Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
2. Основними завданнями запровадження премії є: підтримка розвитку сучасного реалістичного мистецтва, популяризація творчого надбання всесвітньо відом...полностью>>
'Доклад'
Число и доля женщин в населении региона: на 1 января 2002г. число женщин в Воронежской области составляло 1304,2 тыс. чел., что составляет 54% от нас...полностью>>
'Публичный отчет'
Мы провели аудиторскую проверку прилагаемого баланса ЗАО «ФИА-БАНК» (далее «Банк») по состоянию на 31 декабря 2006 года, а также отчета о прибылях и ...полностью>>
'Пояснительная записка'
Н.С.Парамонова, заведующая кафедрой педиатрии №2 Учреждения образования «Гродненский государственный медицинский университет», кандидат медицинских н...полностью>>

В. П. Аникин Русская народная сказка

Главная > Сказка
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Причину этой двойственности А. Ф. Анисимов видит «в раз­ложении древнего тотемного культа», «в распаде тотемного мифа». В сказочном фольклоре ученый с полным основанием увидел «вы­ражение в художественной форме ниспровержения материнского рода». Свои выводы он повторил и развил в книге «Религия эвен­ков в историко-генетическом изучении и проблемы происхождения первобытных верований» (М.—Л., 1958).

Тотемизм связан с эпохой материнского рода. Материнские ро­ды носили имя тотемного зверя, и каждый из членов родовой орга­низации считался потомком звериного предка и, конечно, сороди­чем того или иного животного-тотема. У материнского рода отри­цательное отношение к тотемному зверю исключено. Переход от почитания тотемного существа к его осмеянию совершился в условиях распада древнего материнского рода и установления патриархата.

Распадом материнского рода в значительной степени объяс­няется, почему в мифических преданиях и сказаниях многих на­родов мира высмеиваются те животные, которые составляют пред­мет почитания в древних культах.

Славянские поверья о животных пережили историческую эволюцию, подобную той, которая отмечена у народов, сохранив­ших древние культовые праздники, обычаи и мифы.

Изменялась жизнь на восточноевропейских равнинах, один уклад жизни в древних поселениях славян сменялся другим, — происходили изменения и в мифических воззрениях людей на природу и общество. То, что некогда составляло предмет почита­ния и считалось нерушимо прочным, святым и неприкосновен­ным, с течением времени было подвергнуто осуждению. Прежде почитаемые звери жестоко высмеивались. Произошла ломка ста­рых понятий и представлений. Почитание зверей было отвергнуто, и на смену прежним взглядам пришли иные воззрения. На опреде­ленной стадии исторического развития рассказы, в которых жи­вотные окружались ореолом уважения, сменились новыми, в кото­рых звери уже не занимали почетного положения.

От прежних рассказов и преданий новые повествования вос­приняли их персонажей, но дали этим героям прямо противопо­ложную оценку. Разоблачение бывших кумиров сопровождалось нарочито ироническим изображением смешных сторон животного. Предметом шуток стал облик зверя, его повадки и образ жизни. Косвенное подтверждение этой мысли мы найдем в медвежьей по­техе, которая широко была распространена у восточных славян. Вот что по этому поводу говорится в археолого-этнографической литературе: «...Вместе со всем комплексом языческих обрядово-магических действий, выродившихся в «глумы» скоморохов, и «ученый медведь» — искаженный пережиток своего «священного прошлого».

Ко времени, когда произошла утрата прежних культовых веро­ваний, относится появление новых рассказов о медведе. В отличие от настоящих сказок, которые сложатся, когда произойдет полный разрыв с мифологическими воззрениями, эти новые пове­ствования изображали еще зверя. Зверь, действовавший в них, был еще зверем, но уже смешным, лишенным тех почестей, кото­рые ранее ему воздавали.

Русские сказки не задержались, подобно сказкам некоторых народов, на этой стадии развития. В наших сказках о животных едва ли можно найти отчетливые следы этого периода в развитии сказочного баснословия, но, что такая пора существовала, должно предполагать со всей уверенностью. Отрицательное изображение зверей есть традиционная черта, усвоенная сказками от той поры, когда прежнее древнее почитание зверей сменилось откровенной насмешкой над ними.

