Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Его надо было осудить и тут же отправить ишачить на «самое свободное государство в мире». Что же касается реабилитации… Дело в том, что реабилитирова...полностью>>
'Диплом'
Уважаемые члены государственной экзаменационной комиссии! На ваше рассмотрение выносится дипломная работа студентки на тему : «Правовое регулирование...полностью>>
'Документ'
 В 2009 году Украина обошла Польшу и Румынию по количеству дел, находящихся в производстве Европейского суда по правам человека, и занимает третье ме...полностью>>
'Документ'
Хирургические инфекции представляют большую группу заболеваний, вызванных условно-патогенными микроорганизмами, различающихся по первичной локализаци...полностью>>

В. П. Аникин Русская народная сказка

Главная > Сказка
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Поэтика и стиль

Три фактора влияли на поэтический стиль сказок о живот­ных: связь с древними поверьями о животных, воздействие со­циальной иносказательности и, наконец, возобладавшее детское начало.

То, что сказкам о животных исторически предшествовали предания и рассказы о животных, привело к верному и точному воспроизведению в них некоторых существенных повадок зве­рей даже после того, как действия животных стали восприни­маться как людские действия. Сказочная лиса, как и настоящая лиса, любит наведываться в курятник. Она живет в норе. Попав в глубокую и узкую яму, не может выскочить из нее. Лиса не может просунуть голову в узкий кувшин. Медведь могуч и си­лен. В сказках множество таких деталей в изображении зверей и птиц, как постукивание лисы хвостом или воинственность петуха, которые зорко подсмотрены народом в жизни настоя­щих зверей и птиц. Иносказательность в сказках, когда она приобретает чисто условные формы, напоминает басенные ал­легории. Отсутствие отвлеченного басенного аллегоризма при­дает сказкам о животных емкий художественный смысл. Голод­ный кот Котофей Иванович — воевода из сибирских лесов — кинулся «рвать мясо зубами и лапами, а сам мурчит, будто сердится». Правдоподобие этой сцены не подлежит сомнению. А вот иносказательный смысл ее: мурчание кота медведь и волк понимают как бормотание: «Мало! Мало!» Медведь говорит:

«Невелик, да прожорист, нам четверым не съесть, а ему одному мало; пожалуй, и до нас доберется». Вот как жаден воевода!

Каждая из сказок о животных воссоздает богатые подроб­ностями бытовые истории. Речь зверей и птиц, внутренние мо­тивы их поступков, действия, самая житейская обстановка — все свидетельствует об обыденном и привычном. Сказочные герои живут жизнью крестьян:

«Жили-были на болоте журавль да цапля, построили себе по концам избушки. Журавлю показалось скучно жить одному, и задумал он жениться. «Дай пойду посватаюсь на цапле!» Пошел журавль — тяп-тяп! Семь верст болото месил; приходит и говорит: «Дома ли цапля?» — «Дома». — «Выдь за меня за­муж». — «Нет, журавль, нейду за тя замуж; у тебя ноги долги, платье коротко, сам худо летаешь, и кормить-то меня тебе не­чем! Ступай прочь, долговязый!» Журавль как не солоно по­хлебал, ушел домой».

В подробностях воссоздается в сказке старый быт — избуш­ки журавля и цапли стоят «по концам», невесту себе журавль нашел недалеко — за болотом, в семи верстах. Мысли цапли, решившей исход сватовства, типичны для старого времени: бу­дет ли у журавля чем кормить жену?! Платье коротко, худо летает. «Не солоно похлебал» — привычно характеризует не­удачу журавля крестьянская сказка.

Со все новыми достоверными бытовыми подробностями го­ворит сказка о крестьянском житье-бытье. Отказав журавлю, цапля «раздумалась»: «Чем жить одной, лучше пойду замуж за журавля». И еще: «Что я не пошла за такого молодца!» При­шла — ее журавль прогнал. Воротилась цапля домой. А тут жу­равль одумался: «Напрасно не взял за себя цаплю, ведь одному-то скучно». Пришел—заупрямилась цапля. «Вот так-то и ходят они по ею пору один на другом свататься, да никак не же­нятся».

