Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Сочинение'
Осенний солнечный день. Ветрено… Я стою на Бородинском поле. Вокруг спокойно, только ветер играет в моих волосах и, посвистывая, шелестит ими. Сегодн...полностью>>
'Реферат'
Философия в чистом виде появилась у древних греков. Само слово «философия», как мы уже видели, греческого происхождения. Поэтому можно утверждать, чт...полностью>>
'Документ'
ВЕДУЩИЙ: Главная тема сегодня - президентский покер, отставка правительства и кандидатура нового премьер-министра. Виктор Алексеевич Зубков, почему им...полностью>>
'Программа курса'
1. Краткий исторический обзор от 1600 г. (Гильберт) до 1785 г. (Кулон). Закон Кулона. Границы применимости закона. Закон сохранения заряда. Принцип су...полностью>>

Дважды Герой Советского Союза генерал-майор авиации Ворожейкин Арсений Васильевич Над Курской дугой Проект Военная литература

Главная > Литература
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Дважды Герой Советского Союза генерал-майор авиации

Ворожейкин Арсений Васильевич

Над Курской дугой

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -

Проект "Военная литература":

Издание: Ворожейкин А. В. Над Курской дугой. — М.: Воениздат, 1962.

OCR, правка: Андрей Мятишкин (amyatishkin@)

[1] Так обозначены страницы. Номер страницы предшествует странице.

{1}Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста

Ворожейкин А. В. Над Курской дугой. — М.: Воениздат, 1962. — 261с. Тираж 65000 экз..

Аннотация издательства: Быстр, как молния, воздушный бой, и всякое может в нем случиться. Именно так произошло однажды в небе под Ржевом, над территорией, занятой немецко-фашистскими оккупантами.

В воздухе загорелся самолет Андрея Петрунина. Летчик вынужден был выброситься на парашюте. Внизу — вражеские окопы. Помощи ждать неоткуда.

Казалось, положение — хуже не придумаешь. Но тут летчик, Андрей Боровых, сделав вираж над спускавшимся товарищем, заметил, как воздушной волной парашютиста подбрасывает вверх я увлекает вслед за самолетом. По примеру Боровых вся группа встала в вираж и, кружась, повела за собой Петрунина.

О том, как был спасен Андрей Петрунин, о замечательных боевых делах советских летчиков, о любви и дружбе фронтовиков рассказывает в своей книге «Над Курской дугой» дважды Герой Советского Союза генерал-майор авиации А. В. Ворожейкин. Автор книги — известный летчик, сбивший в воздушных боях 52 вражеских самолета. Первые победы в воздухе он одержал в небе Монголии летом 1939 года. Об этих боях А. В. Ворожейкин написал книгу «Истребители». В новой книге он с еще большей психологической глубиной и достоверностью раскрывает характеры рядовых воздушных бойцов, показывает их высокий моральный облик.

И куда бы ни повел он за собой читателя: к оккупированному Ржеву, в Подмосковье или к курским полям — всюду ощущается горячее дыхание суровой боевой жизни, в которой подвиг стал повседневной нормой поведения советского человека.

Над Курской дугой

Под покровом ночи

У границы

На Калининском фронте

В тылу

И снова в бой

Осторожность — не порок-ли?

Когда бессилен летчик...

Покоя нет и в тишине

Впереди — Днепр

Примечания

Под покровом ночи

1

Зима в Армении выдалась на редкость суровой. Никто не думал, что сюда, в солнечный край, придут настоящие русские морозы. Снег, как назло, лежал долго, таял медленно. Ненастье задерживало приход весны. Аэродромы раскисли. Мы вынуждены были сидеть в классах и заниматься теорией. Хотя все сознавали важность командирской учебы, без полетов она надоела. Хотелось в воздух. Летчики то и дело поглядывали в небо: по погоде, как по расписанию, идет жизнь в авиации. Погода определяет настроение людей, их мысли и чувства. Она пока главный дирижер в нашем летном оркестре.