Такова предыстория фантастического вымысла, формы которо­го были усвоены сказками о животных. История сказки как худо­жественного явления началась с момента, когда прежние рассказы о животных стали терять всякую связь с мифическими понятия­ми. Образ животного воспринимался уже как иносказательное изображение человека.

Труд делал человека сильным, освобождая его из-под власти предрассудков и суеверий. Древние мифы уходили в прошлое. Правда, еще долго в сознании народов удерживались пережитки древних воззрений. Торжество мировоззрения, не затемненного прежними представлениями, сделало возможным расцвет сказок о животных как жанра художественного творчества. Сказка о жи­вотных свободна от каких бы то ни было признаков мифических и религиозных понятий. Вымысел в сказках утратил свой прежний характер и превратился в поэтическую условность, выдумку, ино­сказание. Переход бессознательно-художественной фантастики древности в поэтические иносказания был облегчен тем, что жи­вотные издревле наделялись человеческими чертами.

В ранних повествовательных формах, нераздельно связанных с поверьями о животных, суть народного рассказа состояла в вы­ражении животной мифологии, знать которую должен был каждый член рода, если хотел обеспечить себе и своим сородичам сытую и безопасную жизнь. Слабость первобытного человека в борьбе с силами природы в конечном счете и обусловила характер и свой­ства древних повествований о животных.

В тех сказках, которые пришли на смену древним повествова­ниям, преследуются иные цели. К этому времени утвердился но­вый общественный строй. В классовом обществе вымысел принял вид иносказаний и стал служить выражением классово-социаль­ных симпатий и антипатий. Из мифологии возникло искусство. В сказках животные олицетворяли собой реальных носителей тех нравов, которые были чужды народу и осуждались им. Народ, по­ставленный господствующим классом в подчиненное положение, превратил сказку в сатирическое произведение. Именно на эту черту народных сказок проницательно указал А. М. Горький в письме к собирателю адыгейского фольклора П. Максимову: «Очень интересна и сказка о зайчихе, лисе и волке, помощнике старшины, — она обнажает социальные отношения людей, чего обычно в сказках о животных не видят» (курсив мой.—В. А.). Отметим, что А. М. Горький придал своему замечанию общий смысл. Попытку ограничить суждение писателя конкретной оцен­кой одной определенной сказки надо считать неосновательной.

Темы, идеи, образы

Какие темы разработала русская сказка о животных, какие идеи она несет в себе, какая связь существует между идеей сказок о животных и их вымыслом — на все эти вопросы лучше всего от­вечать, разобрав распространенные и типичные сказочные исто­рии.

Заметим, что наука не знает древних вариантов сказок о жи­вотных. Сказки, записанные много веков спустя, уже почти ушли из обихода взрослых людей и сохранились как занимательные рас­сказы, предназначенные для детей. Это обстоятельство повлияло на общий характер сказок о животных. Глубокие мысли, которые первоначально содержались в повествовании, с течением времени были низведены до немудреной морали. Особенность детского вос­приятия потребовала значительного упрощения всей системы об­разов.

Кто не знает сказки о мышке, которая разбила яичко, снесен­ное курочкой рябой? Неутешны в горе старик и старуха. Неизвест­но, каких благ и приобретений ждали они от простого куриного яйца. Казалось бы, все как нельзя просто: сказка не больше, чем детская забава. Именно так воспринимают эту сказку большинство людей, знающих ее в позднем неполном варианте. Между тем в других вариантах сказка имеет продолжение. Старик со старухой плачут, принялись ворота скрипеть, сор под порогом закурился, тын стоял-стоял да рассыпался. Дьячок взбежал на колокольню и перебил все колокола. Баба тесто месила — все его по полу раз­метала... Вот как бывает! Становится понятным лукавый замысел сказочника: он смеется над всеми, кто шумит и волнуется без основания. Много шума из ничего — такова идея этого иносказа­ния. В неполном виде сказка, конечно, не может передать своего смысла. Ради ребенка сказка не только сокращена, в нее внесены и изменения. Чтобы оправдать горе старика и старухи, сказочник превращает простое яйцо в пестрое, вострое, костяное, мудреное. По такому, конечно, стоит плакать. Чтобы утешить старика и ста­рушку, курочка обещает снести другое яйцо, которое будет еще лучше, — золотое.

