Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Редакция журнала «Alma mater» (Вестник высшей школы), именуемая в дальнейшем «Редакция», в лице главного редактора журнала «Alma mater» (Вестник высш...полностью>>
'Программа'
Программа развития Государственного общеобразовательного учреждения средней общеобразовательной школы №112 Выборгского района Санкт–Петербурга на пери...полностью>>
'Реферат'
Социология - относительно молодая наука. Она возникла лишь в первой половине ХIХ века. Ее основатель - французский ученый Огюст Конт (1798 - 1857), к...полностью>>
'Документ'
организационно-массовых мероприятий, проводимых Правительством Камчатского края и иными исполнительными органами государственной власти Камчатского к...полностью>>

Н. В. Пигулевская ближний восток византия славяне содержание

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

Н.В.ПИГУЛЕВСКАЯ

БЛИЖНИЙ ВОСТОК

ВИЗАНТИЯ

СЛАВЯНЕ

Содержание

Предисловие

Нина Викторовна Пигулевская (Г. Д. Курбатов, А. Г. Лундин, А. В. Пайкова, К. Б. Старкова)

Список печатных работ члена-корреспондента АН СССР Н. В. Пигулевской (А. Г. Лундин и Е. Н. Мещерская)

ИЗ НАУЧНОГО НАСЛЕДИЯ Н. В. ПИГУЛЕВСКОЙ

«Шелковая дорога» (Проблемы экономических и культурных связей между Востоком и Запа­дом)

Месопотамия в эллинистическую и парфянскую эпохи

Из истории социальных и религиозных движений в Палестине в римскую эпоху

Хроника псевдо-Дионисия Тельмахрского о Южной Аравии

Византийские поговорки

Византия и славяне

Сирийская хроника VI в. о славянских племенах

Хронография Феофана и сирийские хроники

О сирийской рукописи «Церковной истории» Евсевия Кесарийского в Российской Публичной библиотеке

Сирийская культура средних веков и ее истори­ческое значение

Мартирий Кириака Иерусалимского

Об историческом значении надписи RES 4337

Сирийский текст и греческий перевод мартирия Тарбо

Заметка об отношениях между Византией и гун­нами в VI в.

Сиро-палестинские фрагменты псалмов 123—124

Примечание

ПРЕДИСЛОВИЕ

Настоящий сборник включает прежде всего не­опубликованные статьи выдающегося советского историка и востоковеда, исследователя античной и средневековой истории и культуры Ближнего Востока члена-корреспондента АН СССР Нины Викторовны Пигулевской. Они написаны в раз­ное время, охватывают, хотя и в разной мере, всю научную деятельность автора и посвящены самым различным темам, отражая многосторон­нее творчество Н. В. Пигулевской: и переводы памятников сирийской и византийской литера­туры, и исследования отдельных исторических источников, и обобщающие статьи по истории Ближнего Востока, Византии и славян. Эта публикация практически исчерпывает подготов­ленные к печати статьи, имевшиеся в архиве Н. В. Пигулевской.

В сборник включены также переводы ряда работ, напечатанных только в зарубежных изда­ниях. Это позволит советскому читателю полнее представить себе научную деятельность Н. В. Пи­гулевской и свободнее пользоваться ее работами, полностью сохраняющими свое значение.

Открывают сборник тезисы доклада, подго­товленного для V Международного конгресса экономической истории, состоявшегося в Ленин­граде в августе 1970 г. Здесь подведен итог много­летним исследованиям Н. В. Пигулевской тор­говых путей между Европой и Азией в средние века и комплекса экономических и культурно-исторических проблем, связанных с этой торгов­лей. Одновременно в тезисах содержится про­грамма комплексных исследований «шелкового пути», рассчитанная на сотрудничество ученых различных специальностей и разных стран. Эта программа приобрела за истекшее время еще большую актуальность в связи с открытиями новых материалов и документов.

Работа «Месопотамия в эллинистическую и парфянскую эпохи» написана в 1940 г. как раздел курса лекций, читанного в Ленинградском уни­верситете. К сожалению, другие разделы курса не сохранились. Сжатая и живо изложенная общая картина истории Месопотамии со времен Александра Македонского до становления Саса­нидской державы до сих пор сохраняет свое научное значение. Большой интерес представляет она как ядро дальнейших исследований Н. В. Пи­гулевской, отраженных в послевоенные годы в мо­нографии «Города Ирана в раннем средневековье» и соответствующих главах коллективной «Ис­тории Ирана с древнейших времен до конца XVIII в.».

Работа «Из истории социальных и религиоз­ных движений в Палестине в римскую эпоху», написанная в 1923 г., является первым обраще­нием Н. В. Пигулевской к исторической тема­тике. В этот период, когда марксизм еще не про­ник достаточно глубоко в академическую науку, в статье чувствуется несомненное влияние со­циальных преобразований в стране и марксист­ского исторического метода. Это влияние про­является и в интересе к социальным силам, поддерживавшим зарождающуюся христианскую идеологию, и во внимании к исторической об­становке, в которой складывалось христианство. Рассматривая Иисуса и его учеников как реаль­ных исторических лиц, автор свое основное внимание уделяет истории народных масс. Те­ма, избранная Н. В. Пигулевской, важна для марксистского осмысления значительных яв­лений мировой истории; позже данная тема вновь исследовалась в советской историографии.1 Уже в это время Н. В. Пигулевская в центр своей статьи ставит проблемы культуры и идеологии — черта, которая характерна для ее исследований.

Н. В. Пигулевская, всегда отличавшаяся вы­сокой требовательностью к себе, не сочла воз­можным публикацию этой ранней работы, однако составители решили включить ее в сборник как документ, отражающий веху не только на твор­ческом пути автора, но и в истории становления советской историографии Ближнего Востока.

Статья «Хроника псевдо-Дионисия Тельмахр­ского о Южной Аравии» представляет собой характерный для творчества Н. В. Пигулевской образец органического сочетания филологиче­ского и исторического исследования. Вводя в на­учный обиход важный исторический источник, автор делает его доступным для широкого круга читателей и одновременно дает подробный исто­риографический и исторический анализ памят­ника. По этому типу построены не только многие статьи Н. В. Пигулевской, но и ряд ее моногра­фий.

Перевод Хроники псевдо-Дионисия был под­готовлен Н. В. Пигулевской для книги «Византия на путях в Индию», где он должен был быть поме­щен в качестве приложения. Позднее для само­стоятельной публикации к переводу была под­готовлена вводная статья. По-видимому, в связи с немецким изданием книги и это намерение не было осуществлено. Перевод был включен в не­мецкое издание и на русском языке публикуется первый раз.

Впервые увидит свет небольшая заметка «Ви­зантийские поговорки», написанная в 1968 г.

В годы Великой Отечественной войны Н. В. Пигулевская выступала с лекциями и до­кладами, посвященными проблемам культурных взаимоотношений народов средневековья. Эти работы, показывавшие взаимные влияния разных народов и разных рас, их взаимодействие во все­мирно-историческом процессе, рисовавшие вы­дающуюся культурно-историческую роль сла­вянских народов, были вкладом ученого в борьбу советского народа против фашизма. Наиболее ярким образцом таких работ и является публи­куемая лекция «Византия и славяне», прочитан­ная 23 декабря 1944 г. в Казани в Государствен­ном университете им. В. И. Ульянова-Ленина. Хотя за истекшие годы эта тема получила большое дальнейшее развитие,2 сжатый обзор Н. В. Пи­гулевской, дающий четкую и ясную общую кар­тину, показывающий задачи и направления даль­нейших исследований, до сих пор сохраняет свое значение и представляет интерес.

Статья «Сирийская хроника VI в. о славян­ских племенах», написанная в 1969 г. и опубли­кованная только на французском языке, про­должает серию исследований Н. В. Пигулевской, посвященных сирийским источникам о славя­нах. Она рассматривает одни из самых ранних исторических сведений о славянах, принадлежа­щие перу современника появления славянских племен в пределах Византии в конце VI в.

Большой интерес представляет работа «Хроно­графия Феофана и сирийские хроники», изданная в 1967 г. в Австрии на английском языке. Здесь проведено последовательное сравнение греческой хронографии Феофана и сирийской хроники псевдо-Дионисия Тельмахрского, что позволило автору показать общность источников этих двух сочинений и даже реконструировать некоторые разделы не дошедшего до нас текста одного из источников. Вывод Н. В. Пигулевской, что «византийская литература — понятие несравнимо более широкое, чем греко-византийская литера­тура», имеет особое значение. Этот новый подход открывает дальнейшие перспективы изучения не только византийской литературы, но и многих других средневековых литератур.

Одна из первых научных работ Н. В. Пигулев­ской «О сирийской рукописи „Церковной исто­рии" Евсевия Кесарийского в Российской Публич­ной библиотеке» давно стала библиографической редкостью. Между тем она представляет интерес и как описание ценнейшей сирийской рукописи в хранилищах Ленинграда, и как образец моно­графического исследования рукописи. Эта работа отмечает начало творческого пути выдающегося советского историка и показывает, на какой солидной основе скрупулезного филологического и историографического анализа возводились впо­следствии ее исторические работы, поражающие широтой охвата проблем и смелостью обобщений.

В еще большей мере библиографической ред­костью стала статья «Сирийская культура сред­них веков и ее историческое значение». Очерк содержит первую не только в советской, но и в мировой науке характеристику сирийской куль­туры средневековья и ее роли в общем процессе исторического и культурного развития челове­чества. Она поражает широтой охвата: и хроно­логического, включая весь период средневековья, и территориального, от Китая до Западной Ев­ропы, и разнообразием сюжетов.

Одновременно статья представляет собой не­обычайно разностороннюю и детально разрабо­танную программу деятельности в области сиро­логии, рассчитанную на много лет. Вся последую­щая деятельность Н. В. Пигулевской посвящена разработке проблем, намеченных в данной статье. Здесь можно найти иногда довольно подробные, иногда выраженные лишь намеком истоки боль­шей части последующих работ Н. В. Пигулев­ской — от кратких заметок, как например «За­метка об отношениях между Византией и гун­нами в VI в.», публикуемая в настоящем сбор­нике, до важнейших монографий, как «Города Ирана в раннем средневековье» (1956 г.) и «Арабы у границ Византии и Ирана в IV—VI вв.» (1964 г.). Углубленному исследованию этих проблем Н. В. Пигулевская посвятила свою последнюю, итоговую монографию — «Культура сирийцев в средние века».

Впервые публикуемый на русском языке «Мар­тирий Кириака Иерусалимского», изданный в Па­риже в 1928 г., вновь вводит читателя в круг проблем взаимодействия различных литератур Ближнего Востока в раннем средневековье. Осно­вываясь на рукописи Государственной Публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина, Н. В. Пигулевская проводит сравнение сирий­ской, греческой и латинской версий памятника. Она убедительно показывает его греческое про­исхождение и изменения, которые он претерпел в сирийской среде, возвратившиеся впоследствии в греческие версии. Статья показывает роль агиографических сочинений и как важнейшего исторического источника, и как отдельного этапа в сложении художественной литературы.

Те же проблемы разрабатываются и в статье 1969 г. «Сирийский текст и греческий перевод мартирия Тарбо», опубликованной в сборнике, посвященном юбилею проф. Ф. Альтхайма.

Вопросу о международных экономических и культурных связях посвящена статья «Об исто­рическом значении надписи RES 4337», завершен­ная Н. В. Пигулевской в последний день жизни. Если «Шелковая дорога» дает постановку этих проблем в общем плане, на материале многих стран и периодов истории, то эта статья содер­жит анализ эпиграфического памятника, знаме­нитого южноарабского «торгового кодекса» из Тимна‛.

На конкретном материале Н. В. Пигулевская показывает организацию торговли и сбора пошлин в Южной Аравии и вводит это в широкий исто­рический контекст «пути благовоний», соединяю­щего Индию и Африку со странами Средиземно­морья. Статья была подготовлена для сборника, посвященного юбилею проф. Велскопф, и на русском языке публикуется впервые.

Проблемам культурных отношений различных народов путем передачи религиозных идей по­священа «Заметка об отношениях между Визан­тией и гуннами в VI в.».

Статья «Сиро-палестинские фрагменты псалмов 123—124», также впервые публикуемая на рус­ском языке, дает подробное описание одной из ценнейших сирийских рукописей, хранящихся в Государственной Публичной библиотеке имени М. Е. Салтыкова-Щедрина, особенно интересной в настоящее время, когда открытие кумранских документов вызвало усиленное внимание ученых к древним сирийским версиям сочинений хри­стианского канона.

Состав сборника отражает многообразие науч­ных интересов Н. В. Пигулевской и позволяет проследить ее творческий путь, ведущий от уг­лубленного исследования исторического мате­риала и методики историографического исследо­вания источников к широким историческим обоб­щениям.

Сборнику предпослана первая в нашей литера­туре развернутая научная биография Н. В. Пи­гулевской, написанная ее коллегами и ближай­шими учениками, и полная библиография ее работ.

Сборник подготовлен Византийской группой при Ленинградском отделении Института исто­рии СССР АН СССР и Кабинетом Ближнего Востока при Ленинградском отделении Инсти­тута востоковедения АН СССР. Основную работу по отбору статей и подготовке к публикации руко­писей личного архива Н. В. Пигулевской провели Г. Л. Курбатов (ЛГУ), И. Н. Лебедева (БАН СССР), А. Г. Лундин и К. Б. Старкова (ЛО ИВАН СССР). В подготовке статей и их переводов на русский язык активно участвовали сотрудники Кабинета Ближнего Востока Е. Н. Мещерская, А. В. Пай­кова, Р. Г. Рылова и И. Ш. Шифман.

НИНА ВИКТОРОВНА ПИГУЛЕВСКАЯ

Нина Викторовна Пигулевская (Стебницкая) ро­дилась 14 (1) января 1894 г. в Петербурге в семье Виктора Иеронимовича и Софьи Христофоровны Стебницких. Род Стебницких дал русскому обще­ству выдающихся научных деятелей, в том числе академика П. Л. Капицу. Дед Нины Викто­ровны — Иероним Иванович Стебницкий — член-корреспондент Академии наук, был известным географом-топографом. Он особенно интересо­вался проблемой конфигурации Земли и оставил в этой и смежных областях видные иссле­дования. Отец Нины Викторовны получил юри­дическое образование и выбрал профессию юрис­консульта, занимаясь в то же время историей юриспруденции с этнографическим уклоном: его научной специальностью являлось изучение обыч­ного права у кавказских горцев, и в этой области он оставил ряд трудов.

Нина Викторовна выросла в большой и друж­ной семье. В возрасте 10 лет после начальной подготовки в школе О. П. Конради Нина Стеб­ницкая поступила в частную женскую гимназию М. Н. Стоюниной, где учились ее старшие сестры. Эта гимназия славилась прекрасной постановкой учебного процесса, ее начальница стремилась привлечь к преподаванию в своем учебном заве­дении лучшие педагогические силы Петербурга и сама была видным педагогом-воспитателем. Преподаванию всеобщей и русской истории в школе уделялось особо большое внимание. Из стен этой гимназии вышли многие деятельницы русской и советской науки и культуры.

В 1909 г. семья Стебницких понесла тяжелую утрату: умер ее глава. Перед Н. В. встал ряд за­бот, связанных с ухудшением материального по­ложения, в первую очередь забота о возможности продолжать образование. Нина Викторовна была вынуждена сочетать свои школьные занятия с частными уроками. Весной 1911 г. Н. В. Стеб­ницкая кончила гимназию с золотой медалью. Уже имея сознательный план продолжения об­разования со специализацией в области истории, в последнем, VIII классе Нина Викторовна прошла факультативный курс латыни и за один год подготовилась за полный курс латинской словесности по программе мужской гимназии. Осенью 1912 г. она с успехом поступила на исто­рико-филологический факультет Высших женских (Бестужевских) курсов, единственного в России женского университета. Преподавание на курсах вели многие выдающиеся ученые того времени. Там читали специальные курсы и руководили семинарами такие историки и филологи, как И. М. Гревс (средневековая история), О. А. До­биаш-Рождественская (латинская письменность и палеография), Ф. Ф. Зелинский (античная исто­рия и словесность), И. Д. Андреев и А. В. Кар­ташев (история церкви и идейных течений ран­него средневековья).

В числе наиболее замечательных спецкурсов по группе всеобщей истории, где занималась Нина Викторовна, следует назвать занятия исто­рией и экономикой средневекового города, кото­рые вел на материале Италии И. М. Гревс.

После четырех лет обучения, прослушав общие курсы истории древности, средневековья и нового времени, Нина Викторовна выбрала в качестве более узкой специальности историю раннехри­стианской и византийской церкви. В этой редкой для женщины области она получила блестящую подготовку на кафедре И. Д. Андреева и после окончания курсов в 1918 г. была оставлена для приготовления к профессорской деятельности.

Помимо латыни, во время пребывания на курсах Н. В. серьезно изучила греческий язык как в античной форме, так и в форме, усвоенной византийской письменностью. Ее руководителем в занятиях языками была С. В. Меликова-Тол­стая. Поставив перед собой задачу изучения раннехристианской церкви с ее многообразными формами на разных этапах существования при противоречивых идейных течениях внутри нее, сочетавшихся с идейной борьбой с отживавшим язычеством и ранее сложившимися монотеисти­ческими религиями на территории Ближнего Востока, Нина Викторовна поняла необходи­мость овладеть восточными языками, чтобы в под­линнике усвоить важнейшие для этой области знания источники. Глубокое изучение подлин­ных материалов в первую очередь требовало знания древнееврейского и сирийского языков, затем уже арабского и эфиопского. В то время единственным местом, где велось преподавание этих предметов на очень высоком уровне, был восточный факультет университета.

В 1918 г. Н. В. начала занятия восточными языками под руководством академика П. К. Ко­ковцова. Элементарные курсы древнееврейского и сирийского языков она прослушала у М. Н. Со­колова и А. П. Алявдина, но чтением памятников Библии с ней занимался П. К. Коковцов, у кото­рого Нина Викторовна читала кн. Исайи, Псалмы и кн. Иова, наиболее трудный текст всего библей­ского канона. Огромной эрудиции П. К. Коков­цова, точности его филологического анализа и строгой доказательности выводов из наблюдений над источником Н. В. несомненно многим обязана и отразила это в своих работах.1 С П. К. Коков­цовым ее связывала дружба, длившаяся много лет до самой кончины последнего в блокадные дни Ленинграда (1 января 1942 г.).2 Самоотвер­женной энергии Нины Викторовны в первую очередь советская семитология обязана сохра­нением архива с научным наследием П. К. Ко­ковцова.3

На преобразованных восточном и филологиче­ском факультетах университета, которые слились в 1920 г. в единый факультет общественных наук, преподавание семитологических дисциплин велось П. К. Коковцовым и И. Ю. Крачковским. В 1922 г. Нина Викторовна, окончив университет, про­должала регулярно заниматься чтением и анали­зом семитоязычных памятников. Так она изучала библейско-арамейский и палестинский диалекты арамейского языка, читая кн. Даниила и Таргум Онкелос.

Незаурядные успехи, достигнутые Н. В. в ов­ладении научным методом анализа исторических и религиозных памятников как иудейских, так и христианских учений, показывает архив ее ранних работ. Среди докладов, статей, конспектов и подготовительных материалов для исследований выделяются три темы, связанные между собою идейным и фактическим содержанием, все они отражают исследование источников и социальных корней христианства в пору его зарождения: 1) апокрифические «Оды Соломона»; 2) проблема авторства Евангелия от Иоанна; 3) Иисус и «народ земли» (‛am-ha’āreş) в Евангелии и апостольской проповеди. Названия этих проблем показывают, как серьезно Н. В. подходила к истории хри­стианства, стремясь выяснить и определить кардинальные причины и следствия появления но­вого учения в недрах древнего иудейского об­щества, прошедшего к тому времени более чем тысячелетний путь развития. В работе над апокри­фом «Оды Соломона» Н. В. намечает связь памят­ника с Евангелием от Иоанна, прослеживая общность идей обоих источников. Ее исследование сближает памятники во времени, устанавли­вая гораздо более раннее время возникновения Евангелия от Иоанна, чем тогда принято было думать.

Многие наблюдения Нины Викторовны под­тверждаются теперь источниками, открытыми в пещерах Хирбет-Кумрана. При анализе автор­ства Евангелия от Иоанна Н. В. приходит к вы­воду о реальности изображения среды, историче­ских обстоятельств, в которых возник памятник. Отсюда вытекает ее заключение о том, что в основе памятник действительно принадлежит апостолу Иоанну. Помимо статьи, которая, по-види­мому, представляла введение к «Одам Соло­мона», определяя их историю, место в апокри­фической литературе, Нина Викторовна соста­вила комментарий к ним, целиком основанный на филологическом исследовании греческого и сирийских псалмов, найденных и опубликованных Р. Гаррисом в 1909 г. Наибольшее внимание Н. В. уделила проблеме отношений между массой иудейского народа и привилегированным кругом книжников и фарисеев. Она использует все три основных исторических источника: Иосифа Фла­вия, Евангелие и Талмуд, вернее Мишну. В центре проблемы находится термин ‛am-ha’āreş, кото­рый Н. В. определяет как название основной массы сельского населения Палестины. В своем анализе источников автор приходит к заключе­нию, что термин отражает взгляд фарисеев на трудовую часть иудейского общества. Она пока­зывает социальные корни идейной основы про­поведи Иисуса и близость последней к подлинным воззрениям большей части сельского населения Иудеи и Галилеи. Личность Иисуса в Евангелии отразила основные противоречия между интересами господствующей группы и массы народа, критически к ней настроенной.

В двадцатые годы Н. В., естественно, еще не сложилась как историк-марксист. Однако ее ран­ние работы поражают умением выявить в источ­никах отражение важнейших социальных явле­ний. Многие тезисы этих исследований вызывают в настоящее время особый интерес в связи с воз­росшим вниманием к идеологии иудейского и эллинистического общества Палестины вследствие открытия рукописей Мертвого моря.

Первое время Н. В. подписывала свои работы двойной фамилией, но с 1923 г. известна как Н. В. Пигулевская (в 1918 г. она вышла замуж за Г. В. Пигулевского, специалиста в области органической химии, в дальнейшем профессора Ленинградского государственного университета). Ее первая печатная работа целиком гебраистиче­ского характера и явно отражает результат заня­тий с П. К. Коковцовым. Это небольшая научно-популярная статья «Восток и евреи в книге Исайи», опубликованная в журнале «Восток», в последнем выпуске серии, где востоковеды на­шей страны знакомили широкого читателя и специалистов с результатами исследования исто­рии и культуры Востока и с образцами лучших памятников литературы всех стран и народов Востока. Статья Н. В. насыщена стихами Исайи в ее собственном переводе высокого достоинства. Очерк посвящен внешней и внутренней политике Иудеи и дает обзор ее международного положения в первой половине VIII в. до н. э. Автор показала интерес Исайи к социальной жизни своего на­рода, окружающих стран, в первую очередь Египта. Статья вызвала интерес, потому что здесь Н. В. одна из первых в советском востоковеде­нии связывает идейное направление пророческой проповеди с крупнейшими социально-экономи­ческими изменениями в жизни маленького во­сточного государства.

Уже тогда Н. В. Пигулевская совмещала интенсивную научную работу с общественной. В конце 1918 г. Петроградский райсовет поручил ей организовать школу грамоты при писчебумаж­ной и переплетной фабрике «Светоч». Нина Вик­торовна с честью выполняла поручение и в тече­ние нескольких лет вела занятия в группе, со­стоявшей из 30 человек, большей частью женщин-работниц.

Еще до окончания университета Н. В. посту­пила в Рукописный отдел Государственной Пуб­личной библиотеки на должность хранителя восточных рукописей.

Научная деятельность Н. В. Пигулевской как сиролога началась в стенах Публичной биб­лиотеки с изучения и описания сирийских руко­писей. Первой опубликованной сирологической работой была статья «О сирийской рукописи „Церковной истории" Евсевия Кесарийского в Российской Публичной библиотеке» (1926 г.), посвященная описанию и анализу одной из древ­нейших датированных сирийских рукописей. С этого времени и до конца жизни Н. В. увлеченно и плодотворно работала в этой области, впервые показав сирийскую культуру во всем ее объеме и многообразии. Сирийские хроники и истории, ле­генды и агиографы, алхимия и медицина, юриди­ческие памятники и деловые документы, путевые заметки и статуты Академии — нет ни одной сферы культурной деятельности сирийцев, на которой Нина Викторовна не остановила бы своего внимания, ни одного сколько-нибудь зна­чительного явления, которое не нашло бы отра­жения в ее многочисленных работах. Целое созвез­дие ярких представителей сирийской образован­ности встает со страниц, написанных пером иссле­дователя: врач Сергий Решайнский и лексико­граф Хунейн ибн Исхак, безвестный летописец Иешу Стилит и блестящий ученый-энциклопе­дист Бар Эбрей, историки, агиографы, пере­водчики, учителя сирийской школы и деятели церкви.

В самом начале творческого пути Н. В. Пигу­левской посчастливилось сделать открытие, о ко­тором она всегда вспоминала с большим волне­нием. В VII в. один из видных епископов и писателей несторианской церкви Мартириус Сахдона был лишен сана. Почти все его сочинения были утеряны, и только в уникальной Страсбургской рукописи сохранились «Книга совершенной жизни», пять писем и советы мудрости, однако и они обрывались на середине шестого изречения, и вряд ли можно было ожидать, что когда-нибудь отыщутся недостающие страницы. В 1926 г. на заседании Коллегии востоковедов Н. В. Пигулевская выступила с сообщением о том, что в Публичной библиотеке находятся два перга­ментных листа, которые, как ею было установлено, являются концом Страсбургской рукописи. В сле­дующем году это сообщение было опубликовано в «Oriens christianus», а в 1928 г. появилась статья «Жизнь Сахдоны», повествующая о жизнен­ном пути этого ученого и выдающегося обще­ственного деятеля того времени.

Говоря о том, что Нине Викторовне выпало счастье сделать такую находку, мы вовсе не имеем в виду элемента какой-то случайности: это был закономерный результат серьезных, углубленных штудий молодого ученого, которому предстояло еще не раз пережить волнение и большую ра­дость новых открытий.

В 1927 г. на заседании Общества древней письменности Н. В. Пигулевская выступила с до­кладом о филигранях сирийских рукописей, кото­рый впоследствии был опубликован в виде статьи с одноименным названием. Тщательное изучение сирийских рукописей, в частности материала, служившего для письма, привело ее к выводу, что метод датировки с помощью водяных знаков, кото­рый использовался для датировки русских, сла­вянских и других рукописей, может быть с успе­хом применен и при исследовании восточных (сирийских, арабских, персидских) рукописных памятников. Эта статья, содержащая приложе­ние с перечнем датированных сирийских рукопи­сей и указанием филиграней бумаги, на которой они написаны, может служить ценным пособием для палеографического исследования и датировки ближневосточных рукописных текстов.

С 1936 г. Н. В. Пигулевская работает в Библио­теке им. М. Горького при Ленинградском уни­верситете и одновременно продолжает знакомство с собранием сирийских рукописей Института востоковедения АН СССР. Еще в июне 1935 г. на заседании Рукописного отдела института она про­читала доклад, посвященный трем фрагментам, написанным сирийскими буквами и найденным экспедицией Русского археологического общества во время раскопок 1908—1909 гг. в Хара-Хото. Материал этот позднее был опубликован.

Изданные Н. В. Пигулевской фрагменты ин­тересны тем, что это единственные известные нам рукописи, где на одном и том же листе сирийский текст написан как в горизонтальном, так и в вер­тикальном направлениях. Фрагменты сирийской рукописи из Хара-Хото являются последним и бесспорным, как показала Н. В., свидетельством того, что сирийцы не только писали, но и читали в вертикальном направлении.4

Успехи исследований Н. В. Пигулевской были отмечены присуждением ей 14 апреля 1938 г. по представлению академиков П. К. Коковцова и И. Ю. Крачковского ученой степени кандидата филологических наук без защиты диссертации.

Ко времени работы Нины Викторовны в Библио­теке им. М. Горького относится публикация статьи «Сирийская алхимическая литература средневековья» (1936 г.), положившей начало серии исследований в области научной и культур­ной деятельности сирийцев. В них Нина Викто­ровна ставила две основные задачи: дать харак­теристику этой самобытной культуры и раскрыть причины ее столь широкого распространения от «вечного города» Рима до границ «Небесной империи». Еще в XIX в. о сирийской литературе существовало предвзятое мнение как о мало­значительной и однообразной, а о сирийцах — как о людях посредственных, «не блиставших ни в военном деле, ни в науках, ни в искусстве».5

Начиная с первой своей работы, посвященной сирийской науке, и затем во всех последующих Н. В. Пигулевская показывает несостоятельность этого суждения.

Сирийцы переводили как с греческого, так и с пехлеви. К числу этих переводов относятся сочинения отцов церкви и агиографические тексты, философские трактаты Аристотеля и Платона, медицинские своды Галена и Гиппократа, а также произведения собственно литературные, как «Илиада» и «Одиссея», басни Эзопа, изречения Менандра, «Калила и Димна» и др. Сирийские переводы сохранили ряд греческих и персидских сочинений, подлинники которых до нас не дошли. Познакомившись с достижениями греческой науки, сирийцы передали свои знания арабам, а через арабов эти знания пришли на Запад. Если бы роль сирийцев состояла в одном лишь посредничестве, то и тогда ее можно было бы оценить как значительный вклад в историю мировой культуры. Однако они создали свою самобытную культуру, которая была всесторонне исследована и освещена в работах Н. В. Пигу­левской.

Ее первой обобщающей работой в этой области, открывшей перспективы новых исследований, стала опубликованная в 1941 г. статья «Сирий­ская культура средних веков и ее историческое значение». Большое внимание она уделяла науч­ным, особенно историческим, сочинениям сирий­цев, в которых содержатся сведения по истории различных стран и областей — Междуречья, Ирана, Закавказья, Средиземноморского бас­сейна, Аравийского полуострова, Средней Азии, Индии и Дальнего Востока. Н. В. Пигулевской переведены и детально исследованы хроники Иешу Стилита, части хроник Иоанна Эфесского, Захарии Митиленского и Михаила Сирийца, Эдес­ская хроника VI в., хроника 1234 г. и др. Подчер­кивая значение сирийских хроник, Нина Викто­ровна отмечает, что сведения, приводимые ими, подчас уникальны, так как византийские источ­ники соответствующего периода сосредоточены на жизни столицы и приводят, как правило, официальную дворцовую версию, для арабов же характерна оценка событий с точки зрения отноше­ний, сложившихся в халифате. Сирийские источ­ники лишены особой тенденциозности, авторы их сообщают факты, очевидцами которых были сами, приводят рассказы современников со множеством ярких, живых подробностей, которые отсут­ствуют в сочинениях официальных историков.

Нина Викторовна показала значение сирий­ских источников для истории нашей страны, в частности среднеазиатских и прикаспийских областей, граничивших с Ираном, а также обла­стей Кавказа и Закавказья, особенно Армении, торговые связи которой с сирийцами сложились в глубокой древности. Важность этой группы источников становится ясной, если принять во внимание крайне ограниченное число историче­ских памятников на среднеперсидском языке империи Сасанидов и тот факт, что армянские источники подвергались многократным перера­боткам и были интерполированы.

Этой теме посвящены работы Н. В. Пигулев­ской «Сирийский источник VI в. о народах Кав­каза» (1939 г.). «Авары и славяне в сирийской историографии» (1941 г.) и обобщающее исследо­вание «Сирийские источники по истории наро­дов СССР» (1941 г.).

Конец 30-х годов был переломным периодом в исследовательской биографии Н. В. Пигулев­ской. Многолетнее изучение рукописного насле­дия греко-сиро-арабских источников сделало из нее блестящего источниковеда, известного ис­следователя и публикатора многих важных в на­учном отношении и впервые оцененных ею памят­ников. Н. В. Пигулевская сложилась к этому времени и как специалист, в полной мере овла­девший методикой не только чисто филологиче­ского, но и комплексного историко-филологиче­ского исследования. Всестороннее изучение источ­ников позволило ученому накопить богатейший фактический материал для широких исторических исследований, привлечь к решению важнейших исторических проблем данные и источники, до тех пор не привлекавшие должного внимания.

1938—1939 годы были временем перехода Н. В. Пигулевской к широкой исторической, общей ближневосточной проблематике. Можно говорить о рождении именно в эти годы Н. В. Пи­гулевской как специалиста по истории Ближнего Востока. История сирийцев и арабов, Ирана и Византии, их взаимоотношений, всей системы международных отношений на Ближнем Востоке от эллинистической эпохи до раннего средне­вековья оказывается в круге научных интересов ученого. В эти годы Н. В. окончательно склады­вается и как историк Ирана, и как византинист со своим чрезвычайно широким и глубоко ориги­нальным кругом научных интересов.

Немалую роль в переходе Н. В. Пигулевской к широким историческим исследованиям сыграло и начало в эти годы ее преподавательской дея­тельности в Ленинградском государственном уни­верситете на восточном факультете. Нина Вик­торовна оказалась блестящим педагогом и на­ставником начинающих. Она обладала не только даром увлечь своих слушателей, донести до них неповторимый аромат источника, живое ощуще­ние атмосферы эпохи, которое закладывало отчет­ливые представления о том, что и как могло быть в эту эпоху, в этих исторических условиях, какие связи были для нее доминирующими и опреде­ляющими и без понимания и учета которых нельзя правильно оценить место и роль любого исторического явления. Это чувство эпохи, умение передать его слушателям делало лекции и за­нятия Нины Викторовны и своеобразными, и увлекательными. Они исподволь прививали чув­ство историзма, без которого всякая история становится логической схемой, «умственной кон­струкцией».

Не удивительно, что Н. В. Пигулевская ока­залась в числе тех ученых, блестящих исследо­вателей, которые, внеся собственный вклад в науку, создали и свою школу. Круг ее учеников постоянно расширялся. И диапазон ее научных интересов, и душевная щедрость побуждали ее не жалеть времени на помощь научной молодежи.

В предлагаемом читателю сборнике публи­куется едва ли не самая ранняя статья Н. В., посвященная судьбам античности на Ближнем Востоке, «Месопотамия в эллинистическую и пар­фянскую эпохи», где выражены ее представления о специфике развития ближневосточных областей.

С 1939 г. Н. В. Пигулевская, кроме специ­альных курсов и занятий по сириологии, стала читать обобщающие курсы. Первым из них был «Передняя Азия в IV—VII вв. н. э.», где в срав­нительном аспекте рассмотрена история Визан­тии и Ирана, развития их взаимоотношений. Это было и первое ее византиноведческое исследо­вание.

В том же году за завершенное крупное исто­рическое исследование «Месопотамия на рубеже V—VI вв.» Н. В. Пигулевской было присвоено звание доктора исторических наук. Изданное в 1940 г., оно явилось новым этапом в изучении этого периода, позволившим по-новому осмыслить ряд важнейших социальных явлений в жизни Ближнего Востока и ранней Византии. Исполь­зовав неизученный ранее материал, который со­держала хроника Иешу Стилита, Н. В. Пигу­левская дала последовательный исторический и экономический очерк Месопотамии, раскрыла систему социальных отношений в ней, систему нало­гообложения и управления. В плане византино­ведческом это был первый подступ Н. В. Пигу­левской к коренным проблемам социально-экономической истории Византии. В этой работе были рассмотрены и характер аграрных отношений на рубеже V—VI вв., роль общины, поместья, раз­личных категорий землевладельцев и землевла­дения, специфичных для восточных областей Ви­зантии. По существу в этой работе впервые в исто­риографии были по-марксистски поставлены и проблемы специфики развития ранневизантий­ского города, его преемственности с античным и эллинистическим городом, состояния и развития ремесла, торговли, налоговой политики в конце V—начале VI в. Можно с полным основанием утверждать, что Н. В. Пигулевская положила начало глубокому изучению экономики и разви­тия социально-политических отношений в ранне-византийском городе.