И вот наконец небо прояснилось. Солнце щедро залило землю, все засияло яркими красками, зацвело. И, как водится на юге, хорошая погода установилась надолго.

Сегодня у нас необычные полеты. На старте будет командующий Военно-воздушными силами Закавказского военного округа дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант авиации С. П. Денисов, Наша эскадрилья за год в Закавказье хорошо освоила ночные полеты. Почти все летчики с боевым опытом — воевали на Халхин-Голе и Карельском перешейке. Народ опытный, зрелый. Кое-кого надо повышать по службе. Командующему это все известно. Чтобы не ошибиться в назначении, генерал решил еще раз побывать у нас на полетах.

Пятнадцать серебристых машин И-153 («чайки») крыло в крыло вытянулись в одну линию. Перед ними — строй из пятнадцати летчиков, слушающих последние указания командира эскадрильи капитана К. Д. Кочеткова. [4]

С Константином Дмитриевичем я познакомился еще в Монголии. После разгрома японских захватчиков нашу разведывательную часть расформировали, а меня назначили комиссаром эскадрильи, которой он командовал. С тех пор и работаем вместе. Обычно спокойный, уравновешенный, он сейчас волнуется. Чистое, моложавое лицо в возбужденном румянце. В мягком голосе слышны хрипловатые нотки. Смелый летчик, душевный человек, он почему-то тушуется перед старшими командирами.

Видно, не каждый может выглядеть перед начальником таким, каков есть на самом деле.

Комэска повернулся в сторону штаба полка. Оттуда, из-за белого двухэтажного дома, должен появиться командующий. Но его пока нет. Константин Дмитриевич, видно, довольный этим, улыбается:

— Задерживается начальство. Наверно, явится, когда начнем ночные полеты. — И, прежде чем распустить летчиков, еще раз окинул взглядом горизонт: не портится ли погода? Небо чистое, будто только что вымыто.

Весенние теплые сумерки медленно опускались на землю. Аэродром, словно бледно-розовой изгородью, окружили цветущие сады. За ними вдали — зубчатый горный горизонт, прозрачный от края до края. Только там, где раскинулся завод «Каучук», в небо поднимался черный дымок.

— Это ничего, летать не помешает, — заметил Кочетков и взглянул на меня: — Как, комиссар, начнем?

Константин Дмитриевич, несмотря на то что уже были введены заместители командиров по политической части, называл меня по-прежнему. Сейчас он вряд ли нуждался в моем согласии, просто хотел убедиться, не опрометчиво ли начинать полеты без командующего.

— Разрешение уже дано...

— Так-то это так... — словно про себя сказал Кочетков, и задумался. Его небольшая фигура, выражавшая нерешительность, показалась мне еще меньше. Потом он опять повернулся в сторону штаба полка, где по-прежнему никого не было, и подал команду:

— По самолетам!

Одна за другой машины отрываются от земли, устремляясь в безоблачную даль. Вечерний воздух густ и спокоен. Такое ощущение, будто ты не летишь, а [5] плывешь по чистой глади спящего океана — кругом берега с причудливыми нагромождениями гор, со снежными вершинами. Под тобой движется темнеющая земля, на нее опускается ночь.

Набираю высоту. И вот уже долина Аракса. Здесь по реке проходит государственная граница с Турцией. Держусь от темной извилистой ленты подальше. Как ни близко аэродром от Турции, мы ни разу не нарушали границы. Неприкосновенность соседнего государства для нас — закон.

Прохожу над Ереваном. В городе зажглись огни. Темнота сразу стала еще гуще, приборы в кабине сливаются. Включаю специальную подсветку. Фосфоресцирующие стрелки и циферблаты сразу озаряются бледно-синим светом.