О прежнем глубоком иносказательном смысле сказки о жи­вотных говорит и факт существования сложной идейной системы иносказаний, прямых аллегорий, которые мы находим в книжных редакциях средневекового западноевропейского и русского сказоч­ного эпоса. Принято считать, что иносказания таких сказок, как немецкая поэма о Рейнеке-Лисе или французские предания о Ре-наре, — это результат творчества образованных авторов, живо вос­принимавших перипетии общественной борьбы своего времени. О «Рейнеке-Лисе», «больше сказке, чем басне в собственном смыс­ле», Гегель писал: «Содержанием этой поэмы служит эпоха бес­порядков и беззакония, низости, слабости, подлости, насилия и наглости, эпоха религиозного неверия и лишь кажущегося господ­ства справедливости в мирских делах, так что повсюду одерживает победу хитрость, расчет и своекорыстие. Это состояние, характе­ризующее средние века, как оно в особенности дало себя знать в Германии. Хотя могущественные вассалы и обнаруживают некото­рое почтение к королю, однако, в сущности говоря, каждый посту­пает как его душе угодно — грабит, убивает, притесняет слабых, обманывает короля, умеет снискать расположение королевы, так что королевство в целом еле-еле держится». Гегель особо указал, что «человеческое содержание» поэмы выступает «не в абстракт­ном положении, а в совокупности состояний и характеров». «И даже в чисто животных чертах», — заключал философ, —нам дается ряд занимательнейших моментов и своеобразнейшей исто­рии, так что, несмотря на всю терпкость и суровость изображения, мы имеем перед собой не плохую и лишь нарочитую шутку, а на­стоящую шутку, задуманную со всей серьезностью».

Обращают на себя внимание слова о том, что даже в тех слу­чаях, когда воспроизводились «чисто животные черты», — и тогда шутливое изображение не утрачивало серьезного смысла, касаю­щегося людской жизни: за изображенным «животным царством» стоят порядки средневековой Европы. Гегель выразил то естест­венное понимание сказочных образов поэмы, какое было не только у него и его современников, но и у людей давнего времени, когда поэма еще воспринималась как живой отклик на действительность. На хорах знаменитого Амьенского собора (первая половина XIII в.) в виде декоративной скульптуры изображен монах-лис Рейнеке-Ренар, проповедующий цыплятам. Смиренного Рейнеке действительно трудно представить себе без черной монашеской рясы и без четок в руках. Поэма — яркая сатира: свита и совет короля-льва состоит из титулованных ослов, грубых и мститель­ных Изенгримов, влиятельных, но не обремененных интеллектом. Хитрый и наглый пройдоха Рейнеке совершает преступление за преступлением, остается безнаказанным, а его недавние враги при­кусили языки. Власть делает Рейнеке чистым и благородным. Ему стараются попасться на глаза, его желания предупреждают. Рейнеке принимает славословие как должное.

Конечно, подчеркнутая сатирическая направленность поэти­ческих произведений о Рейнеке появилась не без особого на то старания его авторов.. Однако эта особенность сказаний о лисе не могла бы и проявиться, если бы ее не было в тех самых фольклор­ных повествованиях, которые предшествовали появлению поэм о Рейнеке-Ренаре. Социальная иносказательность — это важнейшее свойство сказок о животных. Без сатиры сказки были бы не нужны народу. Этот взгляд на сказку встретил возражение некоторых ученых. В одной из своих статей В. Я. Пропп утверждал, что при социально-классовом толковании фантастики получается, что «сказка как таковая народу не нужна»'. Ученый исходил из того, что сказочный вымысел самоценен. Такое утверждение расходится не только с мнением о нем А. М. Горького, но и с суждениями Гегеля о «Рейнеке-Лисе». Нет никакого основания связывать вы­вод о социальности сказок и ее вымысла с каким-то особенным временным моментом в развитии современной науки, когда, по словам В. Я. Проппа, «подобные концепции считались в какой-то степени обязательными и прогрессивными».