От этой работы тянутся многие нити к после­дующим широким исследованиям Н. В. Пигулев­ской по истории Византии и Ирана в VI—VII вв. Н. В. стала постепенно раскрывать последова­тельную картину развития отношений и взаимо­действия Византии и ее могущественнейшего со­седа на Востоке. И если говорить о вкладе Н. В. в предвоенное развитие советской византини­стики, то необходимо должным образом оценить то, что она привлекла к изучению важнейших проблем истории Византии и Ирана весь ком­плекс сироязычных источников.

Исследование последних углубило изучение политики Ирана и Византии на Кавказе, в При­черноморье, а позднее и в Эфиопии. Результатом этого исследования явилась, в частности, уже упоминавшаяся публикация Н. В. Пигулевской «Сирийские источники по истории народов СССР», положившая начало также ее последовательным изысканиям и в области византийско-славян­ских отношений. Труды Н. В., посвященные этим сюжетам, явились новым шагом на пути изучения «этнической» карты Ближнего Востока. В центре ее внимания находились взаимоотноше­ния Византии и Ирана с кочевыми племенами. Отсюда берет начало изучение политики Византии в отдаленных областях Востока, ее торговых интересов и связей — это первые шаги Н. В. к «Византии на путях в Индию» и проблемам «шелкового пути».

В 1941 г. выходит ее работа «Оборона городов Месопотамии в VI в.», примечательная тем, что в ней Н. В. впервые обратилась к изучению города-крепости и организации обороны городов, в известной степени предварив теорию Э. Кирстена о «городах-крепостях» постюстиниановской Византии. Тем самым Н. В. Пигулевская не только расширила представления о ранневизан­тийском городе, роли государственной и военной организации в его жизни в ранневизантийский период, но и смогла в дальнейшем глубже вскрыть картину внутренних отношений и внутренней борьбы в городе восточных провинций в эпоху иранских вторжений и арабских завоеваний.

Энергия и большие организаторские способ­ности Н. В. в полной мере проявились во время Великой Отечественной войны на посту замести­теля директора Института востоковедения АН СССР. В годы блокады Ленинграда ее ини­циатива, глубокая преданность своему делу сыграли немалую роль в организации работ по спасению и сохранению рукописных богатств института.

Годы войны были для Н. В. Пигулевской и временем продолжения исследовательской ра­боты, и временем своего рода подведения итогов проделанного, и временем создания новой про­граммы. Эта программа была развернута ею в докладе «Византия и Восток», прочитанном на сессии Отделения истории и философии АН СССР 5—6 мая 1944 г. в Москве. Здесь Н. В. Пигулев­ская ставила широкие задачи осмысления места и роли Византии во всемирной истории, ее положе­ния между Западом и Востоком, своеобразия и неповторимости ее истории и культуры — с одной стороны, и ее влияния на развитие Востока и Запада — с другой. «Византия выросла на на­следии, оставленном ей латинским Римом и эллинистическими монархиями», — таков был исходный тезис, лежавший в основе представлений Н. В. о Византии. В то же время она отмечала и восточный характер Византии. В докладе впер­вые были широко и последовательно проанализи­рованы важнейшие формы и типы связей Визан­тии с Востоком, реально раскрыто марксистское понимание понятия «Христианский Восток», по­казано сходство многих форм общественных от­ношений и институтов, нарисованы реальные перспективы дальнейшего изучения основных общественных институтов Византии и Ближнего Востока. Нина Викторовна убедительно проде­монстрировала это на материале «Сирийского законника»6 и показала, какое научное значение имеет изучение сирийской литературы для вы­яснения важнейших вопросов истории Византии и ближневосточных стран. Для раннесредневе­кового периода «характеристика общественных отношений граничивших с Византией народов и государств часто оказывается возможной лишь на основании византийских источников».7

В докладе были поставлены и проблемы роли и значения византийской культуры, значения сирийской культуры для изучения распростране­ния античного наследия и византийских влия­ний. «По своему положению и значимости, — говорила Н. В. Пигулевская, — Византия должна занимать центральное место в истории средневе­ковья, будучи востоком для латинского Запада и западом для Ближнего и Дальнего Востока».8

Намеченную программу исследований Н. В. Пи­гулевская осуществляла очень энергично, при­влекая к разработке и начинающих ученых.

В годы войны Н. В. Пигулевская интенсивно работает над проблемами развития взаимоотно­шений раннесредневекового Ирана и Византии.9

В 1944 г, она возвращается в Ленинград, где читает в университете курсы по истории средневекового Востока, активно включается в деятельность византийской группы, возглавляет созданный ею Кабинет Ближнего Востока Ин­ститута востоковедения АН СССР, становится непременным участником всех византиноведче­ских сессий Отделения истории и философии АН СССР.

Послевоенный период — время расцвета твор­ческой активности Н. В., появления фундамен­тальных монографий, составляющих единый комп­лекс исследований по истории раннесредневекового Ближнего Востока и Византии, преподава­тельской и организаторской деятельности.

Н. В. Пигулевская ведет большую работу на кафедре истории стран Ближнего Востока и на историческом факультете. В 1945 г. ее уси­лиями (совместно с М. В. Левченко и О. Л. Вайн­штейном) в Ленинградском университете была создана кафедра византиноведения и развернута продуманная программа подготовки специалистов в этой области.10

В 1946 г. выходит завершающий цикл ее пред­военных и военного времени исследований труд «Византия и Иран на рубеже VI и VII вв.». В книге была дана широкая характеристика социально-экономического развития Византии в VI в., обращено внимание на острый социально-поли­тический кризис в конце VI—начале VII в. Изу­чение его проявлений привело Н. В. к выводу, что окончательный перелом в развитии Византии в направлении формирования феодальных отноше­ний происходит именно в этот период. Н. В. Пи­гулевская подробно рассматривает вопросы развития и организации ремесла и торговли в Ви­зантии, положения торгово-ремесленного насе­ления, большое внимание уделяет проблемам борьбы партий, выяснению ее социально-поли­тического значения.11 Н. В. не только «синхронно» и взаимосвязанно показала развитие Византии и Ирана в VI в., сходное и различное в их со­циально-экономической эволюции, состояние глу­бокого кризиса, связанного с изживанием старых, уходивших в прошлое отношений, но и те в ко­нечном счете ими определявшиеся обстоятель­ства, которые обусловили ослабление Византии, временный успех иранских вторжений, а затем и быструю утрату ими своих завоеваний, причины разгрома Ирана арабами.

За эту работу и всю совокупность предше­ствующих исследований Н. В. Пигулевская в 1946 г. была избрана членом-корреспондентом АН СССР и в том же году стала профессором Ленинградского университета.

В послевоенные годы Н. В. активно вклю­чается в изучение основных проблем истории Византии. Она обогатила советское византино­ведение тем, что ввела в него целый комплекс сироязычных и восточных источников. Она не­мало сделала и для подготовки молодых кадров в университете, тесно связав византиноведение с ориенталистикой. Н. В. Пигулевская не только читала лекции по истории Ближнего Востока, Византии и Ирана, но и принимала активное участие в составлении первого советского учеб­ного пособия по истории Византии12 и коллек­тивного труда по истории Ирана.13

С 1947 г. Н. В. Пигулевская становится непременным членом редколлегии «Византийского временника». С этого времени появляется серия ее работ по проблемам товарного произ­водства, ремесла и торговли, состояния товарно-денежных отношений и международным торговым связям Византии.14 Эти работы Н. В. были не­разрывно связаны с изучением уровня обще­ственно-экономического развития соседних с Ви­зантией народов — химьяритов, эфиопов и т. д. В результате стала складываться общая картина экономических отношении, общественного разви­тия на всем Ближнем Востоке.

Исследовав экономическое состояние ранней Византии, ее ремесла и торговли, Н. В. показала ее реальные возможности и потребности, внутрен­ние основы положения и значения Византии на международных торговых путях. Изучение со­стояния торговли в сопредельных с Византией странах позволило Н. В. составить реальную картину, выявить все звенья системы торговых связей от Китая, Индии до Эфиопии. Так родилась новая монография Н. В. «Византия на путях в Индию. Из истории торговли Византии с Восто­ком в IV—VI вв.». Изучение социально-экономи­ческой истории Ближнего Востока в рамках общих закономерностей мировой истории поста­вило в центр внимания исследователя главный момент, отличавший Восточноримскую империю от Западноримской: наличие сильно развитой торговли, игравшей важную роль в экономике и политике всех государств Ближнего Востока.

Подробный анализ торговых отношений ран­ней Византийской империи, организации тор­говли, характера товаров, значения торговли основывался на детальном рассмотрении ряда малоизученных греческих, латинских и особенно сирийских источников. При этом автору удалось доказать сирийское происхождение ряда сочине­ний, сохранившихся только на греческом или латинском языках.

Н. В. Пигулевская подробно изучила морские и сухопутные торговые пути в Китай и особенно в Индию, игравшую первостепенную роль в тор­говле стран Средиземноморья. Впервые история этих отдаленных стран была столь органически связана с историей Византии, с ее политиче­скими и социальными событиями. Всесторонне исследуя эти вопросы, Н. В. Пигулевская под­робно осветила также представления этой эпохи о земле и вселенной, выделив в них два направ­ления: ученое, связанное с традицией эллини­стической науки, и «популярное», бытовавшее в торгово-ремесленных кругах и жестко связанное с библейской традицией.

Особое место в книге заняла глава «Пере­путье», посвященная роли Южной Аравии и Эфиопии в международной торговле III—VI вв. Н. В. соединила данные южноарабских эпиграфи­ческих памятников и греко-сирийских агиогра­фических сочинений, что позволило ей нарисовать живую картину жизни Южной Аравии в VI в. и дать глубокое исследование социальных отно­шений. Оригинальным было привлечение «Книги химьяритов» — уникального сирийского памят­ника VI в., который с тех пор стал важнейшим источником по истории Южной Аравии этого периода. Н. В. Пигулевская вышла за пределы обычного эллинистическо-римского культурного ареала и привлекла материал обществ с незави­симым параллельным путем развития. Таким образом, тезис о единстве процесса историче­ского развития человечества получил весьма серьезную аргументацию, еще недостаточно оце­ненную в общеисторической литературе.

Изучение торговли усилило внимание автора к проблеме города; особенно интересно исследо­вание Н. В. Пигулевской социальных отношений в Неджране, первом из городов Аравии, привлек­шем внимание ученых.

Монография «Византия на путях в Индию» оказала огромное влияние на дальнейшее разви­тие науки. Она вызвала к жизни серию специаль­ных исследований источников, важность которых была продемонстрирована в работе,15 а также последующую разработку ряда проблем, постав­ленных автором.16 Этот поток работ не прекра­щается до сих пор; однако монография Н. В. Пи­гулевской не потеряла своего значения, о чем свидетельствует появление немецкого перевода почти через 20 лет после первой публикации.17 Книга показала не только роль Византии в между­народной торговле с Востоком, но и значимость международной торговли для экономики Визан­тии. Она подвела своего рода экономический «фундамент» и под внешнюю политику Византии на Востоке, обнажив ее подосновы.

Именно в эти годы выходят многочисленные обобщающие статьи Н. В. Пигулевской, касаю­щиеся формационной принадлежности и харак­тера ближневосточного общества (например, «К вопросу о разложении рабовладельческой формации на Ближнем Востоке», «Проблемы рас­пада рабовладельческого общества и формирова­ния феодальных отношений на Ближнем Востоке», «Зарождение феодальных отношений на Ближнем Востоке»). Ее исследования сосредоточились на истории перехода от рабовладельческой системы хозяйства к феодальной на всей территории Ближнего Востока — наиболее экономически раз­витой области мира в тот исторический период.

Труды Н. В. Пигулевской отличает реши­тельный отказ от «европоцентристской» точки зрения на историю, отказ не декларативный, что еще часто встречается в работах, ограниченных кругом греко-латинских источников, а глубоко органичный, поскольку в центр исследования ставятся и источники на восточных языках, в первую очередь сирийские, а также арабские и среднеперсидские.

История взаимоотношений арабов с Ираном и Византией, предыстория арабских завоеваний закономерно вытекали из изучения Н. В. взаимо­отношений Византии и Ирана. И не случайно вслед за появлением «Византии и Ирана» выхо­дит статья, как бы намечающая «приступ» к новой теме — «К вопросу об общественных отношениях на Ближнем Востоке перед арабским завоева­нием».

Другая линия интересов вела Н. В. Пигу­левскую к проблемам города, специфике его раз­вития на Ближнем Востоке. Уже с конца 30-х го­дов развитие сирийского города позднеантичного и раннесредневекового периодов занимает видное место в исследованиях Нины Викторовны. В послевоенные годы она впервые поставила на материале Месопотамии и других областей про­блемы исторической преемственности в развитии города от доэллинистического к эллинистиче­скому и далее к римскому и раннесредневеко­вому.18 Она раскрыла взаимодействие местных черт городской организации и политических форм, привнесенных греками, при возникновении ха­рактерной для эллинизма полисной структуры. Теоретическое значение имели выводы Н. В. Пи­гулевской, что полисный строй возникает на базе спонтанного внутреннего развития и там, где греческое влияние практически отсутствовало или было крайне незначительным. Полисный строй, следовательно, не был специфически греческим явлением, а его появление не обязательно обусловливается воздействием эллинской цивилиза­ции. На этой основе Н. В. подошла и к изучению дальнейшего развития ближневосточного города.

Истории города в поздней античности и ран­нем средневековье посвящена монография Н. В. Пигулевской «Города Ирана в раннем средневековье» (1956 г.). Здесь предметом ис­следования стали города сасанидского Ирана. Обширный раздел, посвященный городу элли­нистического и парфянского времени, создал ис­следованию надежную базу.

Работа Н. В. Пигулевской показала един­ство исторического развития всего Ближнего Востока в раннем средневековье, единый характер социальных процессов на этой территории и всю условность традиционных границ между «Восто­ком» и «Западом». Обширный конкретно-истори­ческий материал, выявленный и интерпретирован­ный автором, наглядно продемонстрировал, что различия в ходе исторического развития опре­деляются не культурно-историческими, а соци­ально-экономическими условиями. Разные пути сложения феодального общества определялись не границей между Римско-Византийской импе­рией и парфянским и сасанидским Ираном, не принадлежностью к разным «культурным ареа­лам», а разницей между натуральным хозяй­ством, преобладавшим в Европе, и сохранением и дальнейшим развитием торговых отношений и ремесленного производства на Ближнем Востоке.

Этот вывод важен для истории смены эконо­мических формаций потому, что в период раннего средневековья Иран и Византия сохранили и упрочили свое положение наиболее развитых экономически, социально и культурно стран мира.

Как и другие работы Н. В. Пигулевской, монография «Города Ирана...» отличается при­влечением большого числа малоизученных и не­дооцененных исторических источников. Из памят­ников сирийской письменности следует выделить местные хроники отдельных городов, например хронику Адиабены и историю города Карка де бет Селох, а также агиологические памятники, рисую­щие живую картину повседневной жизни разных слоев населения, в том числе и низших социаль­ных слоев, весьма редко попадающих в поле зрения обычных исторических сочинений.

Особенно плодотворным оказалось исследо­вание юридических памятников сасанидского Ирана: сирийского юридического сборника Ишо­бохта и в связи с ним пехлевийского судебника «Матикан-и хазар датастан». Н. В. Пигулевская впервые привлекла эти ценнейшие памятники к историческому исследованию и приложила много трудов, чтобы ввести их в научный оборот, посвя­тив им, в частности, свои доклады на XXIII и XXIV Международных конгрессах востоковедов в Кембридже и Мюнхене.19 Необходимо выделить также детальное исследование маздакитского дви­жения, его социального характера, классовых сил и идеологических корней. Всестороннее изу­чение этого крупнейшего народного движения в сасанидском Иране позволило Н. В. Пигулев­ской охарактеризовать его как движение, на­правленное против феодального подчинения кре­стьянских общин. Эта оценка оказала сильное влияние на последующие работы, посвященные маздакизму.

Влияние монографии «Города Ирана...» на дальнейшее развитие науки было едва ли не более сильным, чем предыдущей, чему в немалой сте­пени способствовало появление французского пе­ревода.20 Книга стимулировала исследования вза­имоотношений Парфии и Рима,21 маздакитского движения,22 повышение интереса к социальной истории сасанидского Ирана и идеологических движений в Иране.23 Особенно сильный толчок работа Н. В. Пигулевской дала исследованию юридических памятников.24

«Города Ирана...» имели большое значение и для советского византиноведения. И не только потому, что в этой книге систематически просле­живалось развитие городов крупнейшего восточ­ного соседа, торгового партнера и соперника Византии IV—VI вв. В обширном вводном разделе монографии были обобщены основные особенности развития греко-восточного города I—III вв., чрезвычайно важные и для уяснения специфики развития византийского. Исследование Н. В. организации ремесла и торговли, торгово-ремес­ленных объединений, форм общественно-полити­ческой жизни иранских городов IV—VI вв. позволили выявить как известные общие черты, так и существенные различия в развитии городов Византии и Ирана.

Занимаясь этими проблемами, Н. В. Пигулев­ская пришла и к изучению внутреннего развития византийского города. В конце 40-х—начале 50-х годов советское византиноведение особое внимание уделяло истории города, поскольку ее разработка намного отставала от изучения аграр­ных отношений.25

Н. В. Пигулевская внесла большой вклад в изучение ранневизантийского города как центра товарного производства — производства на ши­рокий международный «рынок» и, опираясь на весь сравнительный ближневосточный материал, в изучение развития византийского города в эпоху перехода от поздней античности к раннему феодализму.

Публикации и исследования Эдесской хроники и других источников по истории развития горо­дов Византии были продолжением серии работ Н. В., непосредственно подводивших ее к про­блеме «деревня и город» в Византии. Представле­ния Н. В. Пигулевской о внутреннем развитии ранневизантийского города, сохранявшего мощные античные и эллинистические традиции в своей социальной и политической жизни, были сумми­рованы ею в первой части коллективного доклада делегации советских ученых «Город и деревня в Византии в IV—XII вв.», представленного XII Международному конгрессу византиноведе­ния в 1961 г. Ближневосточный город продолжал оставаться в центре внимания Н. В. до последних лет жизни. С обобщающим докладом «Город Ближнего Востока в раннем средневековье» Н. В. Пигулевская выступила в 1968 г. на по­священной городу сессии «Спорные вопросы исто­рии античного и средневекового города» Науч­ного совета по проблемам закономерностей исто­рического развития общества и перехода от одной социально-экономической формации к другой. Н. В. Пигулевская оказала немалое влияние на формирование и развитие интереса к истории города у своих учеников и младших коллег (О. Г. Большаков, Г. Л. Курбатов, И. Ш. Шиф­ман и др.).

После выхода в свет «Городов Ирана...» ведущей исследовательской темой Н. В. Пигу­левской становится история арабов, история араб­ских племен «между Византией и Ираном». К изу­чению их истории и истории взаимоотношений с Византией Н. В. привлекла весь комплекс византийских источников. Уже в 1960 г. она вы­ступает на XXV Международном конгрессе вос­токоведов с докладом «Арабы у границ Византии в IV в.». Этот доклад положил начало серии ис­следований, объединенных затем в новой моно­графии «Арабы у границ Византии и Ирана в IV—VI вв.». Автор максимально широко привлекла данные византийских источников для выяснения развития общественных отношений, общественного строя арабов, характера их связи с Византией. Эта работа не только восполнила пробел нашей историографии в изучении доисламского периода истории арабов — пробел, который и в мировой историографии не был восполнен послевоенными статьями А. А. Ва­сильева и др. Н. В. вскрыла причины и предпо­сылки арабского завоевания восточных провин­ций, многообразные связи, его подготовившие и облегчившие, от экономических до идеологи­ческих. Особенно интересными являются разделы, посвященные христианизации арабов и роли ара­бов-христиан. В монографии были выяснены зна­чение арабов как самостоятельной силы на Ближ­нем Востоке в эпоху, предшествующую созданию ислама, их участие в жизни великих держав, уровень их социального и культурного развития. В этой работе были подведены итоги почти трид­цатилетних исследований.26

Посвященная теме, неоднократно привлекав­шей внимание ученых,27 книга Н. В. Пигулев­ской оказалась подлинно новаторской уже по самой постановке проблемы. Автор не замыкается в рамках Аравии, как это делали многочисленные исследователи-арабисты, рассматривавшие исто­рию арабских племен и государств лишь как предысторию ислама, и не ограничивается исто­рией «буферных государств» Лахмидов и Гасса­нидов как простых придатков к истории Ирана и Византии. Н. В. Пигулевская рассматривает историю арабов в IV—VI вв., охватывая всю территорию Аравии — от Йемена до Сирии, в не­разрывной связи с историей великих держав — как «третью силу на Ближнем Востоке».28

И эта книга вводит в научный оборот значи­тельный круг новых источников; среди них сле­дует выделить сирийские и греческие агиографи­ческие сочинения, дающие ценнейшие сведения о внутренней жизни арабских племен, описания их становищ и перекочевок, празднеств и бед­ствий, данные о социальном строе и культурной жизни. Большое место занял и южноарабский эпиграфический материал, впервые привлечен­ный для изучения общественного строя Аравии.

Особое внимание уделено социальному строю Аравии в его взаимосвязи с экономическим раз­витием всего Ближнего Востока. Н. В. Пигу­левская показала, что «так называемой маго­метанской революции предшествовали глубокие социальные сдвиги в обеих великих державах Передней Азии».29 В Аравии на протяжении IV— VI вв. также совершались весьма существенные изменения: проходил процесс образования клас­сов, усиливалось социальное расслоение, что со­здавало необходимые предпосылки для нового этапа развития общества. Исследование Н. В. наглядно продемонстрировало взаимосвязь этих процессов.

Весьма существенно и выявление культурного воздействия Византии и Ирана на арабские ко­чевые и полукочевые племена. Христианизация части арабов становилась формой политического сближения с ними не только Византии, но и Ирана; в западных областях, в сфере влияния Византии, христианство было монофизитским, как и в восточных провинциях империи; в Между­речье распространялось несторианство, допускав­шееся и в Иране.

Общественное развитие арабов достигло того уровня, когда отчетливо проявилась потребность в религии надплеменного характера для консо­лидации разрозненных племен. Однако христиан­ство, разделенное на ветви, слишком связанные с различными внешними политическими силами, не могло выполнить этой функции. Мусульман­ство отвечало и этой потребности, и уровню культурного развития арабских племен.

Различные аспекты доисламской истории ара­бов были освещены Н. В. Пигулевской в докла­дах на XI Международном конгрессе византи­нистов в Мюнхене и на XXV Международном конгрессе востоковедов в Москве и получили международный резонанс.30 Монография «Арабы у границ Византии и Ирана» завершила исследова­ние возникновения и становления феодальных отно­шений на Ближнем Востоке. Она на многие годы останется незаменимым источником идей и ма­териалов для всех исследователей данной про­блемы.

Это была еще одна фундаментальная работа, освещавшая восточные связи и положение на восточных границах Византии в канун арабских завоеваний. Интересы Н. В. теперь все более решительно переносились за грань VI—VII вв., к изучению «темных веков» византийской истории и всей эпопеи арабо-византийских отношений VII в.

Названные исследования Н. В. Пигулевской убедительно раскрывают ее метод, стиль, при­сущее ей умение, казалось бы, из несуществен­ного, второстепенного источника извлечь прин­ципиально важные выводы, а на основании серии таких исследований дать широкую, яркую и убедительную картину развития общества. Все обобщающие работы Н. В. привлекают к себе внимание не только свежестью постановки про­блем и вопросов, но и конкретностью, обилием вновь привлеченного или заново интерпретиро­ванного материала.

Н. В. Пигулевская была неутомимым искате­лем новых источников, и ее выводы и труды не­разрывно связаны с огромной и кропотливой работой над рукописями и анализом их ценности как исторических источников.

Раскрытию рукописных сокровищ, храня­щихся в собраниях Ленинграда, посвящен ряд статей и публикаций Н. В. Пигулевской. Ей при­надлежат описание сирийских светских рукопи­сей (1945 г.), описание и характеристика сирий­ского сборника агиологических памятников и легенд (1957 г.). Венцом работы Н. В. в этой области является «Каталог сирийских рукописей Ленинграда», который включает характеристику сирийских рукописей, хранящихся в фон­дах Государственной Публичной библиотеки имени М. E. Салтыкова-Щедрина и Института востоковедения АН СССР, и представляет в ряде случаев ценные, глубокие исследования сирийских памятников, далеко выходящие за пре­делы простого описания.

Заслугой Н. В. Пигулевской является то, что она ввела в научный обиход ряд сирийских агиографических сочинений и жизнеописаний, доказав правомерность их исследования в ка­честве исторических источников, скептическое отношение в оценке которых проскальзывает иногда в высказываниях ученых и в настоящее время. Агиографы и биографии наряду с леген­дарным, сказочным элементом содержат истори­ческий материал и детали бытового характера, говорящие историку подчас гораздо больше, чем сухой перечень голых фактов. В таких сочине­ниях можно отыскать сведения, неизвестные по другим источникам, например подробное описание «железных ворот», сохранившееся только в си­рийской легенде об Александре Македонском. В ней нашли отражение реальные сведения о стро­ительстве крепостных сооружений, возводив­шихся в горных ущельях Кавказа для защиты от вторжения с севера гуннских племен. Ана­лизу сирийской «Александрии» посвящены статьи Н. В. Пигулевской «Сирийская легенда об Алек­сандре Македонском» (1958 г.) и «„Железные во­рота" Александра Македонского» (1960 г.). Ма­териал сиро-персидских мартириев, в частности мученичеств епископа Ктесифона Симеона бар Саббаэ, каругбеда Поси и других, использован в монографии Н. В. Пигулевской «Города Ирана в раннем средневековье».

К жанру агиографии относится также история мар Ябалахи и раббан Саумы, совершивших удивительное путешествие из Пекина в Багдад. Описание их путешествия, составленное неизвест­ным автором, ранее редко привлекалось в ка­честве исторического источника, а между тем, как показала работа Н. В. Пигулевской, оно содержит богатый материал о событиях и жизни на Ближнем Востоке, в Средней Азии и Китае в конце XIII—начале XIV в. Н. В. высоко оце­нила этот памятник как занимательное литера­турное сочинение, как превосходный образец сирийского классического языка и как обширный свод разнообразных сведений по истории, гео­графии и экономике названных областей.

С первого взгляда кажется, что монография «История мар Ябалахи III и раббан Саумы» (1958 г.) отклоняется от основной, последовательно проводимой темы работ Н. В. Пигулевской. Дей­ствительно, в ней даны перевод и исследование литературного памятника XIV в., важного источ­ника по истории государства ильханов. Однако и эта книга связана глубоким внутренним един­ством с основным направлением исследований Н. В. Пигулевской — изучением экономических и культурных связей Востока и Запада.

История двух уйгуров-несториан, отправив­шихся из Пекина на поклонение святыням в Иеру­салим, в паломничество, затянувшееся на всю жизнь, описание их деятельности на Ближнем Востоке и даже в Европе — один из ярчайших примеров контактов между Востоком и Западом. Уйгурское происхождение и знание монгольского языка оказались столь ценными для деятельности несториан, заинтересованных в покровительстве монгольских ханов, что возвысили этих монахов до высочайших чинов в несторианской церковной иерархии, перевесив и незнание сирийского языка, и недостаток клерикального образования. Мар Ябалаха III стал католикосом несториан, а раббан Саума — его ближайшим помощником. Христианство раббан Саумы сделало его удобным и надежным послом ильхана Аргуна в Европу, к римскому папе Гонорию IV и христианским европейским правителям: французскому королю Филиппу IV Красивому, Карлу II и английскому королю Эдуарду I (которого раббан Саума, впро­чем, встретил во Франции).

Перевод Н. В. Пигулевской сделал доступным русскому читателю этот интереснейший памят­ник, который можно сравнить с описанием путе­шествия Марко Поло.

Придавая большое значение сирийской исто­риографии, Н. В. предполагала посвятить ей специальное исследование. В ее работах после­военных лет заметное место занимала и проблема истории Руси по данным сирийских и византий­ских источников. В сборнике памяти академика Б. Д. Грекова ею была опубликована статья «Имя „Рус" в сирийском источнике VI в.». В на­стоящем сборнике помещаются лекция Н. В. «Византия и славяне» и исследование «Сирий­ская хроника VI в. о славянских племенах».

Нина Викторовна уделяла внимание и сирий­ской повествовательной литературе. Она редакти­ровала переводы на русский язык и была автором предисловий к сборникам, составленным из про­изведений сирийской беллетристики.31

Она много писала о совершенстве и гибкости сирийского языка, успешно выполнявшего роль языка торговли и дипломатии на всем Ближнем Востоке, пригодного для передачи отвлеченных философских понятий и точной медицинской тер­минологии, способного выразить любые эмоции живой разговорной речи.

Она показала влияние сирийского алфавита на письмо народов, населявших Среднюю Азию и Дальний Восток.

Если провести ретроспективный обзор много­численных сирологических исследований Н. В. Пигулевской, можно выделить два основных направления в ее работе: описание сирийских рукописей и изучение культуры си­рийцев. Оба направления постоянно разрабаты­вались и развивались Н. В. Пигулевской на про­тяжении всей жизни, получив логическое завер­шение в двух больших итоговых работах — «Ка­талог сирийских рукописей Ленинграда» (1960 г.) и «Культура сирийцев в средние века».

Последние годы жизни Н. В. Пигулевской были посвящены работе над монографией «Культура си­рийцев в средние века». Автор стремилась всесто­ронне изучить духовную культуру сирийцев — народа, сыгравшего видную роль в культурной жизни Ближнего Востока. На протяжении многих веков они были посредниками между Востоком и Западом, между парфянским и сасанидским Ираном и Римской и Византийской империями, между Византией и Арабским халифатом, между Ближним и Дальним Востоком. Сирийцы по­знакомили арабов с наследием античной науки — с трудами Платона и Аристотеля, Галена и Гип­пократа. И лишь в арабско-еврейской передаче и переработке узнала о них через несколько веков средневековая Европа, а в эпоху Возрожде­ния Европа познакомилась уже с оригиналами многих из этих сочинений. Сирийцы принесли к границам Китая и Индии христианскую идео­логию, а на Ближний Восток — манихейские идеи, игравшие важнейшую роль в социальной борьбе раннего средневековья. И во всех этих областях сирийцы были не просто передаточным звеном, но и творческим элементом, вносили свой значительный вклад в разработку и изме­нение идей и учений. Это определяет значение сирийской культуры для изучения истории всего человечества.

В работе, к сожалению не завершенной, Н. В. Пигулевская рассматривает культуру не как механическое соединение или параллельное развитие литературы и историографии, религии и науки, а как совокупность знаний и представле­ний, идеологии и морали, как систему знаний о мире и норм поведения. Поэтому Н. В. не огра­ничивается изучением научных достижений и выдающихся литературных произведений, пере­числением вершин культуры, а уделяет не мень­шее внимание уровню культуры народа, что включает и степень распространения грамотности, и объем знаний культурного человека, т. е. вопросы, весьма трудно поддающиеся определе­нию, когда речь идет об обществах древности и средних веков. Н. В. Пигулевская сохранила и развила все важнейшие особенности марксист­ского исторического подхода при изучении столь сложной и многогранной области, как духовная культура народа.

Нина Викторовна начинает исследование куль­туры сирийцев с изучения школы, т. е. с системы передачи знаний, организации обучения, опре­деления его ступеней и границ, круга изучаемых наук и объема знаний. Эти данные позволяют с наибольшей полнотой представить себе уровень культуры и степень ее распространенности.

Начав с низшей школы, с обучения элемен­тарной грамотности, Н. В. Пигулевская особое внимание уделила Нисибийской академии — средневековому университету, сохранившему нам наиболее ранний университетский устав — «Пра­вила Нисибийской академии». Этот устав рисует яркую картину жизни академии: нравы студен­тов и преподавателей, характер обучения и пе­речень изучавшихся наук; в нем упоминаются даже первые студенческие волнения и борьба за реформу высшего образования.

Хотя образование на всех ступенях, от низ­шего до высшего, носит клерикальный характер и находится в руках церкви, оно показывает не­разрывность духовных и светских наук, необхо­димых как для сохранения церковной традиции, так и для общих социальных и производственных интересов сирийцев. Грамотность служила прежде всего интересам культа, но была необходима и для работы мастерской, и для ведения торговых дел. Те же производственные потребности вы­зывали развитие и распространение сложных технических знаний: алхимических, географи­ческих и агрономических, астрономических и ма­тематических, не говоря уже о медицинских.

Неразрывная связь духовных и светских наук в системе образования определяет то значение, которое приобретают экзегеза и богословские споры ветвей христианства, несторианства и монофизитства: зачастую они являются той «над­водной частью айсберга» культуры, которая по­зволяет определить движения всего массива и даже составить представление о «подводных те­чениях», вызывающих это движение.

Н. В. Пигулевская подробно исследует также достижения сирийской науки в области медицины и философии, географии и космогонии, алхимии и земледелия, деятельность Бар Дайсана и Сер­гия Решайнского, Хунайна ибн Исхака и Ми­хаила Сирийца. Особенно большое внимание Н. В. уделила переводческой деятельности сирийцев, которая связывала античную науку со средне­вековой арабской, индийскую и иранскую с ви­зантийской и т. п., играя активную роль в пере­даче знаний и идей между множеством народов, от Армении до Эфиопии и от Египта до Китая.

Н. В. Пигулевская увязывает эту культурную деятельность с экономической, с первостепенной ролью сирийцев в международной торговле, по­этому в работе тщательно прослеживаются данные о торговле сирийцев и их расселении вдоль торговых путей, по «великому шелковому пути» через Иран, Среднюю Азию и Синьцзян до Ки­тая, а также по «дороге ароматов» и пряностей через Красное море и Аравийский полуостров в Эфиопию и Йемен и далее в Индию. К сожалению, остался ненаписанным раздел, который должен был показать деятельность сирийцев в средне­вековой Западной Европе. Но и без этого раздела работа наглядно показывает интенсивность эко­номических и культурных связей уже в раннем средневековье и первые шаги процесса слияния отдельных очагов человеческой цивилизации в еди­ную мировую экономическую и культурную си­стему.

Научная деятельность Н. В. Пигулевской с начала 50-х годов была неразрывно связана с Ленинградским отделением Института востоко­ведения АН СССР. Здесь под ее руководством была подготовлена и создана группа молодых специалистов, работающих над проблемами исто­рии и филологии стран Ближнего Востока в древ­ности и в средневековье. Начало деятельности группы совпадает с организацией Ленинградского отделения ИВ АН СССР в 1955 г.; в 1958 г. офи­циально она была выделена как Кабинет Ближ­него Востока.

Кабинет Ближнего Востока выступил прежде всего как база комплексного изучения стран Ближнего Востока. В нем прошли подготовку многочисленные специалисты в различных от­раслях востоковедения, в том числе и только зарождавшихся в Советском Союзе. В Кабинете Ближнего Востока впервые в нашей стране было поставлено изучение сабеистики и кумранских документов. Здесь были подготовлены специа­листы, изучающие связи Сирии и Закавказья, начато изучение связей сирийской и древнерус­ской литературы, ведется изучение арабо-еврей­ских рукописей и т. д. Под руководством Н. В. Пи­гулевской было подготовлено 4 доктора наук и более 10 кандидатов. Ее ученики работают не только в научных учреждениях Ленинграда, но и в республиках Закавказья (в Баку — доктор исторических наук Р. А. Гусейнов, в Ереване — доктор филологических наук Г. Мелконян и кандидат филологических наук Л. А. Тер-Петро­сян, и др.).