Направляюсь в зону техники пилотирования. Сейчас мы особенно много занимаемся высшим пилотажем. Дело в том, что кем-то из старших начальников было запрещено выполнять ряд фигур высшего пилотажа, так как большинство их якобы редко применяется истребителями в бою. Недавно этот странный приказ отменили, и теперь мы старательно восполняем пробел в боевой подготовке.

Высота три тысячи метров. Самолет направляю носом на аэродром. Под левым крылом — город. Центр — площадь Владимира Ильича Ленина — выделяется в море огней разноцветным сиянием. Впереди темнеющую синеву неба разрезают два острых зуба Большого и Малого Арарата. Кажется, горы совсем близко, но зрительное впечатление на расстоянии обманчиво: до этих гигантов шестьдесят километров. Правее в своем величавом спокойствии застыл Алагез, укрытый белым зимним ковром. Алагез облетан нами вдоль и поперек. Эти горы самые высокие, и солнце еще освещает их макушки. Все остальное на земле уже утопает во мраке ночи.

Начинаю мелкий вираж. Нос машины медленно режет горизонт. Контролирую по приборам скорость. Стрелка устойчиво держится на нужной цифре. Хорошо! Только уж очень вяло, сонливо ползут небо, горы — за это многие летчики и не любят мелкие виражи. Второй вираж уже делаю с большим креном.

Затем перехожу к глубоким виражам. Штука эта [6] сложная, пожалуй, сложней любых переворотов и петель. Без глубоких виражей не обходится ни один бой. За десять-одиннадцать секунд «чайка» делает полный вираж, и в этом ее преимущество перед другими истребителями. Качество ценное, но беда в другом — маловата скорость. Кстати, во всех передовых странах уже нет истребителей-бипланов, у нас же ими вооружены целые полки и дивизии.

Ориентиром для определения направления виража беру белый шпиль Большого Арарата (пока еще он заметен). Плавно, но с ускорением кладу самолет влево и даю мотору полную силу. Машина постепенно увеличивает вращательную скорость. По носу самолета определяю крен в семьдесят пять градусов и удерживаю его в таком положении. Темный извилистый горизонт стремительно бежит передо мной. Центробежные силы вдавливают тело в сиденье. Перегрузка превышает мой вес в четыре-пять раз. Дыхание сдавлено, руки и ноги плохо повинуются, веки слипаются — трудно управлять самолетом. А в эти секунды как раз требуется самое большое внимание к машине; она хочет опустить нос, замедлить вращение, увеличить скорость. Все ее норовистые порывы нужно обуздать. Я весь — внимание. И самолет послушно делает то, что хочет летчик. Если все выполнено правильно, машина сама сообщит об этом. Так бывает только при вираже.

Меня легонько встряхнуло, нежно, словно в люльке. Самолет попал в собственную струю. Значит, круг виража замкнулся. Лучшего и желать не надо. Приятно! Кто из летчиков не пережил подобных мгновений! Довольный успехом, выполняю второй вираж. На этот раз «чайка» что-то не отвечает. Выходит, не все выполнил гладко. Обидно. Делаю подряд много-много виражей. И только когда убедился, что ошибок больше не допускаю, перешел к вертикальным фигурам — переворотам через крыло, петлям, иммельманам, горкам, боевым разворотам.

При выполнении вертикального пилотажа перед глазами вертится вся вселенная. Земля, горизонт, небо то исчезают, то появляются вновь. В твоей власти заставить их заниматься такой акробатикой. Иногда от сильного давления темнеет в глазах. Бывают моменты, когда ты как бы растворяешься в воздухе, не ощущаешь [7] никакой точки опоры. В такие мгновения невесомости, естественно, стараясь не оторваться от самолета, крепче сжимаешь ручку управления и снова находишь точку опоры — без нее чувствуешь себя неловко.

