторический процесс, Шестов, с одной стороны, продолжает ее традиции, а с другой – находит и сохраняет свою интеллектуальную исключительность, получившую выражение в главных темах его философии, методе и пафосе исследования, что в совокупности составляет оригинальность его концепции русской литературы. Также фиксируется высокий статус русской литературы в контексте европейской и – шире – мировой культуры, равно как и признание вклада Шестова в обоснование и доказательство исключительной ценности русской литературной классики.

В параграфе 1.3., «”Драматический” персонализм как исследовательский метод» рассматривается творческий метод Шестова, примененный им к анализу русской литературы. Для настоящего исследования вопрос о методе Шестова является главным не только с методологических позиций, но и с содержательной – экзистенциально-философской – стороны его концепции русской литературы. Шестов оставляет без внимания произведения и авторов радикально-демократического направления и нарочито «асоциально» транслирует то в опыте русской литературы, что связано с личным, с жизнью и судьбой конкретного человека. Его анализ не академичен, его метод – метод ярко эмоционального философско-психологического «странствования по душам» великих писателей и философов. Шестова интересовали только такие мыслители, «которых любознательность осудила следовать по окраинам жизни» (А.С. Пушкин, Н.В. Гоголь, Ф.М. Достоевский, А.П. Чехов, Л.Н. Толстой). Однако свою задачу Шестов видел в том, чтобы обратить внимание не только на достоинства, но и на недостатки, творческие срывы писателей, полагая, что именно за ними скорее всего и кроется великая тайна жизни.

Принципиальными установками Шестова стали исключительная исследовательская честность, бесстрашие, адогматизм, свобода мысли и суждения. В связи с признанием неизвестности как особой и едва ли не самой важной для человека области жизни, Шестов – для взаимодействия с этой парадоксальной действительностью – выдвигает своеобразную гносеологическую установку, названную им «новым измерением мышления»,. Он отказывается от традиционных теорий познания, полагая, что они закрывают от нас ту таинственную реальность, которую ищет душа человеческая как последнюю обитель и «единое на потребу». Шестов предельно онтологичен, поскольку с исключительной последовательностью пытается изгнать идеи как ненужных посредников между человеком и человеком, человеком и миром, человеком и Богом. С его точки зрения, бытие, существование должно превалировать над процессом познания.

В науке Шестов видит торжество рациональной методологии, принятой в ущерб непосредственному принятию многомерной и парадоксальной реальности. Шестов исследует алогичность и таинственность природы, неизвестности и не связывает прямолинейно творчество писателя с биографическими фактами его жизни, большая часть которых связана с рутиной и обыденностью. Вместе с тем, от его внимания не ускользают, с одной стороны, кризисы и «царственные случаи» в жизни писателя, с другой – самые незаметные движения души, продиктованные мимолётными впечатлениями детства или попыткой бегства от самого себя. Результатом этого оказалось вторжение в область философской веры и психологии убеждений художника, беспрецедентная в литературно-философской аналитике попытка формирования собственного метода психоаналитического и экзистенциально-персоналистического истолкования не просто литературных произведений, но прежде всего мировоззрения, духовного мира их создателей.

Важной стороной этого метода является умение видеть великих русских писателей в единстве их сильных и слабых сторон. Шестов стремился к сознательной демифологизации наших знаний о выдающихся личностях и тем самым способствовал прояснению дела, которому те посвятили свои жизни. Им двигала глубинная потребность почувствовать живые души тех людей, которым тайны бытия приоткрылись чуть больше и глубже, чем всем остальным. Шестов признаёт значительность безотчетно протекающих психо-интеллектуальных процессов и умеет их «приобщать к действительности», «мысленно наклониться над чужой душой», над её «чёрной бездной», он буквально охотится за оборванными фразами или неоформленными образами, стремясь выйти «за слово, за текст в невидимое пространство подлинной жизни».

Отсюда вытекают важнейшие методологические основания философии Шестова, утверждающей веру в человека, утверждающей примат суверенитета личности над любыми общепринятыми философскими истинами или общественными идеалами (получившими свое развитие, в частности, в недрах русской демократической литературы 60-х гг. XIX столетия). В философской методологии Шестова выделяются такие исследовательские приемы, как принципиальная асистемность, парадоксализм, иррациональность и «произвол», а также метафизический скептицизм, т.е. такой скептицизм, который подвергает сомнению не только истины разума и науки, но и метафизические истины, как и любую рационально обоснованную метафизику.