Кабинет Ближнего Востока под руководством Н. В. Пигулевской в короткий срок превратился в один из центров советской семитологии; на XXV Международном конгрессе востоковедов в Москве он был представлен четырьмя докла­дами (Н. В. Пигулевская, К. Б. Старкова, Г. М. Глускина, А. Г. Лундин).

Деятельность Н. В. Пигулевской не исчерпы­валась ее работой по руководству Кабинетом Ближнего Востока или рамками Ленинградского отделения Института востоковедения АН СССР, где она руководила и исторической секцией. Она занимала также пост уполномоченного по Ленинграду по Отделению истории.

Нина Викторовна придавала большое значе­ние и уделяла много сил и времени своей работе на посту вице-президента Российского палестин­ского общества и ответственного редактора «Па­лестинского сборника», продолжавшейся почти 20 лет. Практически Н. В. Пигулевская руково­дила всей научной деятельностью Палестинского общества, которое под ее эгидой объединяло дея­тельность исследователей Ближнего Востока. На заседаниях Российского палестинского об­щества впервые в Советском Союзе обсуждались находки рукописей Мертвого моря и проблемы сабеистики. Особо отметим заседание, посвя­щенное столетию со дня рождения крупнейшего русского семитолога академика П. К. Коковцова, состоявшееся 1 марта 1962 г.32

«Палестинский сборник» за неполные 20 лет превратился в один из авторитетнейших совет­ских востоковедных журналов, завоевавший ши­рокое международное признание. Н. В. Пигу­левская подготовила и отредактировала 24 вы­пуска сборника. Систематически издаваемые сбор­ники внесли огромный вклад в развитие совет­ской науки. Здесь нашли поддержку такие новые для советского востоковедения направления, как угаритоведение, кумранистика, сабеистика. Н. В. постоянно привлекала к участию в журнале на­чинающих специалистов. Не будет преувеличе­нием сказать, что каждый из выпусков «Палестин­ского сборника» открывал для советской науки новые имена.

Начавшаяся с 1960 г. публикация моногра­фий (наряду со сборниками) еще больше уве­личила научное значение этого издания. В нем увидели свет такие выдающиеся работы, как «Каталог сирийских рукописей Ленинграда» Н. В. Пигулевской (1960, вып. 6), «Словарь диалекта бухарских арабов» И. Н. Винникова (1962, вып. 10), «Частная собственность в пред­ставлении египтян Старого царства» Ю. Я. Пе­репелкина (1966, вып. 16).

В послевоенный период, особенно в 50— 60-е годы, велика была роль Н. В. Пигулевской и в развитии советского византиноведения. Она была одним из инициаторов совместных изданий и многих начинаний ленинградских византи­нистов, изучения памятников и рукописей ле­нинградских хранилищ, подготовки коллектив­ного труда по истории византийской культуры. При ее содействии и нередко по ее инициативе создавались те значительные византиноведческие исследования, которые публиковались на стра­ницах «Византийского временника» и «Палестин­ского сборника», в котором актуальные научные проблемы истории «Христианского Востока» по­лучили впервые глубоко научное и последова­тельно марксистское освещение.

Не только уже упоминавшиеся исследования Н. В. приобрели заслуженную международную известность и наиболее крупные из них были переведены за рубежом. Большим авторитетом пользовались ее обзоры и рецензии на наиболее фундаментальные работы зарубежных исследова­телей, в которых Н. В. Пигулевская выделяла то, что имело действительно важное значение для развития и обогащения нашей науки. Примером может служить рецензия Н. В. на фундаменталь­ное исследование Ж. Чаленко, которая привлекла внимание нашей науки к материалам и выво­дам этой работы.33

Н. В. Пигулевская была не только одним из активнейших участников и организаторов все­союзных византиноведческих сессий. С 1958 г. и до последних дней она возглавляла и коорди­нировала деятельность Ленинградской византий­ской группы — большого и разнородного по направлениям своей работы и проблематике кол­лектива. Она активно привлекала к работе на­учную молодежь. По инициативе Н. В. группа в 1970 г. подготовила выпуск «Палестинского сборника» «Византия и Восток», где вводились в научный оборот новые данные, новые материалы по истории и культуре Византии из ленинград­ских фондов и хранилищ.

Широкими и многогранными были научные связи Н. В. Пигулевской со многими ведущими научными учреждениями и хранилищами — Ру­кописным отделом ГПБ им. М. Е. Салтыкова-Щедрина и Отделом рукописей и редкой книги БАН СССР, где по ее инициативе велась работа по изучению и публикации рукописного на­следия; Ленинградским государственным универ­ситетом, где Н. В. читала курсы по истории и культуре Ближнего Востока и Византии, сирио­логии. Путь многих из учеников Н. В. Пигулев­ской пролегал от студенческой скамьи до сов­местной работы с Н. В. в академических учрежде­ниях и рукописных хранилищах. Опираясь на их поддержку и научное участие, Н. В. с 1967 г. разработала и выдвинула программу комплекс­ного изучения всех связей Запада и Востока, к исследованию которых она планировала широко привлечь ученых из союзных республик. Соот­ветствующие планы были предложены ею От­делению исторических наук АН СССР. Про­грамма этих исследований частично содержится в публикуемом в настоящем сборнике проспекте «Шелковая дорога».

Высокий международный авторитет Н. В., широта ее научных интересов и неистощимая энергия позволили ей сыграть видную роль в рас­ширении научных связей и укреплении между­народного авторитета и престижа советского востоковедения и византиноведения. Она была в числе тех, кто разрушал стену предубеждения, сложившегося в западной византинистике против советского византиноведения, и шаг за шагом вынуждал признать его достижения и высокий авторитет во многих областях исторической науки. Н. В. Пигулевская, являясь членом На­ционального комитета историков Советского Союза, вела большую организационную работу по укреп­лению международных связей нашей науки. Мно­гие из ее работ были опубликованы в международ­ных журналах, а ряд ее монографий появился за рубежом отдельными изданиями. Участница Мюнхенского и Оксфордского международных византиноведческих конгрессов, Н. В. Пигулев­ская была одной из тех, кто заложил основы ак­тивной международной деятельности советской византиноведческой науки, сыграл немалую роль в укреплении творческого содружества ученых социалистических стран. Она выступала с до­кладами и лекциями в Риме, Праге, Париже, оппонировала по работам зарубежных коллег.

Нина Викторовна была организатором и руко­водителем секции византиноведения и смежных дисциплин на XXV Международном конгрессе востоковедов. Ее работа и доклады в Восточном институте в Риме, в Коллеж де Франс и Сор­бонне высоко поднимали престиж советской исторической науки. Н. В. Пигулевская была членом Французского азиатского общества, была награждена персональной памятной медалью Col­lège de France.

Нина Викторовна Пигулевская ушла из жизни 17 февраля 1970 г., когда ее новые творческие планы уже начинали складываться в четкую про­грамму всестороннего изучения связей Запада и Востока. Исследования Н. В. раскрывают общую картину и закономерности исторического и куль­турного развития Ближнего Востока, Византии в эпоху перехода от античности к средневековью, раннесредневековой истории всего Ближнего Вос­тока, общего и специфического в его развитии. В этом непреходящая ценность работ Н. В. Пигу­левской.

Плодотворная научная и организационная дея­тельность Н. В. Пигулевской неоднократно вы­соко оценивалась Академией наук СССР и отмеча­лась правительственными наградами.

Основные интересы H. В. Пигулевской на протяжении всей жизни сосредоточивались в сфе­ре сирологии. И в эту область она внесла наибольший вклад, в корне изменив сам харак­тер науки. Ее труды превратили сирологию из вспомогательной области христианского бого­словия, какой она и до сих пор остается в трудах некоторых западных ученых, в отрасль истории Ближнего Востока. Н. В. Пигулевская показала особую важность сирийских источников для изу­чения Византии и Ирана, Аравии и Закавказья, Средней Азии и Индии, для решения общеистори­ческих проблем социальной истории и истории культуры. Ее труды продемонстрировали значе­ние сирийских источников для изучения древне­русской и древнеармянской литературы, истории Азербайджана и Казахстана и положили начало углубленным исследованиям в этих областях.

Научное наследие Н. В. Пигулевской оста­нется предметом глубокого изучения, незамени­мым справочником и кладезем новых идей.

СПИСОК ПЕЧАТНЫХ РАБОТ

ЧЛЕНА-КОРРЕСПОНДЕНТА АН СССР

Н. В. ПИГУЛЕВСКОЙ

1925

1. Восток и евреи в книге Исайи. — Восток, 1925, V, с. 132—139.

1926

2. О выставках в научных библиотеках. — Библиотеч­ное обозрение, 1926, № 2, с. 121—129.

3. О сирийской рукописи «Церковной истории» Евсе­вия Кесарийского в Российской Публичной библио­теке. — Восточный сборник Государственной Публич­ной библиотеки, 1926, № 1, с. 115—122, табл. I—III.

1927

4. Das Ende der Strassburger Sahdona-Handschrift. — Oriens christianus, Ser. III, 1927, Bd. I, S. 293—309.

1928

5. Жизнь Сахдоны. (Из истории несторианства VII века). — Записки Коллегии востоковедов при Азиат­ском музее Академии наук СССР, 1928, III, с. 91—108.

1929

6. Le Martyre de Saint Cyriaque de Jérusalem. — Revue de ľOrient chrétien, 1929, VI (26), p. 305—356.

1934

7. Fragments syro-palestiniens des psaumes CXXIII— CXXIV. — Revue biblique, 1934, t. 43, N 4, p. 519—527, pl. XXX bis.

1936

8. Сирийская алхимическая литература средневе­ковья. — Архив истории науки и техники, 1936, вып. 9, с. 329—342.

9. Рец. Thompson. The Bire and Romance of Alchemy. London, 1932. — Архив истории науки и техники, 1936, вып. 9, с. 382—383.

1937

10. К вопросу о податной реформе Хосроя Анушер­вана. — Вестник древней истории, 1937, № 1, с. 143—154.

11. Арабы VI в. по сирийским источникам. (Вторая сессия Ассоциации арабистов. Тезисы). Л., 1937, с. 21—22.

12. Филиграни сирийских рукописей. — В кн.: Вспо­могательные исторические дисциплины. Л., 1937, с. 419— 434.

13. Les manuscrits syriaques bibliques de Léningrad. — Revue biblique, 1937, t. 47, № 1—2, p. 83—92, 214—226.

1938

14. К истории социальных и экономических отноше­ний в Месопотамии VI в. — Вестник древней истории, 1938, № 3 (4), с. 149—161.

15. Fragments syriaques et syro-turcs de Hara-Hoto et de Tourfan. — Revue de ľOrient chrétien, 1938, X, p. 3— 46.

1939

16. Месопотамия на рубеже V и VI вв. н. э. (Сирийская хроника Иешу Стилита как исторический источник). — Основные положения диссертации на соискание ученой степени доктора исторических наук. Л., 1939, с. 1—6.

17. Анонимная сирийская хроника о времени Саса­нидов. (Сирийские источники по истории Ирана и Визан­тии). — Записки Института востоковедения АН СССР, 1939, VII, с. 55—78.

18. Сирийский источник VI в. о народах Кавказа. — Вестник древней истории, 1939, № 1, с. 107—115.

1940

19. Сирийский и сиро-тюркский фрагменты из Хара-Хото и Турфана. — Советское востоковедение, 1940, 1, с. 212—234, табл. I—III.

20. Месопотамия на рубеже V и VI вв. — Труды Института востоковедения АН СССР, 1940, XXXI, с. 1— 176.

1941

21. Оборона городов Месопотамии в VI в. — Ученые записки ЛГУ, 1941, № 86, серия исторических наук, вып. 12, с. 46—80.

22. Арабы VI в. по сирийским источникам. — Труды второй сессии ассоциации арабистов. Труды Института востоковедения АН СССР, 1941, XXXVI, с. 49—70.

23. Авары и славяне в сирийской историографии. — Советское востоковедение, 1941, II, с. 27—36.

24. Сирийские источники по истории народов СССР. (Автореферат). — Историк-марксист, 1941, № 4, с. 92—96.

25. Сирийские источники по истории народов СССР. — Труды Института востоковедения АН СССР, 1941, ХLI, с. 1—172.

26. Угасающий Вавилон. — Ученые записки ЛГУ, 1941, № 78, серия исторических наук, вып. 9, с. 42—48.

27. Сирийская культура средних веков и ее истори­ческое значение. — Советская наука, 1941, № 2, с. 28—38.

1942

28. Павел Константинович Коковцов. Некролог. — Вестник Академии наук СССР, Казань, 1942, № 4, с. 103— 107.

29. Сирийские фрагменты из Хара-Хото. — Журнал «Моко», т. 9, ч. 9, Сёва 17 г. (1942). (Пер. на яп. яз. Фуд­зиеда Акира статьи «Сирийский и сиро-тюркский фраг­менты из Хара-Хото и Турфана» из «Советского востоко­ведения» (1940, № 1)).

1944

30. Маздакитское движение. — Известия Академии наук СССР, серия истории и философии, 1944, IV, с. 171—181.

31. Фрагменты полиглотты. — Рабочая хроника Института востоковедения за I полугодие 1944 года (Таш­кент), 1944, 1, с. 1—17.

32. Византия и Восток. — Научная сессия, пос­вященная 125-летию Ленинградского университета (Те­зисы докладов). Л., 1944, с. 1—2.

33. Иран и Византия к концу VI и началу VII в. — Рабочая хроника Института востоковедения за I полуго­дие 1944 года (Ташкент), 1944, 1, с. 17—18.

1945

34. Сирийские рукописи Ленинграда (гражданские рукописи). — Советское востоковедение, 1945, III, с. 242— 259.

35. Рец. Крачковский И. Ю. Над арабскими руко­писями. — Вестник Академии наук СССР, 1945, № 3, с. 113—114.

1946

36. Византия и Иран на рубеже VI и VII веков. — Труды Института востоковедения, 1946, ХLVI, с. 1—291.

37. Сирийский врач Сергий Решайнский. — Научный бюллетень Ленинградского государственного ордена Ленина университета, 1946, № 7, с. 36, 37.

1947

38. Византийская дипломатия и торговля шелком в V—VII вв. — Византийский временник, 1947, I (26), с. 184—214.

39. Академик Павел Константинович Коковцов и его школа. — Вестник Ленинградского университета, 1947, № 5, с. 106—118.

40. Сирийская хроника времени Сасанидов. — Жур­нал «Пейям-е ноу», 1947, № 1, 2, 3. (Пер. на перс. яз.).

41. Мар Аба I. К истории культуры VI в. н. э. — Советское востоковедение, 1947, V, с. 73—84.

1948

42. Эфиопия и Химьяр в их взаимоотношениях с Восточноримской империей. — Вестник древней истории, 1948, № 1, с. 87—97.

43. К вопросу об общественных отношениях на Ближ­нем Востоке перед арабским завоеванием. — Вестник Ленинградского университета, 1948, № 4, с. 66—77.

1949

44. Новые арамейские памятники из Гермуполя. — Вестник древней истории, 1949, № 2, с. 267, 268.

45. Общественные отношения в Неджране в начале VI в. н. э. — Советское востоковедение, 1949, VI, с. 199—226.

46. Первоисточники истории кушито-химьяритских войн. К истории торговли и дипломатии Византии на Вос­токе. — Византийский временник, 1949, II (27), с. 74—93.

47. Сирийский врач Сергий Решайнский. К истории сирийской научной литературы VI в. — Ученые записки ЛГУ, 1949, № 98, серия востоковедческих наук, вып. 1, с. 43—64.

1950

48. К вопросу о разложении рабовладельческой фор­мации на Ближнем Востоке. — Вопросы истории, 1950, № 4, с. 44—54.

49. Законы химьяритов. — Византийский временник, 1950, III (28), с. 51—61.

1951

50. К вопросу об организации и формах торговли и кредита в ранней Византии. — Византийский времен­ник, 1951, IV (29), с. 84—90.

51. Сборник документов по социально-экономической истории Византии. М.—Л., 1951. Введение и раздел 1, с. 9—61.

52. Византия на путях в Индию. Из истории торговли Византии с Востоком в IV—VI вв. М.—Л., 1951, 410 с.+ карта.

1952

53. Восстание в Хузистане при Хосрове I. — Крат­кие сообщения Института востоковедения, 1952, № 4, с. 3— 10.

54. Сирийский законник. (История памятника). — Ученые записки ЛГУ, 1952, № 128, серия востоковедческих наук, вып. 3, с. 52—63.

55. К вопросу о борьбе демов в ранней Византии (критический обзор). — Византийский временник, 1952, V (30), с. 216—222.

56. Имя «Рус» в сирийском источнике VI в. н. э. — В кн.: Академику Борису Дмитриевичу Грекову ко дню семидесятилетия. М., 1952, с. 42—48.

1953

57. Проблемы распада рабовладельческого общества и формирования феодальных отношений на Ближнем Востоке. — Вопросы истории, 1953, № 3, с. 50—62.

1954

58. Греко-сиро-арабская рукопись IX века. (Доклады советской делегации на XXIII Международном конгрессе востоковедов). М., 1954, 1—22 (с англ. переводом).

59. Переходные формы рабовладения в Иране по си­рийскому сборнику пехлевийского права. (Доклады со­ветской делегации на XXIII Международном конгрессе востоковедов). М., 1954, с. 1—30 (с англ. переводом).

60. История основания города Карка де бет Селох. — Ученые записки ЛГУ, 1954, № 179, серия востоковедческих наук, вып. 4, с. 215—229.

61. Греко-сиро-арабская рукопись IX в. — Пале­стинский сборник, 1954, вып. 1 (63), с. 59—90, табл. 1—8.

1955

62. Идея равенства в учении маздакитов. — В кн.: Из истории социально-политических идей. К семидесяти­пятилетию академика В. П. Волгина. М., 1955, с. 97—101.

63. Из истории экономических отношений Ирана в IV—VI вв. — Краткие сообщения Института востоко­ведения, 1955, XIV, с. 46—57.

64. К вопросу о городах Ирана в раннем средне­вековье. — Советское востоковедение, 1955, № 6, с. 72— 80.

1956

65. Иран в III в. н. э. и возникновение городов. — Ученые записки ЛГУ, 1956, № 195, серия востоковед­ческих наук, вып. 6, с. 114—122.

66. К вопросу о феодальной собственности на землю в Иране. — Вестник Ленинградского университета, 1956, № 8, с. 79—84.

67. Производство шелка в Византии и Иране в IV в. — Византийский временник, 1956, Х (35), с. 3—8.

68. История мар Ябалахи и Саумы. — Палестинский сборник, 1956, вып. 2 (64—65), с. 97—108.

69. Проблема кризиса рабовладельческого строя и генезиса феодализма. — Вопросы истории, 1956, № 9, с. 191—195.

70. Города Ирана в раннем средневековье. М.—Л., 1956, с. 1—366.

71. Economic relations in Iran during the IV—VI centuries A. D. — K. R. Cama Oriental Institute, Bombay, 1956, 38, p. 1—22.

1957

72. Сирийский сборник агиологических памятников и легенд. — Труды Государственной Публичной библио­теки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, 1957, т. 2 (V), с. 17— 20.

73. Die Sammlung der syrischen Rechtsurkunden des Ischobocht und der Matikan. (Vortrag auf dem XXIV Internationalen Orientalistenkongress). Moskau, 1957, S. 1—7.

74. Международный конгресс востоковедов. — Вест­ник Академии наук СССР, 1957, № 12, с. 66—68.

75. Предисловие. — В кн.: Феофилакт Симокатта. История. М., 1957, с. 5—20.

76. Ред. и предисл. Абуль Фарадж. Книга занима­тельных историй. М., 1957. Изд. 2. М., 1961.

1958

77. Сирийская легенда об Александре Македон­ском. — Палестинский сборник, 1958, вып. 3 (66), с. 75—97.

78. Археология сирийской деревни. Рец.: Tchalenko G. Villages antiques de la Syrie du nord. Le massif du Bélus à ľépoque romaine, I—II. Paris, 1953. — Палестинский сборник, 1958, вып. 3 (66), с. 220—223.

79. Юридические памятники эпохи Сасанидов. (Пехле­вийский сборник «Матикан» и сирийский сборник Ишо­бохта). — В кн.: Памяти академика Игнатия Юлиановича Крачковского. Л., 1958, с. 163—175.

80. Рец. Альтхейм и Штиль. История финансов позд­ней античности. Франкфурт-на-Майне, 1957, 428 с. (F. Al­theim und R. Stiehl. Finanzgeschichte der Spätantike). — Вопросы истории, 1958, № 5, с. 174—178.

81. История Ирана с древнейших времен до конца XVIII в. Л., 1958. Гл. I. Рабовладельческое общество в Иране; гл. II. Разложение рабовладельческого строя и образование раннефеодального общества в Иране (III—VI вв.), с. 7—75.

82. История мар Ябалахи III и раббан Саумы. Ис­следование, перевод с сирийского и примечания Н. В. Пи­гулевской. М., 1958, с. 1—162.

83. Зарождение феодальных отношений на Ближнем Востоке. — Ученые записки Института востоковедения, 1958, XVI, с. 5—30.

84. Рец. Otakar Klima. Mazdak. Geschichte einer so­zialen Bewegung im Sassanidischen Persien. Praha, 1957. — Советское востоковедение, 1958, № 5, с. 175—177.

85. Генезис феодализма. — Сб. «Дорен сэн сякаи но сё мондаи», Токио, 1958, с. 247—266. (Пер. на яп. яз. Е. Каяма статьи «Проблема кризиса рабовладельческого строя и генезиса феодализма» из «Вопросов истории» (1956, № 9)).

86. Сирийская легенда об Александре Македон­ском. — Материалы I Всесоюзной научной конференции востоковедов в Ташкенте 4—11 июня 1957 г. Ташкент, 1958. с. 608—614.

1959

87. Выдающийся советский востоковед (к 70-летию со дня рождения академика В. В. Струве). — Ленин­градская правда, 4 II 1959.

88. Эдесская хроника. — Палестинский сборник, 1959. 4 (67), с. 79—96.

89. XI Международный конгресс византинистов в Мюнхене. — Вопросы истории, 1959, № 8, с. 204—205.

90. Рец. Pirenne J. La Grèce et Saba. Une nouvelle base pour la chronologie sud-arabe. Paris, 1955; Pirenne S. Paléographie des inscriptions sud-arabes. Contribu­tion à la chronologie et ľhistoire de ľArabie du Sud Antique, t. I Bruxelles, 1956. — Проблемы востоковедения. 1959, № 6, с. 186—190.

91. Die Sammlung der syrischen Rechtsurkunden des Ischobocht und des Matikan. (Akten des XXIV Internatio­nalen Orientalisten-Kongresses, 1957). Wiesbaden, 1959, S. 219—221.

1960

92. Учение о докапиталистических формациях на Ближнем и Среднем Востоке в трудах ленинградских востоковедов. — Ученые записки Института востоковеде­ния, 1960, XXV, с. 192—203.

93. «Железные ворота» Александра Македонского. — В кн.: Исследования по истории культуры народов Вос­тока. (Сборник в честь академика И. А. Орбели). М.—Л., 1960, с. 423—426.

94. Арабы у границ Византии в IV в. (XXV Между­народный конгресс востоковедов. Доклады делегации СССР). М., 1960, с. 1—9. См. также: Труды XXV Между­народного конгресса востоковедов, Москва, 9—16 августа 1960 г., т. I. М., 1962, с. 443—449.

95. Les Arabes à la frontière de Byzance au IV siècle. (XXV Congrès International des orientalistes. Conférences présentées par la délégation de ľURSS). Moscou, 1960, p. 1—9.

96. Die byzantinische Diplomatie und die Araber (vor dem VII. Jahrhundert). (Akten des XI Internationalen Byzantinischen Kongress, 1958). München, 1960, S. 458—465.

97. Арабы у границ Византии в IV в. — Палестинский сборник, 1960, вып. 5 (68), с. 45—65.

98. Выдающийся труд по источниковедению. Рец. Gyula Moravcsik. Byzantinoturcica, I, II. Berlin, 1958. — Палестинский сборник, 1960, вып. 5 (68), с. 147—150.

99. Каталог сирийских рукописей Ленинграда. — Палестинский сборник, 1960, вып. 6 (69), с. 1—230.

100. Поездка во Францию в марте 1960 г. — Проблемы востоковедения, 1960, № 6, с. 201, 202.

101. Ред. и предисл. Вильскер Л. Е. и Белов А. М. От Ахикара до Джано. Л., 1960.

102. Les rapports sociaux à Nedjran au début du VI s. Chr. — Journal of the economic and social history of the Orient, 1960, vol. III, pt. 2, p. 113—130; 1961, vol. IV, pt. 1, p. 1—14.

1961

103. Греческие и сирийские источники по истории северных арабских племен IV—VI веков. — Краткие сообщения Института народов Азии. 1961, XLVII, с. 64—70.

104. Город и деревня в Византии в IV—VI вв. — Го­род и деревня в Византии в IV—XII вв. Коллективный доклад делегации советских ученых. (XII Congrès Inter­national des Etudes Byzantines). Belgrade, 1961, p. 1—8.

105. Объединим усилия ориенталистов. — Азия и Африка сегодня, 1961, № 8, с. 51.

106. Ред. и предисл. Лундин А. Г. Южная Аравия в VI веке.—Палестинский сборник, 1961, вып. 8 (71).

1962

107. Академик В. В. Струве — Древний мир. Сбор­ник статей. (Академику В. В. Струве). М.—Л., 1962, с. 5—6.

108. К вопросу о «письменных» народах древности. — Древний мир. Сборник статей. (Академику В. В. Струве). М.—Л., 1962, с. 336—339.

109. Византийские историки об арабах V в. — Пале­стинский сборник, 1962, вып. 7 (70), с. 89—100.

110. Byzantino-syriaca. Die byzantinischen Quellender syrischen Chronik von Josua Stylites. — Acta antiqua Acade­miae Scientiarum Hungaricae, X, fasc. 1—3, Budapest, 1962, p. 211—217.

111. Рец. Луконин В. Г. Иран в эпоху Сасанидов. Л., 1961. — Народы Азии и Африки, 1962, №3, с. 211—215.

112. Проблемы зарождения и развития феодализма на Ближнем Востоке. — Вопросы истории, 1962, № 6 с. 107—116.

113. Киндиты и лахмиды в V в. и начале VI в. — Па­лестинский сборник, 1962, вып. 9 (72), с. 80—104.

1963

114. Новые источники по истории, северных арабских племен в IV—VI вв. (Тезисы доклада). — Межвузовская научная конференция по историографии и источнико­ведению. 22—25 января 1963 г. Л., 1963, с. 13—15.

115. Les villes de ľEtat Iranien aux époques Parthe et Sasanide. Contribution à ľhistoire sociale de la Basse Antiquité. Paris, 1963.

116. Les Arabes à la frontière de Byzance au IV si­ècle. — Труды XXV Международного конгресса востоко­ведов, I. M., 1962, с. 443—449.

117. Несторианские памятники. — Эпиграфика Кир­гизии, 1963, вып. 1, с. 43—58. (Совместно с А. В. Пай­ковой).

118. Mar Aba I. Une page de ľhistoire de la civilisa­tion au VI siècle de ľère nouvelle. — Mélanges Massés (Teheran), 1963.

119. Ред. Шифман И. Ш. Возникновение Карфаген­ской державы. — Палестинский сборник, 1963, вып. 12 (75).

120. К хронологии славянских передвижений VI в. — Проблемы общественно-политической истории России и славянских стран. (Сборник статей к 70-летию академика М. Н. Тихомирова). М., 1963, с. 44—46.

1964

121. Политика Византии на Эритрейском море. — Палестинский сборник, 1964, вып. 11 (74), с. 74—93.

122. Итоги и перспективы советской сириологии. — В кн.: Конференция по семитским языкам 26—28 октября 1964 г. Тезисы. М., 1964, с. 61.

123. Арабы у границ Византии и Ирана в IV—VI вв. М.—Л., 1964, с. 1—336.

124. Академик П. К. Коковцов (к столетию со дня рождения и двадцатилетию со дня смерти). — Палестин­ский сборник, 1964, вып. 11 (74), с. 170—174.

125. Le sort du Phoinikon. — Зборник радова Визан­толошког института, 1964, VIII, 2. (Mélanges G. Ostro­gorsky, II). Београд, р. 341—346.

1965

126. Итоги и перспективы отечественной сириоло­гии. — Семитские языки, вып. 2, ч. l. M., 1965, с. 75—81.

127. Сирийская средневековая школа. — Филология и история стран зарубежной Азии и Африки. Тезисы науч­ной конференции Восточного факультета ЛГУ, 1964/65 уч. год. Л., 1965, с. 73—74.

128. О новых источниках по истории Ближнего и Среднего Востока. — Историография и источниковедение истории стран Азии, I. Материалы межвузовской научной конференции 25—27 января 1963 г. Л., 1965, с. 126—130.

129. Проблемы исторической науки и работа истори­ческой секции Ленинградского отделения Института наро­дов Азии АН СССР. — Вопросы истории, 1965, № 8, с. 133— 136.

130. Интересная работа по истории русско-среднеазиат­ских отношений. Рец. М. Ю. Юлдашев. К истории торговых и посольских связей Средней Азии с Россией. Ташкент, 1964. — Общественные науки в Узбекистане, 1965, № 4, с. 74.

131. Гностические тексты. Рец. ĽEvangile selon Thomas. Texte copte établie et traduit par A. Guillaumout, H. Ch. Puech, G. Guispel, W. Till et Yassah ‛Abd al-Masih. Leiden, 1959. — Палестинский сборник, 1965, вып. 13 (76), с. 205—207.

132. Рец. Wolska W. La topographie chrétienne de Cos­mas Indicopleustes. Theologie et science au VI s. — Biblio­thèque bysantine publiée sous la direction de P. Lemerle, Etudes 3, Paris, 1962 — Палестинский сборник, 1965, вып. 13 (76), с. 212—214.

133. Рец. Altheim F., Stiehl R. Die Araber in der alten Welt I. Berlin, 1964. — Палестинский сборник, 1965, вып. 13 (76) с. 215—216.

134. К вопросу об азиатском способе производства. (По поводу книги: M. Godelier. La notion de «mode de pro­duction asiatique» et les schémas marxistes ďévolution des sociétés. — Les Cahiers du centre ďétudes et de recherches marxistes. Paris, 1964). — Вестник древней истории, 1965, № 3, с. 83—89.

135. Рец. Otakar Klima. Manis Zeit und Leben. Prag, 1963. — Палестинский сборник, 1965, вып. 13 (76), с. 207—211.

136. Ред. Рылова Р. Г. Грамматика сирийского языка Ильи Тирханского (XI в.). — Палестинский сборник, 1965, вып. 14 (77).

137. Ред. Шифман И. Ш. Финикийские мореходы. М., 1965.

1966

138. Академик Василий Васильевич Струве. — Па­лестинский сборник, 1966, вып. 15 (78), с. 3—4.

139. Рец. Корпус боспорских надписей. — Вопросы истории, 1966, № 1, с. 180—182.

140. Проблемы истории древнего мира на XII кон­грессе исторических наук в Вене. — Вестник древней истории, 1966, № 2, с. 237—238.

141. Устав старейшего средневекового универси­тета — Правила Нисибийской Академии. — Тезисы науч­ной конференции Восточного факультета ЛГУ, 1965/66 уч. год. Л., 1966, с. 87.

142. Сирийская средневековая школа. — Палестин­ский сборник, 1966, вып. 15 (78), с. 130—140.

143. Востоковедение в «вечном городе». — Палес­тинский сборник, 1966, вып. 15 (78), с. 247—249.

144. Рец. Guillamout A. Les «Kephalaia gnostica» ďEvagre le Politique et ľhistoire de ľoriginisme chez les grecs et les syriens. — Палестинский сборник, 1966, вып. 15 (78), с. 244—247.

145. Рец. Липшиц E. Э. Эклога. — Byzantinoslavica, 1966, XXVII, l, p. 177—181.

146. Еще раз о сиро-тюркском. — Тюркологический сборник. М., 1966, с. 228—232.

1967

147. Живая речь в сирийских средневековых хрони­ках. Историко-филологические исследования. — Сборник в честь акад. Н. И. Конрада. М., 1967, с. 321—324.

148. Бардесан — ученый, философ и поэт (154— 222 гг. н. э.). — Тезисы юбилейной научной конференции Восточного факультета. Л., 1967, с. 89—91.

149. История Нисибийской академии. — Палестин­ский сборник, 1967, вып. 17 (80), с. 90—109.

150. Рец. Leroy J. Les manuscrits syriaques à peintu­res, conservés dans les bibliothèques ďEurope et ďOrient. Paris, 1964. — Палестинский сборник, 1967, вып. 17 (80), с. 188—189.

151. Рец. Halkin E. Euphemie de Chalcodoine. Légen­des Byzantines. Bruxelles, 1965. — Палестинский сборник, 1967, вып. 17 (80), с. 189—190.

152. Рец. Travaux et mémoires I. Directeur P. Le­merle. Sorbonne, Paris, 1965. — Палестинский сборник, 1967, вып. 17 (80), с. 192 —194.

153. XIII Византийский международный конгресс в Оксфорде 5—10 сентября 1966 г. — Палестинский сборник, 1967, вып. 17 (80), с. 194—196.

154. Рец. Altheim F. und Stiehl R. Die Araber in der Alten Welt, II. Berlin, 1965. — Палестинский сборник, 1967, вып. 17 (80), с. 190—197.

155. Рец. Pseudo-Kodinos. Traité des offices. Introduc­tion, texte et traduction par Jean Verpeaux. — Палестин­ский сборник, 1967, вып. 17 (80), с. 197—198.

156. Theophanes's Chronographia and the Syrian Chro­nicles. — Jahrbuch der Osterreichischen Byzantinischen Gesellschaft, XVI. Graz—Wien—Köln, 1967, p. 55—60.

1968

157. Памятники сирийской письменности. — Вестник Академии наук СССР, 1968, № 2, с. 67—72.

158. Eine byzantinische Oktoechos in syrischer Über­setzung. (Byzantino-syriaca II). Byzantinische Forschun­gen, III. Budapest, 1968, p. 168—172.

159. Заседание Бюро Отделения истории АН СССР в Ленинграде. — Вопросы истории, 1968, № 8, с. 150—153.

160. Шапур II и советник Гухиштазад. — В кн.: Ближний и Средний Восток. (Сборник статей в честь 70-летия проф. И. П. Петрушевского). М., 1968, с. 98—101.

161. Bank A. V., Granstrem Je. E., Kurbatov G. L., Pigulevskaya N. V. Byzantine studies. M., 1968, 24 p. (Fifty years of Soviet Orient, stud. (brief reviews). Bibliogr.: p. 15—24).

162. Город Ближнего Востока в раннем средневе­ковье. — Научная сессия «Спорные вопросы истории антич­ного и средневекового города». — Тезисы докладов. Июнь 1968 г. Л., 1968, с. 17—22.

163. Ред. Лебедева И. Н. Поздние греческие хроники и их русские и восточные переводы. — Палестинский сборник, 1968, вып. 18 (81).

1969

164. Город Ближнего Востока в раннем средневе­ковье. — Вестник древней истории, 1969, № 1, с. 65—70.

165. Сирийская хроника пс. Дионисия Тельмахрского и византийская историография. — Палестинский сборник, 1969, вып. 19 (82), с. 118—126.