Выполняю переворот. Арарат, горизонт, земные огни — все вздрогнуло и, попятившись вниз, перевернулось. Долю секунды «чайка», распластавшись на спине, лежит неподвижно. Вселенная тоже как будто застыла. Один миг лечу вниз головой, не чувствуя под собой сиденья, потом нос машины стремительно опускаю вниз. А земля? Она бешено приближается. Скользя от горизонта до горизонта, плавно описываю в воздухе полукруг и вывожу самолет в нормальное положение. Сразу иду на петлю. Опять мелькают небо, горизонт. Стоп! Обрываю петлю и самолет переворачиваю через крыло вокруг продольной оси. Из положения вверх животом «чайка» послушно становится в горизонтальный полет. Иммельман выполнен. Передо мной макушки Арарата. И снова делаю переворот, петлю и иммельман.

Пилотаж — не просто спортивная воздушная акробатика, а подготовка к будущим боям. На войне в воздушных битвах будет еще сложней.

2

Ночь.

В плотной темноте мерцают две линии взлетно-посадочных огней. Виднеются световое посадочное «Т» и чуть в стороне белый огонек. Больше ничего. Несколько минут тому назад еще мелькали светлячки карманных фонариков. Это техники работали у машин после полетов. Теперь и светлячки пропали. Стоит тишина. Никаких движений. Все готово к полетам. Эскадрилья ждет сигнала.

Прогремели два выстрела, и тьму разорвали яркие зеленые шарики. С шипением взвились ракеты, осветив кусок летного поля.

Из кабины самолета я хорошо вижу дежурного по аэродрому с ракетницей и руководителя полетов. Рядом с ними генерал Денисов и командир полка майор П. М. Петров. Они выжидательно смотрят в нашу сторону — на стоянку самолетов.

Ракеты потухли. Снова все скрыла мгла ночи. В наступившей тишине раздалась четкая команда: «К запуску!» Через минуту самолеты, сверкая огнями, порулили на [8] старт. Первое звено летит на стрельбу по конусу. После его взлета запускает моторы наше звено. Затем с пятиминутным интервалом последуют еще три звена.

Каждой группе, каждому летчику отведено свое время и свое место в воздушном пространстве. Стоит кому-нибудь ошибиться на минуту-две или же взять другую, не предусмотренную плановой таблицей высоту, как порядок будет нарушен.

...Безлунная ночь до того все поглотила, что даже под машиной не видно земли. Мерцание звезд в небе и аэродромных фонарей порой сливается. С трудом отыскиваю на уровне глаз белесую точку. Это горит куст фонарей, поднятый на шесте за аэродромом для выдерживания направления взлета. Мне, ведомому, он сейчас не так уж необходим, я смотрю только на командира и по нему держу свой самолет. Но в нашем деле всегда нужно быть готовым к худшему: а вдруг ведущий почему-либо прекратит взлет — тогда я незамедлительно вцеплюсь глазами в спасительный огонек и сохраню прямолинейность разбега.

В слабом свете кабины вижу голову Кочеткова. Он весь подался вперед и отыскивает единственный ночной ориентир, потом поворачивается направо, ко мне, и миганием навигационных огней спрашивает: «Готов к взлету?» Отвечаю: «Готов!» Второй ведомый слева штурман эскадрильи Иван Семенович Калягин тоже мигнул огнями. Звено готово. Командир запрашивает разрешение на взлет. Красный свет сменяется зеленым.

Теперь все внимание приковано к самолету ведущего. Я слежу за машиной Кочеткова по огоньку на правом крыле. И только огонек начал движение, я отпустил тормоза, увеличил обороты мотора и пошел на взлет...

Втроем, крыло в крыло, словно привязанные друг к другу, покинули землю. Экономя горючее, не стали делать круга над аэродромом, а с набором высоты сразу пошли на маршрут. Позади, распластавшись огнями, остался город. Над нами сияет своим веселым спокойствием россыпь звезд. Внизу стелется мрак, и в нем мерцают огоньки, порой похожие на звезды. Эти земные огоньки моментами трудно отличить от небесных, и горе летчику, если он перепутает их. А такие неприятности в темные ночи случаются. Летчик, потерявший пространственную ориентировку, если только не воспользуется [9] парашютом, уже никогда не вернется на аэродром. Приходится нет-нет да и проверять свое пространственное положение по приборам.