Сказка вышла из народного быта: в ней говорится о сватов­стве, она смеется над спесью и т. д. В ней передано много вер­ных реальности истин. И не только человеческий быт правдиво воссоздает сказка. Не случаен самый выбор в герои истории именно журавля и цапли. О несказочном, настоящем сером или обыкновенном журавле в специальном труде говорится: «Очень чуток журавль к ласке и обиде — обиду он может помнить меся­цы и даже годы»'. Сказочный журавль наделен чертами реаль­ной птицы: ему и скучно, он памятлив на обиду. О цапле в этой же работе говорится, что она злобна и жадна2. Это объяс­нит нам, почему цапля в народной сказке думает прежде всего о том, чем будет ее кормить журавль. Она зла, как настоящая, несказочная цапля: недобро приняла сватовство, ругает сватаю­щегося жениха: «Ступай прочь, долговязый!» В сказке обыгран внешний вид журавля — его платье коротко. Как будто бы речь идет, действительно, о птицах, но в сказочных персонажах пе­реданы человеческие черты. Черты реальных птиц переосмыс­лены в человеческие. Искусство народной сказки состоит в тон­ком переосмыслении подлинных повадок птиц и зверей в чело­веческие действия, характеры.

Каждая сказка несет в себе обобщенную мысль. Каким бы множеством правильных наблюдений над повадками зверей и птиц ни были наполнены сказки, они всегда говорят об общем. Условность вымысла и здесь соответствует широте художествен­ных обобщений. Мысль сказочных историй о зверях, о птицах переходит в пословицы, в которых явно ощущается переносный смысл. Лисица со своими сказочными чертами плутовки, хитруньи-пройдохи предстала в пословицах: «Лисица хвоста не за­марает», «Лисица лжет, на хвост ся шлет (т. е. шлется, ссы­лается), а оба изверились», «Нанималась лиса на птичий двор беречь от коршуна, от ястреба». Про хитрого человека так и го­ворят: «лиса», «лисий хвост». Глупый и жадный волк тоже перешел из сказок в пословицы: «Не клади волку пальца в рот», «Выть тебе волком за твою овечью простоту». «Волка в пастухи поставили», — говорит пословица о глупых хозяевах, неосто­рожно распорядившихся своим добром. Жестокого человека на­зывают точно и выразительно: волчий зуб. Из сказок в послови­цы переместился и медведь: «В медведе думы много, да вон нейдет», «Силен медведь, да в болоте лежит». И здесь медведь наделен огромной, но неразумной силой. Сказочные истории и прямо вошли в пословицы. Обронит кто-нибудь: «Битый неби­того везет!»—и вспоминается сказка о незадачливом волке.

Упоминание в речи о лисе, волке, медведе порой заставляет думать о каких-то несбывшихся, но явно сказочных историях. «Увидимся у скорняка на колочке» (на деревянном крюке),— будто бы сказала лиса волку. Пословичная шутка способна вместить в себя емкий смысл иронической ситуации и точнее передает его, чем любые длинные рассуждения. Таков юмор и в намеке на тяжбу кобылы с волком: «Кобыла с волком тяга­лась — одна шкура осталась». Сказочные истории, и те, которые обрели вид устных рассказов, и те, которые стали всего лишь пословичными шутками, живут в сознании миллионов русских людей. Они часть нашей памяти, мы часто обращаемся к ним в нашей речи. Иносказательность некоторых сказок менее есте­ственна: особенно у тех, которые рано попали в рукописи гра­мотеев, в книгу, испытали литературное влияние. Поэтому их иносказания усложнились. Таковы, например, сказки о Ерше Ершовиче, неправом суде птиц. Иносказания напоминают ба­сенные. Однако и в этих сказках персонажи-животные не от­влеченные олицетворения добра и зла, а живые существа со всеми чертами, присущими им в действительности. Психологи­ческая правда сказок при условности изображения столь неот­разима, что можно говорить о глубоком проникновении народ­ного творчества в реальный мир социальных отношений и, порядков. За иносказаниями таких сказок угадывается широ­кий мир действительности.

Бойкий человек, проходимец и ябедник, ерш сначала пред­стает в сказке шцущим ночлега, бегущим от нужды переселен­цем. «Проскудалось ершу, прибеднялось ему; поехал Ершишка в Ростовское озеро на худеньких санишках об трех копылишках». Сжалились над ним рыбы — пустили в озеро ночь ноче­вать. Ерш ночь ночевал, другую ночевал, да целых пол-лета и прожил в озере. «Детишек расплодил, и дочь свою Ершиху за­муж за Карпушкина сына выдал, а после того «стакався с пле­мянники своими и детишки» перебить всю рыбу, «животишки их пограбить» и озером Ростовским овладеть.