Хотя вскрыть смысл народной сказки во всей его полноте и конкретности порой не удается вследствие упрощения устного по­вествования, рассчитанного на детское восприятие, но тем не ме­нее в целом иносказания сказок вполне поддаются толкованию.

Излюбленным героем русских сказочных историй о животных, как, впрочем, и всех восточно-славянских сказок, сделалась лиса:

Лиса Патрикеевна, лисица-красавица, лисица—масляна губица, лиса-кумушка, Лисафья. Вот она лежит на дороге с остекленев­шими глазами. Околела, решил мужик, пнул ее, не ворохнется. Обрадовался мужик, взял лису, положил в воз с рыбой, закрыл рогожей: «Будет старухе воротник на шубу» — и тронул лошадь с места, сам пошел впереди. Лисица повыбросила с воза всю рыбу и ушла. Смекнул мужик, что лиса была не мертвая, да уже поздно. Делать-то нечего.

Лисица всюду в сказках верна самой себе. Ее хитрость переда­на в пословице: «Когда ищешь лису впереди, то она позади». Она изворотлива и лжет напропалую до той поры, когда лгать уже нельзя, но и в этом случае она нередко пускается на самую неве­роятную выдумку. Лисица думает только о своей выгоде. Если сделка не сулит ей приобретений, она не поступится ничем своим. Лиса мстительна и злопамятна.

Собрав рыбу, брошенную на дорогу, лиса стала обедать. Бежиэ волк: «Здравствуй, кумушка, хлеб да соль!» — «Я ем свой, а ты подальше стой». С чего бы это лисе угощать волка! Пускай сам наловит. Лисицу мгновенно осеняет: «Ты, куманек, ступай на ре­ку, опусти хвост в прорубь — рыба сама на хвост нацепляется, да смотри, сиди подольше, а то не наловишь... Сиди и приговаривай: «Ловись, рыбка, и мала, и велика! Ловись, рыбка, и мала, и ве­лика!»

Предложение несуразное, дикое, и, чем оно страннее, тем охот­нее верится в него. Волк послушался. Лиса вызвалась помогать. Ее беспокоит: лишь бы не настала оттепель, лишь бы выдалась морозная ночь. Ходит около волка и приговаривает:

Ясни, ясни, на небе звезды,

Мерзни, мерзни, волчий хвост!

«Рыбу на хвост нагоняю», — поясняет она волку, который не разбирает всех ее слов. Просидел волк целую ночь у проруби. При­мерз его хвост. Пришли на реку бабы за водой и увидели волка, стали бить его коромыслами. Волк рвался-рвался — оторвал хвост и пустился наутек.

После этого лисица, казалось бы, должна страшиться встречи с кумом. Волк на нее зол: «Так-то ты учишь, кума, рыбу ловить!»

— «Эх, куманек! У тебя хвоста нет, зато голова цела, а мне голову разбили: смотри—мозг выступил!» Лиса успела побывать в избе, наелась у одной бабы теста из квашни и вымазалась в нем. «Насилу плетусь», — жалуется лисица. И волк поверил ей, пожа­лел, усадил на себя, повез. Лиса сидит и поет про себя: «Битый небитого везет».

Сказка изображает торжество лисы. Она упивается местью, чувствует полное превосходство над доверчивым и глупым кумом. Сколько в ней находчивости и сколько мстительного чувства! И то и другое так часто встречаются у людей с практическим, из­воротливым умом, обуреваемым мелкими страстями. Да и волк хо­рош! Зависть и глупость губят его. Так можно потерять и шкуру. При всей незамысловатости сказка с психологической правдой пе­редает в образе этих животных и черты людей, особенности их характеров, поведения.