Стрелка высотомера показывает шесть тысяч метров. Город вдали уже кажется не заревом, а только серым пятнышком. Чувствуется прохлада. Где-то впереди — Алагез. Его высота четыре тысячи девяносто пять метров. Невольно прислушиваешься к звукам мотора. Они чисты. Звезды, хотя и сияют ярче и веселей, а ощущение такое, словно они излучают холод. Небо как-то осело, приблизилось и, кажется, поглотило не только тебя, но и мысли растворило в мертвой темноте. Даже скорость самолета и та как бы пропала. Только близость товарищей бодрит. Человек привык всегда видеть свой путь, и, конечно, стена мрака настораживает, а порой даже пугает.

Вдруг резко тряхнуло. От неожиданности вздрагиваю. Понятно. Внизу — снежный хребет. Здесь сильные вертикальные потоки воздуха: холодные — опускаются, нагретые — поднимаются. Самолет попал в могучее дыхание гор. Начинается болтанка. Звезды и небо отвечают покачиванием. Глаза сами тянутся вниз, отыскивая чудовище, так колыхающее бездну неба. И оно найдено. Гигантская снежная спина Алагеза расплывчато сереет внизу, будто шевелится, изгибается и до того кажется близкой, что вот-вот заденет тебя. Сразу взгляд падает на прибор высоты. Опасения излишни: до вершины горы около двух километров.

В напряженном полете время идет медленно. Судя по часам, через три минуты должен показаться первый поворотный пункт маршрута. Смотрю вперед. Там бледный маячок света, должно быть, местечко Артик. За Артиком виднеется электрическое зарево города Ленинакана. Все ориентиры совпадают с картой и расчетами. Значит, летим правильно.

Теперь берем другое направление. Следя за ориентировкой, я незаметно приотстал от командира. Зеленый огонек на правом крыле Кочеткова потускнел и стал похож на звездочку. В сверкании настоящих звезд она легко может затеряться. Встает в памяти недавний случай, когда один из летчиков, приняв звезду за самолет ведущего, погнался за ней. И конечно, не догнал... Чтобы этого не случилось, подхожу ближе к командиру.

Правее моего самолета показался второй поворотный [10] ориентир нашего треугольного маршрута. Значит, мы немного отклонились влево. Почему? Компас показывает заданный курс. Очевидно, снес высотный ветер, который мы в расчет не принимали. Командир доворотом исправляет отклонения. Но что за чудо? Над головой звездное небо, внизу тоже. Догадываюсь. Подошли к высокогорному озеру Севан. В нем, как в зеркале, отразились звезды. Какую-то секунду-две любуюсь сказочной картиной.

Наконец наши самолеты выходят на последний, третий отрезок маршрута. Сильным заревом вновь обозначился Ереван. Огни на машине командира резко закачались: машет крыльями, приказывая нам, ведомым, подойти вплотную. Быстро смыкаемся и всем звеном теряем высоту. Сейчас, при подлете к аэродрому, нас поймают несколько зенитных прожекторов. В их слепящих лучах надо пройти, как по ниточке, красивым строем. Сумеем ли? Думаю, что да, ведь не первый полет.

Залп света пронзил небо. Я ослеплен только на миг: глаза, натренированные к световым бурям, тут же впились в серебристо-огненную машину Кочеткова. «Чайка» словно вспыхнула белым огнем. Сразу трудно смотреть. Инстинктивно прищуриваешься, но, не теряя ее ни на долю секунды, летишь крыло в крыло. Сейчас в самолете командира сосредоточено все: и горизонт, и приборы — только по нему определяешь свое место в пространстве. Чутью доверяться нельзя, оно обманчиво, как мираж. В свете прожекторов, режущем глаза, все окружающее выглядит необычным — небо можно принять за землю, а землю за небо. Так оно и есть. Кажется, что самолет ведущего с большим креном куда-то проваливается и ты тоже падаешь в бездну. Но это лишь игра световых иллюзий.