Вызванный в суд, Ерш сказал, что озеро его, потому что оно горело «с Петрова дня и до Ильина дня, выгорело оно снизу и доверху и запустело»: на пустышь — на свободную землю, мол, и прибыл. В довершение всего Ерш сослался «на московские крепости, письменные грамоты» и в свидетели, что озеро горело, ваял сорогу-рыбу, которая «на пожаре была, глаза запалила и поныне у нее красны».

В немногих, но характерных бытовых деталях изображен здесь ерш-ябедник, ерш — верткий человек, наглец и плут. Сказка знает все, что обычно говорят сутяги, как они вызывают расположение к себе, как применяют все доступные им способы, чтобы стать хозяевами положения. В богатстве смысла и содер­жательности бытовых и психологических деталей — замечатель­ное свойство этих сказок. В сказках сосредоточен житейски-бытовой, социальный опыт народа, в них отражено знание нрав­ственной жизни и облика самых разнообразных социальных типов.

Появление социальной иносказательности сказок, усиление в них социально-критического начала привело к изобилию в сказках многочисленных и разнообразных приемов комического изображения действительности. Так, в сказках воспроизводятся постоянная и неослабевающая борьба и соперничество зверей. Борьба, как правило, кончается жестокой расправой над про­тивником или злой насмешкой над ним. Осуждаемый зверь час­то попадает в смешное, нелепое положение.

Юмор сказок о животных часто основан на воспроизведении нелепых ситуаций. Верткая и быстрая лиса уговорила рака бе­жать наперегонки. Раку, чтобы быстро передвигаться, надо пя­титься, а не стремиться вперед, но он все же «обогнал» лису: уцепился за хвост, добежала лиса до места — хотела поглядеть, где рак, повернулась, вильнула хвостом. Рак отцепился, гово­рит: «А я давно уже жду тебя тут». Ситуация от начала до конца невероятная: нелепость на нелепости — и тем язвитель­нее насмешка над лисой.

Пустили лису в избу переночевать, говорится в другой сказ­ке. Ироническая ситуация разрешилась так, как и должна была разрешиться: пострадали простодушные хозяева, которым над­лежало знать обычай лисы. Попросила гостья положить свой лапоток к курочкам. Хозяева не стали перечить. Лиса ночью забросила лапоть. Утром мужик говорит: «Пропал лапоток!»— «Ну, отдайте мне за него курочку!»—потребовала лиса. Делать нечего — отдали ей курочку. Еще и еще раз просится лиса ночевать в деревне и за курочку, будто бы пропавшую, взяла гу-сочку, а за гусочку — барашка, а за барашка — бычка. Но и это не последняя проделка лисы, умеющей извлечь пользу, когда ей уступают даже в самой малости: «Да много ли нужно мне места! Я сама на лавку, а хвост под лавку!»

Абсурдность ситуации усугублена еще и тем, что лиса не только добыла мясо: ей вздумалось посмеяться над другими зве­рями, которые не так ловки, как она. Передушила лиса птицу и скотину, а шкуру бычка набила соломой — выставила чучело на дороге. Идут волк с медведем. Лиса решила их покатать. Медведь с волком украли сани, хомут. Впрягла лиса бычка, взялась за вожжи — вскрикнула: «Шню, шню, бычок — соло­менный бочок! Сани чужие, хомут не свой, погоняй — не стой!» Бычок — ни с места. Выпрыгнула лиса из саней — будто рас­сердилась, крикнула медведю и волку: «Оставайтесь, дураки!» Медведь с волком рады, что лиса их оставила, кинулись на бычка, разорвали его, а внутри-то — солома. Так лиса «прока­тила» волка и медведя. Весь ход действия нелепый: как волк с медведем не заметили, что бычок неживой, как они не поняли слов лисы о соломенном бычке? Здесь целое нагромождение глупостей. Однако так и должно быть: медведь и волк, у кото­рых на уме одно — поживиться за счет лисы, готовы принять любое ее несуразное предложение. Невероятное становится ис­точником комического.