166. Byzanz auf den Wegen nach Indien. Aus der Ge­schichte des byzantinischen Handels mit dem Orient vom 4. bis 6. Jahrhundert. Berlin—Amsterdam, 1969, S. 1—360.

167. Note sur les relations de Byzance et des Huns au VI-e s. — Revue des Etudes sud-est Européennes, 1969, t. VII, № 1, Boucarest, p. 199—203.

168. Рец. Ahrweiler H. Byzance et la mer. Le marine de guerre, la politique et les institutions maritimes de Byzance aux VII—XV siècles. Paris, 1966. — Палестинский сборник, 1969, вып. 19 (82), с. 199—202.

169. Рец. De Santos Otero, Aurelio. Das Kirchensla­vische Evangelium des Thomas. Berlin, 1967. — Пале­стинский сборник, 1969, вып. 19 (82), с. 195—196.

170. Рец. Rodinson M. Islam et Capitalisme. Paris, 1966, 304 p. — Вопросы истории, 1969, № 6, с. 206—208.

171. Ред. и предисл. Еланская А. И. Коптские рукописи Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина. — Палестинский сборник, 1969, вып. 20 (83).

l 970

172. Иран в III—VII вв. — В кн.: История стран зарубежной Азии в средние века. М., 1970, гл. 7, с. 112— 121 (совместно с Колесниковым А. И.).

173. Рец. Alexander P. I. The Oracle of Baalbek. The Tiburtine Sibyl in greek dress. Dumbarton Oaks Stu­dies, 1967. — Палестинский сборник, 1970, вып. 21 (84), с. 252.

174. Рец. Constantine Porphyrogenitus. De administ­rando imperio. Greek text ed. by Gy. Moravczik. Engl. transl. by R.I. G. Jenkins. Dumbarton. Oaks, 1967. — Пале­стинский сборник, 1970, вып. 21 (84), с. 253.

175. Рец. Nurudinavic B. Bibliografija Yugoslovenske Orientalistike (1945—1960). Orientalni Inst. u Sarajevu, Sarajebo, 1968. — Палестинский сборник, 1970, вып. 21 (84), с. 255.

176. Рец. Travaux et mémoires, 2. Publ. par le Centre de recherche ďhist. et civil. byzant. Paris, 1967. — Пале­стинский сборник, 1970, вып. 21 (84), с. 253—255.

177. Une chronique syrienne du VIe siècle sur les tribus Slaves. — Folia Orientalia, 1970, t. XII, p. 211—214.

178. Syrischer Text und griechische Übersetzung der Märtyrerakten der heiligen Tarbo (Syriaca—Byzantina III). — Beiträge zur Alten Geschichte und deren Nachleben, Bd. II, Berlin, 1970, p. 96—100.

179. Ред. и предисл. Колесников А. И. Иран в начале VII века. — Палестинский сборник, 1970, вып. 22 (85).

1971

180. Византия и Восток. — Палестинский сборник, 1971, вып. 23 (86), с. 3—16.

181. Ред. Лундин А. Г. Государство мукаррибов Саба’. М., 1971.

1972

182. Сирология. — В кн.: Азиатский музей — Ленинградское отделение Института востоковедения АН СССР. М., 1972. с. 560—567.

К печати подготовлена монография «Культура си­рийцев в средние века».

ИЗ НАУЧНОГО НАСЛЕДИЯ Н. В. ПИГУЛЕВСКОЙ


«ШЕЛКОВАЯ ДОРОГА»

(Проблемы экономических и культурных связей между Востоком и Западом)

1. Изучение экономических отношений, культурных связей и взаимных влияний отдель­ных стран и народов в прошлом тесно связано с исследованием торговых путей, по которым шел обмен продуктами производства, товарами. Важ­ной сухопутной магистралью для древности и средневековья являлась «шелковая дорога», со­единявшая Запад и Восток.

2. Шелк, как драгоценный материал для про­изводства тканей, и шелковые ткани были из­вестны еще Риму. В западной части «шелковая дорога» связана со Средиземноморским бассей­ном, с торговлей Европы. Несомненно большую роль сыграл шелк в развитии текстильного производства Италии и Фландрии в средневе­ковье.

3. Ближний Восток оказался связанным со Средним и Дальним Востоком «шелковой доро­гой». Если «путь ароматов» вдоль западного по­бережья Аравийского полуострова и по Красному морю доставлял товары из страны «царицы Сав­ской», «черной Африки» и Эфиопии в Переднюю Азию, то Египет и приморская Сирия были бо­гаты красящими веществами (все виды пурпура). В Константинополе в первую очередь, в Сирии, Египте, Закавказье ряд городских центров со­средоточил производство тканей, их окраску, разрисовку, причем шелк занял одно из первых мест как предмет роскоши.

4. Средний Восток, населенный иранскими и тюркскими племенами, участвовал самым актив­ным образом в движении по «шелковой дороге». Эфталиты, согды, тюрки, хазары, позднее мощ­ный тюркский каганат оставили следы своего участия в этой торговле в курганах, ступах и захоронениях вдоль всего пути.

5. Индия оказалась также причастной к тор­говле шелком, производство и употребление кото­рого были ей хорошо известны. Малабарское по­бережье и остров Тапробан известны по много­численным источникам как центры обмена. Шелка из Индии распространялись морским путем, по Персидскому заливу или к берегам Южной Аравии, «перепутья» из Индии в Византию. Дру­гой путь по суше нес ее товары через Афганистан в Иран.

6. Самый шелк производился только на Даль­нем Востоке — в Китае и отчасти в Японии. Ин­тересен вопрос выработки шелка: процессы про­изводства, определенные способы обработки сырья, рецептура производства, связанная с алхимией, особенности красящих веществ, употребляемых для отделки шелка. Тайна, окружавшая выработку шелка в «Небесной империи», вызывала жела­ние ее разгадать, и соответственные попытки были сделаны согдами, эфталитами, тюрками.

7. В обмене участвовали Синьцзян, государ­ство тангутов, народы и племена, смытые воин­ственными походами монголов. Караваны снаря­жались представителями разных народов, в их вождении и в обмене товарами принимали участие арабы, армяне, славяне.

8. Роль восточных товаров — шелковых тканей, шелка-сырца, пряностей (гвоздика), аро­матов (ладан) — в экономической жизни Запад­ной Европы велика. Продажа, обработка и ис­пользование этих товаров занимают многие ре­месленные цехи и торговые гильдии. Достаточно вспомнить о византийской Книге эпарха, о тор­говле Италии, Франции, Англии, Фландрии в средние века. В крестовых походах экономи­ческие, материальные интересы были непосредственпо связаны с торговлей шелком и ароматами.

9. На «шелковой дороге» происходили тесные взаимные культурные контакты между народами, обмен различными идеологическими представле­ниями, столкновения обычаев, нравов и традиций. Отсюда и распространяются рассказы о диковин­ных зверях, растениях, камнях, сообщения о чуде­сах, путешествиях, о невиданных странах.

Встречи на «шелковой дороге» породили зна­комство и заимствования в области архитектуры и искусства. Именно в оазисах этой дороги най­дены рукописи, свидетельствующие о путях про­никновения алфавитов, здесь наличествуют смешан­ные написания, заимствования в языке, усвое­ние чуждых слов, терминов. Особое значение имеет вопрос о взаимопроникновении разных ре­лигиозных систем, их встречах и взаимном влия­нии на великом торговом пути. «Шелковая дорога» разрушает миф об особом, совершенно обособ­ленном, недоступном для посторонних влияний развитии Китая, который был связан этой маги­стралью с целым миром «Запада» — Средним и Ближним Востоком, с Европой.

МЕСОПОТАМИЯ В ЭЛЛИНИСТИЧЕСКУЮ И ПАРФЯНСКУЮ ЭПОХИ

Источниками истории Месопотамии в эллинистическое и парфянское время в первую очередь являются греческие и римские историки, сохранившие сведения вообще об этом периоде.

Немногие данные об экономическом состоянии и социальных отношениях в южном Междуречье могут быть извлечены из клинописных табличек, отмечающих частноторговые сделки и банковские операции. Сведения о Вавилоне IV в. до н. э. дают две клинописные хроники этого времени, сохранившиеся лишь фрагментарно.

Для парфянского времени выдающееся значе­ние имеют немногочисленные надписи из Пайкули, в которых парфянский пехлеви зафикси­рован системой арамейских идеограмм.

Существенны сведения о конце II в. до н. э., сообщенные Чжан Цянем, китайским послом, по­бывавшим в Средней Азии и в отдельных областях Парфии.

Выдающееся значение имеет изучение монет этого времени, которое способствует не только установлению точных дат, но дает возможность указать, в каких городах производилась чеканка. Изображения и легенды на монетах приводят к выводам решающего характера по политиче­ской и социально-экономической истории Месо­потамии.

Среди памятников материальной культуры главное место принадлежит добытым на раскоп­ках в Дура-Еуропосе, небольшой крепости на Евфрате. Здесь удалось открыть целый город со зданиями, многочисленными надписями, фрес­ками. Найдены утварь, монеты, рукописи на гре­ческом, латинском и арамейском языках.

Перечисленные памятники являются специ­альными источниками для истории Месопотамии.

ЭЛЛИНИСТИЧЕСКОЕ ВРЕМЯ

Необходимость решительно покончить с исконной помехой эллинистической экспансии в Азию была прекрасно понята Александром. Борьба с Персией Ахеменидов привела его в Ма­лую Азию (334 г. до п. э.), покорение которой было только первым этапом борьбы. Прибреж­ные малоазиатские города без осложнений пере­шли в подданство Македонии, так как власть персов была номинальной. Осенью 333 г. битва при Иссе (Киликия) открыла Александру путь в Финикию. Летом 332 г. был взят Тир. С 331 г. греко-македонцы стали твердой ногой в Египте. Осуществление этого плана лишало персидский флот его базы и облегчало условия для продвиже­ния войск Александра в глубь Азии, в Между­речье в первую очередь. Его задачей было нагнать Дария и окончательно разбить его силы. Обойдя сирийскую пустыню и продвигаясь по пути Тир—Дамаск—Хомс (Эмесса), греко-македонские войска достигли Топсака на Евфрате в июле 331 г. Жаркое время года вынудило Александра следо­вать дальше по северной дороге, через Нисибию (Нисибин) на Арбелу (Ирбил, Ербил). В 18 милях к северо-востоку от древней Ниневии (Мосул) у небольшого селения Гавгамелы 1 октября 331 г. произошла решительная битва. Войска Дария после сражения при Иссе были значительно по­полнены. Конница составляла главную силу его армии, она слагалась из конных персидских полков, кадусиев и других союзников Дария с Яксарта (Сырдарья), жителей Бактрии, Сог­дианы и Арахозии. Последняя предоставила и вооруженных слонов, особенно страшных для пешего войска. Александр располагал не более чем 7000 конного и около 40 000 пешего войска. Перед боем греко-македонские войска отдохнули, персы же провели ночь в бодрствовании. Удач­ный фланговый маневр дал Александру пре­имущество. Персидским войскам был нанесен решительный удар, они обратились в беспоря­дочное бегство, преследуемые македонцами. Только у Арбелы остановил свое продвижение Александр: было очевидно, что персидская армия оправиться от тяжелого поражения уже не могла.

О защите южного Междуречья Дарий уже не думал. Бывший сатрап Киликии и Сирии Мазей отступил со своими отрядами в Вавилон, на пра­вый берег Евфрата. Старые стены города не могли служить действенной защитой. Считая дело по­терянным, Мазей сам вышел навстречу Алек­сандру и был вознагражден: он был назначен сатрапом Вавилонии. Военное и финансовое управление новой провинцией было, впрочем, поручено двум македонцам.

Точно так же поступил Александр и в Сузах, где ему достались неисчислимые богатства со­кровищницы персидских царей. В конце 331 г. греко-македонские силы двинулись в глубь Ирана; со взятием Персеполя власть Ахеменидов окон­чилась. В дальнейшем настойчивое сопротивле­ние было оказано только в Бактрии и Согдиане. С берегов Инда через Гедрозию и Карманию Александр возвращался обратно, остановившись вновь в Сузах. Весной 323 г. Александр прибыл в Вавилон, не столько занятый организацией своего огромного и сложного государства, сколько сборами в новый поход, в Аравию, но переутомлен­ный организм 33-летнего царя не выдержал лихо­радки: Александр умер 13 июня 323 г. в вавилон­ском дворце Навуходоносора.

Еще при нем завоеванные области получили единообразное административное управление, в котором выражено стремление разделить воен­ную и финансовую власть. Если во главе провин­ций Александр ставил сатрапов, то они рассмат­ривались как чиновники, которые обязаны были соответствующим отчетом. Зимой 331 г. в Между­речье были установлены две сатрапии — Месо­потамия (северная) и Вавилония (южная). При Ахеменидах — Кире, Камбизе, в первые годы Дария — все Междуречье составляло одну административную единицу, вавилонскую сатра­пию, в состав которой входила и Адиабена, об­ласть к востоку от Тигра, тяготевшая к городу Арбела. Две македонские сатрапии Междуречья имели собственные географические наименования: северная часть — Ассирия, южная — Вавилон. Первая получила на греческом название «Сирии междуречной», отчего ее стали называть сокра­щенно Междуречьем, Месопотамией, обозначая только северную часть пространства, заключен­ного между Тигром и Евфратом. При делении сатрапии в 321 г. в Трипарадейзе к Месопотамии была присоединена Адиабена. На восток от Тигра при Селевкидах была организована самостоя­тельная административная единица, названная Парапотамией (Polyb. V, 48, 16; 69, 5).1

Известно, какое исключительное значение в ис­тории имеет основание городов. Эпоха Александра и его преемников была временем, когда возник­новение новых городских центров в Передней Азии шло особенно оживленно. Обычно город строился не на пустом месте, уже существующее селение укреплялось, обносилось стеной, в пре­делах которой закладывались новые здания госу­дарственного и общественного назначения. Меня­лось юридическое положение селений, они по­лучали права полиса и новое имя, данное основа­телем. Старое название обычно не забывалось, оно продолжало бытовать наряду с новым. Можно указать на ряд крупных городов в Месопотамии и Вавилонии, часть которых была основана в эллинистическую эпоху и продолжала суще­ствовать в поздней античности и в средневековье. На пути из Антиохии сирийской на Эдессу и Ниси­бию при переправе через Евфрат находятся Зейгма на правом и Апамея на левом берегу. Последняя была отстроена Селевком I Никатором (311— 280 гг. до н. э.) на месте современного селения Беречик и получила имя его жены. Возможно, что Батнан, или Серуг, был известен Плинию (V, 24, 86) и Страбону (16, 747—748) как Анте­музий, топонимически связанный с Македонией, и как Македонуполис, местоположение которого в Месопотамии все еще не установлено. Никефо­рион (Калиник, Ракка) связывается традицией с Селевком I Никатором, как его основателем; это крепость, имевшая важное стратегическое зна­чение. Одна из главных дорог из Дамаска в Месо­потамию пересекала Евфрат у селения Дура. Военачальник Александра Никатор превратил это селение в крепость, «греки называют этот город Еуропос», — говорит о нем Исидор. В на­стоящее время раскопки в Дура-Еуропосе дали исключительно интересные данные, существен­ные для истории Передней Азии. Древний город Осроена (Орхай, Орфа) в эллинистическое время получил название Эдесса и дополнительно имя Антиохии, впрочем быстро исчезнувшее. Эллини­зация Эдессы связывается со временем Селевка I и Антиоха IV (175—163 гг. до н. э.). В Харране (Карры), стоявшем на перепутье дорог из Эдессы в Никефорион и из Батнана на Феодосиополь (Решайну), была македонская колония. Жители ее помнили об этом еще в римскую эпоху, во время похода Помпея. Древний город Междуречья Ни­сибия в эллинистическое время был известен и под именем Антиохии Мигдонийской. В течение нескольких столетий здесь существовала маке­донская колония; при Антиохе IV Нисибия полу­чила права полиса.2 В центре Междуречья, где Тигр и Евфрат сближаются, чтобы вновь разойтись в нижнем своем течении, находятся Селевкия и Ктесифон, разделенные Тигром. Будущая сто­лица парфянских царей представляется Страбону (16, 743) селением, но уже писатели II в. н. э. считают Ктесифон эллинистическим городом. Селевкия, с которой он сливался своими пред­местьями, была основана Селевком I на месте старого, еще вавилонского города Опис, извест­ного в качестве крупного торгового центра. Географическое положение, ремесленно-производ­ственное значение Селевкии сделали ее столицей селевкидской Месопотамии.

Более того, древний Вавилон захирел от при­сутствия этой блестящей соседки, даже часть его жителей была насильно переселена в Селевкию. Тем не менее и в эллинистическое время Вавилон обновлялся, на что указывает обнаруженный в нем при раскопках амфитеатр.

В южной Месопотамии можно указать еще на Апамею — город, возникший в эллинистическое время. Центром сасанидской провинции Бет-Гар­май был город Карка де бет Селох (в последней части названия предполагают сокращение имени Селевка — Селох). Помимо этого, можно назвать много небольших селений, крепостей, фрурий, стоянок, расположенных вдоль военно-торговых магистралей Передней Азии, скрещивавшихся в Двуречье. Они обнаружены археологическими разысканиями, указывающими на то, что эти пункты, существовавшие в римское время, воз­никли в эллинистическую и парфянскую эпохи, а в ряде случаев и задолго до них. Необходимо иметь в виду, что в Двуречье древняя ассиро-вавилонская культура оставила глубокий след, свои традиции, высокое развитие ремесла и тор­говли. После завоеваний Александра новой была лишь организация города как государственного объединения, как полиса, который составляли свободные граждане. Образование новых городов происходило на основе старых селений и старых же городов. Новые здания строились рядом со строениями уже существовавшего селения, становившегося теперь пригородом или пред­местьем. Организация полиса, в состав которого не входили ни чужеземцы, ни рабы, была обус­ловлена наличием греческого населения, греко-македонской колонии, которой предоставлялись права полиса. Синойкизм (слияние нескольких селений в единую новую организацию) имел, по-видимому, место в устройстве Селевкии, Урба­низация была в то же время и эллинизацией новых областей, способом их ассимилировать и колони­зовать. Для царя это было наиболее действенным способом утвердить свою экономическую мощь и политическое господство. Город выплачивал царю определенную сумму податей, а земля, предо­ставляемая городу, была собственностью царя.

В новых городах и Александр, и его преемники селили военнопленных, обычно далеко от родных мест. Раненых и больных воинов из греко-македон­ской армии также оставляли в городах, где они укрепляли имевшиеся греческие колонии, так как основным населением этих центров было восточное население. Естественный рост городов был возможен только при участии местного на­селения. Широкая возможность открывалась и для дальнейших переселений из Эллады и Македо­нии. Известны факты принудительного переселе­ния из одного города в другой, как это имело место при Селевке I Никаторе из Вавилона в Селев­кию, или из отдаленных областей в город, как это известно про Тигранокерт, пополненный за счет 12 городов Каппадокии и варварских народов Адиабены, Ассирии и Гордиены. Новые эллинисти­ческие колонии возникали среди восточного населения (сирийцев, арабов, армян). Рассыпан­ные по селениям и укрепленным пунктам, они оставались верными своему языку и культуре. Греческий язык был языком городов, языком правящей верхушки, войска, пришельцев-коло­нистов, но местные восточные наречия и письмен­ность не уступали своего места. Разные этниче­ские элементы в значительной части смешивались, о чем говорят греческие и арамейские надписи и граффити в Дура-Еуропосе. Но можно отметить и то, что через 250 лет после основания часть жителей Карры считала себя македонцами и горди­лась этим. Социальная основа жизни Востока, экономические связи и отношения сохранялись незыблемыми и после завоевания Александра. Деревня оставалась верна родному языку и тради­циям.

В Междуречье арамейский язык сохранил права гражданства наряду с греческим. На­сколько неизменно протекала жизнь в глубине провинций, свидетельствуют поздние клинопис­ные памятники из Вавилона. Это частные дело­вые документы: контракты, денежные сделки, за­продажные. По старому вавилонскому образцу крестьянину выдается расписка в получении от него такого-то количества зерна. Письменно подтверждается предоставление известного числа рабов для перестройки и ремонта храма. Основой благосостояния верхушки оставалось в полной мере рабовладение. В южной части Междуречья, собственно Вавилонии, пульс жизни продолжал биться. Наиболее плодородная область ее на­чинается именно от места сближения Тигра с Евфра­том. Оросительные системы продолжали дей­ствовать, как и сложные шлюзы на Тигре. При­ходившие сюда в качестве воинов македонцы брались за свое исконное занятие — земледелие.

Последние месяцы жизни Александр был занят заботами о водных магистралях нижнего Междуречья, приведением в порядок ирригационной системы. Близ Вавилона он задумал вырыть гигантский бассейн, чтобы туда могли заходить суда, и построить там доки. При Александре и диадохах Вавилон пользовался большой славой, роскошь его садов и дворцов была исключитель­ной. В нем, как и в других городах, затевались грандиозные постройки крепостей, стен, амфи­театров, храмов. Для этой цели использовался труд рабов, о чем свидетельствуют клинописные таблички IV в. из Вавилона.

Большое значение имел тот факт, что и Алек­сандр, и первые Селевкиды располагали огром­ными массами военнопленных, обращенных в ра­бов и выполнявших эти грандиозные работы. Они составляли резерв, из которого беспрерывно черпались силы для осуществления публичных работ. Хотя греко-македонскому населению и должно было принадлежать главенствующее по­ложение, но несомненно выдающуюся роль в дальнейшем развитии экономической мощи Востока сыграло местное население — персы, сирийцы, армяне, халды, евреи.

С 321 по 316 г. до н. э. сатрапом Вавилонии был Селевк. В 280 г. до н. э. он умирал уже царем Сирии, Месопотамии и Ирана. Двуречье стало центром его государства, а в Селевкии, намечавшейся столице, скрещивались многочис­ленные пути, связывавшие Дальний Восток со Средиземноморьем. «Царский путь» из Сред­ней Азии в Селевкию и далее в Антиохию не за­растал, его оживление способствовало развитию торговых отношений, ремесла и всякого рода производства в этих областях.

Основное население возникшей на месте древ­него Описа на Тире Селевкии составляли сирийцы и отчасти евреи. Как в центре сатрапии, в ней находился стратег и эпистат города, ведавший гарнизоном. Греческая часть населения была организована в полис, с обычным советом 300 и герусией. Сирийцы и евреи имели самостоятель­ное, независимое от полиса положение, составляя свои особые корпорации. С течением времени город получал самостоятельность, в некоторых случаях землю, примыкавшую к городу, и, на­конец, право чеканить монету. Существенные под­робности о жизни Междуречья сообщает фрагмен­тарно сохранившаяся Вавилонская хроника 321— 312 гг. до н. э. Антигон в ожесточенной борьбе с Селевком разграбил Вавилон и прилегавшую к нему область. В 315—314 гг. положение населе­ния было настолько тягостным, что хроника упо­минает о ценах на зерно, отмечая его исключитель­ную дороговизну. Самой цены не сохранилось, так как табличка дефектная. Другой историче­ский документ относится ко времени царствова­ния Антиоха I Сотера, к 276—274 гг. Борьба между селевкидской монархией и Египтом, воз­главлявшимся Птолемеем II Филадельфом, на­столько обострилась, что потребовала присылки подкреплений из Аккада, как называет Вавилон­скую сатрапию клинописный текст. В месяце адаре (марте) 36 г. эры Селевкидов (276 г. дон. э.) воена­чальник собрал всю царскую армию Аккада, от пер­вого до последнего, а в месяце нисане (апреле) она пустилась в путь, чтобы оказать поддержку армии Антиоха. Из Междуречья, следовательно, были взяты все военные отряды, обычно стояв­шие в городах. Кроме того, сатрап Бактрии был вынужден послать Антиоху в Эбернари (Сирию) 20 слонов. Наконец, оказалось необходимым и всяческое снаряжение для армии, поэтому из Вави­лона и Селевкии было послано множество тка­ней, упряжи и прочего снаряжения. Сверх того, 24 марта сатрап Аккада послал царю множество серебра, вследствие чего в Вавилоне и других городах Месопотамии в ходу оказались только медные деньги, которые хроника называет гре­ческими. Отсюда можно сделать вывод, совпадаю­щий и с данными нумизматики, что в богатых областях Междуречья чеканили преимущественно серебряную и золотую монету. Сообщение хроники лишний раз указывает на богатство этих областей и их экономическое значение в государстве Селев­кидов.

Сатрап Аккада и магистраты возвратились в столицу в 9-й день адара 37 г. по эре Селевкидов (275 г. до н. э.). 12 тишри (октября) был издан рескрипт, предписывавший жителям Вавилона переселиться в Селевкию. Переселение носило принудительный характер, а в соответствии с этим были реквизированы посевные земли, быки, овцы, предоставленные городу и селениям по воле царя 32 года тому назад. Теперь это было отнято и стало частью царского имущества. Факт этот говорит о наличии и росте собственного царского хозяйства. Еще Антигон (315—301 гг.) запре­тил вывоз зерна из городов своего государства, он вывозил его сам из царских имений. В каче­стве крупного поставщика зерна, экспортировав­шего его монопольно, он получал большие средства.

Конфискация когда-то предоставленных городу земель делала их вновь собственностью царя. Отсюда становится очевидным, что завоеванная территория считалась царской, что городам она давалась в пользование лишь условно. За 32 года земля не сделалась собственностью города и по первому рескрипту перестала его обслужи­вать, вновь став царским поместьем. Во взаимо­отношениях полиса и царя доминирующее положе­ние принадлежало последнему, земля предостав­лялась городу только в пользование. Автономия города была относительной, самоуправление каса­лось лишь внутреннего распорядка, а распорядите­лем судеб города был царь. Это ясно из требований предоставить различные предметы, вещи, серебро, наконец, практики насильственных переселений. Оставшееся в Вавилоне население получало материальную поддержку только от изготовле­ния кирпича для восстановления храма Эсагила. Массовое выселение, отнятая у города сельская территория были не последними бедствиями; та же Вавилонская хроника сообщает о постигшем эти области голоде. Голод был настолько велик, что родители продавали детей «за серебро» и «народ умирал от голода». Такими сообщениями заканчивается эта клинописная табличка.

Междуречье и в III в. до н. э. оставалось цен­тральной и оживленнейшей областью государства Селевкидов. На западе приходилось вести борьбу с Египтом Птолемеев за прибрежные города Сирии. На Востоке зарождалось сопротивление иранского населения и возрастало могущество парфян. В Вавилоне некоторое оживление насту­пило вновь при Антиохе IV Епифане (175— 163 гг.), о чем свидетельствует соответствующая надпись. Город пополнился греческим населе­нием, во главе управления находились стратег и эпистат. Отдельные новые законодательные акты исходили от царя, но в ежедневных отношениях и связях крепко держалось старое.

Ремесло и торговля оставались и в этот период на значительной высоте. Торговые соглашения следуют вавилонским формам, сохранились ста­рые банки, занимавшиеся денежными операци­ями, видное хозяйственное значение остается за храмами. Некоторые клинописные таблички этого времени содержат двойные — греческие и вавилонские — имена, что говорит о смешении колонистов с местным населением. Для нижней Месопотамии язык и клинопись Вавилона и в эл­линистический период сохраняют за собой поло­жение второго официального языка и общепри­знанной письменности. Те же тексты не остав­ляют сомнения в том, что основой благосостояния верхушки общества было рабовладение. Земле­делие велось, однако, и руками крестьян-аренда­торов, выплачивавших землевладельцам и казне соответствующую ренту. Немалый экономический вес в общей экономике имели царские поместья, обрабатывавшиеся трудом рабов и свободных крестьян-арендаторов. Город был также источ­ником значительных доходов для царя, полу­чавшего с него ежегодно большие суммы; в экстрен­ных случаях — во время войн — город поставлял необходимое обмундирование, оружие и деньги.

Во второй половине II в. до н. э., при Ан­тиохе IV, можно отметить оживление эллинизации восточных областей. В ее основе лежало давление со стороны греческих элементов, их стремление к экспансии. В конце IV—начале III в. перевес был явно на стороне греко-македонских элемен­тов, поставленных в привилегированное положе­ние, но исподволь Восток взял свое и потеснил греков. Оживление эллинизации выражало собой стремление вернуть утерянные возможности, укрепить экономические позиции для западной торговли.

Между тем назревали новые политические факторы. В III в. до н. э. управлять Бактрией и Согдианой из Антиохии стало невозможно. По­рученная около 250 г. одному из военачальников Антиоха II, Диодоту, эта сатрапия пользовалась относительной самостоятельностью. После Дио­дота до 227 г. под именем Диодота II правил его сын. Но в Иране росли новые силы. Арсак, глава кочевого племени парнов, входивших в сооб­щество дахов, начал объединение Парфии борь­бой с Андрагором, представлявшим военную власть Селевкидов. Тиридат, брат Арсака, успел захватить Гирканию и Парфию. Так об­разовалось Парфянское государство.

Поход Селевка II, собравшего армию в Вави­лоне и двинувшегося на Тиридата в 228 г., был неожиданно прерван вестью о восстании в Антио­хии. Тиридат сохранил за собой господство в Прикаспийских областях до 211 г., года своей смерти. При его сыне Артабане I (умер в 191 г.) Селевкиды продолжали пытаться покончить с Парфией, но безуспешно. Одним из крупней­ших государств Передней Азии Парфия становится при Митридате (171—137 гг.), чему не могла по­мешать и активность Антиоха IV. Митридат по­следовательно присоединяет Гедрозию, Сеистан, Арию с Гератом; завоевание Элимаиса и Мидии делает для него доступным Междуречье. В 142 г. в руках Митридата оказывается Вавилон, в июле 141 г. Митридат захватывает Селевкию, а в 140 г. вавилонские клинописные документы воскрешают титул Ахеменидов, чтобы назвать парфянского владыку «царем царей». Началом новой парфян­ской эры в Вавилоне считали 1 нисана (апреля) 247 г.

ПАРФЯНСКОЕ ВРЕМЯ

С момента, когда Двуречье оказалось в руках парфян, конфликты с Западом стали неизбежны. Антиох VII Сидет (139—129 гг.) трижды разбил парфянское войско, имевшее под­крепления из сакских наемников, занял Селев­кию и Вавилонскую сатрапию (130 г.). Зиму он провел в Экбатане (Хамадан), но Фраат II, сын Митридата, оказал сопротивление и вышел по­бедителем. Между тем северо-восточную границу Парфии перешли саки. Войска Фраата были разбиты, и сам он пал на бранном поле в 129/28 г. Его наследник Артабан II тоже погиб (124 г.) в борьбе с наступавшими саками, захватившими Арию и Сеистан. В Месопотамии Артабан поста­вил сатрапом Гимера, жестокое правление кото­рого вызвало недовольство в Селевкии и других городах. Известно, что он продавал жителей Вавилонии в качестве рабов в Мидию.

После 129 г. у Персидского залива образова­лось возглавляемое арабами государство Хара­кена. Его царек Гиспаозин в 127 и 128 гг. владел Селевкией и Вавилоном, как об этом свидетельст­вуют монеты. Но Гимер вновь захватил эти области и принял титул царя. Его возвышению способствовало особенно тяжелое положение ос­тальных парфянских провинций, которым угро­жали саки. Митридат II, сын Артабана, привел к повиновению Харакену и вновь захватил Ва­вилонию (122/21 г.).

Около 115 г. парфянам удалось сломить вла­дычество массагетов, так что в их руках оказались Ария, Трансоксиана и Мерв. Только сакарауки остались в Согдиане и своей столицей считали Бухару. Парфия стала твердой ногой на пере­путье торговых дорог в Индию и Китай. Митри­дат торжественно принял посла «Срединной им­перии». Император У Ди из династии Хань хотел укрепить отношения с Парфией, чтобы беспрепятственно вести торговлю; «шелковая до­рога» тянулась теперь через ее владения. Между­народное значение Парфии в 92 г. было признано и Римом, с которым Митридат завязал сношения, отправив посольство. Он покорил также нару­шавшие покой Месопотамии арабские племена, поддерживаемые Антиохом IX. В 87 г. поставлен­ный им правитель принял участие в междоусобной борьбе в Сирии и захватил Деметрия III Эвкайра. В Месопотамии Митридат организовал три вас­сальных княжества. Адиабена и Гордуена (пле­мена кадуки или кадусии) стали самостоятельными в момент общего смятения и ослабления власти Селевкидов. Еще в 132 г. по инициативе селев­кидского правителя иранского происхождения Осроя образовалось небольшое княжество Осро­ена. В 127 г. там царствовал Абубар Мазур, родоначальник арабской династии, которая в тече­ние нескольких столетий возглавляла Осроену, до того как страна вошла в состав Римской империи.

Границы государства Митридата не могут быть точно обозначены, во всяком случае запад­ный берег Евфрата входил в состав его владений. Ему принадлежали Зейгма и Никефорион. Тем не менее данные нумизматики указывают на сложное положение в Парфии. В 108 г. за Мит­ридатом утвердился титул «царя царей»; между тем в 89 г. Готарз I считал себя царем Вавилона. После смерти Митридата в 88/87 г. армянский царь Тигран захватил Гордуэну с Ниневией и Адиабену с Арбелой. Известно, что около 80 г. вавилонским царем был Ород I (Ирод). Между 77 и 70 гг. сакарауки, вторгшиеся в Парфию, удерживали на престоле «царя царей» своего ставленника. С 64 г. это звание получил Фраат III, считавший своей столицей Вавилон.

Борьба за северные области Месопотамии между Фраатом и Тиграном была отдана на суд Помпею. За первым осталась Адиабена, за вто­рым — Гордуена и Нисибия. Власть над массагетами и в прикаспийских областях Фраат не удержал, но за ним остался Мерв, а Оке был границей между сакарауками и парфянами. Утеряны были и Систан с Арахозией, из которых образовалось индо-парфянское государство, хорошо известное китайским писателям I в. до н. э.

В 58/57 г. Фраат III был убит своими сыновья­ми, которые тотчас начали между собой борьбу за престол. В Иране Ород вытеснил Митридата, который временно втянул в свою игру проконсула Сирии Габиния. Римский военачальник после победы над Набатеей двинулся весной 55 г. в Египет. Междоусобие вновь отдало в руки Митридата Селевкию и Вавилов, а Ород отбил их, причем Вавилон сдался после длительной осады, вынужденный к этому голодом. Митридат был казнен братом осенью 55 г.

Между тем Парфия очутилась перед новым врагом — Римом. По предложению Помпея, 60-летний Красе был назначен в Сирию для ведения парфянской войны. Его союзниками были Абгар II, царь Осроены, Алхаудоний, представи­тель арабской династии, господствовавшей над полукочевыми арабскими племенами, вероятно арабами-скинитами, жившими к западу от Евфра­та. Третьим союзником Рима был царь Армении Артавазд.

Красс весной 54 г. находился в Сирии. В том же году римские войска перешли Евфрат и без осо­бого сопротивления захватили города вдоль р. Балиха (Велик) до Никефориона. Исключение составило небольшое селение Эснодотион, кото­рое было взято штурмом. На зиму основная часть легионов возвратилась в Сирию, а по 2 когорты из каждого легиона были оставлены для охраны захваченных в Месопотамии городов, всего 7000 человек и 1000 коней. В то же время Красе рек­визировал золото Иерусалимского храма и бо­гатства храма богини Атаргатис в Иераполе (Мембидже). Весной 53 г. Ород потребовал объяс­нения у Красса относительно похода, а на за­явление, что ответ будет дан в Селевкии, надменно приказал сказать, что «прежде вырастут воло­сы» на пальме, показанной послам, чем он увидит Селевкию.