А прожекторы под разными углами, взяв нас в свои длинные клещи, бьют и бьют. Глаза устают от этой игры яркого света с тьмой. Хочется скорее миновать световое прожекторное поле и увидеть снова ночь, как она есть, с ее звездами и темнотой. Но, видно, испытания на этом не закончились. Сбоку выстрелили какие-то еще два прожектора. Неожиданный пучок света пришелся прямо в лицо. Невольно защищаясь, еще глубже склоняюсь в кабину, теряя представление о пространстве. Теперь я не пытаюсь чутьем определить, где низ, где верх, вижу только блестящее крыло кочетковской машины, и пока мне [11] больше ничего не надо. Верно, предательская мысль нет-нет да и кольнет: «А что, если потеряю командира, как смогу определить свое положение? Не сумею? Тогда...» И еще плотнее жмусь к ведущему.

Свет разом оборвался: прожекторы выключили, и мы врезались в тьму, такую густую, что она сразу будто затормозила самолет. Вот тут-то зрение летчика-ночника и должно сработать безотказно. Глаза не подвели: мгновенно вцепился взглядом в огонек самолета Кочеткова.

Вся тройка совершила посадку нормально.

3

— Ох и свирепствовали же прожектористы! — восхищался капитан Кочетков, когда звено собралось на земле. Конечно, эту оценку он относил не столько к действиям расчетов, сколько к нашему полету.

— Молодцы! — только и успел сказать Калягин, как в стороне от аэродрома полоснули ночь три белых луча, скрестившись на звене «чаек».

Все с настороженным любопытством замолчали, глядя на искрящуюся в дымчатой пелене тройку будто игрушечных самолетов. Словно не обращая внимания на прожекторы, они плыли не шелохнувшись, уверенно и красиво. Человек, не искушенный в летных делах, увидев в небе плотно сомкнувшиеся серебристые точки, и не подумает, как сложен и опасен полет... Звено, еще не выйдя из первого пучка лучей, было поймано вторым, потом под углом сверкнула новая пара — и восемь длинных стрел, как будто пронзив маленькие тела самолетов, повели их по небу.

— Держись, Сережа! — не вытерпел Кочетков, провожая взглядом звено Петухова.

— Это для него семечки.! — заметил Калягин. — Сережа еще в Монголии летал ночью на штурмовку японских прожекторов.

Когда погасли прожекторы, мы пошли на доклад к командиру полка. Кругом темно хоть глаз выколи. Но мы, привыкшие к ночи, двигались уверенно, точно днем.

На старте рядом с майором Петровым стоял командующий. Выслушав доклад Кочеткова, генерал иронически заметил: [12]

— Ночью вы летаете неплохо, а вот стрельбой не блещете. А я, грешник, думал, у вас все хорошо. Видно, ошибся?

Константин Дмитриевич, еще не успевший узнать результаты стрельб по конусу, ничего не мог ответить.

— Из стреляющих только пятьдесят процентов выполнили, — продолжал все тем же тоном командующий, не дождавшись ни слова от Кочеткова.

— Постараемся, товарищ генерал-лейтенант, улучшить результаты, — поняв, в чем дело, натужно выдавил командир эскадрильи.

— А стреляли-то всего двое, и если бы оба попали, то было бы отлично, — уточнил майор Петров.

— Товарищ командующий! Летчик, который промазал, только первый раз ночью стрелял, — придя на помощь своему командиру, пояснил откуда-то взявшийся адъютант эскадрильи Гриша Концевой. Он всегда вовремя появлялся перед старшими начальниками и умел к месту вставить нужное словечко. В таких случаях Гриша никогда не терялся. Летчики в шутку говорили: «Концевой живет по тринадцатой заповеди — знает, когда появиться и когда смыться с глаз начальства».