Асистемность в философии Шестова является исходной принципиальной установкой, родившейся из его стремления разрушить претензии на оправданность логической обоснованности философских систем и религиозных учений как деформирующих истину, подгоняющих ее под абстрактные схемы. Шестов подчёркивает неспособность классических философских систем отвечать истинным человеческим потребностям, так как не исключено, что бесконечное многообразие «метафизических истин» порождено не более чем навязчивым стремлением человека преодолеть своё бессилие перед непредсказуемостью жизни, принципиально не укладывающейся в какие-либо схемы и теории. Шестов был особенно ярым противником Канта и Гегеля, философия которых являлась для него классическим образцом не только «железной» логичности, системности и завершённости, но также и апофеозом принуждения, подчинения человека системе идей и моральных императивов. Асистемность выражается в афористическом, свободном и дискретном стиле изложения. Она включает в себя преднамеренное исключение тендециозности, изначально заданного результата философских рассуждений и предвзятости, отсутствием заключений, всегда ассоциируемых Шестовым с лишением свободы.

Парадоксализм – основание философской методологии Шестова, в которой легитимируется неограниченное множество взаимоисключающих противоречий этического, аксиологического, онтологического характера. В свете парадоксов и разного рода психологических противоречий Шестов воссоздаёт внутренний мир русских писателей, трагическую атмосферу их творчества, отчаяние и дерзновения их метафизических поисков. Литература потому приковывает его внимание, что она, по его мнению, адекватнее выражает экзистенциалы человеческого бытия во всей их непосредственности, и ей не требуется в отличие от философии вытравлять реальные жизненные противоречия ради последовательности и логичности изложения.

Иррациональность проявляется в намеренном уходе от обыденной механистичной сферы существования, в обращённости к загадочным и необъяснимым сторонам человеческого существования, в признании несостоятельности научных методов познания охватить всю полноту человеческой жизни. В этом контексте произвол означает бунт человека против закабаляющей фактичности бытия, путь достижения невозможного. Для Шестова «естественная связь явлений» не имеет никакого отношения к глубинным пластам человеческого бытия, где все таинственно и чудесно. Он защищает возможность перехода бывшего в не бывшее вследствие внутреннего перерождения человека, возможность чуда во внутреннем мире человека, возможность существования живого, могущественного и сокрытого Бога, как и живой, сокрытой от нас истины мира.

Метафизический скептицизм как одна из основ исследовательского метода Льва Шестова – это скептицизм особого рода. Он исключительно последователен, вплоть до обращения на самого себя, он тотален, полон надежды на невозможное, на прорыв цепи обязывающих нас истин и логики. Он порождён верой в изначальную связь скепсиса и свободы, сомнения и открытости и рассматривается как исходная ситуация, в которой еще все возможно и еще ничего не утрачено. Скептицизм – это мощь и право человека разрушать любые метафизические истины, не говоря уже об истинах науки или нормативной морали. Наконец, скептицизм Шестова – это жажда преодоления и тайная надежда на прорыв в мир подлинности, в удивительный и просторный мир, в котором все одинаково возможно и невозможно и где каждый может получить или создать свою собственную Вселенную.

Экзистенциально-персоналистический метод Шестова также включает в себя анализ конкретных психологических состояний писателя, философа или богослова, на что впервые обратил внимание Н.А. Бердяев. К ним относятся самоотрицание и самооправдание, осуждение и отчаяние, дерзновение и откровение, трагедия и проповедь мыслителя, художника или творца. Обращаясь к этим экзистенциалам, Шестов в рамках персоналистического анализа русской литературы создаёт новые и подчас неожиданные образы русских писателей.