У Зейгмы Красс перешел Евфрат, имея при себе 7 легионов (около 28 000 человек), 4000 всадников и столько же легковооруженных. По­мимо того, его сопровождала конница восточных союзников. Ород двинулся во главе своих войск на границу Армении, защита Месопотамии была им поручена 30-летнему военачальнику, носив­шему имя знатного и могущественного рода Сурен (собственное имя его осталось неизвестным). Последний имел в своем распоряжении 1000 всадников и 1000 верблюдов. Римские войска начали продвигаться на Харран по одной из северных дорог в Месопотамии, приспособленных в большей степени для караванов верблюдов, чем для движения войск. Путь этот был указан Крассу Абгаром, которого римские историки обвиняют в предательстве. Быть может, действи­тельно было разумнее двигаться по течению Евфрата, около воды, по пути на Никефорион, как это предлагал квестор Кассий, не стремясь тотчас пересечь Междуречье. В Селевкию вело много дорог, и любая из них могла представлять опасность при нападении парфян. Возможно, что от Абгара, друга Помпея, исходил не преда­тельский совет. 6 мая 53 г. Красс достиг Балиха между Харраном и Ихной. Войско было настолько измучено усталостью, голодом и жаждой, что вполне понятны сохраненные источниками на­смешливые слова Абгара: «Не полагали ли рим­ляне, что им предстоял путь по Кампании». Еще до этого Артавазд отказался оказать помощь Крассу. Как только стало известно, что парфян­ское войско приближается, римлян покинули арабская конница Алхаудония и полки царя Осроены. Последний, судя по его едким словам, имел достаточно отчетливое представление о со­стоянии римских легионов и ввиду опасности постарался скрыться.

Красс успел построить войска в боевой поря­док, отдать приказания. Парфяне метали стрелы с исключительным искусством. Римляне не смогли оказать сопротивления и верблюжьей кавалерии, представлявшей грозную силу восточного войска. К закату войска Красса начали отступление, темнота мешала парфянам метать стрелы. 4000 ра­неных были оставлены на поле битвы. Харран, куда направился Красс, не мог стать подлинной защитой: там не было необходимого количества продовольствия. Римское войско было деморали­зовано, часть его двинулась с Крассом к под­ножию гор Армении (город Синнака), но парфяне продолжали их преследовать. Сурен добился переговоров с римским командованием, во время которых произошли недоразумения, приведшие к столкновению, жертвой которого пал Красс. Ограниченное число римлян осталось с Кассием на границе, а около 10 000 было взято в плен парфянами и уведено в Мерв. В Селевкии Сурен устроил пародию на римский триумф. Поражение Красса послужило также темой для насмешек в греческой трагедии, написанной Артаваздом. Сама Армения стала союзницей Парфии, мощь которой была теперь восстановлена, так что и северные области Междуречья с Нисибией и Гордуэной были присоединены к ней вновь. Но подготовленный Ираном удар против Сирии в 52 и 51 гг. не увенчался успехом. Предприим­чивый Сурен был убит: он казался Ороду слишком удачным полководцем и стал жертвой его подо­зрительности. Сын Орода Пакор со своей кавале­рией только потревожил Киликию и границы Каппадокии. Парфяне оказались беспомощными перед стенами и крепостными сооружениями Ан­тиохии. Возможно, что их экспедиция носила характер легкого похода, налета, который они делали, чтобы разграбить наиболее богатые обла­сти, в том числе и предместья Антиохии. В 50 г. иранская конница вернулась за Евфрат.

В 38/37 г. Ород был убит собственным сыном Фраатом IV, захватившим престол. Положение представлявшего Рим Антония, которому было поручено уладить дела на востоке, было трудное. Армения тяготела к Парфии. Манезий, принад­лежавший к парфянской знати, имел крупные земельные владения в Месопотамии. Он на время предательски связал себя с Антонием, чтобы затем изменить ему. План кампании был наме­чен так, чтобы отторгнуть Вавилонию от Парфии, но осуществить его не удалось. Весной 36 г. Антоний покинул Зейгму и направился на север вдоль Евфрата через Мелитену к Карану (Эрзе­руму). Он располагал войском в 60 000, с боль­шим количеством кавалерии: около 6000 армян­ской конницы и около 10 000 галльской и испан­ской. Из Карана он двинулся на восток, но его задерживал обоз, растянувшийся на большое расстояние. Для его охраны Антоний выделил часть легионов, но не создал им должного коман­дования, вследствие этого парфянские войска, обойдя основную массу римских сил, обрушились и захватили обоз, этим была предрешена их по­беда. У города Фрааспа Антоний оказался бес­силен что-либо сделать, а в октябре наступили холода. Началось бесславное отступление по пути к Тавризу, куда римское войско повел парфян­ский перебежчик. С большими трудностями войска достигли Армении. Отсюда Антоний стал просить помощи в Египте, у Клеопатры. Войско было в тяжелом состоянии, холодная снежная зима погубила около 8000 легионеров. Теплая одежда и припасы, доставленные из Египта на судах, пришли своевременно, но ничто не могло воз­местить поражения армии Антония, карьера ко­торого была кончена. Изменение наступило в 30 г. до н. э., когда в Сирию прибыл Август, чтобы дать новое направление восточной политике Рима.

Управление большим парфянским государст­вом осуществлялось через правителей, или сатра­пов, поставленных во главе провинций. Админи­стративное деление частью сохранило старое де­ление царства Ахеменидов и затем Селевкидов. Но сатрапии подразделялись на более мелкие единицы — епархии, или округа, во главе кото­рых ставились гражданские или военные прави­тели. Поземельный учет для распределения нало­гов был сосредоточен в более мелких центрах епархий, называемых греческими источниками σταθμοί. В ряде случаев положение правителей было настолько самостоятельным, что они пре­вращались в вассальных князей и царьков. Цент­ром государства была Мидия, а летней резиден­цией царя город Экбатана. Но только власть над Междуречьем сделала из Парфии державу мирового значения. Зимовали цари в Вавилоне, и со времени Фраата III западная граница при­обретает особенно важное значение.

Царь был окружен многочисленным двором, родовой знатью, личной военной охраной. Осо­бенно близко к нему стояли семь именитых родов. Совет знатных (προβούλοι) и второй совет из мудрых людей и магов, т. е. парфянского жре­чества, составляли часть центральной государст­венной власти. Часть государственных должно­стей, по-видимому, была наследственной для дан­ного рода, как для родов Сурен и Карен. Войско, преимущественно конное, состояло из свободных и знатных парфян, причем вассальные цари и князья имели собственное войско, которое выступало под их началом, составляя часть всей парфянской рати. Для последней поставля­лись табуны превосходных лошадей, родиной которых была Мидия. Парфяне славились как стрелки, они метали стрелы с исключительной меткостью и силой. Как воин, так и конь были защищены кольчугой (это превосходно видно на примитивном рисунке из Дура-Еуропоса). Подсобную службу в армии несли, по-видимому, рабы.

Рабство следует считать основной формой производственных отношений в Парфянском госу­дарстве. Об этом говорит факт массовой продажи вавилонского населения в Мидию в качестве рабов сатрапом Гимаром в начале II в. до н. э. В восточных областях Парфии было развито скотоводство, в западных, особенно в Междуречье, процветало земледелие, причем было широко распространено разведение огородов, фруктовых садов и виноградников.

Значение Междуречья, лежащего на пере­путье торговых путей, соединявших Запад с Во­стоком, не изменилось и в парфянскую эпоху. Несколько осложнилось положение только в конце II в. и начале I в. до н. э., когда вовремя полити­ческих неурядиц и междоусобии была ослаблена защита торговых магистралей. Арабские племена безнаказанно грабили караваны, водить которые становилось опасным. Вследствие этого отмеча­ется некоторое оживление обходных морских путей из Персидского залива к берегам Индии. селевкиды, лишившись Малой Азии, оживили торговую жизнь финикийского побережья, возоб­новившего непосредственный обмен с Грецией. Одна из дорог от Персидского залива шла по течению Тигра в Селевкию, а оттуда на Дура-Еуропос и далее в сирийские торговые центры. Движение по Каспийскому и Черному морям развилось только в римское время. Завязав сношения с Дальним Востоком, Парфия ревниво оберегала свои права на них. Раннепарфянскую эпоху следует, однако, отметить как время сво­бодного и живого обмена. Из «Срединной империи» товары шли через Синьцзян на Мерв, затем на Гекатомпил, Экбатану в Селевкию. В Месопо­тамии очень многолюдным был и тракт севернее Селевкии, который соединял Хатру с Нисибией и Зейгмой. Насколько оживленным был обмен, говорит появление китайского шелка в Сирии и Египте, наличие сирийских текстильных изде­лий в Монголии и монет Митридата II в Турке­стане. Кроме шелка, высоко ценилась сталь ки­тайской закалки, которую провозили через Мерв, откуда ее прозвание «мервская сталь». Из Вави­лонии в «Небесную империю» ввозились страусы, прозванные «парфянскими птицами», подобно тому как гранаты там назывались «парфянскими фруктами». Напротив, персики и абрикосы стали известны в Иране от китайцев. Некий Чжан Цянь около 128 г. до н. э. привез на родину семена винограда и люцерны.

Участие городов Междуречья в торговых свя­зях Парфии было самое живое. Если путь Пер­сеполь—Кармания—Сеистан связывал Иран с Ин­дией, то и Евфрат был непосредственно связан с Индом через Харакену. Город Харакс представ­лял собой разноплеменный и разноязычный тор­говый центр. Не потерял своего значения в пар­фянское время и Вавилон. Его эллинизация принесла богатые плоды. Клинопись уступила место новым формам арамейского письма в связи с заменой глиняных табличек пергаменом и от­части папирусом. Астрономия и хронология — науки, созданные Вавилоном, продолжали раз­виваться. Китай заимствовал у них названия созвездий, а греки в своих математических ис­следованиях опирались на данные вавилонской науки.

Среднеиранский язык, получивший назва­ние парфянского пехлеви, был государственным языком в Парфии. Но немногие сохранившиеся на нем памятники написаны арамейским алфави­том по системе гетерограмм. Материалом для письма служил пергамен. Тот же Чжан Цянь отмечает поразивший его способ письма парфян на пергамене слева направо.

Сохранившиеся архитектурные памятники, скульптура, саркофаги говорят о высоком уровне развития искусства в Парфии. Иранское искусство этого времени имеет своеобразные черты, пред­восхищающие изобразительное искусство эпохи Сасанидов. Чрезвычайно показательно, что пан­теоны городов Месопотамии в парфянское время включают не только старых, местных богов, но предоставляют место египетским и греческим божествам. Зороастризм и маздеизм, исповедуе­мые парфянами, распространились далеко за пределы их государства в Понте, Коммагене, Киликии, Армении. В Иераполе, в Дура-Еуро­посе были храмы великой матери богов — Атар­гатис. Там же поклонялись Ададу и Нанайе, а также Артемиде. Храм вавилонского бога Ану найден в сердце Парфии — Уруке. Бог Бел ассимилировался в Экбатане, Пальмире и Каппадокии. Совместное существование различ­ных божеств говорит о глубоком взаимном влиянии и смешении иранских, вавилонских, арамейских, сирийских и греческих элементов. В Междуречье с его торговлей, развитыми ремеслами скрещива­лись все влияния, все религии, и с этой точки зрения оно представляет совершенно исключитель­ный интерес.

ДУРА-ЕУРОПОС

Среди раскопок в Месопотамии самое видное место принадлежит раскопкам в неболь­шой крепости на берегу Евфрата, известной под двойным именем Дура-Еуропос. Первое ее имя семитическое, дуру — значит крепость вообще; второе имя — Еуропос — восходит ко времени основания ее как греко-македонского города при Селевке I. В жизни Дуры отражается, как в ми­ниатюре, вся жизнь городов Междуречья. Дура принадлежит к числу так удачно названных «ка­раванных городов» — городов, лежащих на сухо­путных магистралях Передней Азии. Но среди них имеются такие города, как Пальмира, с ее изумительной архитектурой и скульптурой, с ве­ликолепными образцами украшений и тканей. В Дуре все несравнимо скромней, проще, нет дворцов, есть простые дома, нет памятников материальной культуры богатейшей верхушки, зато сохранились предметы, которыми пользо­вались люди среднего достатка. Высокие образцы пальмирского искусства в Дуре немногочисленны. Хотя общественные здания и храмы украшены замечательными фресками, но они гораздо скром­нее украшений зданий из розового мрамора в Пальмире. Если в Пальмире удалось найти художественно вытканные материи, то в Дуре есть образцы примитивного текстиля и грубой шерстяной одежды. Раскопки в Дуре дают воз­можность наблюдать жизнь в более глубоких прослойках менее обеспеченных, более скромных слоев населения. То, что это был не только тор­говый и караванный центр, но и крепость, дока­зывают обнаруженные детали быта армии: со­хранились казармы, вооружение, изображения воинов, имена многих из них.

Дура представляла собой древнеассирийскую крепость и селенхю, в котором Селевк Никатор, один из военачальников Александра, поселил македонских воинов. Тогда же она получила новое имя Еуропос, по одному из родных маке­донцам городов.

Со времени Селевкидов, вероятно и раньте, город был окружен зубчатой крепостной стеной, над которой возвышалась сторожевая башня. В разных направлениях из города вели дороги. выход на них был через охранявшиеся стражей ворота. Улицы пересекали друг друга под пря­мыми углами. Дома принадлежали гражданскому населению, преимущественно среднего достатка. В казармах располагался гарнизон. Один из частных домов был надстроен, увеличен, чтобы стать более обширным помещением, куда были поселены впоследствии римские военачальники, техники, как об этом сообщает надпись. Сохра­нились их имена на греческом языке; одна из надписей греко-семитическая. Другая группа имен — латинская, это воины или военачальники, остававшиеся в Дуре на зимовку. Эти имена, очевидно, относятся ко времени, когда город входил в состав Римской империи. Из обществен­ных зданий имеются три римские бани, со всеми необходимыми подразделениями, к ним ведет римский же водопровод. Первоначальная по­стройка бань относится еще к парфянскому вре­мени, они были только перестроены в римское время. Связь их с восточными банями более позд­него времени очевидна. В центре города находи­лись рыночная площадь и улица, по обеим сто­ронам которой тянулись лавки. Дура-Еуропос украшали несколько храмов, из которых особенно замечательно святилище богини Нанайи — Атар­гатис, впоследствии ставшее и местом поклоне­ния Артемиде. Синагога с ее замечательными фрес­ками была построена значительно позднее, в 245 г. н. э.

Окружавшая город земля была поделена на экады и более мелкие наделы — клеры (κλήροι). 20 клеров составляли экаду. К сожалению, не­известно, как именно собирались подати и налоги с этих наделов, но несомненно, что клеры были единицами для учета податей. Клеры — это соб­ственно земельные наделы, предоставленные вои­нам и их семьям, которые они обрабатывали в мирное время. При наступлении военной опасности, отрываясь от своего надела, воины обя­заны были являться в полном вооружении. Воины, пришедшие на восток с Александром, в мирной обстановке возвращались к своему исконному занятию — земледелию. Их сыновья проходили специальное военное обучение и занимали осво­бождавшиеся после ветеранов места в военных частях. Так образовывалось сословие клерухов — солдат-земледельцев, земельные наделы которых переходили из поколения в поколение. Как и у себя на родине, македонцы были организованы, они составляли роды (γένη), во главе которых стояли генеархи. Крепкий род был сохранен до времени римских завоеваний.

Кроме того, непосредственные производители, держатели наделов, клерухи-арендаторы состав­ляли группы, имевшие характер общины, во главе которой стоял один из них, выполнявший обязанности старосты.

Земля вообще была собственностью царя, на­делы давались на время, и сохранившиеся письменные источники не оставляют сомнений в том, что если ближайших наследников у держателя надела не было, то надел его становился вновь собственностью царя. «Земля надельная» (γη κλη­ρουχική) противопоставляется «царской земле» (γη βασιλική), но по существу земля клерухов была землей, временно им данной тем же царем. Доходами с земель царя ведали царские экономы. Как и в Вавилоне, в Дуре было немало земли, принадлежавшей храмам. Недвижимым и дви­жимым имуществом ведал специальный казначей, с полугреческим-полуарамейским званием — газофилакт.

Как памятники материальной культуры, так и памятники письменности, сохранившиеся в Дура-Еуропосе, не оставляют сомнений в том, что первоначальное его население было сирий­ским, арабским и иранским и что эти этнические группы составляли главную массу городского населения в селевкидский и в парфянский периоды. Это справедливо и для других городов Месопо­тамии, причем в восточном направлении увеличивалась иранская прослойка населения, в север­ном — армянская. В городе существовало не­сколько корпорации, группировавшихся но этни­ческому признаку. Первое, и притом привиле­гированное, положение занимала греко-македон­ская группа. Это была аристократия города, она ближе всех стояла к царю, к управлению и составляла тот слой, из которого выходили высшие должностные лица города. Управление городом осуществлялось по греческой традиции. Самоуправление полиса налицо, так как имелся совет βουλή, состоявший из наиболее богатых, знатных или «мудрых». Греки в качестве «граждан» в собственном смысле слова устанавливали город­ские законы, которыми город руководствовался в повседневной жизни и которые были обяза­тельны для всего города. Греческому законода­тельству подчинялся весь город, все его граждане. Тем не менее в основе жизни полиса лежали цар­ские рескрипты, регламентировавшие общее его положение. Только что основанные и незначи­тельные города не имели политической автономии и свободного самоуправления греческого полиса, они подчинялись правителю, или стратегу, спе­циально назначаемому в город, а в последней инстанции — сатрапу провинции. Стратег города представлял исполнительную власть, он ведал также его охраной, был начальником гарнизона и воинских частей. Функции контроля, наблюде­ния за общим течением городской жизни были возложены на эпистата города.

Ремесленная жизнь города, торговые опера­ции концентрировались в специальном банке, ведавшем всеми частными соглашениями, их реги­страцией, упорядочением. Хранителем этого ар­хива, куда заносились частные акты, был хрео­филакт (χρεοφύλαξ). Свобода корпораций города носила чисто условный характер, фактически члены корпорации были прикреплены к своему занятию, к той этнической группе, к которой они были приписаны.

Глубокое взаимное влияние, диффузия между греко-македонским и восточным, преимущественно арамейским, миром сказались на ряде явлении. Если, например, греческие нотариальные акты написаны правильным и относительно чистым греческим языком, то резкую противоположность представляют граффити. Последние содержат мно­гочисленные ошибки и написаны так, что совер­шенно очевидно, что писавшие лучше знали и говорили на семитских языках. Что касается деревни, то она говорила исключительно по-ара­мейски. Есть надписи, где греческий и арамейский тексты приведены параллельно.

Не избежал восточного влияния даже такой институт, как семья. Македонские семьи Дура-Еуропоса и в парфянское время составляли роды (γένη), которые крепко помнили свои родст­венные связи. Известен иранский обычай, прак­тиковавшийся и в парфянскую, и в сасанидскую эпохи, вступать в брак с кровными родственниками близкой степени родства. В парфянское время письменными источниками засвидетельствованы в греко-македонских семьях Дуры браки между близкими родственниками: дяди с родной племян­ницей, брата с сестрой и т. п. Нет сомнения, что это было иранское влияние, так как в Македонии такого рода браки не практиковались.

Явственно сказалось взаимное влияние и в об­ласти религии. Сирийская богиня, Великая Ма­терь утвердила свой культ в Риме, обойдя все Средиземноморское побережье. Мембидж назы­вался греческим именем Иераполь в связи с ее великолепным храмом в этом городе, который стал святилищем и для греков. В Дура-Еуропосе культ богини Нанайи—Атаргатис был слит с куль­том греко-македонской богини Артемиды.

Дура-Еуропос, как и другие города Месопо­тамии, стоявшие на магистралях, соединявших Китай и Индию со средиземноморскими государ­ствами, расцветал с оживлением торговли и хи­рел, когда она замирала. Во всех памятниках материальной культуры Междуречья, в языке, письменности, в религии — повсюду сказывается глубокое взаимное проникновение, слияние и сме­шение элементов Востока и Запада. Эллинизация Передней Азии и арамеизация ее греко-македонского населения во многих отношениях обусловили всемирно-историческую роль Ближ­него Востока в последующее время.

ИЗ ИСТОРИИ СОЦИАЛЬНЫХ

И РЕЛИГИОЗНЫХ ДВИЖЕНИЙ

В ПАЛЕСТИНЕ В РИМСКУЮ ЭПОХУ

Древняя религия Израиля прошла много стадий развития и претерпела много изменений, но на всем протяжении эволюции сохраняла верность одному принципу — закону. Христиан­ская община, зародившаяся в недрах иудаизма, осознала себя как новое явление лишь после того, как вопрос об ее отношении к закону был постав­лен на принципиальную основу. Проповедь Павла из Тарса победила обрезание, а с ним и другие установления «Моисеева закона» были признаны необязательными для христиан. Разрыв этот под­готовлялся еще до Павла деятельностью апостола Петра и диакона Стефана. Это было прямым следствием того положения, которое занял Иисус, связавший свою деятельность с народными мас­сами Палестины и вызвавший этим протест гос­подствующих кругов. Новый завет как источник не разрешает тех противоречий, которые он кон­статирует. Действительно, как объяснить, что за Иисусом ходили толпы, между тем как постоян­ные споры между ним и книжниками и фарисеями не прекращались; как объяснить вечные упреки Иисусу в несоблюдении им закона, враждебное настроение в правоверной иудейской среде, на­растание которого привело к Голгофе. Кто со­ставляет ту толпу, которая теснится вокруг Иисуса, следует за ним в пустыню и которую евангелисты называют «чернью» (ochlos), «греш­никами» (hamartoloi), за общение с которыми так упрекают Иисуса фарисеи. Чем объяснить резкое расхождение народа и фарисеев в отношении к Иисусу; в чем были разногласия Иисуса и народа, с одной стороны, книжников и фарисеев — с дру­гой? Обе стороны стояли на глубоко религиозной точке зрения, и из религиозного сознания воз­никали упреки фарисеев Иисусу и отповедь Иисуса книжникам. Но религиозное сознание образованных кругов и народных масс не сов­падало. Их отношение к закону было различным.

В образованных слоях иудеев господствовали два течения — фарисейство и саддукейство; ис­следования о них в значительной мере закончены трудами ученых еще прошлого столетия: Деранбу­ром, Вебером, Когеном, Велльхаузеном.1 Весь этот материал сведен у Шюрера.2 Источники (Иосиф Флавий, Талмуд, Новый завет) не проти­воречат друг другу, и их позиция относительно закона и относительно друг друга совершенно ясна. Эллинизированные саддукеи были чужды народу, но влиятельны в правящих кругах. Фарисеи являлись партией, связанной с более широкими кругами иудейских масс, и, конечно, были целые слои народа, которые видели свой идеал в праведном фарисее. Этой книжнической, фарисейско-раввинистической среде мы обязаны почти всеми литературными памятниками эпохи. Памятники эти могут быть разделены на две группы, на так называемые апокрифы Ветхого завета и раввинистическую литературу (Талмуд). Те и другие источники, будучи связанными с образованным кругом, различаются своей тема­тикой, интересом, который для апокрифов лежит в эсхатологии, а для Мишны — в законе. Что строгое законничество фарисеев уживалось в них с верой в воскресение и в пришествие Мессии, засвидетельствовано как Псалмами Соломона, так и Деяниями апостолов (Гл. 23: 6—8). Древняя пророческая традиция Израиля породила две ветви: функция учительности отошла к книжни­кам, к учителям, а «пророчество» стало достоя­нием апокалиптиков. В апокрифах проявился интерес позднего иудаизма к вопросам будущей жизни. Они говорят пророческим, часто неясным языком о «тайнах вечности», о воскресении мерт­вых, о суде божием и об ожидаемом Мессии. Мишна полагает свое значение в ином — в на­учении, пояснении и установлении закона и от­дельных казусов его выполнения; в эту сторону направлен и весь интерес памятника. Но как для Мишны не подлежит сомнению вера в будущую жизнь (‛ôlām habā’), так и для апокрифов привер­женность закону и необходимость его строгого выполнения являются исходным положением. Эти два основных интереса литературных кругов иуда­изма, апокалиптический и законнический, для народного сознания не были равноценны.

Апокалиптика уходит своими корнями в самую глубину религиозного сознания масс. Мессианизм народного движения, выраженный проповедью Иоанна Крестителя и Иисуса, не подлежит сом­нению, и он очень близок мессианизму апокрифов. Доказывать эту связь после блестящих работ Бальдерншпергера, Иоганна Вейса, отчасти Вреде уже нет никакой надобности. В вере в Мессию образованные круги иудейского общества, на­пример фарисеи, и народная масса были со­гласны.

Иначе обстояло дело с отношением к закону. Вся литература иудаизма занимает здесь совер­шенно определенную позицию — строгой вер­ности ему. Даже апокалиптические памятники, от которых, казалось, можно было бы ждать в этом отношении терпимости и большей широты, при анализе разочаровывают нас.

Написанные в последнем дохристианском и первом христианском столетии, апокрифы дошли до нас в греческих и латинских переводах, от­части в различных восточных версиях — сирий­ских, эфиопских и др. Эллинистическое влияние на апокрифы заметно; уже одно то, что они переводились на различные языки, говорит о их бли­зости живым интересам диаспоры. Но истинно универсальной тенденции, нового живого слова о законе, об обязанностях человека по отношению к Богу и ближнему мы здесь не находим. В апо­крифах утверждается праведность тех, которые строго выполняют закон и хранят малейшие заповеди отцов,3 тем самым утверждается особое значение, особые права Израиля на спасение.4

Отношение к грешникам суровое, полное осуж­дения, которое переносится и на язычников. Праведник характеризуется чертами не столько моральной, сколько ритуальной чистоты. Из­бранные должны строжайше следовать закону.5

Никакого свободомыслия или уклонения от закона в этих памятниках, вышедших из среды литературного, образованного иудейства, мы не находим. Их точка зрения совершенно совпадает с позицией евангельских книжников и учителей (равви) Талмуда.

Свободомыслие мы находим в народной среде. Упрекая Иисуса, фарисеи утверждали, что никто из знающих и наставленных в законе не принял его учения. «Уверовал ли в него кто из начальни­ков или фарисеев, но только этот народ (όχλος) — невежда в законе — проклят он», — говорили они.6

И тот факт, что только народ, проклятый за свое невежество в законе, следовал за Иисусом, объясняется именно тем, что точка зрения Иисуса на закон была близка народной.

То, что для книжников представлялось соблазном, в чем они готовы были преследовать Иисуса, порицая его за то, что они называли нарушением закона и преданий старцев, близко и понятно простонародью, окружавшему его. Это роднило Иисуса с толпой, так как она поступала так же, и упреки, с которыми книжники и фарисеи обращались к Иисусу в Евангелии, повторяются и в Мишне, но только тут они направлены против массы, именуемой ‛am-ha’āreş. Термин этот библейский. А. Гейгер в своей ра­боте 7 устанавливает определенное ограничение термина ‛am-ha’āreş, простирающегося только на еврейскую массу, еврейское простонародье, в противоположность языческим народам, име­нуемым gōyim. В Библии это слово применяется к народу для противопоставления царю и на­чальникам. В книге Левит (4: 22—27) в прине­сении жертвы за грех выделены грех начальни­ков и грех кого-нибудь из народа (‛am-ha’āreş). Во 2-й книге Царств (в греческом переводе LXX — 4-й), 16:15 ‛am-ha’āreş (народ) противопостав­лен царю, а в главе 11 : 20 той же книги — го­роду: «И возрадовался весь народ земли, и город успокоился, а Аталию (Гофолию) убили мечом в доме царя».8 Семьдесят Толковников переводят этот термин на греческий как о λαός της γης, что является точным переводом буквального зна­чения слов ‛am-ha’āreş — народ земли. Слово ochlos (όχλος) тоже близко значению этого термина. Пешитта переводит его с греческого на сирийский словом ‛amā — народ,9 как бы нащу­пывая подлинное выражение арамейской речи. Обычно же в сирийском тексте народ, окружаю­щий Иисуса, называется kensā — толпа (от гла­гола kns — собирать).10

Переходя к вопросу об ‛am-ha’āreş в Мишне, скажем предварительно несколько слов о самом источнике. Известно, что раввинистические па­мятники датировать трудно, кодификация их обычно поздняя, между тем как традиции, которые они передают, относятся к несравненно более раннему времени. Так, например, Мишна, коди­фикацию которой следует отнести к концу II или началу III в. н. э.,11 ссылается на авторитет­ные изречения учителей, живших еще в I в. до н. э. Мнения отдельных ученых тщательно сохра­нялись их учениками или их школой, например школой Гиллеля (bēt Hillēl) или Шаммаи. Работа над текстом Мишны привела, однако, к мнению, что отдельные ее части в письменном виде сущест­вовали, вероятно, и в начале II в.12

Буквальное значение слов ‛am-ha’āreş есть «народ земли»; смысл, который придается им в Библии, — тот же: это простонародье, по пре­имуществу сельская масса, которую можно было бы назвать поселянами, так как они противо­поставлены населению города. Раввинистическая литература, по нашему мнению, дает указания, что и для ее времени ‛am-ha’āreş есть среда, связанная по преимуществу с землей.

Прежде всего об этом говорят многочисленные указания трактата Demaj, из которого видно, что часть, законнически настроенная, составляла товарищества (εταιρία — heber), в которых строго проводился закон о десятине на плоды. Им про­тивопоставляется ‛am-ha’āreş, который этого правила не соблюдает. Поэтому hābēr, член этого товарищества, должен отказаться от каких бы то ни было покупок у ‛am-ha’āreş сухих или сырых продуктов, подлежащих десятине, так как никогда нельзя быть уверенным в том, что ‛am-ha’āreş эту десятину уплатил.13

Напрасно Монтефиоре в своих лекциях 14 пытается сделать из haberim особых ригористов в законе; «никогда все фарисеи, ни все равви не были haberim», — говорит он. Но отчего тогда для Иисуса строгое соблюдение десятины пред­ставляется такой характерной чертой всего фари­сейства? В притче о мытаре и фарисее он вклады­вает в уста похваляющегося фарисея слова:

«Отделяю десятую часть из всего, что приобретаю» (Лука, 18 : 12 — αποδεκατεύω πάντα ώσα κτωμαι.). А в обличительной речи его, обращенной к тем же книжникам и фарисеям, сохранившейся в двух редакциях Луки (11 : 42) и Матфея (23 : 23), сказано: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что даете десятину с мяты, аниса и тми­на, и оставили важнейшее в законе: суд, милость, веру. Это должно делать и того не оставлять».

Тщательность, с которой и книжники, и фарисеи старались соблюдать десятину, по данным Еван­гелия, ставит их без всякого сомнения в ряды haberim, которые из тех же соображений тща­тельного сохранения десятины избегали покупок у ‛am-ha’āreş. Что последний был связан с зем­леделием, непосредственно имел дело с хлебом, говорят и такие тексты Мишны,15 в которых жен­щина-соседка ‛am-ha’āreş заходит к женщине соседке haber за ситом для зерна, за ситом для муки или остается у нее перемалывать на ручной мельнице муку. Этим мы, конечно, не хотим ска­зать, что haberim не встречаются в среде сельского населения, нет, многие равви, фарисеи, книж­ники были или ремесленниками, или земледель­цами, но только сам ‛am-ha’āreş по преимуществу являлся сельской массой. С этой точки зрения представляется многозначительным следующий текст. Равви Елиезер говорит: «Если бы мы не были им нужны для торговых дел, они убили бы нас».16 Равви Елиезер, деятельность которого относится к последней четверти I в., является, следовательно, свидетелем того, что ‛am-ha’āreş сам непосредственно торговли не вел, а нуждался для этого в других. Некоторые исследователи хотят в этих словах видеть только помощь гра­мотных людей ‛am-ha’āreş в деле составления торговых договоров, контрактов, а не ведения самой торговли, но прямым смыслом текста это не подтверждается.

Городское население, как более грамотное и культурное, в большей степени связано с тор­говлей, чем крестьянская масса, а это создает естественную зависимость последней от первого, а с зависимостью и ненависть. Именно это обыч­ное противоречие между городом и деревней и вскрыто в словах равви Елиезера.

‛Am-ha’āreş как земледельцы неохотно вы­полняли постановления о десятине, а это ставило их в положение неблагочестивых. В еще большей мере брезгливость к ним законников вызывалась их пренебрежением к законам, касающимся чи­стоты пищи, сосудов, чистоты самих людей. В трактате Edijoth, Ι, 1417 мы находим длинный спор между школой Гиллеля и школой Шаммаи о том, какой сосуд может сохранять чистоту, и о том, что каждый сосуд в руках ‛am-ha’āreş представляется нечистым. Словно защищая народ, возражает Иисус против мелочного хранения чистоты сосудов: «Горе вам, книжники и фари­сеи, лицемеры, что очищаете внешность чаши и блюда, между тем как внутри они полны хище­ния и неправды. Фарисей слепой! Очисти прежде внутренность чаши и блюда, чтобы чиста была и внешность их».18 В трактатах Schebuoth, 5 и Thoroth, 74, 85 указывается, что все, до чего касалась женщина ‛am-ha’āreş, вошедшая в дом haber, считается нечистым, даже если она зашла для того, чтобы вынести своего ребенка или выгнать скотину. Дом остается чистым только в том слу­чае, если ей не разрешили в нем медлить. Как должна была в этом отношении колоть глаза книжникам простота и терпимость Иисуса, когда, например, женщины приносили ему детей или когда он касался заведомо нечистых людей, про­каженных и т. д. Дело доходило и до открытых упреков с их стороны за несоблюдение Иисусом и его учениками установления старцев о чистоте.19 «Собрались к нему фарисеи и некоторые из книж­ников, пришедшие из Иерусалима; и увидевши некоторых из учеников его, евших хлеб нечи­стыми, то есть неумытыми, руками, укоряли. Ибо фарисеи и все иудеи, держась предания стар­цев, не едят, не умывши тщательно рук; и при­шедши с торга, не едят не омывшись. Есть и мно­гое другое, чего они приняли держаться: наблю­дать омовение чаш, кружек, котлов и скамей. Потом спрашивают его фарисеи и книжники: зачем ученики твои не поступают по преданию старцев, но неумытыми руками едят хлеб? Он сказал им в ответ: хорошо пророчествовал о вас, лицемерах, Исайя, как написано: люди сии чтут меня устами, сердце же их далеко отстоит от меня, но тщетно чтут меня, уча учениям, запо­ведям человеческим; ибо вы, составившие запо­ведь божию, держитесь предания человеческого, омовения кружек и чаш и делаете многое другое, сему подобное». И, призвав весь народ, говорил им: «Слушайте меня все и разумейте: ничто, входящее в человека извне, не может осквернить его; но что исходит из него, то оскверняет чело­века; если кто имеет уши слышать, да слы­шит!..»

Совершенно очевидно, что, отвечая на постав­ленный вопрос — «почему его ученики не посту­пают по преданию старцев», — Иисус решает его принципиально. Сперва он указывает на зна­чение заповеди, в противоположность челове­ческому преданию, а затем, обращаясь к народу, как бы облегчает ему иго закона чистоты: «Ничто, входящее в человека извне, не может осквернить его». Еще подробнее развивает он эту мысль наедине с учениками.20 Он решает вопрос коренным образом: отрицает за установлениями внеш­ней чистоты внутреннюю правду.