Разумеется, о людских пороках сказочники могли бы поведать и не прибегая к фантастическому вымыслу, но каким бы пресным стал этот рассказ! Он не донес бы и небольшой части того едкого, глубокого смысла, который содержит сатирическое повествование.

Глубоко прав Гегель, сказавший, что вследствие своей испор­ченности «человеческое содержание» таких сказок «оказывается совершенно подходящим для формы животного эпоса, в которой оно развертывается». И еще: «...в изображении животного царства с чрезвычайной меткостью делается для нас наглядной человечес­кая низость»'. Сказка говорит нам о том, что корыстная выдумка героя, какой бы неправдоподобной и невероятной она ни казалась (хвостом рыбу ловить!), всегда найдет жадного глупца, который ей поверит. Глупость и доверчивость так же бесконечны, как хит­рость и расчет. Когда они встречаются — все возможно: можно ловить рыбу хвостом, можно потерять голову, пожалеть того, кто тебя едва не погубил.

Таким образом, фантастический вымысел оправдан в сказке. Неправдоподобное изображение действительности делает идею по­вествования ощутимо понятной. Нет такой фантастической глу­пости, которая бы не совершалась, и нет такой фантастической хитрости, к которой ради корыстных целей не прибегали бы люди определенного склада ума и нравственного облика. Повадки и ха­рактер животного, мстительность, отсутствие нравственных устоев, откровенное чувство желудка — позволяют обнажать все негуманное, корыстное в людях. Вне вымысла о животных, под маской которых скрываются люди, сказочники не смогли бы. до­нести идею своего повествования.

Образ лисы дорисовывают другие сказки. Беспредельно лжи­вая, она пользуется доверчивостью, играет на слабых струнах друзей и недругов.

В сказке о том, как лиса украла петуха и как кот выручил его («Кот, петух и лиса»), быть может, ярче и лучше всего го­ворится о тех средствах, с помощью которых лиса действует на окружающих. Заведя очи, она села под окошком и запела:

Петушок, петушок, Золотой гребешок, Масляна головушка, Шелкова бородушка, Выгляни в окошко, Дам тебе горошку.

Петуху лестно: такое сладкогласие и такое величание! Кот предупреждал петуха не высовываться в окно, но разве тут усто­ишь! Лиса схватила петуха и понесла в лес. Кот едва успел на­гнать лису и отнять петуха.

В другой раз пришла лисица — петух решил молчать и не слу­шать лисьего пения. Пропела свою песню лиса, а петух помал­кивает. Тогда лиса дала волю воображению:

Ехали бояре, Рассыпали пшеницу, Курицы клюют, Петухам не дают.

Это уже не лесть — тут расчет задеть самолюбие петуха, озада­чить его. И петух выставил голову в окошко: «Ко-ко-ко! Как не дают!» Лиса снова схватила его.

В сказке «Звери в яме» лиса, попавшая с другими в беду, чтобы спасти себя, выдумала имена спрашивать: «Чье имя хуже, того и съедим».

Медведь-медведухно — имечко хорошее,

Лиса-олисава — имечко хорошее,

Волк-волчухо — имечко хорошее,

Заяц-зайчухно — имечко хорошее,

Петух-петушухно — имечко хорошее,

Кура-окурова — имя худое!

Курочку и съели. Потом оказалось худым имя петуха. Всякий раз звери поедают самого слабого, и на этом основан весь лисий умы­сел. С медведем лиса справилась обманом: сам себе брюхо рас­порол.

Много проделок и проказ на памяти у лисы. Она гонит зайца из лубяной избы («Лиса и заяц»), меняет скалку на гусочку, гусочку — на овечку, овечку — на бычка, грозит дрозду съесть птен­цов, заставляет его поить, кормить, даже смешить себя («Лиса и дрозд»). Лиса выходит замуж за кота-воеводу с расчетом прибрать к рукам власть во всей лесной округе («Кот и лиса»), учится ле­тать («Как лиса училась летать»), велит волку идти к присяге, чтобы увериться в правильности его слов: действительно ли на овце волчий кафтан. Волк сдуру сунулся в капкан и попался («Овца, лиса и волк»). Лиса крадет припасенный мед («Медведь и лиса»).