— И все же первый блин получился комом, — заметил командир полка, видимо недовольный репликой Концевого.

— Петров! Запомните: к авиации эта присказка не подходит, она вредна. Блин комом — для нас гроб, — предупредил командующий и спросил: — А как обстоит дело с вводом в строй молодых летчиков?

— Хорошо. Уже приступили к стрельбам по конусу. Через месяц все будут летать вровень со «стариками». Скоро думаю приступить к ночным полетам еще с одной эскадрильей.

— Смотрите не наломайте дров. Поспешите — людей насмешите.

— Гитлер торопит!

Даже в темноте все уловили, как генерал резко повернулся к командиру полка:

— Вы что, товарищ Петров! Забыли наш договор с Германией о дружбе и ненападении? Или не верите?

— Я основываюсь на том, что писали наши газеты о книге Гитлера «Майн Кампф». [13]

— И, говорят, немецкие разведчики летают к нам в «гости»? — к слову вставил кто-то.

— Говорят, говорят... — проворчал Денисов. И потому что немецкие самолеты действительно нарушали границы, уже более мягко продолжал: — А вы особенно-то не верьте разным сплетням и сами не распространяйте.

Генерал знал волчьи повадки фашистов: воевал с ними в республиканской Испании и, видимо, внутренне соглашался с Петровым, но служебное положение заставляло поддерживать официальную точку зрения. Сразу переменил тему разговора:

— Скажите лучше, как идет подготовка к первомайскому параду?

В это время на взлет вырулило для стрельбы по конусу очередное звено. Под нижним крылом ведущего в свете навигационных огней болтался свернутый в клубок конус. Командующий, перебивая шум работающих на малом газу моторов, заинтересовался:

— Они так строем и будут взлетать? А если конус оторвется, не может ли он попасть на кого-нибудь из ведомых?

— Этого не было. А если и случится — опасности никакой, только вылет задержится, — объяснил Кочетков.

Застилая густой пылью аэродромные огни, звено пошло на взлет.

Мы с Кочетковым направились к своим самолетам. Нам тоже предстоял вылет на стрельбу. Командир полка майор Петров догнал нас:

— Ну как, выполните?

— Обязательно, — прокричали мы в один голос.

— Командующий будет смотреть, не опозорьтесь. — В голосе Петрова звучали и тревога, и товарищеское предупреждение, и просьба. — Держитесь спокойно, не волнуйтесь.

— Да мы и не волнуемся! — ответил Кочетков. Но это было не так. Волновались.

4

Ночная стрельба по конусу — вершина летного мастерства истребителя. Кто научился этому искусству, тот готов к воздушном боям. Ведь, в конце концов, вся учебная подготовка летчика сводится к тому, чтобы уметь в [14] любое время и с любого положения без промаха поразить цель. Поэтому, готовясь к стрельбе, да еще в присутствии командующего, никто не мог остаться равнодушным. Правда, мы были уверены — упражнение выполним: из шестидесяти пуль пятью-то обязательно попадем. И это — отлично. Однако нас такой результат теперь уже не удовлетворял.

Испания и Халхин-Гол показали, что истребитель должен уметь с одной-двух очередей сбивать вражеский самолет. Лучшие наши летчики, мастера воздушного боя Сергей Грицевец и Григорий Кравченко в совершенстве владели коротким ударом. У каждого из них были различные приемы атак. Размашисто-спокойный воздушный почерк Григория Кравченко значительно отличался от скупого, но очень резкого в движениях Сергея Грицевца.

Можем ли мы овладеть сложным мастерством воздушной стрельбы? Практика подтвердила: да, можем. Нужно лишь много труда и терпения. Нашлись противники. Они утверждали, что Грицевец и Кравченко — врожденные истребители, только, мол, талантам все под силу. В довершение своих доводов противники доказывали, что эти летчики-самородки учились непосредственно в бою, а стрельбы по конусу мало что им дали.