В тесной связи с нарушениями закона о деся­тине и с несоблюдением чистоты стоит общее презрение и пренебрежение к ‛am-ha’āreş, которое мы находим в раввинистических памятниках. Запрещается быть его попутчиком, не следует доверять ему тайны (Pesahim, 3 : 8, fol. 49b). «Равви учили: не следует жениться на дочери ‛am-ha’āreş, потому что они сами отвратительны, их жены отвратительны, а относительно их доче­рей сказано так: проклят сожительствующий с животным».21 В трактате Berakhoth, 7, fol. 47b сказано: «Не молись перед едой с ‛am-ha’āreş», что равносильно запрещению совместного вкуше­ния пищи.22 Именно в этом отношении резко расходилось поведение Иисуса со взглядами за­конников, так как он не гнушался возлежать за одним столом с грешниками. «И когда Иисус возлежал в доме [мытаря Левия], возлежали с ним и ученики его, и многие мытари, и грешники; ибо их было много и они следовали за ним. Книж­ники и фарисеи, увидев, что он ест и пьет с мыта­рями и грешниками, говорили ученикам его: как это он ест и пьет с мытарями и грешниками. Услышав, Иисус говорит: не здоровые имеют нужду во враче, но больные. Я пришел призвать не пра­ведников, но грешников на покаяние».23

Взгляды Иисуса в этом случае резко расходи­лись со взглядами законников и учителей. Обыч­ное мнение законников выразил равви Гиллель, Это ему, известному мягким характером, гуман­ными взглядами и широкой терпимостью, которые позволили Францу Деличу сравнивать его с Иису­сом,24 приписываются слова: «Невежда не боится греха, ‛am-ha’āreş не может быть праведным».25

Итак, по Гиллелю, расцвет деятельности ко­торого относится к последним десятилетиям I в. до н. э. и к первому десятилетию I в. н. э., боязнь греха, которая представляется добродетелью для автора Псалмов Соломона, как и вообще для всего религиозного иудейства, не свойственна невежде (bor—, т. е. человеку, неосведомленному в законе. За am-ha äres же не признается возмож­ность быть праведным. По этому можно судить, что еще в I в. до н. э. к ‛am-ha’āreş сложилось определенно отрицательное отношение, причем bor и ‛am-ha’āreş не случайно стоят рядом: «не­вежда» и «народ земли» и в других случаях явля­ются понятиями, легко заменяющими друг друга (например, Soţa, fol. 22a). Этот взгляд Мишны на народ как на массу, совершенно неосведомлен­ную в законе, усвоен большинством исследовате­лей. Между тем некоторые тексты вынуждают нас с осторожностью отнестись к такого рода мнению. На то, что термин «невежда» приложим к ‛am-ha’āreş лишь условно, т. е. только с точки зрения книжников, законников (talmidē hakham), ука­зывает, например, следующий текст: «Если кто-либо читает [Тору] или повторяет [учит Мишну], но не пользуется услугами ученого, то равви Елиезер говорит про него, что он ‛am-ha’āreş, а равви Самуил сын Неемана, что он невежда [bor]».26

Следовательно, для Елиезера Великого (Eli‛e­zer hagadol ben Hirkanos, современник Гамали­ила II, женатый на его сестре, деятельность которого относится к концу I—началу II в. н. э.) ‛am-ha’āreş может быть назван такой человек, который изучает Тору, даже занимается Мишной, но не стоит в непосредственной связи с ученым (talmidē hakham) или не связан с определенным учителем. Евангелие дает нам в этом случае соответственное свидетельство, только лет на 40 более раннее. Иисус был несомненно начитан в законе и пророках. Он брался толковать писа­ние в синагогах, часто отвечал библейскими цитатами в спорах, но учил «не как книжники и фарисеи». Он не прошел раввинистической школы, поэтому его учение и вызывало удивление на родине, в Назарете — «откуда сие» (Марк, 6 : 1—6; Матфей, 13 : 53—56; Лука, 4 : 16—30).

Текст Berakhoth, 7 : l—12 дает сбивчивый ответ на вопрос, кто ‛am-ha’āreş: всякий, кто не произносит утром и вечером молитвы, всякий, кто не имеет особых знаков благочестия на одежде, на своем доме и т. д. В самом тексте есть противо­речие, потому что всякий, не учащий своих детей Торе, — ‛am-ha’āreş, но так же может быть назван и человек, читающий Тору без talmidē hakham.

По-видимому, перед свободным толкованием закона, не связанным с принятием halakhā, был некоторый страх, потому что от равви Елиезера из Модины, принадлежавшего ко второму поколе­нию Мишны, между 90-м и 130-м гг. н. э., сохра­нилось следующее изречение: «Тот, кто осквер­няет священное, пренебрегает праздниками... придает Торе иное значение, чем halakhā, то если он даже обладает знанием Торы и добрыми де­лами, не будет участником в будущей жизни» (Aboth, 3 : 15).

Этот же страх извращенного понимания Торы, вероятно, говорит и в запрещении равви Hijā‛ заниматься законом в присутствии ‛am-ha’āreş.27

Приведенные тексты позволяют нам видеть в 'am-ha'äres группу людей не абсолютно неве­жественных. Кроме того, источник дает нам право еще на один вывод. Возможно, что у ‛am-ha’āreş были свои синагоги; по крайней мере равви Доса бен Архинос (’Αρχΐνος), живший в конце I—начале II в. н. э., сказал так: «Сон утром, вино в полдень, болтовня с детьми и сиде­ние в собраниях ‛am-ha’āreş уводят человека из будущей жизни» (Aboth, 3:4). Для слова «собрание» употреблено выражение keiiesot; боль­шая часть комментаторов старается доказать, что это слово в данном случае не обозначает религиоз­ного (синагогального) собрания, а лишь частное. Но мы в этом случае соглашаемся с Фридлендером, который видит в этом выражении недвусмыслен­ное указание на синагоги и молитвенные собрания у ‛am-ha’āreş. Сошлемся также на авторитет Гей­гера,28 который указывает, что термин keneset соответствует греческому συναγωγή, и приводит тому примеры. Воздержимся только от крайнего вывода, который делает Фридлендер,29 говоря, что синагогами ‛am-ha’āreş можно назвать и сина­гоги диаспоры, в которых проповедовали Павел, Варнава, Аполлос и которые были предметами отвращения и негодования для законников. Для такого понимания мы не имеем достаточных осно­ваний, а тексты, которые у нас есть, дают лишь возможность предположить, что в распоряжении ‛am-ha’āreş были молитвенные дома — синагоги. Возможно, что и Иисус проповедовал в таких синагогах.

Более чем естественно, что за презрение рав­винистической, фарисейской группы ‛am-ha’āreş платил ненавистью. Равви Акиба, родившийся в 50 г. н. э. и погибший мученической смертью в 132 г., откровенно говорит о своем прошлом: «Когда я был ‛am-ha’āreş, я говорил: если кто мне даст ученого, я укушу его, как осел. Сказали ему ученики: равви, скажи „как собака". Он сказал им: этот (осел) кусает и ломает кости, а та (собака) кусает, но кости не ломает».30

Равви Елиезер Великий после разрушения храма отмечает особенное падение нравов: и про ‛am-ha’āreş говорят, что они совершенно «про­ходят и пропадают».31 Он оставил изречение, которое мы уже приводили: «Если бы мы не были им нужны для дел торговли, они убили бы нас»,32 что вполне совпадает с признанием равви Акибы.

Один аноним говорит об этой ненависти так: «Ненависть человека ‛am-ha’āreş к ученому больше, чем ненависть язычника к Израилю, а ненависть их жен еще больше».33

Но и отношение книжнической среды не отли­чалось особой кроткостью. По крайней мере в на­чале III в. равви Самуил Нееман передает следую­щие слова, вкладывая их в уста равви Иоханана (если это Иоханан бен Заккай, учитель Елиезера, то мы получаем I в. н. э.): «Равви Самуил сын Неемана сказал, что равви Иоханан сказал, что (человека из) ‛am-ha’āreş позволено порвать, как рыбу. Равви Самуил сын Исаака сказал: И со спины его».34

В этом же роде и другой рассказ, переданный нам в Babā bathrā, l : 5, fol. 8a, относящийся уже к середине II в. н. э.35 «Равви открыл свою кладовую в голодный год и сказал: пусть войдут знающие Писание, Мишну, Талмуд, Галаху и Аггаду, но ‛am-ha’āreş пусть не входят. Про­тиснулся равви Ионатан сын Амрама и, войдя, сказал ему: равви, накорми меня. Он ответил ему: ты изучал (читал) Библию — нет; ты изучал Мишну — нет; как же мне накормить тебя. „На­корми меня, как собаку, как ворона". И он на­кормил его. Когда он ушел, сидел равви и сокру­шался, говоря: ой, горе мне, что я дал хлеб мой ‛am-ha’āreş. Когда дело объяснилось, равви про­сил войти всех».

Не следует, однако, придавать приведенным текстам решающего значения; многие равви вы­сказывают истинную любовь, терпение, кротость к людям и проявляют истинное милосердие.

Прежде чем подвести итоги, скажем несколько слов о том, как ставился интересующий нас вопрос в предшествующих исследованиях.

Еще Суренгусием, издателем Мишны в Амстер­даме,36 были сделаны ценные заметки об ‛am-ha’āreş, но и он, и после него37 все видят в ‛am-ha’āreş грубую невежественную массу, которая не может вызвать никакого интереса. Монтефиоре считает ошибочным видеть в евангельских греш­никах ‛am-ha’āreş, а для таких исследователей, как Буссе и Бертолет,38 этого понятия вовсе не существует. Фридлендер в одной из своих книг39 дал новое направление исследованию.40 Для него ‛am-ha’āreş — народ, стремящийся сбро­сить иго закона, но чрезмерное увлечение элли­низмом не позволяет Фридлендеру сделать опре­деленных выводов, для пего Иисус и Павел — явления духа диаспоры. Дальнейшего развития его взгляды не получили.41 Даже чуткий Шюрер только свел материалы по этому вопросу во II томе своей капитальной книги.42 В позднейшей литера­туре можно назвать лишь интересные, но без достаточных оснований сделанные построения Кон­стантина Бруннера,43 где он ставит Иисуса рядом с ‛am-ha’āreş в связи с его конфликтом с фари­сеями.

Суммируем намеченные нами выводы. ‛Am-ha’āreş — это иудейское простонародье, сельская масса, заклейменная презрением книжнической среды как в Мишне, так и в Евангелиях. Выполне­ние закона, отягченного преданиями старцев, требовало внимания и сил, уделять которые народ, живущий трудовой жизнью, не мог. Точная, мелочная регламентация давила его, как бремя, а на пренебрежение законников он готов был отвечать ненавистью. Для части народа правед­ный фарисей мог быть идеалом. Но люди, встре­воженные апокалиптическими и эсхатологическими чаяниями, жили в смутном ожидании событий, небесных явлений и прихода Мессии. Не случайно ищут они пророка, ходят к Иоанну, слушают Иисуса. Если фарисеи и не были единомышлен­никами в новых религиозных верованиях, то суро­вость закона, праведность их, в которой не хва­тало истинной любви, отталкивали. Пропасть между праведным законником и грешным челове­ком была так велика, идеал казался таким не­достижимым, что перед ним рождался ужас и начиналось искание новых путей. В раввинисти­ческих слоях сохраняется старая закваска, а Цар­ство божие должно было подняться на новых дрожжах. В Иоанне Крестителе, Иисусе, апосто­лах мы видим учителей этой народной массы — учителей, которые из нее вышли, были ей близки и ее же стремились научить истине, которая им открывалась. Если мытари присоединились к Иисусу, то потому, что они также представля­лись отрицательным явлением в глазах раввини­стических групп и не могли надеяться на спасение. Народ, проклятый за неисполнение закона, и мытари, проклятые за свою грешную жизнь, соединились в жажде найти истину.

ХРОНИКА

ПСЕВДО-ДИОНИСИЯ ТЕЛЬМАХРСКОГО

О ЮЖНОЙ АРАВИИ

Последние три десятилетия показали иск­лючительно большие успехи в изучении истории Южной Аравии. Своеобразие развития этой страны, высокий уровень ее культуры в древности засви­детельствованы замечательной письменностью, со­хранившейся в многочисленных эпиграфических памятниках. Сведения этих выбитых на камне надписей представляют особую ценность как исхо­дящие непосредственно от свидетелей и участни­ков событий. Но воссоздать историю государства «царицы Савской» можно лишь с помощью нар­ративных источников. Сочинения на арабском языке относятся к позднему времени, хотя в ряде случаев передают древнюю устную традицию.

Современные или ближайшие по времени нар­ративные источники были составлены в Византии на греческом и сирийском языках. Среди них особого внимания заслуживают данные так на­зываемой Хроники псевдо-Дионисия Тельмахр­ского, перекликающиеся с материалами Иоанна Малалы и других византийских хронистов.

Хроника псевдо-Дионисия сохранилась в од­ном пергаменном списке Vaticanus Syr. 162, ff. 1—173 и нескольких фрагментах Brit. Mus. add. 14665, ff. 1—7. Хроника состоит из четырех частей: первая связана с Хроникой Евсевия Кесарийского, вторая написана на основании истории Сократа и включает замечательную Хро­нику Иешу Стилита, переписанную полностью; третья часть начинается 800 г. эры Селевкидов (488 г. н. э.) и, по свидетельству самого автора, зависит от «Истории», составленной Иоанном Эфес­ским (ум. в 586 г. н. э.). Четвертая начинается с 898 г. (587 г. н. э.) и кончается событиями 754/55 г. н. э.1

В данном случае особый интерес представляет третья часть Хроники, так как в нее вошли ма­териалы, специально касающиеся Южной Аравии. 15 связи с распространением монофизитства в сфере внимания Иоанна Эфесского, источника Хроники, оказывается государство химьяритов. История Иоанна известна отдельно по рукописи Brit. Mus. 920, но в Хронике псевдо-Дионисия к ма­териалам этого источника добавлены другие до­кументы и материалы, свидетельствующие об особом внимании к Южной Аравии. Объясняется это тем, что автор Хроники жил в VIII в., когда арабы приобрели господствующее положение на Ближнем Востоке и их прошлое представляло живой интерес.

Сведения, касающиеся Химьяра, расположены в третьей части Хроники подряд, как материал одной темы, с соответствующими небольшими заголовками: «О царстве индусов и как они по причине воины стали христианами» (II, р. 54, 15); «О том, что послал (сказать) царь кушитов к царю химьяритов, и о войне между ними» (р. 55, 18); «Еще о том же царстве химьяри­тов» (р. 56, 20); «Послание, которое отправил святой Шемон, епископ Бетаршама и глава ве­рующих земли персов, Шемону, архимандриту Габулы» (р. 57, 4); «Еще об этом маленьком маль­чике, о котором написано в этой истории мучени­ков выше» (р. 67, 12); «О царе кушитов, его походе и убийстве тирана и бывших с ним иудеев» (р. 68, 16—69, 6); «В это время было великое бедствие из-за недостатка священников в этих царствах — у кушитов, химьяритов и индусов» (р. 111, 12— 112, 20).

Из этих сообщений следует выделить прежде всего послание Симеона (Шемона) Бетаршамского (548 г.), известное также по рукописи Brit. Mus. 949 как отдельное произведение. Оно является важным источником, так как содержит сведения, полученные из первых рук и записанные современ­ником событий. Другие разделы Хроники о химья­ритах почерпнуты из «Истории» Иоанна Эфесского и зависят от данных греческой Хроники Иоанна Малалы или ее источника.

Греческая и сирийская хроники последова­тельно перечисляют одни и те же события: борьбу мелких княжеств Эфиопии между собой, их объеди­нение, войну с Южной Аравией, причиной кото­рой стало нарушение экономических, торговых связей. «Ромейские купцы» ездили торговать в Химьяр и в Аксум «через химьяритов», царь которых Димнон стал грабить и убивать византий­ских торговцев-христиан, предоставляя возмож­ность торговать иудейским колониям Аравии, которые были сильны и многочисленны. Торговля Аксума упала, и кушиты предприняли поход на Химьяр, чтобы возобновить торговые сношения с Византией.2

После успешной кампании царь кушитов при­нял христианство, которое было уже распростра­нено в Эфиопии и оттуда проникало и находило поддержку в Химьяре. Эти сведения почти до­словно приводятся в обеих хрониках. Сведения Малалы в большей части почерпнуты у Нонна, который, как отец его Авраам и дед Евнор, выпол­нял дипломатические поручения Византии у араб­ских племен. Донесения Нонна частью сохрани­лись, они и стали источником Малалы.3

В цикл своих сообщений о химьяритах псевдо-Дионисий включил послание Симеона Бетаршам­ского о химьяритских мучениках. Симеон, перс родом, образованный и даровитый, знал много языков. Он был горячим проповедником, страст­ным спорщиком и защитником доктрины моно­физитов. Симеон трижды посещал Константино­поль, где и умер глубоким старцем, готовясь к путешествию в Рим.4 Не раз бывавший в Ктеси­фоне, он был своим человеком и в Хирте, центре арабов-лахмидов, где по его инициативе была построена христианская церковь.

В лагере Мундара, царя персидских арабов, и были получены Симеоном и другими лицами сведения о преследовании христиан в Химьяре, о мучениках Неджрана. Три сохранившихся письменных памятника имеют в основе устную традицию — сообщение, полученное от послан­ного из Химьяра гонца, привезшего письмо царя-гонителя и рассказавшего о событиях. В своем послании Симеон живо рассказывает обо всем, что он узнал, и точно датирует день своего отъезда из Хирты в лагерь Мундара — 20-го числа кануна второго 835 г., что соответствует 20 января 524 г, н. э.5 Симеон отправился из Хирты в лагерь Мундара не один, с ним был Авраам, отец Нонна, священник, посланный императором Юстином к царю арабов, чтобы заключить мир и высвобо­дить из плена двух византийских военачальников. Они прибыли в лагерь арабского царя через «десять дней пути». Сведения «Послания» Симеона превосходно согласуются со скупыми данными его спутника Авраама, сын которого их записал.6 Более полное подтверждение и множество новых подробностей, имен и фактов содержит сирийская «Книга химьяритов»,7 в которой использована богатая устная традиция, идущая непосредственно от химьяритов. Оба эти письменных источника используют один и тот же письменный документ — послание Масрука (Зу Нуваса), царя-гонителя, привезенное в лагерь царя Мундара. Известно, что в то время там присутствовал Саргис, епископ Русафы, города, где происходили ежегодные яр­марки и куда съезжались шейхи арабских племен со своими отрядами в определенное время года. Христианской святыней Русафы был храм свя­того Сергия, а епископ города авторитетно возглавлял широкие круги арабов-христиан.8 Есть основания предполагать, что Саргис, епископ Русафы, был автором «Книги химьяритов», со­ставленной около 525 г. н. э. Кроме сообщения о гонениях на христиан в Химьяре, она содержит ценные сведения, которые подтверждаются как химьяритскими надписями, так и арабской исто­риографией.

С посланием Симеона Бетаршамского, с «Кни­гой химьяритов» следует сопоставить третий источ­ник — «Мученичество Арефы», составленное в 30-х годах VI в. на греческом языке.9 Оно не только в основном передает те же факты, что и сирийские источники, но, как и «Книга химьяритов», содер­жит материалы предшествующей истории Южной Аравии, а также ряд сведений делового, конкрет­ного характера, как о денежной системе, о мерах веса, географических пунктах этого государства, частью почерпнутых у предшествующих греческих авторов или из устной традиции.10 Возможно, что автор «Мученичества» использовал рассказы византийских посланцев к арабам, в частности Авраама, сообщения которого были записаны Нонном. Таким образом, все три лица, которые сошлись в лагере царя Мундара в январе 524 г. н. э., оставили устные и письменные сообщения, нашедшие отражение в источниках, ближайших по времени к событиям в Неджране, — в «Посла­нии» Симеона Бетаршамского, «Книге химьяри­тов», сообщениях Авраама.11

Псевдо-Дионисий не только переписал важный источник по истории Южной Аравии, каким явля­ется «Послание» Симеона, и охарактеризовал предшествующие гонениям события, о которых сообщали Иоанн Эфесский и Иоанн Малала. Он продолжил эти сведения, вернувшись к судьбе одного из известных своим мученичеством лиц в главе «Еще о маленьком мальчике». Судя по тому, что рассказ ведется от первого лица, автор сам встречал его взрослым человеком в Констан­тинополе. По-видимому, этот рассказ непосред­ственно восходит к истории Иоанна Эфесского.12 Вслед за тем в Хронике следуют сообщения о царе кушитов и о второй кушито-химьяритской войне.13 «После того как царь кушитов, который убил предшествующего царя химьяритов и по этой причине стал христианином, узнал о гибели хри­стиан и тирании иудеев, он распалился гневом, взял свое войско и выступил против тирана». Расправившись с врагами, он поставил царем Абраху и восстановил права христиан, поставил им епископа, посвященного в Александрии н сторонника Халкедопского собора. Но химьяриты отнеслись отрицательно к православию и не были склонны принимать клириков, посвященных в Александрии. В дальнейшем Хроника возвра­щается к этому, сообщая, что отсутствие еписко­пов-монофизитов у «кушитов, химьяритов и инду­сов», несмотря на их повторные обращения к импе­ратору через посланцев, побудило их независимо от Константинополя поставить епископа из своей среды собором священников.14

Таким образом, Хроника псевдо-Дионисия Тельмахрского сохранила существенные сведения о Южной Аравии, почерпнутые в основном из «Истории» Иоанна Эфесского и «Послания» Си­меона Бетаршамского. Это объясняется значением, которое приобрели арабы после своих побед в исто­рии Ближнего Востока, и тем, что автор-монофи­зит использует сочинения своих единоверцев, для которых Эфиопия, Южная Аравия и их взаимо­отношения были вопросом распространения моно­физитства. Страстными сторонниками монофизит­ства были и Иоанн Эфесский, и Симеон Бетаршам­ский. Замечательно, что данные Иоанна Эфесского при сопоставлении их с соответствующими сообще­ниями Малалы позволяют исправить текст Ма­лалы, дошедший в греческом и недостаточно кор­ректном списке.

Хроника псевдо-Дионисия Тельмахрского тесно связана с греческой историографией, прежде всего с близкой ей по времени Хроникой Феофана.15 В отдельных памятниках и документах, включен­ных в Хронику, могут быть выявлены и общие связи между сирийским и греческим летописанием. Для Хроники Иешу Стилита выявлена ее связь с утерянным греческим трудом Кандида Исав­рийца, что позволило восстановить историю Ви­зантии на рубеже V и VI вв. Общие сведения у Иоанна Малалы и Иоанна Эфесского, сохранен­ные псевдо-Дионисием, позволяют установить первоначальный текст Малалы относительно ку­шитского и химьяритского царств, имеющий перво­степенное значение ввиду того, что греческий текст антиохийского летописца дошел лишь в од­ной неисправной рукописи. Наконец, «Послание» Симеона Бетаршамского и «Мученичество» Арефы опираются на одну и ту же устную, если не пись­менную традицию, подтвержденную сирийским текстом «Книги химьяритов».

Таким образом, Хроника псевдо-Дионисия, сохранившая уникальные памятники сирийской историографии, позволяет при помощи сравни­тельного метода установить взаимные связи и взаимную зависимость греческой и сирийской летописной традиции. Сравнение греческих и сирийских исторических сочинений, которые вза­имно дополняют друг друга, дает возможность установить новые исторические факты и воссоз­дать историю далекого прошлого, в данном случае историю арабских племен Йемена.

Прилагаемый русский перевод некоторых глав Хроники псевдо-Дионисия Тельмахрского, в которых сообщается о кушито-химьяритских вой­нах, дается впервые по полному сирийскому тексту (ps. Dionysius, p. 54—69, 111—112). Эти сведения почерпнуты из утерянных частей сочине­ний Иоанна Эфесского. Они не лишены легендар­ного элемента и литературных приемов, обычных для агиологических памятников. Сравнительный анализ этого текста и «Послания» Симеона Бетар­шамского даны выше.

ИЗ ХРОНИКИ ДИОНИСИЯ ТЕЛЬМАХРСКОГО

(с. 54). Год 846. О царстве индусов и как они по причине войны стали христианами.

В то время случилось, что была война царей индийских друг с другом; царя индусов, имя которого было Аксундон, с другим царем внутрен­ней Индии по имени Индуг, который был язычни­ком. После того как они прекратили войну друг с другом, была у пего война с царем химьяритов, которого звали Димнон. Они (химьяриты) также индусы. Причина, по которой возникла между ними война, была следующая. Царство кушитов расположено гораздо дальше, чем (царство) химья­ритов, от областей Египта и Фиваиды, находя­щихся вне Индии. Ромейские торговцы прибывали во внутренние области химьяритов (с. 55), а затем в области, расположенные дальше них, индусов и кушитов, называемые Аузелис (Адулис) Индии. Царств индийских и кушитских семь, три индий­ских и четыре кушитских. Они находятся вне и внутри (на прибрежных материковых землях) земель южных и по берегам большого моря, что окружает всю вселенную, которое называется Великим океаном. Когда же торговцы ромейские, о которых сказано выше, проезжали области химьяритов, чтобы направиться в области индус­ские и торговать в них, как обычно, царь химьяри­тов Димнон узнал об этом, захватил их, убил их и ограбил все их товары, сказав: «Так как в землях ромейских христиане злодейски пресле­дуют иудеев, находящихся в их землях, и убили многих из них, поэтому и я убил этих». Многие были убиты, так что многих объял ужас, и они перестали ездить, и прекратилась торговля внут­ренних царств индийских и кушитских.

О том, что послал (сказать) царь кушитов к царю химьяритов, и о войне между ними.

Тогда послал царь кушитов к царю химьяри­тов (сказать): «Ты плохо сделал, что убил торгов­цев-христиан ромейских, прекратил торговлю и задержал пошлины моего царства и других царств. Особенно же ты повредил моему царству». По этой причине они пришли к великой вражде и войне друг с другом. Когда они сходились, чтобы сра­зиться друг с другом, Индуг, царь кушитов, сказал: «Если мне будет дано победить этого жалобщика царя химьяритов, я стану христиани­ном. Ибо христианскую кровь я постараюсь вы­жать из тебя». После того они сразились (с. 56), и победил царь кушитов царя химьяритов, поло­нил его, убил и ограбил его царство. Он покорил его земли и вырезал все его войско. Затем после победы он не преминул исполнить то, что обещал. Он послал двух своих знатных к царю Юстиниану, чтобы он прислал ему епископа и клириков. Тот обрадовался радостью великой и приказал дать им в епископы, кого они попросят. Когда послы дошли (до столицы), они нашли одного парамонария из обители Мар Иоханана по имени Иоханан. Он был муж девственный, целомудрен­ный и ревнитель. Они просили его в епископы, и дали его им. Они взяли его, отправились вместе с многочисленными клириками и возвратились, радуясь, в свою землю.

Когда они прибыли к своему царю Индугу, тот с великой радостью принял их, епископа и священников, прибывших с ними. Он был научен, крестился и стал христианином, сам и все его знатные. Он заботился, чтобы все области стали христианскими и в них были основаны церкви во славу истинного Бога христиан. По этим при­чинам дал Бог спасение этим заблуждающимся народам.

Еще о том же царстве химьяритов и о злодей­ствах и убийствах, которые в нем творили иудеи.

Через некоторое время усилились химьярит­ские иудеи, и когда умер царь-христианин, ко­торого поставил там царь кушитов, поставили из них царя над химьяритским народом. В жесто­ком гневе они убивали и губили весь тамошний христианский народ: мужчин и женщин, детей и младенцев, бедных и богатых. О мученичестве многих тамошних мучеников стало известно благо­даря ревности блаженного Шемона, ученого (с. 57). Это (повествование) полно волнений для каждого слушающего его, поэтому мы и помещаем его в этом томе, оно следующее.

Послание, которое отправил святой Шемон, епископ Бетаршама и глава верующих земли пер­сов, мар Шемону, архимандриту Габулы.

Относительно мученичества, бывшего у химья­ритов, мы сообщаем твоей любви, что двадцатого кануна второго этого 835 года (20 января 524 г. н. э.) мы вышли из Хирты Наамановой со священ­ником Авраамом бар Еупоросом, который был послан от царя Юстиниана (Юстин I, 518— 527 гг.) к Мундару, арабскому царю, заключить мир. О нем мы писали в нашем первом (предыду­щем) письме. Мы и все верующие выражали ему благодарность за то, что он поддерживает нашу сторону, и это мы сообщили в тех предыдущих (письмах), что мы писали, и в этом письме, ко­торое пишем теперь. Мы проехали путь десяти дней по пустыне на юг и восток, путешествуя к Мундару (с. 58), против гор, называемых Дахла, а на арабском языке Рамлах. Когда мы вступили в лагерь Мундара, встретили нас арабы-язычники и маадеи. Они сказали нам: «Что вы можете сделать? Вот ваш Христос изгнан от ромеев, персов и химьяритов». Мы были обижены арабами, нам было грустно, и мы тогда с горестью совершали путь. К нам приблизился посол, который был послан от царя химьяритов к царю Мундару. Ему было дано полное гордости письмо. В нем было написано следующее: «Да будет тебе изве­стно, брат мой, царь Мундар, что умер царь, которого поставили кушиты в нашей земле. Пришло зимнее время, и не смогли кушиты прийти в нашу землю и поставить царя христиа­нина, как обычно, но я воцарился над всей зем­лей химьяритов и перед тем предложил всем хри­стианам, исповедующим Христа, чтобы они стали иудеями подобно нам. Я убил 280 священников, которых нашел, а с ними кушитов, которые обере­гали церковь, и я сделал их церковь нашей синагогой­ . Затем с 120 тысячами войска я отправился в Негран, город в их государстве. Я осаждал его в течение нескольких дней и не взял. Тогда я дал им клятвенное обещание, считая, что не следует быть верным христианам, моим врагам. Я схватил их с тем, чтобы они принесли свое золото, серебро и имущество. И они доставили это мне (с. 59), и я взял это. Я спросил относи­тельно их епископа Павла; они сказали мне, что он умер, но я им не поверил, пока мне не показали его гроб. Смердели его останки, и я сжег их, а также церковь, священников и всех, кого нашел укрывшимися в ней. А прочих я принуждал, чтобы они отреклись от Христа и от креста, но они не захотели, ибо они исповедовали, что он бог и сын благословенного, и они избрали для себя смерть ради него. Их глава много говорил против меня, оскорблял меня, и я приказал убить всех их знатных Привели к нам их жен, и мы сказали им, чтобы они отреклись, видя смерть своих мужей за Христа, пожалели бы своих сыновей и дочерей, но они не захотели. Дочери завета (монахини) стремились, чтобы сна­чала убили их, но жены знатных разгневались на них и сказали: нам следует умереть после наших мужей. И все они были убиты по нашему приказу, кроме Румы, жены того, кто собирался быть там царем. Мы не допустили ее смерти, но убеждали ее, чтобы она отреклась от Христа и (осталась) жить, жалея своих дочерей, и что она сохранит все, что имеет, если станет иудей­кой. Мы приказали ей, чтобы она пошла и по­думала об этом, приставив к ней стражу из нашего войска. Она вышла и, обходя улицы и площади города, открыла свое лицо, ведь когда девочка станет девушкой, никто не видит ее лица на улице. Рума кричала и говорила: «Женщины-неграни­тянки, мои подруги, христианки, иудейки и язычницы, слушайте! По роду моему, семье и тому, чья я дочь, я христианка (с. 60), вы это знаете. У меня есть золото и серебро, рабы и рабыни, много селений и доходов. И вот убит мой муж за Христа, и если бы я пожелала иметь (другого) мужа, есть у меня 40 тысяч динариев, много украшений из золота и серебра, жемчуга, красивые и дорогие одежды, помимо сокровищ­ницы моего мужа. И это говорится без лжи мною и вами, и вам это известно. Нет для женщины таких дней радости, как дни брака, но дальше страдания и слезы при рождении детей, когда я теряла их и хоронила. Отныне же и в дальнейшем я свободна от всего этого. В первый день моего брака я была в радости, а теперь в ликовании моя душа из-за пяти дочерей-девушек. Вот я укра­шена для Христа, смотрите на меня, подруги мои, вот вы второй раз видите меня: при браке моем впервые, а теперь вторично. Когда я открыла лицо перед всеми, я шла к своему первому же­ниху, а теперь, когда я открыла свое лицо, я иду ко Христу, господу моему, Богу моему и моих дочерей, так как он снизошел в своей любви, пришел к нам и пострадал за нас. Сравнитесь со мной, красота моя не меньше вашей, вот я блещу красотой и иду ко Христу, так как я не погублена отречением иудейским. Будет мне моя красота свидетельством перед моим Господом, который не допустил, чтобы я была введена в заблуждение грехом отречения (с. 61). Мое золото и мое се­ребро, и все, что есть у меня, я не так люблю, как моего Бога. И убеждал меня этот царь-отступник, чтобы я отреклась и (осталась) жить. Пожалейте, подруги мои, пожалейте, если я отре­кусь от Христа Бога, в которого верую я и мои дочери. Я была крещена во имя Троицы, я почи­таю его крест и за него умираю с радостью, я сама и мои дочери, как и он пострадал плотью ради нас. Вот оставлено все, что прельщало глаза и тело на земле. Я отправляюсь и буду принята моим Господом там, где ничто не преходит. Бла­женны вы, подруги мои, если вы меня послушаете, внемлите правде и возлюбите Христа Бога, за ко­торого я и мои дочери умираем. Итак, мир и покой будет с народом Божиим, кровь моих братьев и сестер, которые были убиты за Христа, будет стеной для этого города. Если я надеюсь пребы­вать у Христа, моего Господа, то с открытым лицом выйду я из этого города, в котором была как во временном жилище, потому что отправляюсь с моими дочерьми в вечный город, чтобы посватать их там. Молитесь обо мне, подруги мои, чтобы принял меня Христос, мой Господь, и помиловал меня. Вот я оставалась три дня после (смерти) моего мужа».

Когда мы услыхали глас сокрушения из го­рода и пришли те, что были посланы (нами, чтобы узнать), и когда их спросили, они рассказали нам все, что мы выше написали.

Обходя город, Рума говорила женщинам, своим подругам, укрепляя их. Вопль был в городе. Мы разгневались на сторожей, чтобы они их погубили, но они не послушались и предоставили ей (все) это сделать. Наконец, оставив город со своими дочерьми, она пришла и встала передо мною с непокрытой головой, без стыда (с. 62), держа своих дочерей за руки, украшенных как для свадьбы. Она сняла повязки, которые повязала им, повела их за руки, расправила свой воротник и склонила голову, воскликнув: «Христианка я и мои дочери, мы умираем за Христа. Отсеки нам головы, чтобы мы отправились к нашим братьям и сестрам и к отцу моих дочерей». После этого я всяческими хитростями убеждал ее отречься от Христа, чтобы она только сказала, что он чело­век, но она не захотела. Одна же из дочерей выбра­нила нас за то, что мы это говорили, чтобы по­казать мне, что невозможно, чтобы она отреклась от Христа. Я же приказал для устрашения про­чих христиан, чтобы распростерли их на земле, и ее дочери были избиты так, что кровь у них пошла изо рта. После этого была отсечена у нее голова. Я же клялся (именем) Адонай, что огор­чился из-за (гибели) ее красоты и ее дочерей. Мои первосвященники должным образом указали мне, что несправедливо, чтобы дети умирали за родителей, по закону, и я отделил живыми мальчиков и девочек, чтобы их вырастили, а когда они вырастут, те, что будут иудеями, останутся жить, а если исповедуют Христа — умрут. Все это я написал и сообщил твоему величеству, чтобы убедить тебя, чтобы ты не остался со своим на­родом христианином, но отрекся и был со мною. К иудеям же, моим братьям, которые находятся в твоей власти, будь к ним дружествен, мой брат. Напиши и пришли мне (весть) относительно этого, и, кого ты пожелаешь, я пришлю к тебе».