Здесь же осуществляется подход к характеристике ещё одной специфической черты творческого метода мыслителя, получившей название «шестовизации» (Н.А. Бердяев), под которой подразумевается, что в души исследуемых им писателей Шестов вкладывал самого себя, совершая тем самым невольную и частичную субъективизацию действительного положения вещей. Сам Шестов не склонен был соглашаться с этим, обращая внимание на свой метод опровержений и предположений, отстраненности и иронии, на свою гипотетическую и вероятностную манеру письма. Вместе с тем Шестов вполне признавал требование объективности и беспристрастности исследования. В своих «блужданиях по душам» он соблюдал «философскую честность», которая заключалась в том, чтобы истолковывать личность мыслителя, не останавливаясь ни перед какими-либо предрассудками или условностями, принятыми в отношении великих людей. «Шестовизация» на самом деле играет отнюдь не последнюю роль в его творческом методе. Она связана не столько с субъективизацией рассматриваемого литературного материала или личности писателя, сколько с анализом невидимого и самого загадочного момента в жизни художника – «перерождения» его убеждения. Вместе с тем в произведениях русских писателей и их личных судьбах Шестову интересно прежде всего то, что созвучно его собственным исканиям предельных смыслов, что необходимо ему для прояснения той или иной волнующей его проблемы. Поэтому правильнее было бы говорить не о «шестовизации», а о поисках Шестовым со-звучий, со-чувствий и со-переживаний со своими излюбленными персоналиями.

Экзистенциально-персоналистический творческий метод Шестова основывается на исследовании внутреннего мира личности и её столкновений с законами необходимости, личности, идущей вразрез со временем, гармонией и порядком. Шестов устремлён к вертикальному измерению жизненного мира человека как существа, «обманувшего вечность» и вырвавшегося на «свободу индивидуального существования». Его интересует в писателе человек, душой которого овладели совсем иные порывы, нежели стремление обладать благами, доступными смертным, человек, свободно и смело творящий свои миры, тоскующий по непредвиденному, фантастическому, полюбивший произвол и беспочвенность. Это внутренняя интенция предопределила как особенность метафизики русской литературы Шестова, так и неповторимость его философии по сравнению с господствующими традициями европейской рационалистической и христианской мысли. Все это в итоге обеспечило Шестову совершенно особое место в ряду русских философов.

Глава II., «Философские “странствования по душам”» посвящена исследованию «экзистенциальных портретов» классиков русской литературы XIX в. созданных Шестовым. Подчеркивается, что на протяжении всей творческой деятельности философ неизменно обращался к наследию великих русских писателей в связи с главными темами своего творчества: ненадежность и непредсказуемость бытия, тщета мудрости, свобода от власти идей и должного, свобода индивидуального существования от власти «всемства».

В параграфе 2.1., «Александр Пушкин и Михаил Лермонтов» рассматривается понимание Шестовым личности А.С. Пушкина как знаковой фигуры не только для последующего развития русской литературы, но и для европейской духовной жизни в целом, а также идеал гуманности самого Шестова. Акцентировано, что в современной философской историографии содержится серьезный пробел в освещении этого вопроса. В рассмотрении русских истоков шестовской философии речь чаще всего идёт о Ф.М. Достоевском, Л.Н. Толстом и А.П. Чехове. При этом остаётся без должного внимания мысль о том, что данная плеяда великих русских писателей имела своим истоком творчество Пушкина и что сам Шестов, раскрывая гуманистическое значение и экзистенциально-философский смыл их творчества, придавал этому факту огромное значение.

Величие поэта Шестов видит в том, что, разгадав загадку жизни, он примиряет нас с ней и учит гуманности, вопреки очевидной беспощадности и жестокости действительности. При этом он сумел одновременно избежать цинизма и утвердить высокий нравственный идеал. Шестов отмечает, что перед этой трудной задачей спасовал не один западный ум, либо преклонившись перед антигуманной реальностью, либо впав в идеализм. Пушкин избежал этих крайностей и гениально показал жизнь такой, как она есть, ввёл в литературу реализм, не являясь его теоретиком. «Тихая и неслышная вера в своё достоинство и в достоинство каждого человека» заключена, по мысли Шестова, в пушкинском идеале гуманности, воспринятом им самим столь же органично, как приняла и усвоила его вся русская литература. Этому гуманистическому идеалу Шестов тайно служил на протяжении всей своей жизни, посвятив своё творчество проблемам свободы личности, ее достоинства и права на индивидуальное существование. В русской философии конца XIX – начала ХХ вв. трудно найти более последовательного борца за них, чем Лев Шестов.