Согласиться с этим суждением — значит вообще не обучать летчиков пользоваться своим оружием. Да и опыт мастеров подтверждал: первоначальную подготовку к боям они получили именно в стрельбах по конусу.

Стрельбы мы начали на основе существующих правил. И скоро кое-кто пришел к выводу, что они устарели, искусственно ограничивают возможности современного скоростного истребителя в маневре и огне.

Что представляли собой в 1941 году эти правила? Их составили еще в двадцатые годы и предусмотрели стрельбу только заградительным огнем. Летчику приходилось целиться не прямо в мишень, а вперед, в воображаемую ось полета, рассчитывая, что цель сама наскочит на заранее пущенную очередь.

На тихоходных самолетах вынос точки прицеливания для поправки на скорость был небольшой (близко к передней части конуса). Заградительный огонь приближался к огню на поражение — прямо в цель. Теперь же скорости самолетов увеличились в несколько раз, вынос [15] точки упреждения стал таким значительным, что летчик в момент прицеливания даже не всегда мог видеть мишени. И конечно, большинство пуль пролетало мимо цели.

В боях с японцами на Халхин-Голе и с белофиннами на Карельском перешейке многие летчики отказались от заградительного огня, а стреляли только на поражение, прямо в цель и с короткого расстояния. Заградительный огонь всегда выдавал нападающего, как бы предупреждая противника, и внезапности при атаке не достигалось. Поэтому у некоторых летчиков и появилось пренебрежение к конусу. Они говорили, что огонь по «колбасе», мол, ничего общего не имеет с воздушным боем, и считали: стрелять по действительной цели проще — подходи ближе и бей в упор.

Да, по самолету противника стрелять отчасти проще, чем по конусу. Проще потому, что самолет по размерам больше, и летчик может открывать огонь с самого удобного для себя положения. Но в бою такое положение нужно выбирать мгновенно: замешкался — собьют. И вот еще находились люди, которые не понимали, что все искусство воздушного боя как раз и заключается в этой простой истине — занять удобное положение для стрельбы и прицелиться. А такие навыки приобретались в мирные дни при стрельбах по мишени.

У мастеров воздушного боя маневр для стрельбы и прицеливание слиты воедино. Они стреляют как опытные охотники — навскидку. Старый же способ обучения не давал такой возможности. Строго следуя ему, нельзя попасть в цель более чем четырьмя-пятью пулями с одной атаки. А чтобы сбить одномоторный самолет, требовалось от тридцати до пятидесяти попаданий. Следовательно, старые правила стрельбы не приучали летчика поражать цель с одной очереди, с первой атаки.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Костенко Филипп Алексеевич Корпус крылатой гвардии Проект Военная литература

    Литература
    Аннотация издательства: В популярном военно-историческом очерке рассказывается о боевом пути 1-го гвардейского истребительного авиационного Минского Краснознаменного корпуса в годы Великой Отечественной войны.
  2. Военная литература

    Литература
    Остаются считанные дни до того, когда вся наша страна будет отмечать тридцатилетие Победы над фашистской Германией. Каждый, кто воевал и защищал свою Родину, стремится как-то и чем-то отметить эту знаменательную для каждого советского человека дату.
  3. Ю. B. Емельянов

    Документ
    129348, Москва, ул. Красной сосны, 24, издательство «Вече». Телефоны: (095) 188-88-02,188-16-50,182-40-74;т/факс: 188-89-59,188-00-73. E-mail: veche@ http: www.
  4. Г. Колесников, А. Рожков

    Книга
    Книга содержит сведения о наградной системе СССР — данные из исто­рии учреждения орденов и медалей СССР, выдержки из их Статутов или Положений, описание знаков орденов и медалей СССР и установленных для них лент.

Другие похожие документы..