Все это было написано Мундару нечистым иудейским царем. Когда мы прибыли туда, Мун­дар собрал свое войско и прочел перед ним посла­ние, а после рассказал, как убивали христиан и как они были гонимы у химьяритов. Мундар сказал христианам, бывшим в его войске: «Вот все слышали, что случилось. Отрекайтесь теперь от Христа (с. 63), потому что я не лучше, чем цари, преследующие христиан». Возревновал один муж из его войска, христианин, и смело сказал царю:

«Мы не в твое время стали христианами, чтобы отречься от Христа». Мундар разгневался и ска­зал: «Ты осмеливаешься говорить передо мной?». Он сказал: «Из страха Божия я не боюсь говорить, и меня никто не удержит, ибо мой меч не короче, чем (мечи) других, и я не боюсь биться до смерти». Из за его рода и потому, что он был муж знатный, известный и храбрый в бою, оставил его Мундар.

Когда мы вернулись в Хирту Нааманову,1 в первую субботу поста, мы встретили посла, посланного царем химьяритов до того, как он умер. Услыхав о тех, которые были убиты этим тираном-иудеем, посол спешно подрядил человека из Хирты Наамановой и послал в Негран, чтобы привезти ему ответ. Когда тот увидел и узнал, что там случилось, и вернулся, то и он рассказал в нашем присутствии, этот посол христианин, о том, что мы написали выше и что были убиты 340 знатных, которые вышли к нему (тирану) из города.

О Харите бар Ка‛б,2 их главе, муже Румы.3 Поносил его этот иудей и сказал ему: «Ты по­лагаешься на Христа, чтобы восстать на меня, но пожалей свою старость и отрекись от него, не то умрешь сам со своими товарищами». Тот ответил: «Воистину, я огорчен за всех моих това­рищей, что они не слышат меня, когда я им го­ворю, что ты лжец. Я не обращусь к тебе и не по­верю твоим словам, но буду сражаться с тобой и положусь на Христа, который будет твоим по­бедителем. Город не будет взят, потому что (на­ходящиеся) в нем ни в чем не нуждаются. Ты же не царь, но лжец. Я-то повидал много царей, у них (с. 64) была правда и они не лгали. Христом Богом, я не лгу, что не буду иудеем, подобно тебе, и отступником. Теперь ты знаешь, как мне до­рога моя жизнь! Я много пожил на свете и есть у меня сыновья, и сыновья моих сыновей, есть у меня дочери, и многочислен мой род. С силой Христовой я побеждал и я уверен, что, как удоб­ренный виноградник дает много плодов, так будет многочислен наш народ христианский в этом го­роде, и есть большая построенная церковь, ко­торую ты сжег у нас, есть начальство и власть царей. И воцарится христианство, и угаснет иудейство, минует твое царство и будет уничто­жена твоя власть. Не гордись ничем сделанным тобою; претендуя, ты лжешь».

Так сказал великий Харит, почтенный старец, и тотчас, повернувшись, сказал громким голосом своим верующим товарищам, которые были вокруг него: «Вы слышали, братья, что я сказал этому иудею?». Они сказали: «Мы слышали все, что ты сказал, наш отец». Он снова сказал: «Правы мы или нет?». Они закричали: «Мы правы». Он ска­зал: «Если кто-нибудь боится меча и отрекается от Христа, пусть отделится от нас». Они закри­чали: «Далек от нас страх, отец наш, все мы умрем с тобой за Христа, и никто из нас не оставит тебя». Он воскликнул и сказал: «Племена, окру­жающие меня, христиане, иудеи и язычники, слушайте! Если кто-нибудь из моего рода и близ­ких мне, и из моего племени отречется от Христа и присоединится к этому иудею, не будет у него со мной товарищества и ничего от меня не насле­дует, но то, что имеется у меня, пойдет на расходы церкви, которую я построил. Если же кто-нибудь из моих не отречется, но останется жить, то на­следует после меня мои сокровища. Три селения из принадлежащих мне, которые выберет цер­ковь, пусть будут ей на расходы». Сказав это, он обернулся к царю и молвил: «Я отречен тобою и всяким (с. 65), кто отрекся от Христа. Вот мы стоим перед тобою». Укрепились его товарищи и сказали: «Вот, Авраам, глава отцов, взирает на тебя и на нас с тобою. Всякий, кто отречется от Христа и не останется с тобой, будет отречен им». Он приказал, чтобы их свели к реке, назы­ваемой Вадиа,4 отрубили им головы и бросили в реку трупы. Он (Харит) простер свои руки к небу и сказал: «Христос Бог, гряди нам на помощь, дай нам силу, прими наши души, да бу­дет благоуханна тебе кровь твоих рабов, проли­ваемая ради тебя. Удостой нас своим взором и признай нас перед твоим Отцом, для того чтобы он обратился к нам и была построена церковь, и епископ был бы в этом городе вместо раба твоего Павла, останки которого они сожгли». Попрощались они друг с другом, и перекрестил их старец Харит. Он склонил свою голову и принял (удар) меча. Подбежали его товарищи, прижались, очистились его кровью, и все приняли мучени­чество.

Вышла мать одного трехлетнего дитяти, держа его за руку, чтобы быть убитой. Когда (ребенок) увидел сидящего царя, одетого в царские одежды, он оставил свою мать и побежал, поцеловал колени царю. Царь взял его, начал ласкать и сказал ему: «Чего тебе хочется, пойти умереть с матерью или остаться у меня». Ответил ему мальчик: «Госпо­дин наш, хочется мне умереть с матерью, поэтому я и иду со своей матерью, которая мне сказала: „Иди, сын мой, идем умирать за Христа". Пусти меня, чтобы я пошел к своей матери, чтобы она не умерла без меня. Потому что она сказала мне, что приказал царь иудеев, чтобы всякий, кто не отречется от Христа, был убит. И я, я не отре­кусь от него». Царь спросил его: «Откуда ты знаешь Христа?». Ответил ему мальчик: «Каждый день видел я его в церкви, когда я ходил со своей матерью (с. 66) в церковь». Он сказал ему: «Ты меня любишь или свою мать?». Мальчик ответил ему: «Господа нашего и господа моей матери». Снова сказал ему царь: «Меня ты любишь или Христа?». Он ответил ему: «Я люблю Христа более, чем тебя». Царь сказал ему: «Зачем ты пришел по­целовать мои колени?». Он ответил: «Мне показа­лось, что ты царь христианский, которого я видел в церкви, и я не знал, что ты иудей». Он сказал: «Я дам тебе орехи, миндаль, фиги». Мальчик сказал: «Я не могу есть орехи иудеев, но отпусти меня, я пойду к своей матери». Тогда сказал царь: «Оставайся со мной, ты станешь моим сы­ном». Он сказал: «Я не могу остаться у тебя, потому что твой запах вонючий, зловонный и не ароматен, как моей матери». Царь сказал приближенным: «Смотрите на этот злой отпрыск, с малолетства испортил его Христос, чтобы он любил его». Один из знатных сказал мальчику: «Пойдем со мною, и я отдам тебя, чтобы ты стал сыном царицы». Сказал ему мальчик: «Пусть тебя ударят в лицо! Моя мать, приносившая меня в церковь, мне милее, чем царица». Увидев, что ее (его мать) взяли, он укусил царя в бок и сказал: «Отпусти меня, злой иудей, я пойду к своей ма­тери и умру с ней». (Царь) отдал его одному из знатных и сказал: «Позаботься о нем, пока он вырастет. Если он отречется от Христа, будет жить, нет, так умрет». Когда его понес раб этого человека, он стал бить его ногами и звать свою мать. «Мать моя, приди, возьми меня, я пойду с тобой в церковь». Она закричала ему: «Иди, мой сын, я предалась Христу, не плачь, оставайся себе в церкви, у Христа, пока я не приду». После того как она это сказала, ей отрубили голову.

В этих писаниях и в молве, которую мы слы­хали, горе для всех христиан, которым это рас­скажут, чтобы знали (с. 67) почтенные епископы и верующие то, что случилось у химьяритов, и чтобы они совершали память святым мученикам, о которых мы написали.

Вашу любовь, которую мы знаем поспешной, архимандритов и епископов, особенно же архи­пастыря Александрии, мы убеждаем написать царю химьяритов, чтобы он написал царю куши­тов, чтобы он в скорости приготовился помочь химьяритам. Чтобы они также взяли первосвящен­ников иудейских в Тивериаде, помучили их и послали к этому царю-иудею, чтобы он видел и прекратил борьбу и гонения в области химьяри­тов. С прочим же, я прошу прощения, которое есть удел архипастырей нынешнего времени и архимандритов верующих.

Еще об этом маленьком мальчике, о котором написано в этой истории мучеников выше.

Нам показалось правильным не обойти молча­нием маленького мальчика, о котором написано выше в этой истории, который укусил царя в бок, говоря: «Оставь меня, я пойду умереть со своей матерью». Он взял его и смущал его, но не послу­шался он его. Царь предоставил его одному из своих знатных, чтобы он вырастил его. А если он вырастет и не отречется от Христа, то умрет. Когда этот иудей был убит кушитами, были каз­нены все иудеи (в области) химьяритов, этот же мальчик остался живым и вырос. Когда это стало известно царю-христианину, который там был, он взял к себе мальчика. Он получил средства для воспитания и достиг совершеннолетнего воз­раста. И держал его царь в большой чести, как мученика Христова. Он сделал его главой своих патрикиев, и он был его секретарем и членом его совета. Имя его было Бисар .5 Он-то (с. 68) и был, наконец, послан в посольстве к царю Юстиниану. Он долгое время пребывал в пении песен, так что удивлялись его добродетели, кро­тости, смирению мужа и благородству, которое было разлито по его лицу, постоянному страда­нию, непрестанной молитве, которая была у него в уме, когда он с утра до вечера обходил церкви столицы. Он молился и раздавал милостыню из того, что ему давалось от царя. Он постоянно постился до вечера, целые дни. Все видевшие это поражались этому и с удивлением говорили о нем. Затем стало о нем известно, что он тот маленький мальчик, который отрекся от того иудея, поносил его в лицо и затем укусил его в бок. Он не хотел, чтобы это о нем знали и рассказывали, что он мученик Божий.

О царе кушитов, его походе и убийстве тирана и бывших с ним иудеев.

После того как царь кушитов, который убил первого царя химьяритов и по этой причине стал христианином, узнал о гибели христиан и тирании иудеев, он распалился гневом, взял свои войска и выступил против тирана. Он захватил его, убил его, уничтожил его войска и всех иудеев в земле химьяритов. Он также поставил там царем ревно­стного христианина по имени Авраам. Таким образом, там были собраны все христиане, рас­сеянные гонением и страхом перед иудеями, и землю эту он восстановил в христианстве. Он по­слал в Александрию и принял епископа до введе­ния (там) исповедания Халкедонского собора. Этот (епископ), краткое (с. 69) время пробыв в этой земле (химьяритов), умер. А когда царь химьяритов узнал, что введение (исповедания) Халкедонского собора осуществилось в Алек­сандрии, что был гоним и умер патриарх Феодо­сии из-за веры, так как он не пожелал принять собора, то и он (царь химьяритов) разгневался и не пожелал принять епископа из Александрии.

(С. 111—112). В это самое время было великое бедствие в этих государствах из-за недостатка священников у кушитов, химьяритов и индусов. Каждый год посылались послы с большой честью к царю Юстиниану просить его, чтобы он дал им епископа, который не принимает Халкедонского собора. Они многократно просили его, а импера­тор боролся за собор, советовал и уговаривал их, чтобы они приняли епископа из тех, кто принят собором и сидит в Александрии. Они же возра­жали, что не принимают собора, но что (желают епископа) из тех, которые не принимают собора. (Император) же приказал, чтобы это их желание не было удовлетворено. Но это обратилось в ничто. Так каждый год послы отправлялись и шли от этих трех государств в течение около 25 лет, пока не кончились и не прекратились священники из числа этих народов (с. 112). После того как они длительно старались и не нашли себе такого епископа, который бы не подчинялся этому со­бору, то они дошли до того, что взяли и престу­пили правила канонические, они собрали священ­ников и возложили евангелие на голову одного из них и сделали его епископом. Таким образом, как они полагали, они выполнили епископское правило, в то время как они не остались и в пра­виле для мирян. Многие из них были возмущены и не посчитались с этой хиротонией, и не приняли его, но произошла между ними распря великая. Из-за недостатка епископов была там и другая ересь, заблуждение, взятое у мельхиседекитов, которые нагло говорили, что Мельхиседек был Мессией. Так что от одного этого народа не только церковь раздиралась, но и государство. По этой причине они разделились надвое, и битвы, распри и драки велись в этих землях в течение долгого времени. Наконец во все эти земли пришли люди фантазиасты, от Юлиана и Гайана , и они погубили эти земли.

ВИЗАНТИЙСКИЕ ПОГОВОРКИ

Византия — наследница древней Греции, великая средневековая держава, расположившаяся на трех материках, считала Средиземное море «своим» озером.

Византия, золотой мост между Востоком и Западом, выполнила великую миссию, сохранив и приумножив научное и философское наследие античности, которое пышно расцвело, освещенное новой идеологией, зародившейся на Востоке.

Византийская образованность развила все от­расли знания, известные античности, на новом этапе они углублялись, вырабатывали свои теории, взгляды и понятия, с большой широтой стали пользоваться результатами практического опыта, пытаясь теснее сочетать его с отвлеченной мыслью.

Фольклор часто является выражением практи­ческой философии, а поговорка — выводом много­векового опыта. Наблюдательность, умение одним словом метко определить то или иное явление, иронизировать, сразить смехом — эти качества отличали грека средневековой Византии.

Византийские поговорки невольно вызывают улыбку, так как они верно схватывают и опреде­ляют человеческие недостатки, большие и мелкие.

Высмеивая прожорливость, в Византии го­ворили: «Свинья и во сне видит ячмень», «Лев, лев, а в еде дракон»; желая сказать, что за трапе­зой не следует отставать и чиниться, советовали: «За столом не может быть слишком короткой руки».

Для византийских поговорок характерен не только образный язык, но и связь с эпосом о жи­вотных, с баснями. Поэтому поговорки иносказа­тельно приписывают животным те недостатки, которые они хотят обличить у людей.

Смешная кичливость, стремление выдвинуться породили пословицу: «Все короткохвостые собаки (считают, что они) родня нам». Женское тщеславие, страсть к нарядам охарактеризованы с трагиче­ской ноткой: «Мир погибал, а моя жена себя украшала».

Материнская любовь отмечена мягкой иронией: «Обезьяна посмотрела на своих детенышей и ска­зала: «„Разве они не прекрасны"?».

Некоторые поговорки имеют несомненно со­циально-политический смысл: «Кто скажет льву — твоя пасть зловонна». Общественная жизнь осмы­сливается лишь с позиции силы, поэтому можно считать, что только «Когда волк стар, он издает законы», а будучи молодым и крепким, он решает рее вопросы насилием.

Трудно рассчитывать на несущих службу, вот и говорят: «У нас был пес, а он помог волку».

У нас говорят «закаркала ворона», когда кто-то заранее предсказывает неудачу какой-нибудь по­пытке или делу. Раздражение на такого рода предсказания в Византии выражали словами:

«Зловещую птицу укусила даже овца».

Остроумно говорится, что нападать удобно, обезопасив себя: «Хорошо бросать камни с верх­него этажа»; выступать, когда бой окончен: «Пал бык, и все подняли мечи».

Психологические наблюдения не лишены иро­нии, насмешки, порой очень горькой: «Вор увидал печать и захохотал». Глубокое понимание худшей стороны человеческой природы в афоризме: «Злой смотрит на всех, как на своих должников».

Византийские поговорки остроумны, живы, ярки и отражают многие характерные черты и противоречия византийского общества.

ВИЗАНТИЯ И СЛАВЯНЕ

Славянские народы вписали не одну славную страницу в историю культуры человече­ства, в мировую сокровищницу науки, литературы, музыки, живописи. Но чтобы учесть все значение славянства, необходимо обратиться и к Византии, носительнице высоких традиций древних куль­тур, эллинской культуры и цивилизаций восточ­ных империй.

Акад. Ф. И. Успенский, оказавший влияние на изучение Византии во всем мире, высказал справедливую мысль, что история славян в своих истоках, до образования славянских государств, во многом скрывается в истории Византии. Не только в начальных стадиях история славян так тесно связана с Византией, но и в последующем их развитии сказалось ее мощное культурное влияние. Неоспоримым является также и другой факт, а именно, что сама Византия на протяже­нии нескольких веков оказалась под влиянием славянских «варваров», значение которого было столь велико, что породило в ее государственном развитии совершенно новые явления. Это взаимо­действие обострило и ускорило процессы феода­лизации в самой Византии. Как феодальная держава Византия сложилась в результате воздей­ствия «варварских» завоеваний и глубоких внут­ренних сдвигов, подобно тому как под влиянием этих же факторов образовались феодальные го­сударства на территории Западноримской импе­рии. Если византийское законодательство VI в., представлявшее собой последовательное развитие римского права, указывает на пережитки рабовла­дения, на наличие рабовладельческого уклада, то оно отмечает и ту переходную форму эксплуата­ции земледельческого населения, которая известна как колонат. В VIII в. законодательство импера­торов-иконоборцев свидетельствует о том, что основой хозяйства Византии была свободная кре­стьянская община. Появление ее было также и следствием заселения славянами ряда областей, принадлежавших Византии, где славяне продол­жали жить общиной, создавая отношения нового типа, подобно тому как их создала крестьянская марка на Западе. Так намечается одна из черт конечного результата того взаимодействия между славянами и Византией, которое имеет всемирно-историческое значение.

ДРЕВНЕЙШИЕ СВЕДЕНИЯ О СЛАВЯНАХ

На основании свидетельств латинских писателей уже в I в. н. э. можно говорить о нали­чии славян в южнорусских степях и Причерно­морье. У Плиния Старшего, Тацита и Птолемея сохранились названия племен, которые потом растворились в славянских племенах. О венетах уже с первых веков нашей эры говорится как об одном из наиболее многочисленных славянских племен. Движение славян на Запад связано с не­преодолимым продвижением германцев, которое было остановлено лишь завоеванием лангобар­дами Италии в 568 г.

Нападали славяне на Византию в первый период, который может быть прослежен по источ­никам, совместно с другими народами и племенами. Славяне входили в состав более крупных объеди­нений гепидов, гетов, авар и совместно с ними разоряли богатые области Византии. Часто сла­вяне двигались в составе кочевых или полукоче­вых племен, которые искали новые пастбища, хотя сами славяне уже вели сельское хозяйство. Задолго до VI в. славяне располагались к северо-востоку от Дуная и делились на две ветви: запад­ную, носившую название склавен, или славян, и восточную, называемую антами. Анты, по сообще­нию византийского историка VI в. Прокопия. Кесарийского, занимали области к северу от Азов­ского моря и вдоль р. Дон. Гот Иордан, писавший на латинском языке, сообщает, что от р. Вислы на необозримых пространствах поселилось много­людное племя венетов. Хотя названия их ме­няются теперь в зависимости от различных пле­мен и местностей, но главным образом они име­нуются склавенами и антами. Название венетов сохраняется за славянскими племенами и в VI в.

СЛАВЯНЕ В БОРЬБЕ ЗА БАЛКАНСКИЙ ПОЛУОСТРОВ

Северная и северо-западная границы Ви­зантийской империи испытывали постоянное дав­ление варварских нашествий, в большинстве которых участвовали и славяне. В начале VI в. правительство императора Анастасия было вы­нуждено построить огромное сооружение — сторо­жевую стену, которая протянулась более чем на 80 км между Черным и Мраморным морями, опоясывая столицу на 40 км и превращая ее в «малый остров». Охрана длинных стен была очень затруднительной, но для столицы все воз­растала опасность, грозившая ей от варваров. Стремясь спасти империю от вторжений, импера­торы прибегли к старому, но далеко не безопас­ному способу привлечения на службу империи целых племен. В качестве федератов, союзников, колонистов Византия втягивала все новые народы в сферу своего культурного влияния, предостав­ляя им для поселения области, находившиеся в старых провинциях империи. Войска вербо­вались из франков и лангобардов, герулов и славян.

К VI в. нижнее и среднее течение Истра (Дуная) до устья Тиссы продолжало еще считаться грани­цей империи, но фактически власть принадле­жала там народам славянского происхождения. Земли же к северу от Дуная были давно потеряны для Византии — ими владели славяне.

С начала VI в. славяне почти ежегодно пере­ходят Дунай то небольшими отрядами, то значи­тельными массами с целью захватить добычу и пленных. В 547/48 г. походы славян достигают Иллирика и Далмации, а 15-тысячное византий­ское войско не решается вступить с ними в бой. Западные области Балканского полуострова уже перестают быть опорой империи. В борьбе готов в северной Италии против императора Юстиниана им помогли славянские войска в количестве 6000 воинов.

С середины VI в. походы славян за Дунай становятся более планомерными. Они быстро оце­нили значение моря и приморских гаваней, осо­бенно Солуни, осознав ее военно-морское, страте­гическое и торговое значение. При этом славяне действуют в союзе с аварами — народом, близким по происхождению к гуннам. Византийские писатели различают авар и славян, но часто и объеди­няют их, так как они составляют одно войско.

Империи не раз приходилось откупаться от агрессивных соседей. Аварские послы получали в Константинополе щедрые подарки: золото, се­ребро, одежды, седла. Пораженные роскошью подарков, «варвары» посылали новых послов, вновь одаренных с прежней щедростью. С помощью авар император Юстиниан надеялся победить своих врагов, в первую очередь славян, которых авары должны были по возможности удерживать. По эта политика не всегда достигала цели. В 568 г. совместно со славянами авары пытались взять приступом г. Сирмиум (Срем), их целью было дальнейшее укрепление на Дунае.

О размахе славянских набегов на балканские провинции Византии во второй половине VI в. свидетельствует современник этих событий сирий­ский историк Иоанн Эфесский (умер в 586 г.). «В третий год после смерти царя Юстина, в цар­ствование царя Тиверия вышел проклятый народ склавены и прошли всю Элладу, области Фесса­лоники и всю Фракию. Они захватили много городов и крепостей, опустошили, сожгли, поло­нили и подчинили себе эту область, и поселились в ней свободно, без страха, как в своей собствен­ной. Это продолжалось в течение лет четырех, пока царь был занят войной с персами и все свои войска посылал на восток».1 Напор славян на Балканский полуостров перестает быть времен­ным явлением. В столкновениях с Византией славяне совершенствовали свое военное искусство, приобретали новые технические навыки ведения войны, которые успешно применяли против своих врагов. Византийские историки отмечают бое­способность, силу, храбрость славян. Постоянные грабежи позволили сосредоточить в руках пра­вящей верхушки значительное количество бо­гатств, что также усиливало военную мощь сла­вян. Усиление славян и побуждало византийское правительство идти на соглашение с аварами, чтобы при их помощи разделаться со своими опас­ными соперниками. Но на деле получалось иначе: славяне в союзе с аварами и другими народами все глубже и глубже вторгались в балканские провинции Византии. Это целая коалиция «варва­ров» против Византии, и из одного того, что эти народы умели организовать совместные нападе­ния, видно, что они уже не были в такой степени «варварами», как это казалось в Константинополе. «Они осаждали ромейские города и крепости и го­ворили жителям — выходите, сейте и собирайте жатву, мы возьмем у вас только половину подати». Это было значительным облегчением для населе­ния и примиряло их с завоевателями, так как тяжелые формы налогообложения сменялись но­выми, более мягкими формами. Это же обеспечи­вало славянам тыл.

Славянские вторжения ставили целью достиг­нуть моря и укрепиться в приморских гаванях. Византийский источник начала VII в. рассказы­вает: «Поднялся народ славянский, бесчисленное множество из драгувитов, сагудатов, велейезитов, ваюнитов, верзитов и прочих народов. Научив­шись делать лодки из одного дерева и снарядив их для плавания по морю, они опустошили всю Фессалию и расположенные кругом нее и Эллады острова». По этой причине ряд островов, областей Балканского полуострова и Малой Азии стал необитаем, так как выдолбленные из дерева лодки-однодревки оказались в руках славян страш­ным орудием. Они окружали город, брали его в осаду, смело нападали, так что даже такая зна­чительная морская гавань, как Солунь, удержа­лась лишь благодаря случайности. Славяне пред­лагают аварам союз против Византии с тем, чтобы они оказали помощь во взятии Солуни, за что аварскому кагану была обещана большая добыча. Но город выдержал тридцатитрехдневную осаду. Сохранились имена славянских вождей, принимав­ших участие в этой борьбе за средиземноморский порт: князь славян Кувер, князь ринхинов Пер­вуд.

ВНУТРЕННИЙ СТРОЙ ДРЕВНИХ СЛАВЯН

Основные сведения о внутреннем быте славян находим у Прокопия Кесарийского, ви­зантийского писателя VI в. В 3-й книге своего сочинения «О готской войне» он пишет: «Славяне и анты не имели единодержавной власти, они имели общенародное правление, народные собра­ния, сходы, на которых совещались по всем воен­ным вопросам». При первых встречах с Византией «они ходили в бой пешими, были вооружены лишь метательными копьями, дротиками и имели щиты». Свои жилища они располагали, используя при­родную защиту, в лесных районах, у рек, стоячих озер, болот; в «Стратегиконе» псевдо-Маврикия говорится об антах, восточных славянах. На слу­чай опасности их жилище имеет несколько вы­ходов. Питались славяне скромной и простой пищей, а их образ жизни сходен с жизнью мас­сагетов, известных в причерноморских и приазов­ских областях еще в III и IV вв.

Уже в очень раннюю пору можно говорить о земледелии и скотоводстве у славян как об основ­ных занятиях. Они располагали сельскохозяй­ственными продуктами, особенно много было у них проса и ячменя. На широкое распространение скотоводства указывает, например, тот факт, что в жертву своим богам они приносили волов. Авары в одних случаях составляли общие со сла­вянами отряды, в других случаях опустошали и сжигали их селения. Богатство славянских посе­лений подтверждается рядом свидетельств. Так, упоминается Ардагаст, князь славунской страны, где процветало земледелие. Захватив Балканский полуостров, славяне и здесь «разбогатели, имеют золото и серебро». Табуны лошадей и оружие усиливали их боевую мощь.

Социальный строй древних славян в VI в. представлял собою военную демократию. Славян­ские князья, их вожди и военачальники названы рядом византийских источников. Известны имена вождей Ардагаста, Пирагоста, князя Даврита, князя Лавриты, посла Мезамира и брата его Кала­гаста, князя Акамира. К моменту, когда Визан­тия вошла в тесное соприкосновение со славянами, их устройство было того типа, которое Энгельс называл военной демократией (Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т. 21, с. 127), то самое, что наблюдал Прокопий Кесарийский у склавен и антов. Военные походы славян сопровождались грабежами и пленением больших масс населения.

Массовое пленение населения в завоеванных славянами областях было связано с потребностью в рабочих руках. Рабство, несомненно, имело место, но не получило широкого распространения, что наложило известную печать на общественный строй древних славян. Для Византии рабовладе­ние было уже пройденным этапом, колонат имел еще широкое распространение, но тем не менее она превращалась в феодальную державу. Славян­ские народы шли по пути феодального развития, минуя рабовладельческий строй. В VI в. наме­чаются формы государственного устройства сла­вян, в VII в. можно с уверенностью говорить о больших и дифференцированных государствен­ных образованиях у славян.

СЛАВЯНСКИЕ ГОСУДАРСТВА И ВИЗАНТИЯ

Создание славянских государств следует отнести к первой четверти VII в., когда в Моравии образовалось одно из первых сла­вянских государств. Рассказ о нем сохранился лишь в латинских источниках. Начало Моравской державе положил Само. Он появился около 622 г.. когда чешских славян жестоко теснили авары. Само сумел организовать славян. При борьбе за освобождение Моравии они избавились от авар, а в 627 г., по словам хрониста Фредегарда, Само стал королем и процарствовал около 35 лет. От своих 12 жен он имел 22 сыновей и 15 дочерей. Освободив славян от их притеснителей, он успешно боролся и против франков, которые стали искать с ним союза. Определить границы державы Само по скупым сведениям, которыми располагает исто­рия, трудно, но ядром ее была Моравия, а столи­цей — Вышеград. С 641 г. известия о Само прекра­щаются, а само государство его вслед за тем распа­дается. Но чрезвычайно существенно, что был сделан почин: славянский элемент сумел утвер­дить свои права, несмотря на жестокий нажим со стороны аварского каганата.

Характерно сказание о Кувере, или Куврате, связанное с движением против аварского каганата. На биографии Куврата можно проследить тесное взаимодействие между Византией и славянами. Куврат был воспитан при константинопольском дворе и крещен. Личная доблесть сочеталась в нем с широким кругозором и образованием. Благодаря своему военному дарованию и хитрости он захва­тил восточную часть территории современной Бол­гарии и Македонии, а затем в заключенном с Ви­зантией договоре обусловил, что останется на занятой земле. Кроме того, один из пунктов до­говора сохранял за ним право собирать дань с дре­говичей. Так возникла мощная держава в областях восточной Болгарии. Куврат умер в царствование Константа II (641—668 гг.). Его сменил Аспа­рух, принявший после него главенство над (прото)­болгаро-славянским объединением. Стремясь сбе­речь себя от наступления со стороны аварского каганата, который занимал области между Ду­наем и Тиссой, Аспарух создал укрепленный лагерь при устье Дуная, названный Аспарухов Угол. Авары были уже значительно стеснены Кувером со стороны Македонии и государством Само. Стремясь проникнуть все глубже в области Балканского полуострова, (прото)болгаро-славян­ское объединение передвигало и свою столицу. Вслед за Аспаруховым Углом вблизи Шумлы, в местности Абоба, была основана первая столица болгар. Отсюда, из Абобы (Плиски), они прости­рали свои набеги то к стенам Константинополя, проходя по Фракии, то устремлялись к Солуни.

Раскопки, произведенные в Абобе, говорят о существовании дворца с тронным залом и жи­лыми помещениями, языческого храма, превращенного потом в христианскую церковь. Эти мону­ментальные здания относятся к VIII в., они появи­лись позже, чем деревянные жилые постройки, состоящие из небольших помещений. Столица болгарских ханов была обнесена стеной со сторо­жевыми башнями, круглыми и квадратными. Восточные ворота, ведущие в город, украшены изображениями всадника с копьем, воина в вы­соком головном уборе, оленя с ветвистыми рогами. В домах были найдены лосиные рога, кабаньи и лосиные черепа. Обнаружены надписи в честь героев и государственных деятелей болгарского ханства на греческом языке, сохранившие их титулы и имена, а также названия городов, под­павших под власть болгар. На основании фрагмен­тов некоторых надписей можно судить о догово­рах болгар с Византией. Сохранились также части предметов роскоши, украшений, перстни, брас­леты, ожерелья. Золотые и медные монеты, свин­цовые печати свидетельствуют о широких торго­вых связях ханства.

Раскопки первой болгарской столицы дают представление о том, в какой тесной связи с Ви­зантией складывались культура и письменность Болгарии. Вторая столица болгар была заложена около 821 г. у подошвы Балканских гор. Великая Преслава известна из русской летописи. Во вто­рой половине VII в. Византия была вынуждена платить дань болгарам. Попытка отказаться от условий выплаты привела к нападению болгар. Император был вынужден вызвать конницу из Азии, где особенно славилась армянская и араб­ская кавалерия. Можно с уверенностью говорить, что введение конного строя в византийских вой­сках, заменившего тяжеловооруженную пехоту — основную силу греческого и римского войска, — произошло под влиянием конного войска Ирана и кочевых народов на европейской границе.

В 688 г. в балканских клисурах (ущельях) болгары были отбиты византийскими войсками, тогда они двинулись через Македонию на Солунь, в области, занятые славянами. Византия восполь­зовалась этим моментом и двинула большую группу переселенцев — славян — в Малую Азию, в об­ласть Опсикий. Фактически такая колонизация началась раньше, так как еще к 650 г. относятся сведения о славянской колонии в Вифинии, ко­торая поставляла империи воинов. В 710 г. бол­гарский хан Тервель с 3000 болгар и славян ока­зывает поддержку византийскому императору и входит в союз со славянами Малой Азии. В после­дующие годы византийский престол опирается на болгарские войска, сохранившие власть Юсти­ниану II. Хан Тервель получил за это высокий титул, который не помешал ему, однако, совер­шать набеги на плохо защищенную Фракию, а в 712 г. дойти до золотых ворот Константино­поля и спокойно возвратиться с огромной добы­чей. Заключенные в 715—716 и 743—759 гг. между болгарами и Византией договоры устанавливали границы между обеими державами, содержали пункты об обмене перебежчиками. Торговые люди при наличии грамоты с печатями имели право беспрепятственно переходить границу. Интересно отметить пункт о ввозе тонких шелковых и парад­ных одежд в Болгарию, а также красной, хорошо выделанной сафьяновой кожи.

В течение всего VIII в. болгары продолжают нападать на Византию. Наряду с этим в VIII в. намечаются и новые моменты: посещение бол­гарскими ханами Царьграда не прошло бес­следно. К середине IX в. Болгария прошла через правление Крума и Омортага, наиболее видных и активных ее ханов. От времени последнего со­хранилась горделивая надпись на греческом языке, в которой он подражает званиям византийских владык.

В середине IX в. в Византии выдвинулся круп­нейший политический деятель, человек большого ума, широкого кругозора и несокрушимой энер­гии — Фотий. Светский человек, он прошел с 20 по 25 декабря 857 г. все ступени клерикальной иерархии, чтобы стать патриархом Константино­польским и выполнять чисто политические задачи. Его государственный ум оценил значение изме­нений, происшедших в этническом составе империи и ее соседей. Он с успехом по-новому применил старые приемы Византии — методы мирного при­общения к империи. В этот момент назрело созна­ние необходимости в политической миссии среди балканских народов, для успеха которой визан­тийские деятели отказались от греческого языка, что дало им огромные преимущества перед ла­тинским Западом.

Исполнителями культурной задачи всемирно-исторического значения явились Кирилл и Мефо­дий. После 860 г. братья были направлены Фотием «к хазарам», в южнорусские степи, населенные славянами. Кирилл, вероятно, уже располагал некоторыми своими переводами на славянский язык. Здесь они обратили в христианство «фуль­ское племя». После первого успеха труд, не «мень­ший первых», ожидал братьев, ибо Ростислав, князь Моравский, послал послов к императору Михаилу, прося культурной и политической под­держки. Грамота папы Николая V от 864 г. ука­зывает, что претензии немецких князей как нельзя лучше совпадали с интересами Рима.

Кирилл и Мефодий прибыли в Велеград, сто­лицу Моравии, в 863 г. «и, собрав ученики, власть я учити». Это было возможно только благодаря тому, что, зная славянский язык, они привезли составленную ими грамоту и перевод некоторых священных книг, что способствовало укреплению культурной самостоятельности славян, с их соб­ственными языком и литературой. Просветитель­ная деятельность братьев встретила противодей­ствие со стороны латинских клириков. В 867 г. папа, обеспокоенный успехом славянских про­поведников, вызвал их в Рим. По дороге они остановились в Паннонии, где по желанию сла­вянского князя Коцела обучили грамоте 50 моло­дых людей и оставили экземпляры своих перево­дов. В 868 г. славянские просветители были торжественно приняты в Риме папой Адрианом II, и их великий труд — славянский перевод писа­ний — получил здесь признание.

Несомненным следствием перевода книг на славянский язык и изобретением славянского алфавита следует считать приобщение к восточ­ному христианству болгарского государства.