В диссертации прослеживается, в какой мере совпадает пушкинский идеал гуманности с внутренним стержнем философии самого Шестова; отмечается, что он видел составляющую пушкинского идеала гуманности в мужестве перед жизнью. Другой составляющей гуманистического идеала Пушкина является выраженная им вера в лучшее будущее человечества. При этом Шестов подчёркивает, что она исключительно экзистенциальная и свободна от социальных устремлений и утопий. Этический идеал, эстетически обоснованный Пушкиным, оказался глубоко близок самому Шестову, и впоследствии был им оригинально развит и утвержден философски в его экзистенциальной философии. Пушкинский идеал гуманности и выявленные в связи с ним важные мировоззренческие параллели между поэтом и философом, подтверждают, насколько важным в процессе формирования Шестова-мыслителя, в частности, кристаллизации его идеала гуманности, было влияние Пушкина.

В параграфе также рассматриваются некоторые вопросы, связанные с отражением творчества А.С. Пушкина в зеркале русской литературно-философской критики конца XIX - начала ХХ вв. (Д.С. Мережковский) с целью подчеркнуть качественное своеобразие экзистенциально-персоналистического анализа Шестова. Шестов как экзистенциальный философ избирает объектом своего внимания именно такие произведения А.С. Пушкина, в которых тому удалось выразить страшные повороты в судьбе человека, погружающие его на самое дно трагического опыта. Это «Моцарт и Сальери», «Пир во время чумы», «Борис Годунов», «Капитанская дочка». Шестов отмечает, что свой идеал гуманности Пушкин нашёл, не отворачиваясь от тяжёлой действительности. Тайна гения Пушкина состоит в том, что, согласно поэту, трагический опыт человек должен пережить так, чтобы при этом избежать распада личности и самоуничтожения, сохранить способность к трансформации трагического опыта во внутреннюю жизнеутверждающую силу. Здесь же показано, какие именно черты творчества Пушкина на задачи и сущность литературного творчества повлияли на метафизику творчества Шестова.

Имени М.Ю. Лермонтова Шестов всегда касается вскользь, никогда не уделяя ему большого внимания при анализе русской литературы. Это может показаться нелогичным и выпадающим из рассматриваемой концепции экзистенциально-философского анализа русской литературы Шестова, поскольку поэту было присуще подлинно трагическое чувство жизни, пожалуй, даже более сильное, чем у Пушкина. В Лермонтове Шестову глубоко импонирует отсутствие тенденции и морализаторства. Он обращает внимание на тот факт, что первым певцом ненормальности в русской классике может считаться именно Лермонтов, открывший своим творчеством эту тему для её гениального развития Ф.М. Достоевским. Но в целом творчество Лермонтова не заключает в себе тех мощных витальных сил, которые дозволяли Пушкину, окинув прощальным взором всё, что произошло в жизни, смешное и грустное, пошлое и величественное, воскликнуть: «Да здравствует солнце, да скроется тьма!». Причины столь решительного расхождения русских поэтов, которым в равной мере были ведомы тайны человеческой души и трагические повороты судьбы, Шестов раскрывает в статье «А.С. Пушкин», говоря о том, что Лермонтов задавался часто теми же задачами, какие ставил себе Пушкин, но спасовал перед своим талантом. Поэтому Шестов испытывает определённое удовлетворение в том, что именно Пушкин, а не Лермонтов стоит во главе интеллектуальной жизни в России и открывает новую полосу в развитии русской словесности, глубоко философской и человечной.

Параграф 2.2., «Николай Гоголь» посвящен анализу понимания и оценки личности и творчества Н.В. Гоголя в произведениях Шестова. Показано, что Шестов занимает своеобразную позицию в литературе о Гоголе. Философ ценит в творчестве Гоголя экзистенциально-философскую компоненту его творчества, предчувствуя в нём те темы, которые впоследствии так неотступно станут преследовать Достоевского.