Часто комическое начало обнаруживается и в самом тоне сказок. Сначала воробей и мышь жили мирно: оба тащили в но­ру все, что попадало. «Заживу теперь припеваючи», — думает воробей, — а он, сердечный, порядком-таки поустал на воровст­ве». Это обычная форма выражения комических, нередко и са­тирических оценок в сказках. Мышь выгнала воробья. Вызван­ная по жалобе воробья, она явилась в суд. В сказке говорится: «Прикинулась такой смиренницей, такие лясы подпустила, что воробей стал кругом виноват: «Нигде-де уговору у нас не было, а хотел воробей насилком в моей норе проживать; а как не ста­ла его пущать — так он в драку полез! Просто из сил выбилась; думала, что смерть моя пришла! Еле отступился, окаянный!»

Даже небольшой этот отрывок дает основание говорить об интонационно-звуковом богатстве речевых характеристик пер­сонажей. Сказки воспроизводят бытовую речь людей разных со­словий и разного индивидуального облика. В сказке о воробье и мыши перед нами речь разбитной женщины-хозяйки, может быть, вдовы, горластой и наглой.

Общий иронический замысел сказки иногда сопровождается ритмизацией повествования. Таковы «Ерш Ершович», «Куроч­ка ряба», «Колобок», сказка «Бобовое зернышко» о том, как петух подавился зерном, сказка «Нет козы с орехами». Ирони­ческий стиль таких сказок выражается в нарочито подчеркну­тых рифмовках и созвучиях слов по ходу рассказа. Простые рифмы звучат насмешливо и комически: «В старые годы, в ста­ропрежние, в красну весну, в теплые лета сделалась такая соморота,«в мире тягота: стали появляться комары да мошки, людей кусать, горячую кровь пропускать» («Мизгирь»),

При склонности сказочника к иронии ритмизованный рас­сказ становится существенной приметой стиля. Охотно прибе­гал к ритмизованной речи известный волжский сказочник А. К. Новопольцев: «Жила-была лиса, при беседе краса... По­шла по гуменью гулять, Кутафея Ивановича поискать. Кутафей Иванович идет, на плечах саблю несет, хочет Лисыньку сру­бить, ее душу погубить. Лиса его в гости позвала, Кутафеем назвала».

Не для всех сказок, однако, характерно сплошное ритмизо­ванное повествование. В иных случаях рифма и созвучия по­являются в тексте только там, где этого требует ироническое развитие темы. Красно говорит лиса, ее речи умиляют до слез: «Сниди на землю пониже, — говорит она петуху, — будешь к покаянию поближе; прощен и разрешен и до царствия небесного допущен». В ласковых и складных речах лисы есть своя правда: петух в когтях у лисы, конечно, будет ближе к царству небес­ному! Столь важные в художественном отношении смысловые места, как правило, передаются сказочниками ритмической про­зой.

В большинстве сказок используется богатство образности, скрытое в разговорной речи. Ведь сказка — это прежде всего проза. В сказках встречаются и стилевые ритмические клише: зачины вроде «жил-был», концовки типа «стали жить-поживать и добра наживать», типичные формулы с характерными инвер­сиями: «Прибежала лиса и говорит»; «Вот идет лиса и говорит мужику» и т. д. Правда, эти свойства сказочного стиля в природе повествовательной речи.

Естественно, что и в сказке должны были отразиться именно эти особенности повествовательной речи. В целом для стиля сказок характерна разговорная речь. Она составляет основу словесной ткани сказок о животных.

Речь точно передает душевное и психологическое состояние говорящего. Состояние это зависит и от отношения человека ко всему, что его окружает в жизни, и к тому, о чем он говорит. Неожиданно попавший в опасное положение обязательно выра­зит свои чувства в междометиях, а сказочник, рассказывая об этом тоже найдет такие слова и такой порядок их во фразе, ко­торые передадут его внутреннее волнение. Эмоциональная реак­ция на окружающее всегда влияет на течение речи, на отбор слов, построение фраз. Такая речь отражает эмоции в лексике, в построении предложения и способна вызвать те же эмоции у слушателей. «Жила-была лиса», — начинается сказка о лисе и журавле. Это обычная начальная интонация сказок. Вслед за тем возникают интонации живого рассказывания — они меняются от картины к картине: «Вот пришла осень, журынька об­линял, и нечем ему лететь; пришлось зимовать». После повест­вовательной интонации, и здесь запечатленной в обратном порядке слов («вот пришла осень»), идет часть фразы с прямым порядком слов — «журынька облинял». Это первое упоминание о журавле и о том, что с ним случилось. Интонационным конт­растом в сообщении по сравнению с предыдущим выделена часть фразы, где сказочник особо поясняет главный момент рас­сказа—что журавлю нельзя улететь («нечем») и «пришлось зимовать». Здесь и сожаление, и тревожное сознание беды. Да­лее в сказке говорится — увидала журавля лиса: «Ах, журынь­ка, мерзнешь». Речевая реплика соединила в себе и удивление лисы («ах!»), и ее скорую догадку («журынька, мерзнешь!»). Журавль признается: «Мерзну, лисынька». Лиса предлагает:

«Пойдем ко мне в нору, прокормлю я тебя всю зиму, только вы­учи меня весной летать». «Выучу, лисынька»,—соглашается журавль. Как немногословен журавль и как словоохотлива лиса. Ее речь прямая, деловая, оживленная: очень ей хочется на­учиться летать! Пришла весна, лиса сказала журавлю: «А не пора ли нам с тобой, журынька, полететь?» Это не просто вопрос: лиса напоминает журавлю, что настало время держать слово. Журавль говорит: «Пора, лисынька» — и уже удало при­бавляет: «Ну-ка, айда-ка, садись на меня!» Найдена словесная форма, которая соответствует эмоционально-психологическому содержанию действия. Порядок слов, построение фраз передают те эмоции, которые вызывают у сказочника воображаемые си­туации, действия и поступки персонажей. Образ создается с помощью точного отбора слов, их определенной расстановки во фразах, найденной в процессе живого рассказа.

Рассмотрим еще сказку о беззаботном тетереве, который не захотел себе дома заводить. Начинается она так: «Захотел тетерев дом строить». Вероятно, это единственно возможный в данном случае строй предложения, и выбор его связан прежде всего с передачей живой повествовательной интонации. Пере­строим предложение: «Тетерев захотел строить дом». Такое по­строение предложения не годится для начала сказки. Подчерк­нутая грамматическая правильность оборота и прямой порядок слов делают предложение излишне ровным, а ровность не соот­ветствует волнению сказочника, той живой повествовательной интонации, с которой обычно он начинает сказку. Для ее пер­вых предложений характерен обратный порядок слов: «Жили-были петушок и курочка»; «Пошел козел лыки драть»; «Поса­дил дед репку» и пр. И в данном случае следует поставить глагол на первое место: «Захотел тетерев...»

Устная образная речь отлично выделяет самим своим строем логически ударные слова. Именно дом, а не что-либо иное нуж­но тетереву. Это слово ударное. Вариант: «Захотел тетерев строить дом» — не выделяет логически ударного слова. Оно будет выделено, если предложение примет такой вид: «Захотел тетерев дом строить». Найденный сказочником в устной речи строй предложения естественно и точно передает интонацию живого рассказа. Сказочник словно бы говорит: «А вот послу­шайте-ка. что сейчас расскажу» — и начинает: «Захотел тете­рев...» Сделав на этом месте едва заметную паузу, заканчивает, выделив логически ударное слово: «дом строить». Слова и по­рядок слов в предложении передают не только смысл, но и характер воображаемых картин.

Продолжая свой рассказ о тетереве, сказочник говорит:

«Подумал-подумал: топора нет. кузнецов нет — топор сковать некому». Как характерны все эти словесные повторения, пере­дающие течение мыслей и недолгие размышления тетерева! Сказка повествует: «подумал-подумал», а не «думал-думал». И как итог звучит вывод, неутешительный и печальный: «Не­кому выстроить тетереву домишко». Логически ударное слово «некому», подчеркивающее одиночество и беспомощность тете­рева, поставлено на первое место.