Лиса — притворщица, воровка, обманщица, злая, неверная, льстивая, злопамятная, ловкая, мстительная, хитрая, корыстная, расчетливая, жестокая. В сказках она всюду верна этим чертам своего характера.

В литературе о сказках нередко встречается утверждение, что сказками о животных, в том числе и теми, которые говорят о плутнях хитрой лисы, народ как бы осудил общечеловеческие по­роки. С этим мнением можно согласиться только наполовину. Дело в том, что сказки, как всякое древнее произведение фолькло­ра, переходя из века в век, теряли черты, которые связывали их только с каким-либо одним временем. Сказки приобрели емкий всеобщий смысл, соотнесенность с целым рядом аналогичных со­циальных явлений. Это, однако, не означает, что в сказках всегда имелись в виду общечеловеческие пороки. В какого рода людей целилась сказка о лисе, станет ясным, если вспомнить сказку «Лиса-исповедница».

Шла лисица на боярский двор. Петух лису увидал, крыльями замахал и запел — на весь двор зашумел. Сбежался народ — лиса едва ушла. Под куст пала да трп дня там пролежала — едва от­дышалась.

Вот пошел петух в чистое поле, взлетел на высокое дерево, сел и сидит. А лисица отлежалась, пошла по чистому полю. Идет мимо того дерева, взвела око ясное — сидит петух.

— Что, вор-петух, по своей ли охоте летаешь или за нами, зверями, наблюдаешь?

— Э, мать-лисица! Я по своей охоте летаю и ни за кем не наблюдаю.

— Что, вор-петух! Без покаяния помрешь. Я тебе добра хо­чу — на истинный путь наставить и разуму научить. Вот ты име­ешь у себя пятьдесят жен, а на исповеди ни разу не бывал! Слезай ко мне и покайся, а я все грехи с тебя сниму.

Петух умилился, слетел на землю. Лиса его крепко в когти схватила.

— Что, вор-петух! Попался! Не быть тебе живу, — принялась петуха трепать.

А петух говорит лисе:

— О, мать-лисица, княгиня-государыня! Вчерашнего числа звали меня ко Трунчинскому митрополиту во дьяки, выхваляли всем клиросом и собором: хорош молодец, изряден, горазд книги читать, и голос хорош. Не могу ли тебя, мать моя лисица, упро­сить своим прошением хоть в просвирни? Тут нам будет велик доход: станут нам давать сладкие просвиры, большие перепечи, и масличко, и яички, и сырчики.

Поослабила лисица когти, а петух — порх на дерево и закри­чал сверху громко:

— Дорогая боярыня просвирня, здравствуй! Велик ли доход, сладки ли просвиры? Не стерла ли горб, нося перепечи?

Упустила лиса поживу.

В сказке петух зовет лису печь просвиры. Обычно просвирня­ми ставили вдов духовного звания. Просвирни считались в цер­ковном причте. По другим вариантам, лиса — некая богомолка, а может быть, и отшельница, которая шла из дальних пустынь. Сказка пародирует речи священнослужителей и лиц, близко стоя­щих к ним.

Таким образом, сказки про лису далеко не чужды острого со­циального смысла. Вполне возможно, что если бы сказки были записаны много раньше XIX в., в те времена, когда они еще не предназначались детям, социальный смысл сказочных иносказа­ний был бы еще яснее. Реальных прототипов образа лисы надо искать среди тех людей, мораль и образ жизни которых были глу­боко чужды народу. В облике лисы угадываются также и черты старых, опытных женщин. Такова лиса в сказках «Лиса-плачея», «Лиса-повитуха». Занятия повитух и плачей давали повод к на­смешкам и ироническим замечаниям: «Была бы кутья, а плакуши будут» или: «Взяли ходины (бабку), не будут ли родины».