В суждениях о Гоголе ярко прослеживаются особенности творческого метода Шестова, когда он непосредственно погружает читателя во внутренний мир писателя, полагая, что в случае с Гоголем мы можем говорить о фактически абсолютном тождестве между писателем и его произведениями. С одной стороны, он видит в Гоголе великого реалиста, беспощадно обрисовавшего русскую действительность, с другой – идёт в общем русле литературно-философской критики начала ХХ в. Он отмечает, что гоголевские типы имели целью преследовать всё дурное, что есть в человеке, и, прежде всего, отрицательные свойства, обнаруженные писателем в самом себе. До Шестова литературная критика игнорировала этот очевидный факт.

Шестова интересует, прежде всего, душа Гоголя. Среди великих художников Гоголь как никто другой был вырван из тисков эмпирического мира. Фантастический мир его мистических персонажей – ведьм, чертей, колдунов и утопленников – был для него, полагает Шестов, даже большей реальностью, нежели мир реалистических героев – Чичикова, Собакевича и Плюшкина. Именно поэтому Шестов считает ошибочным видеть в Гоголе обычного писателя. По его мнению, Гоголь не был сторонним наблюдателем и «бытописателем» народной жизни; он жил в сфере фантастического не меньше, чем в реальном мире, и этим фантастическим были бездны его внутреннего мира, в котором добро и зло, земное и трансцендентное переплетались невероятно сложным и мучительным образом.

Одним из самых труднообъяснимых поступков писателя стало сожжение им рукописи второго тома «Мёртвых душ». В работе «Начала и концы» Шестов пытается понять этот драматический акт в свете вопроса истинного и ложного богоизбранничества. Просветительская вера во всесилие слова, облагораживающее воздействие искусства и тем самым в мессианскую избранность писателя была чрезвычайно характерна для русской литературы в целом и для Гоголя в частности. В ходе «странствований» Шестова по душам великих русских писателей им был подмечен этот феномен избранничества, ставший для них одним из их сильнейших метафизических искушений, которое вынесли немногие. На примере Гоголя он показывает, что уверенность в том, что писатель может находиться у Бога на виду и быть избранным им для особых поручений, с годами может рассеяться, что ведет к горькому разочарованию. Не сумасшествие Гоголя и не его творческие неудачи, а мучительное преодоление иллюзии богоизбранничества стало, по мнению Шестова, причиной того, что Гоголь сжигает рукопись второго тома «Мёртвых душ». И это экзистенциальное движение души оценивается философом как выражение прозрения писателя и его высшей честности перед собой и читателем.

Литературно-философская критика начала ХХ в. оставила в наследство яркий и полный загадок портрет писателя. Она отвергла «Гоголя Белинского» – основателя натуральной школы, гражданина, «социального поэта» – и создала свой образ Гоголя-художника. В результате был нарисован образ человека, живущего на грани, а может, и за гранью реальности, прятавшегося от действительности «в странный мир своего болезненного воображения», отчаявшегося и погибшего от невозможности подарить людям шедевр, «где блеск красоты и добра должен был эстетически торжествовать над чернотой порока...». Писатели символистского круга, с которым Шестов входил в общение, показали, как Гоголь-натуралист уступил место миссионеру, боровшемуся в своих творениях с дьяволом, воплощенным в пошлости, заполнившей страницы его произведений. Интерпретация личности Гоголя Шестовым в целом поддерживает и углубляет рождённый русскими писателями-символистами образ Гоголя-фантаста, Гоголя-мистика, писателя, ставшем жертвой своего таланта, и поддерживает миф о Гоголе как авторе, чье творческое наследие не допускает жёстких и однозначных оценок.