Но тетерев не из тех, кто долго печалится. Беззаботно сбро­сив ношу думы, он рассудил: «Что же мне дом заводить?» — и уже почти весело, беспечно заключает: «Одна-то ночь куда ни шла! Бултых в снег». С помощью точного отбора и порядка слов в сказке изображается, как тетерев кинулся в снег ночь ночевать. Отмечаемое нами свойство — это общая черта всех сказок неза­висимо от того, к какой разновидности они принадлежат. Если говорить о проявлении этого качества в сказке о животных, то надо заметить, что ей эта черта присуща, может быть, больше, чем остальным сказкам, так как сказке о животных менее всего свойственны особые формы поэтического стиля. Ее стилистика строга. Сила и поэтичность такой сказки прежде всего в том, что она внутренне организована в соответствии со всеми законами образности. Ее особенность — в богатстве интонаций, в емкости смысла разговорной речи. Не случайно в сказках о животных мно­го диалогов. Речевые реплики так многообразны и характерны, что дополнительной словесной характеристики текст уже не тре­бует. Некоторые сказки почти целиком состоят из диалогов: «Ли­са и тетерев». «Кочеток и курочка». «Бобовое зернышко» (или «Смерть петушка»). Диалог дал основание многим исследовате­лям заметить, что сказка — своеобразная монологическая пьеса, которую сказочник, как актер, один на голоса разыгрывает перед слушателями. Диалогическая игра действительно ведет к появле­нию в сказках целого ряда моментов исполнительски - игрового ис­кусства. Такие сказки, как «Волк и козлята», «Колобок», «Лиса, кот и петух», «Коза-дереза», включают в свой текст небольшие песенки.

Появление их надо объяснять игровой развлекательной уста­новкой сказочника: чтобы дети не утомлялись, рассказ перемежал­ся пением, а самая сказка делалась наполовину игрой.

Словесный текст точно и полно запечатлевает смысл и под­робности картин и образов, передаваемых сказкой. Сказочный об­раз параллельно может передаваться и в мимике и в жесте, но слова всегда воплощают в себе все богатство идей и образов по­вествования.

Возьмем, к примеру, сказку «Лиса-плачея». Содержание ее не­сложно. Жили старик и старуха. Пришло время — старуха по­мерла. Загоревал старик, пошел искать плачею. Идет, а навстре­чу ему медведь. «Куда, старик, идешь?» — «Плачею ищу, стару­ха померла». — «Возьми меня». — «А умеешь ли ты плакать?» Медведь и заревел. «Не умеешь, медведь, плакать». Повстречался старику волк, тот тоже оказался негож; понравилось старику, как лиса плачет.

Рассказывание этой сказки, конечно, сопровождается причита­нием — яркой игрой голосом: одно дело причитает медведь, дру­гое — волк, лиса. Медведь ревет: «Ах, ты, моя родимая бабушка! Как тебя жалко!» А вот как «заплакала, запричитала» лиса:

У ста-рич-ка бы-ла ста-руш-ка,

По-у-тру ра-но вста-ва-ла,

Боль-ши прост-ия пря-ла,

Щи, ка-шу ва-рила,

Ста-ри-ка кор-ми-ла!

Слово в сказке полностью передает устно-исполнительскую иг­ру. В сказке прямо указано, что медведь «ревет», что голос его «нехорош». Сдвоенным сочетанием слов «заплакала-запричи­тала» в сказке точно изображается бойкий характер причитаний лисы. «Мастерица плакать», — говорит о ней старик. А причитает она действительно умело: достаточно сравнить текст лесьей и мед­вежьей причети. У медведя одни восклицания, невразумительность слов «родимая бабушка» — это старуха-то старику бабушка! Иной причет у лисы: здесь и богатство ритмики, отлично' переданной делением слов на слоги, богатство рифм-созвучий: «вставала — пряла», «варила —кормила». Здесь и богатство житейских под­робностей, которые воссоздают облик работящей старушки, ее заботы о старике. Устно-исполнительская игра голосом раскрыва­ет лишь то, что заключено, выражено в слове. В том и состоит мастерство сказочника как рассказчика, что он в живой и яркой игре интонаций передает смысл словесного текста. Конечно, тео­ретически и практически допустимо отдельные слова и даже предложения произносить в пределах разной актерско-исполни-тельской игры. Образ раскрывается целиком лишь во всем словес­ном тексте и, только исходя из него всего, можно понять устно-исполнительскую игру сказочника-актера. Игра и слово в сказк< связаны столь прочно, что рассматривать их как взаимно допол няющие начала можно, лишь признавая при этом определяющуи роль словесного текста, в котором заключается все богатство ска зочного повествования.