Сатирической направленностью можно объяснить, почему сказ­ки с особенным удовольствием говорят о неудачах лисы. Сказка «Лиса и тетерев» в ироническом тоне рассказывает, как сорвался задуманный лисой план. Бежала лиса по лесу. Видит: сидит на дереве тетерев. «Терентьюшко-батюшко, приехала я из города;

слышала указ: тетеревам не летать по деревам, а ходить по зем­ле». — «Так что, я слезу. Да вон, лиса, кто-то идет, да что-то на плече несет, да за собой что-то ведет». — «Хвост не крючочком ли?» — «Да, да, крючком!» — «Ах, нет, мне некогда тебя ждать:

у меня ножки зябнут да ребята дома ждут. Я пойду».

Досада лисы при неудаче бывает столь великой, что она забы­вает об осторожности. Угрожая съесть птенцов, лиса заставила дрозда кормить, поить себя. Затем вздумалось лисе посмеяться:

насмешил ее дрозд тем, что заставил старика стукнуть старуху. Истосковавшись по острым впечатлениям, наконец попросила ли­са напугать ее. Дрозд навел лису на охотников. Собаки бросились, тут лисе стало не до шуток. Едва ушла. Залезла в нору и с до­садой начала спрашивать:

— Глазки, глазки, что вы делали?

— Мы смотрели, чтобы собаки лисаньку не съели.

— Ушки, ушки, что вы делали?

— Мы слушали, чтобы собаки лисаньку не скушали.

— Ножки, ножки, что вы делали?

— Мы бежали, чтобы собаки лисаньку не поймали.

— А ты, хвостище, что делал?

— Я, хвостище, по пням, по кустам, по колодам цеплял да тебе бежать мешал.

Не помня себя от досады лиса высунула хвост из норы:

— Нате, собаки, ешьте мой хвост! («Лиса и дрозд».) » В другой сказке народ говорит о беде, в какую попала лиса. Случилось ей влезть в избу. Нашла она кувшин с маслом. Кувшин был большой, с высоким горлом. Засунула лиса голову в кувшин, съела масло, а вытащить голову не может. И тут, говорится в сказке, взмолилась лиса: «Кувшин, батюшко, отпусти меня!.. Пошутил, да и будет». Кувшин не пускает. Пошла лиса к проруби топить кувшин — с ним вместе и утонула.

В свое время исследователь русских сказок В. Бобров сделал вывод о «неодинаковой очерченности» образа лисы, то есть об утрате образом жизненной цельности. Бобров был не прав. Лиса воплощает в себе черты и свойства определенного человеческого типа. Народ всей душой желал неудачи людям, которым были свойственны те же качества, что и лисе. Поэтому часто в сказках лиса и терпит неудачу за неудачей. Это цельный образ.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Русская народная сказка

    Сказка
    Развитие личности ребенка – очень сложный и важный процесс, реализация которого осуществляется на трех одинаково значимых уровнях: информационном (образование), операционном (обучение) и ценностно-ориентированном (воспитание).
  2. Русская волшебная сказка как средство развития образного мышления детей младшего школьного возраста

    Сказка
    Сказку понимают все. Она беспрепятственно переходит все языковые границы от одного народа к другому и сохраняется в живом виде тысячелетиями. Это происходит потому, что сказка содержит вечные, неувядаемые ценности.
  3. Викторина «Русские народные сказки, пословицы и загадки»

    Викторина
    Цели – развитие у учащихся мотивации к чтению на основе увлекательной игровой деятельности, умений сотрудничать при решении общих задач и творчески применять знания в новых ситуациях, развивать творческие способности детей.
  4. Народная сказка и ее литературные переложения (на восточнославянском и тюркоязычном материале)

    Сказка
    Защита состоится «16» сентября в 1300 часов на заседании диссертационного совета Д 022.001.01 по присуждению ученой степени доктора филологических наук при Институте языка, литературы и искусства им.
  5. Методические указания по изучению курса Для специальности 131001 Филология (Русский язык)

    Методические указания
    Русское устное народное творчество один из основных предметов, изучаемых на отделении русского языка и литературы в течение первого семестра. Цель данных методических указаний – помочь студентам-заочникам разобраться в незнакомом

Другие похожие документы..