Параграф 2.3., «Иван Тургенев» посвящен интерпретации образа И.С. Тургенева в творчестве Шестова, для которого он стоит на принципиально ином уровне, нежели Пушкин, Гоголь, Толстой, Достоевский или Чехов. В его интерпретации Тургенев предстаёт в критическом свете и поэтому в избранной им плеяде русских писателей оказывается у Шестова одинокой звездой иного качества. Анализ текстов о Тургеневе дает основание говорить, что чаще всего философа раздражает его, из Европы воспринятая, рационализированная и рассудочная «гуманность», понимаемая как «умение извлекать пользу из всего, даже из крови своего ближнего». Ему определённо не нравится, что Тургенев подвержен влиянию позитивистского и прагматического европейского духа: из всего, о чём пишет Тургенев, им же самим делается явный или скрытый позитивный вывод, направленный к будущей пользе человечества. В этом и состоит его «вина», и потому Шестов начинает с ним борьбу, точно так же, как он боролся с призраком Канта, полагая его чрезвычайно опасным, поскольку «в нём заложено семя самой безнадёжной и вместе с тем самой крепкой философии обыденности». По наблюдениям мыслителя, Тургенев бежит от ужасов беспочвенности к определённому законченному мировоззрению и чувствует законность своих стремлений, поскольку ощущает за собой поддержку всей западноевропейской культуры. Тургенев вызывает явное раздражение у Шестова своей твёрдой уверенностью, что даже самые острые проблемы человеческого существования имеют у писателя рациональные объяснения, например, смертная казнь, что равносильно для Шестова следованию водевиля за трагедией. Однако у Шестова возникает вопрос, стоит ли искусству иметь дело с научной логикой или доказательным (для Шестова это значит, принуждающим) типом мышления, называемого философским, если они успокаивают, развеивают сомнения? Творчество, по его убеждению, принадлежит области трагедии. Здесь кроется причина шестовского неприятия творчества Тургенева, его обличительный пафос, сводящийся порой к неприкрытой публицистике, ибо здесь между Тургеневым и Шестовым обнаруживается ключевая точка расхождения. Для последнего, движущий нерв всей его философии – научить человека жить в неизвестности. Тургенев, отвергающий всякого рода неразрешимые вопросы человеческого существования, ищущий утешений у Канта и Гегеля, с точки зрения Шестова, уподобляется горе, родившей мышь. Писатель был для Шестова олицетворением Афин в русской литературе, против которых он направил всё существо своей философии, пытаясь взвесить западноевропейский позитивистский дух, рождённый Афинами, на весах библейского Иова.

Параграф 2.4., «Федор Достоевский» посвящен анализу шестовского исследования сложный процесса «перерождения убеждений» Ф.М. Достоевского. При этом объектом внимания философа становятся поздние произведения писателя, предоставившие ему обширный материал для изучения его мировоззрения. Многие темы Достоевского стали излюбленными темами Шестова. Писатель оказал решающее воздействие на содержание гуманистического идеала самого Шестова. Оба мыслителя, отстаивая приоритет человека над идеями, в том числе и над идеями защиты и спасения человечества от рабства, бесправия и разного рода духовных несвобод, сослужили гуманизму неоценимую службу, поскольку в их творчестве идея первичности человека по отношению к любым идеям и убеждениям прошла мощную проверку, переоценку и дальнейшую кристаллизацию. Именно Достоевский является во многом предтечей метафизических исканий Шестова, и они вместе способствовали экзистенциальному обновлению и трансформации гуманистического идеала, наполнив его персоналистической глубиной и драматизмом.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Метафизика русской литературы льва шестова (1)

    Автореферат
    Защита состоится « 21 » февраля 2011 г. в 15 часов на заседании Диссертационного совета Д 501.001.38 при Московском государственном университете имени М.
  2. История русской литературы XX века (20-90-е годы). Основные имена. Под редакцией кормилова с. И

    Документ
    Русская литература 20-90-х годов XX века: основные закономерности и тенденцииА.А. БлокМ. ГорькийИ.А. Бунин И.С. Шмелев С.А. Есенин В.В. Маяковский М.И.
  3. Русская философия сложный и многогранный процесс, который включает в себя многие направления как идеалистической, так и материалистической ориентации

    Документ
    Русская философия - сложный и многогранный процесс, который включает в себя многие направления как идеалистической, так и материалистической ориентации.
  4. Б. И. Николаевского в гуверовском институте изжание подготовили Л. Флейшман > Р. Хьюз О. Раевская-Хьюз Paris • ymca-press Москва • Русский путь 2003 Эта книга

    Книга
    Заметный подъем в науке о русской литературе, которым отмечены последние два-три десятилетия, связан с пересмотром основных представлений о самом составе русской культуры XX столетия.
  5. Литература (по всем темам курса)

    Литература
    Жанр этой книги обозначен как "краткий очерк". Разумеется, это не является апелляцией к слывшему в свое время "катехизисом" исторической науки, а ныне основательно забытому сталинскому "Краткому курсу истории ВКП(б)".

Другие похожие документы..