В сказках о животных проза обычно перемежается с небольши­ми песенками. Они нередко отделяются от сказок и живут само­стоятельно, в виде прибауток, которыми забавляют маленьких детей. Такова песенка Колобка, песенка медведя про то, как баба «его шерстку прядет, его мясо варит», припевка козы, возвра­щающейся к козлятам: «Бежит молочко по вымечку, из вымечка по копытечку, из копытечка во сыру землю», крик петушка, ко­торого лиса несет за темные леса, за крутые горы, угроза козы-дерезы: «Топу, топу ногами, заколю тебя рогами, ножками затоп­чу, хвостиком замету» и пр. Песенки будят в воображении ребенка знакомые по сказкам истории.

Порой такая песенка становится столь самостоятельной, что сама превращается в маленькую сказочку — прибауточку, вроде истории о том, как лиса переполошила весь лес, шла по тропке и нашла грамотку, уселась на пенек, стала читать, читала весь день, и, когда прочла, возопила громким голосом, «будто небо провалится и земля загорится». Пришлось лисе топиться с горя. Смешной конец смешной истории!

Нам приходилось уже по разным поводам говорить о том, что сказки о животных со временем вошли в круг детского чтения. Некоторые исследователи прямо относят их к детскому фолькло­ру*. Вряд ли это в целом правильно, так как серьезный «взрос­лый» смысл многих сказок о животных очень хорошо сохранился и сейчас. К числу «взрослых» и одновременно детских особенно­стей сказок можно отнести предельную простоту их фабульно-сюжетных основ, композиционного строя. В особенности часто встречается в сказке повторяемость главного эпизода повество­вания. Так построен «Колобок»: катится колобок через лес, поет задорную песенку. С этой песней он уходит от зайца, медведя, пока не гибнет, поверив речам лисы. Похожее композиционное строение и у «Теремка». С неизменным вопросом «Чей домок-теремок?» обращается в сказке каждый новый персонаж к ранее поселившимся в тереме. Повторяемость основного сказочного эпизода делает мысль повествования особенно ясной. Один из художественных приемов сказки — передача сходства ситуаций и контраста следствий. Вывод напрашивается сам собой. Так сказка «Колобок» передает мысль: доверчивому и задорному не страшны откровенные враги, но его может погубить лесть скры­того недруга.

Композиция сказок с повторяющимися эпизодами — с нара­станием напряжения и усложнением действия — названа специалистами цепной, а сами сказки — кумулятивными (от латинского слова cumulatio, которое означает увеличение, скопление). Важ­но понять художественное назначение такой композиции. Оно особое в каждом отдельном случае. Тянут-потянут репку из зем­ли, а она не поддается. Уцепились друг за друга дед, бабка, внучка, Жучка — не могут вытянуть. Но вот пришла мышка. Много ли в ней силы?! А вместе с ней вытянули репку. В каж­дом деле есть некий незаметный край, едва переступив за который достигают результата. Так может понять сказку взрослый, а ребенку просто станет понятным, что никакая, даже самая ма­ленькая, сила в деле не лишняя.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Русская народная сказка

    Сказка
    Развитие личности ребенка – очень сложный и важный процесс, реализация которого осуществляется на трех одинаково значимых уровнях: информационном (образование), операционном (обучение) и ценностно-ориентированном (воспитание).
  2. Русская волшебная сказка как средство развития образного мышления детей младшего школьного возраста

    Сказка
    Сказку понимают все. Она беспрепятственно переходит все языковые границы от одного народа к другому и сохраняется в живом виде тысячелетиями. Это происходит потому, что сказка содержит вечные, неувядаемые ценности.
  3. Викторина «Русские народные сказки, пословицы и загадки»

    Викторина
    Цели – развитие у учащихся мотивации к чтению на основе увлекательной игровой деятельности, умений сотрудничать при решении общих задач и творчески применять знания в новых ситуациях, развивать творческие способности детей.
  4. Народная сказка и ее литературные переложения (на восточнославянском и тюркоязычном материале)

    Сказка
    Защита состоится «16» сентября в 1300 часов на заседании диссертационного совета Д 022.001.01 по присуждению ученой степени доктора филологических наук при Институте языка, литературы и искусства им.
  5. Методические указания по изучению курса Для специальности 131001 Филология (Русский язык)

    Методические указания
    Русское устное народное творчество один из основных предметов, изучаемых на отделении русского языка и литературы в течение первого семестра. Цель данных методических указаний – помочь студентам-заочникам разобраться в незнакомом

Другие похожие документы..