РУСЬ И ВИЗАНТИЯ

Как и другие славянские народы, Русь сталкивается с греческим миром в войне и в мир­ных сношениях. К первой четверти IX в. отно­сятся сведения о нападении Руси на Крымское побережье от Корсуни до Керчи, принадлежав­шее Византии. Во второй четверти того же века, до 842 г. во всяком случае, Русь напала на Мало­азийский берег Черного моря. Были разграблены и разорены области от Пропонтиды до Синопа. Но самым примечательным событием было напа­дение Руси на Константинополь 18 июня 860 г., когда 200 кораблей стали угрожать византийской столице с моря. Насколько высоко стояла осведом­ленность славян о делах соседей, свидетельствует тот факт, что они использовали время, когда царь Михаил двинулся во главе своих войск на оборону береговых областей Малой Азии. Он спешно вернулся с дороги, повел переговоры о мире, в результате которых был заключен договор. С 18 по 25 июня «Русь», держа в страхе мировую столицу, разорила ее ближайшие окрестности и удалилась без поражения.

При императоре Феофиле, в 839 г., послы Руси находились в столице, как об этом сообщают Вертинские анналы. Имеются свидетельства о за­ключенных договорах в 860, 866—867 гг. Послед­ний имел следствием принятие Русью христиан­ства из рук Византии. Послание патриарха Фотия говорит о том, что в Царьграде были превосходно осведомлены о состоянии этого государства, за­родившегося на востоке Европы.

О развитой торговле Руси в первой половине IX в. известно из сообщений арабского географа Ибн Хордадбеха, районом ее было Черное море. Но столица Византии излучала «магические чары», которые заставили и Русь искать с ней тесные сношения. Сюда и были устремлены желания приднепровских славян, но получить возможность свободно торговать в столице было не так легко. Олегов «щит на вратах Цареграда» был символом действительно победоносных походов русских. Победы, воспетые в русских и скандинавских на­родных песнях, предшествовали договору Олега с Византией в 911 г. В нем не упоминаются ни христианство, ни клерикальные связи, но вскользь говорится, что предыдущие соглашения засвиде­тельствовали «от многих лет межи Христианы и Русью бывшую любовь». Зато в нем множество интереснейших деталей. Так, послов от Руси принимали в столице, если они имели при себе золотые печати русского князя, купцы — гости — должны были предъявлять серебряные печати и, наконец, допускались рядовые воины, которые приезжали с целью быть принятыми на военную службу в Византию. Печати имели официальное значение, делали правителей Руси ответственными и за действия ее выходцев, тем более князь был обязан запрещать им «творить пакости в селах в стране нашей», т. е. в византийских селениях и областях. Послы и все гости должны были жить в предместье Константинополя у монастыря св. Ма­монта, причем первое место получали киевляне, второе — черниговцы, третье — переяславцы, а за­тем прочие. Послы получали содержание, а гости — «месячину» натурой: хлеб, вино, мясо, рыбу и фрукты, причем не только те, кто приехал про­давать, но и покупать в столице. Отсюда видно, какое значение придавало византийское прави­тельство вывозу. Специальный чиновник был при­ставлен вести учет гостям и «месячине», которая выдавалась не более чем в течение полугода. Особого комментария не требуют те опасения, которые вызывали русские гости. На рынки их выпускали лишь по 50 человек, без оружия, в со­провождении городского «блюстителя порядка». При отъезде гости получали на дорогу провиант и корабельные снасти, последнее, вероятно, в связи с износом таковых на длинном пути «из варяг в греки».

Новый поход с 40-тысячным войском на Ви­зантию был предпринят в 941 г. при князе Игоре, пока византийский флот был отвлечен арабами. Но взять Царьград не удалось. Русские разорили побережье от Босфора до Византии, двигаясь вдоль берегов Малой Азии, ко здесь их настигли византийские войска. После жестокого поражения Игорь вернулся через Азовское море, опасаясь засады печенегов на Днепре. Только в 944 г. был возобновлен мирный договор с Византией, но гораздо менее выгодный. Некоторые пункты этого договора имеют большой интерес: византий­ский император получал право вызывать в воен­ное время русские «вои» и со своей стороны обе­щал предоставлять русскому князю военную силу, очевидно для защиты византийских областей Крыма, «елико требе». Охрана Крыма была по­ручена Киевской Руси, так как самой Византии на это не хватало сил. Области Херсонеса необ­ходимо было охранять от черных болгар, и рус­ский князь брал на себя обязательство не давать им «пакостить» в Корсунской стране. Чем объяс­нить этот новый пункт в русско-византийском договоре? Не тем ли, что Русь успела крепко обосноваться вблизи Херсонеса? Император Кон­стантин Порфирогенит, современник Игоря и кня­гини Ольги, в своем сочинении «Об управлении империи» подробно останавливается на политиче­ском устройстве и торговых связях Руси. Визан­тия была превосходно осведомлена обо всех рус­ских делах. Вдова Игоря, княгиня Ольга, дважды была в Константинополе. Но переговоры с импера­тором ее мало удовлетворили, так как он видел свою опору в печенегах и не стремился поощрять усиление Руси.

В правление князя Святослава произошли события большого значения. Император Никифор Фока, желая привести к повиновению Болгарию, но отвлеченный к своей азиатской границе ара­бами, обратился за помощью к киевскому князю. С 60-тысячным войском Святослав вторгся в 968 г. в Болгарию и добился военных успехов. Временно он вернулся в Киев, чтобы затем возвратиться в Болгарию. Но его желание объединить Великую Преславу с Киевским княжеством под своей властью испугало Царьград. Иоанн Цимисхий в 971 г. добился поддержки болгар и начал жестокую блокаду Доростола, длившуюся три месяца. Он умело использовал оплошность Свято­слава, который не оставил охраны в горных про­ходах. После тщетных попыток прорваться Свято­слав пошел на переговоры с Цимисхием, обещая сохранить прежнее соглашение и оказывать импе­рии военную поддержку в случае необходимости.

Во время тяжких военных восстаний и броже­ния в Византии между 986—989 гг. военная по­мощь была ей оказана киевским князем Владими­ром, который захватил и город Херсонес. Царьград получил его обратно лишь «за вено царицы», в качестве выкупа за царскую сестру, выданную замуж за Владимира. В свою очередь Владимир стал христианином.

Вскоре после того связи Византии и Руси не­сколько ослабевают. И ту, и другую стороны отвле­кают более насущные задачи: борьба «со степью» у Руси, борьба с арабами и Западом у Византии.

Русь сложилась в сильное, самостоятельное государство со своими традициями и культурой. Сношения с Византией, Скандинавией, Болгарией сделали ее с первых шагов державой с мировыми связями.

ВИЗАНТИЙСКАЯ КУЛЬТУРА И ЕЕ ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ СЛАВЯН

Выдающаяся роль, которую играла Ви­зантия в общей культуре средневековья, едино­душно признается как латинскими, так и грече­скими средневековыми писателями, сирийскими и армянскими историками, арабскими и персид­скими географами. Анналы, которые составлялись мандаринами «Небесной империи», осведомлены о великой державе дальнего для них Запада. Высокий уровень материальной культуры и ши­рокие торговые связи были наиболее важными причинами ее могущества.

Александрия в Египте, Антиохия в Сирии, Эдесса на Евфрате, Майферкат и Двин в Армении, множество малоазийских городов, Херсонес в Тав­рике, Солунь на Балканском полуострове были опорными пунктами областей, находились на перепутье торговых и стратегических дорог. Но все пути вели во второй Рим — Царьград, мировую столицу. Константинополь, политический, админи­стративный, торговый и культурный центр импе­рии, был огромным рынком. Сюда стекались товары с самых отдаленных мировых рынков. Из Китая и Средней Азии привозили шелк-сырец, который переходил из рук согдийских купцов к персам и сирийцам, доставлявшим его в при­брежные города, а оттуда в столицу. Русские и скандинавские лодьи доставляли воск, пушнину, мед. Из Ирана и Аравии на верблюдах в гавани сирийского побережья доставляли изюм, урюк, миндаль, финики, вино, сирийские и сарацинские ткани, ковры и широко славившиеся готовые одежды. Отсюда большие и малые корабли пере­возили товар к Босфору. Из Египта шло зерно, а из глубин Африки — золотой песок и слоновая кость. Столица жадно поглощала огромные коли­чества свежей и соленой рыбы, которую свозили со всего Средиземноморья и Черноморья. Это была пища беднейшего населения городов. Скот при­гоняли в Никомедию из Малой Азии. Табуны лошадей паслись во Фракии, откуда их перего­няли в предместья столицы. Оливковое масло поступало из Малой Азии, Эллады, Пелопоннеса.

Византия была и средоточием средневековой образованности. Греческая по языку культура связывала ее с эллинской традицией, с непре­взойденными образцами гомеровского эпоса, прозы Фукидида и Ксенофонта, философских диалогов Платона, комедий Аристофана и трагедий Эс­хила, Софокла и Еврипида. Афинская академия, где процветала «языческая философия», просуще­ствовала до середины VI в. Высшие школы в Алек­сандрии, Антиохии и Константинополе, кроме цикла клерикальных предметов, имели медицин­ский и юридический факультеты. Ряд законода­тельных актов предоставлял учителям и врачам жалованье от казны, освобождал от всяких повинностей, чтобы предоставить им «необходимую сво­боду для занятий пауками». Константинопольский университет с V в. насчитывал 31 профессора, обучавшего слушателей словесности, ораторскому искусству, философии и юридическим наукам. За это профессора получали содержание от го­сударства.

Это дало возможность сохранить в Византии образование, которое в свою очередь способство­вало дальнейшему развитию права и законода­тельства, сохранению медицинских и сельскохо­зяйственных знаний, как об этом свидетельствуют соответствующие трактаты. Византийская ле­тописная и историографическая традиция через Прокопия и Феофилакта Симокатту связана с дре­внегреческими образцами, через хронографию Фео­фана, а особенно Иоанна Малалы она черпает новые силы в живом народном языке.

Как материальная культура Византии, так и плоды ее образованности стали достоянием дру­гих народов. Из Византии славяне получили алфавит и первые переводы с греческого на свой родной язык. Славянская и русская летописи ведут свое начало, летосчисление, традицию от византийской хронографии, в частности от рано переведенного в Болгарии Георгия Амартола. Это характерно и для других литературных про­изведений (стихотворений, житийных), которые переводились, воспринимались, чтобы породить потом новые, самобытные образцы. Но Византия со своей цивилизацией несла и яд вероломства, унижений, насилия, процветавших в пей.

С принятием христианства, с возникновением славянской письменности и расцветом на основе этой замечательной культуры славянские народы быстро вошли в число передовых в культурном отношении народов средневекового мира. Усвоение византийских образцов происходило не механи­чески, но творчески перерабатывалось, принимало новые, своеобразные органические формы, по­этому многое из духовного наследия Византии продолжало жить и в культуре Московской Руси.

СИРИЙСКАЯ ХРОНИКА VI в. О СЛАВЯНСКИХ ПЛЕМЕНАХ

Древняя история продолжает вызывать глубокий интерес. Исследование сирийских ис­точников, относящихся к истории племен, которые проникли в Европу в раннем средневековье, были предметом наших разысканий более 25 лет назад. Сравнительный анализ византийских, греческих и сирийских источников, дополнявших друг друга, привел к точному представлению о первых шагах славянских племен и их появлении в Европе. Тесно связанные с аварскими и тюркскими пле­менами, они носили наименование склавинов и антов. Так называли их греки, и это имя было им присвоено и сирийцами. Эти источники сделали возможной реконструкцию истории первых побед и поражений славян в областях Балканского полуострова.

Один сирийский источник, современный на­шествию племен на Византию, представляет особый интерес — это «Церковная история» Иоанна Эфес­ского (или Азийского), умершего в 586 г.

Третья часть его труда известна лишь по одной рукописи Британского музея, притом дефектной. Конец ее утерян, но сохранившееся оглавление позволяет сопоставить указанные в нем заголовки с текстами истории псевдо-Дио­нисия Тельмахрского (IX в.) и главами истории Михаила Сирийца (умер в 1199 г.).

Попытка дать и воспроизвести содержание этого источника, проследить путь славян, их проникновение в области Византии является также ответом на вопрос, что знал и как представ­лял себе движение и жизнь славян этот совре­менник движения народов с востока в Византию до 585 г., последнего года, записанного в его истории.

Известно, что славянские племена участво­вали вместе с аварскими в набегах на Европу. Первое упоминание о славянах у Иоанна Эфес­ского следует непосредственно за сообщением об аварах, которых он называет «народом отвратительным» за их обычай носить волосы длин­ными и в беспорядке.

25-я история (=глава) 6-й книги 3-й части «Церковной истории» епископа Эфеса принадле­жит к числу тех, которые имеются в наличии в ру­кописи Британского музея. Перевод этой главы следующий:

«История 25-я

В 3-м году императора Тиверия проклятый народ славян вышел и прошел всю Элладу, об­ласть Фессалоники и всю Фракию. Они захватили много городов, крепостей, опустошили, сожгли, полонили и покорили область, водворились в ней свободно, без страха, как в собственной, в течение 4 лет, пока император был занят персидской вой­ной и посылал все свои войска на восток. Поэтому они расположились на этой земле, раскинулись, пока Бог им покровительствовал. Они грабили, жгли и полонили до внешней стены, взяли много тысяч табунов лошадей и другого скота. И до сих пор, до года 895 Селевкидов (582 г. н. э.), они расположились и живут спокойно в ромей­ских областях без забот и без страха. Они полонят, убивают, жгут, они обогатились, у них есть золото и серебро, табуны лошадей, много оружия, и они обучены воевать более, чем ромеи. Это люди грубые, которые не смели показываться вне лесов и мест, не защищенных деревьями. Они даже не знали оружия, за исключением двух или трех копий и дротиков».1

Части 5-й книги, в том числе 25-я глава, идут в последовательном порядке и сохранились в Лон­донской рукописи. До 36-й главы книга уцелела, но с 37-й до 49-й остались лишь фрагменты. Содержание этих глав известно по оглавлению в той же рукописи. Победы славян, описанные современником, отражают реальное состояние империи. Отметим точность сообщений о славянах, рассказ об их нападениях, которые происходили в течение 4 лет, указание на время (дата), когда писал историк. Он отмечает, что «этот народ славян», «грубый, варварский», плохо вооружен­ный, который боялся воевать вне лесов, за ко­роткий срок достиг силы, научился захватывать города, крепости, овладевать огромной добычей, обогащаться. Когда он угрожал столице, жители были охвачены ужасом.

Успехи славян вызвали противодействие аваров, о чем сообщают греческие и сирийские хроники.

Несколько глав из «Церковной истории» Иоанна Эфесского были переписаны Михаилом Сирий­цем. Так, он говорит, что славяне захватывали церковную утварь, обычно изготовленную из золота и серебра. Киборий Коринфского храма был за­хвачен славянами. Они поставили его на повозку и укрепили, с тем чтобы каган в своих переездах мог сидеть под сенью этого кибория.2

Некоторые замечания Иоанна сохранились; он считал, что авары сделали много зла, что это народ, вырвавшийся с востока, тогда как склавины и лангобарды — народы западные. Такое опре­деление относительно, оно объясняется представ­лением хрониста о том, что славяне и лангобарды до появления аваров занимали территорию на запад от реки Данубис. Иоанн Эфесский (в изло­жении Михаила Сирийца) полагает, что «каган ава­ров» был владыкой славян и лангобардов. Эти народы пошли и покорили «два города греков и крепости». Население занятых областей они успокоили, сказав им: «Выходите, сейте, соби­райте, мы возьмем с вас половину налога».3 Это облегчение подати должно было примирить на­селение с завоевателями.

Чтобы остановить нападение склавинов на Балканский полуостров, «ромеи наняли народ антов», восточную ветвь славян, которые устре­мились и опустошили земли славян на запад от Дуная. Эти последние тотчас отомстили. Объеди­ненные силы этих народов не смогли овладеть блестящей столицей Византии, но они заняли город Анхиал, где их владыка каган, надев пур­пурные одежды, возвестил с гордостью: «Вот, хотел того римский император или нет, дано мне царство».4 Но преследуемый тюркскими ордами, он был вынужден вернуться в Сирмиум.

Упомянутые факты почерпнуты из одного источника — «Церковной истории», составлен­ной очевидцем и современником «варварских» нашествий на Византию. Бесстрастный свидетель, он определил способности врагов империи, от­метил их склонность к развитию, к эволюции.

Епископ Эфеса, постоянный участник полеми­ческих споров, гонимый, нашел время написать эти заметки, важные для древней истории славян.

ХРОНОГРАФИЯ ФЕОФАНА И СИРИЙСКИЕ ХРОНИКИ

Византийская историография не сводится к источникам на греческом языке. Многочисленные народы, входившие в состав империи или тяго­тевшие к ней, как к великой державе, сохраняли свои языки, на которых они говорили и писали. Культурное влияние Византии было так широко, ее вклад в мировую культуру столь велик, что изучение ее литературы и памятников возможно лишь в тесной связи с материалами на других языках. Христианство как идеология Византии широко распространялось, а с ним приходили Священное писание, богослужебная литургичес­кая, агиографическая литература и другие книги. Благодаря переводам с греческого языки молодых народов развивались, в них появлялся ряд новых отвлеченных понятий, они становились литера­турными языками. В частности, греко-византий­ское летописание оказало исключительное влияние на средневековые исторические сочинения, стало примером, которому подражали и на латин­ском Западе, и на многоязычном Востоке. Визан­тийские хронографы были образцом как для ро­манских и германских .летописцев, так и для сирийских, эфиопских, арабских хроник, истори­ческих трудов славянских народов.

Историография Византии пережила несколько эпох, несколько периодов развития, отличающихся друг от друга различными формами изложения. История, в частности церковная история, родо­начальником которой был Евсевий Памфил, была продолжена Сократом, Созоменом, Феодоритом. Прагматическая история требовала постепенного изложения хода событии, последовательности, которая выявляла их причины и следствия, на­ходила объяснение всему совершившемуся. Дру­гой формой исторического изложения была хро­ника, погодная запись, краткие заметки в хро­нологическом порядке, с обязательными датами, исчисленными по системам: от сотворения мира, по олимпиадам, индиктионам, по годам царство­ваний, священства. Наконец, существовала форма последовательной истории, связного рассказа, в котором истолкование факта как причины и со­бытия как его следствия не являлось уже обяза­тельным для изложения, история становилась связной, но не причинно-следственной цепью событий, как в прагматической истории.

Новая форма исторического сочинения, опре­делившая развитие мировой историографии, была смешанного типа; сочинения сохраняли строгую хронологическую канву погодных записей, с со­блюдением последовательности лет. В эти «хроно­графии» наряду с краткими заметками, занесен­ными под данный год, вписывались подробные сообщения, целые главы, детально излагавшие события.1

Два памятника, греческий и сирийский, воз­никшие в близкое время, сходные по форме составления, по объему охватываемого ими пе­риода, имеют свои различия, коренящиеся в осо­бенностях греческой и сирийской традиций, в ис­пользуемых ими источниках. Имеются в виду Хронография Феофана 2 и Анонимная хроника псевдо-Дионисия.3 Сопоставление этих двух па­мятников византийской историографии на грече­ском и сирийском языках позволяет выявить их общие источники и с достаточной полно­той развить наше положение о взаимной зависи­мости и значении для византийских исторических трудов параллельных им иноязычных.

Хронограф Феофана занимает особое место среди византийских исторических сочинений по исключительному влиянию и распространению, которое получил этот труд в самой Византии и за ее пределами. Хронологическое распределе­ние материала, погодные записи, даты по разным летосчислениям, годы царствований, имена царей и патриархов делали его справочным пособием. Традиции предшествующих летописей предста­влены в Хронографе в законченном виде, в нем дан как бы некий образец, синтезирующий пред­шествующее развитие византийской историогра­фии. Это не прагматическая история, не по­следовательный рассказ, но и не краткая летопись, это хронологически представленный материал, где наряду с краткими погодными записями есть под­робные выписки из источников, изложение от­рывков из сочинений таких историков, как Про­копий Кесарийский, Иоанн Антиохийский, Фео­филакт Симокатта.

Хроника псевдо-Дионисия Тельмахрского дошла в единственном известном экземпляре Ва­тиканской библиотеки (Syr. 162, f. 1—173) и нескольких фрагментах Британского музея (Ms. add. 14663, 1—7). Это всемирная хроника, дове­денная до 775 г. Автор сам указывает использо­ванные им источники: Евсевиевы каноны для 1-й части, история Сократа — для 2-й, Иоанн Эфесский — для 3-й. Краткие погодные записи на всем протяжении текста постоянно переме­жаются внедрением больших отрывков, иногда даже целого сочинения. Так, эта Хроника сохра­нила замечательный труд Иешу Стилита, Пиеро­фории Иоанна Руфа, Энотикон Зенона. В то же время основу его труда составляет краткая хро­ника (или хроники) с погодными записями.

Видно, что по расположению материала эта сирийская хроника близка Хронографу Феофана, последней датой которого является 812 г. Помимо общих приемов, усвоенных традиций, для обоих трудов можно указать общие источники. Это ха­рактерно для греческого и сирийского летописа­ния. Сирийцы усваивали греческий язык, говорили и писали на нем, переводили греческих авторов на сирийский, читали греческие источники и включали их в свои труды. История вселенских соборов в период христологических споров по­казала особенную близость и зависимость грече­ской и сирийской философской литературы друг от друга. Для этого достаточно вспомнить «Базар Иераклида» и конфликт Нестория, судьбу Хе­наны Адиабенского и историю Нисибийской ака­демии.

В Хронографе Феофана, как и у псевдо-Дио­нисия, основой являются погодные записи, одно­временно с которыми помещаются обширные выписки из использованных ими сочинений. Фео­фан пользовался источниками, часть которых сохранилась, поэтому можно судить о том, как он с ними работал: обычно он их переписывал, сокращая, но иногда излагал своими словами их содержание.

Псевдо-Дионисий добросовестно назвал свои основные источники, причем это источники, кото­рые дают связное изложение событий, как Сократ и Иоанн Эфесский; кроме того, им был исполь­зован не дошедший до нас памятник — «История» Кира Батнского, последние данные кото­рого относятся к 627/8 (или 631) г. Кир Батн­ский писал в стиле прагматической историографии. После него псевдо-Дионисий не имел подоб­ного источника, поэтому не смог дать последова­тельной истории,4 он располагал лишь рядом кратких летописных известий, в которые вставлял документы и обширные выдержки из других памятников. Краткий летописный источник псевдо-Дионисия связывает его с Феофаном, как и использованный Киром Батнским Иоанн aнти­охийский — Иоанн Малала,5 к чему мы еще вернемся, тем более, что к Иоанну Антиохий­скому обращался не только Кир, но и другой сирийский историк, труд которого полностью внесен в Хронику псевдо-Дионисия. Хроника Иешу Стилита для истории Византии времени Зенона и Анастасия имеет большое значение; более четверти века тому назад мы анализировали ее и пришли к выводу, что ее автор использовал не дошедший до нашего времени греческий источ­ник, написанный сторонником исаврийской дина­стии — Кондидом, но в обработке хрониста, отри­цательно настроенного к исаврам, а именно Евстафия Епифанийского. Если текст Иешу Стн­лита, повествующий о восстании Илла и истории его отношений с императором Зеноном, сверить с Хронографией Феофана, то обнаружится ряд параллельных мест — под 5971, 5972, 5976 гг.,6 которые имеют общее и с Федором Лектором и Евагрием (III, 26). Иешу Стилит дает другие объяснения событиям, снимает их романический элемент, но он очень близок общему греческому тексту. Таким: образом, до Иоанна Эфесского, до Захарии Митиленского и псевдо-Дионисия сирийские хронисты пользовались непосред­ственно греческими источниками, переводили их тут же на ходу. Некоторые из этих источников, таких, как труд Евстафия Епифанийского, в выписках известны греческим историкам.7

Рассказ о событиях времени Зенона связан и с Иоанном Малалой, которым пользовался и Феофан, живо повествующий о нападении на Илла по заданию Зенона или Ариадны, о Папи­риевой крепости и сопротивлении исавров.8 Евста­фий Епифанийский давал прагматическое, при­чинно-следственное изложение событий, которое усвоил и Иешу Стилит. Евстафий послужил источ­ником и для Прокопия Кесарийского, а через последнего для Феофана.9 Евстафий был близок Иешу по своей восточной ориентации, но к его антиохийским известиям Стилит добавлял еще свои, местные, эдесские. Следует отметить, что Евстафий был также известен Евагрию и Иоанну Антиохийскому (Малале), который называл его «мудрым» историком, отзывался о нем с похвалой и сообщил, что Евстафий умер, доведя свое по­вествование лишь до 503 г., 12-го года импера­тора Анастасия.10

3-я часть хроники псевдо-Дионисия написана на основании не сохранившегося в этом разделе труда Иоанна Эфесского. Псевдо-Дионисий имеет большое число совпадении с текстом Иоанна Ма­лалы, дошедшим в сокращенном тексте Оксфорд­ской рукописи (Baroccianus, 128). Фрагменты более полного Малалы известны по Церковной истории Евагрия (Иоанн Ритор) и по другим византийским писателям.11 Те выписки, которые сохранил Иоанн Эфесский из Иоанна Антиохий­ского (=Малалы=Ритора) и которые вошли в состав третьей части псевдо-Дионисия, яв­ляются материалом выдающегося значения для восстановления подлинного текста Малалы.

Иоанн Эфесский (ум. 586 г.) одним из первых, может быть даже первым, использовал полный текст антиохийского летописателя, поэтому эти сирийские переводы должны сыграть важнейшую роль при восстановлении и издании нового текста. Необходимо также принять во внимание выписки из того же Иоанна Антиохийского в эфиопской хронике Иоанна Никиу. Текст Иоанна Антио­хийского, сохранившийся у псевдо-Дионисия, подтверждает наличие не только 17 книг, но и последней, 18-й, принадлежавшей уже не Иоанну, а другому автору. Более того, эфесский епископ, создавая вторую часть своей истории до 571 г., пользовался такой редакцией антио­хийского источника, которая до нас не дошла.12

Иоанн Эфесский особенно охотно обращается к Малале потому, что это источник в сущности своей антиохийский и сирийский, а также моно­физитский, подвергшийся в последующее время православной обработке. Сирийцы пользовались им в его первоначальной монофизитской форме на греческом языке, причем Иоанн Эфесский переводил его буквально, сохраняя главы и титулы (где годы 836, 837 13); текст в его передаче ближе к извлечениям из Иоанна Антиохийского у Феофана, чем в Оксфордском списке Мала­лы. Сопоставление текстов Иоанна Эфесского (=псевдо-Дионисия) с текстом Малалы и с выпис­ками у Феофана позволяет исправить и уточнить текст Малалы, восстановить его в полном виде (например, Ps. Dion. 879 и Theoph. 6050).14 Таким образом, непосредственные и опосредствованные заимствования, перевод и выписки из Иоанна Антиохийского роднят сирийские хроники с гре­ческой историографией, в частности с Феофаном.

Распределение материала по годам было одним из преимуществ труда Феофана. И в этом случае можно сблизить псевдо-Дионисия с греческим историографом, он также стремится располагать материал на хронологической канве, которая с датами по эре Селевкидов начинается со второй части его Истории, когда псевдо-Дионисий оста­вляет Евсевиевы каноны со счислением от Авра­ама и начинает вторую книгу, в которой он следует «писанию Сократа».15 Однако хронологиче­ская канва по селевкидскому летосчислению от­сутствует у Сократа. Псевдо-Дионисий положил в основу своего труда некий краткий летописный источник. Часть этих кратких выписок нахо­дится в непосредственной зависимости от Эдес­ской хроники VI в.,16 из которой они извлечены. Тот же источник или другой, также краткий и летописный, содержал данные о событиях обще­государственных и специально александрийских, заимствованные у Сократа, где они, однако, не имеют хронологии. Можно сделать вывод, что у псевдо-Дионисия был источник на гре­ческом языке — хроника, в которой краткие выписки из глав Сократа были датированы и соответственно расположены по селевкидской эре. Третий летописный же источник псевдо-Диони­сия дает ошибочные даты, главной является ошибка на 8 лет. Таким образом, во 2-й и в 3-й книгах сирийский историк использовал три ле­тописных источника. Сведения из Иоанна Эфес­ского типа краткой хроники17 он расположил в хронологических рамках этих летописных источ­ников, продолжая исчисление по селевкидской эре. Один из источников включает данные Эдесской хроники, второй — неизвестный источник до 868 г., с верными датами и иногда случайной ошибкой в 2 года, третий источник, летопис­ный же, — с ошибкой на 8 лет.

Следует отметить, что в тексте псевдо-Дио­нисия имеются расхождения, указывающие на использование разных источников. Обращает на себя внимание то, что лондонские фрагменты псевдо-Дионисия и текст Ватиканской рукописи под годами 836 и 837 дают различные по своему содержанию варианты, что воспроизведено и в печатном тексте псевдо-Дионисия.18 В четвертой части его истории, когда он уже не имел Иоанна Эфесского, он остается близким Феофану, что следует объяснить использованием общего ле­тописного источника. Хронология псевдо-Дио­нисия и Феофана не сходится, нарушается даже последовательность событий. Для сравнения мы взяли данные об арабских завоеваниях: у псевдо-Дионисия годы 940—913 19 и у Феофана — 6124, 6125, 6126, 6127.20 В кратких фрагментах зафиксированы смена халифов и этапы завоева­ния арабами Сирии и Палестины, а также и других областей Ближнего Востока. Внимате­льного сравнительного изучения заслуживают параллели сведений о Мухаммеде у псевдо-Дио­нисия (годы 932 и 938) 21 и у Феофана (6122 г.).22 Различная трактовка событий, нарушения хро­нологии и последовательности событий не могут скрыть того, что греческий и сирийский хроно­графы использовали общий летописный источник, к тому же ошибку на 8 лет допускают оба, что указывает опять-таки на их общность.

Параллели приведены нами из двух-трех си­рийских хроник, из греческих историков выбор пал на Феофана, это ничтожное количество из разноязычной византийской исторической лите­ратуры, которая ждет своих исследователей.

Между тем последовательная работа над сирий­скими и греческими историческими трудами, их сравнительный анализ и точное изучение могут выявить не дошедшие до нашего времени источ­ники, как это с уверенностью можно сказать относительно Евстафия Епифанийского и Иоанна Антиохийского (=Малалы, Ритора).

Византийская литература — понятие несрав­нимо более широкое, чем греко-византийская литература, и такой ее новый, широкий охват может с большей полнотой показать всю ее значи­мость, ее вклад в сокровищницу мировой куль­туры.

О СИРИЙСКОЙ РУКОПИСИ

«ЦЕРКОВНОЙ ИСТОРИИ»

ЕВСЕВИЯ КЕСАРИЙСКОГО

В РОССИЙСКОЙ ПУБЛИЧНОЙ

БИБЛИОТЕКЕ

Древний сирийский перевод «Церковной истории» Евсевия имеет исключительную цен­ность из-за важности самого документа и древ­ности рукописей, его представляющих.

Этот перевод имеется в двух основных рукопи­сях: рукописи Российской Публичной библио­теки — Сирийская новая серия, № 1 и рукописи Британского музея — Add. 14.639. Проредакти­рованный по обеим рукописям, текст был издан в 1897 г. Беджаном,1 а в следующем, 1898 г. — Райтом и Мак-Лином.2

Старшая и более полная рукопись Публичной библиотеки так связана с историей и изданием сирийского перевода Евсевия, что ее история будет в то же время историей всего перевода.

Наша рукопись представляет собой крупную кварту на пергаменте, размер 31x231/2 см. 123 листа ее написаны в два столбца, содержа­щих 29—34 строки, с широкими полями.

Прекрасная, четкая эстрангела читается легко. Главы и их заголовки написаны красными чернилами; конец абзаца или главы отмечается кружками и точками красного и черного цветов. Поверху некоторые листы имеют надпись красным цветом —

Первый лист пергамента является отрывком, не относящимся ко всей рукописи, это лист, исписанный в три столбца поперек, частью те­перь сцарапанного текста, писанного эстрангелой VIII в. Райт узнал в нем часть сирийской хроники (известной ему в манускрипте Брит. музея. Add. 17216, fol. 2—14), содержащей известия времен Птолемея Лага и Птолемея Филадельфа.

Второе folio (счет ведется в порядке семити­ческого написания справа налево) украшено большим четырехконечным крестом (22х13 см), с узорными концами, в виде двух закруглений и шпиля с дополнительным малым крестом, рас­крашенным золотистым, теперь уже полинявшим цветом. Под левым поперечником креста нахо­дится грубое изображение не то лошади, не то мула малого размера (5 см).

Рукопись имеет большие лакуны: книги 5-я и 7-я имеют много утерянных листов, а книга 6-я отсутствует. Некоторые прорванные листы и середина рукописи имеют бумажные подклейки из сирийской рукописи, с грубым почерком, отно­симым Райтом к XII в. 121 лист подклеен перга­ментным листком малого формата (14 см), напи­санным на армянском языке. В этом наискось срезанном листке 17 строк, написанных золоти­стыми чернилами, а первая строка красного цвета. С. Л. Быховская прочла эту строку — «Евангелие от Матфея». По палеографическим данным, этот листок относится к IX в. (Райт).

Характер эстрангелы, которой написана наша рукопись, заставляет думать, что задолго до V в. должен был выписаться такой почерк. Точками отмечены в рукописи буквы и ; грамматически множественное число отмечается двумя точками поверх слова; одной точкой наверху отмечается сильная огласовка местоимений и . Из знаков препинания переписчик употребляет только одну точку.

Последнее folio (123) заканчивает одним столб­цом историю Евсевия, а в следующем дает ука­зания на то, при каких обстоятельствах эта рукопись была написана. Переписку взял на себя «грешный Исхак» ( — Исаак) для какого-то именитого и благородного мужа, имя которого в рукописи выцарапано. Окончил он эту переписку в месяце нисане 773 г. селевкий­ской эры, т. е. в апреле 462 г. н. э. Далее шла пометка города: о слове можно догады­ваться, но название города, как и имя владельца, уничтожены (folio 123):

Другая пометка на рукописи ведет нас к дру­гому ее обладателю. Второй лист, собственно первый лист самой рукописи, на котором нахо­дится изображение креста, содержит надпись, сделанную более поздней рукой: «Во славу святой Троицы подарил эту книгу святому сирийскому монастырю Скиты Сахлун, меньший из пресвите­ров города Харрана» (fol. 2a):

На основании палеографических данных нам представляется возможным отнести эту пометку к X—XI вв.

Итак, первая справка точно датирует наш манускрипт и указывает на то, что он был написан в каком-то городе. Ученые колеблются, была ли это Эдесса или Нисибия. Райт прямо стоит за Эдессу, по доказательств тому никаких не при­водит. То, что Сахлун, даритель этой рукописи, был из Харрана, близко расположенного к Эдессе, является, по нашему мнению, подтверждением этого взгляда. Что касается сирийского монастыря в Скитской пустыне в Египте, то это, конечно, монастырь Пресвятой Богородицы, известный своей прекрасной библиотекой.3

Дар Сахлуна не является единичным, для Х в. известен ряд книжных пожертвований тому же монастырю, как об этом свидетельствуют сохра­нившиеся на них записи (семьи Абдаллаха из Тагрита, Авраама Александрийского и др.). Это явление связано с общим тяготением сирий­цев к культурному центру, расцветшему в эту эпоху в Скитской пустыне.

Из этого монастыря рукопись попала в сокро­вищницу Публичной библиотеки. В 1853 г. Дорн написал «Über vier von der Kaiserlichen öffentli­chen Bibliothek zu St.-Petersburg im Jahr 1852 erworbene syrische Handschriften».4

В числе четырех рукописей, купленных Пуб­личной библиотекой за 2500 руб., был и этот драгоценный манускрипт. Дорн называет и лицо, их продавшее, — Пахо (Pacho), которому обязан своими сирийскими рукописями и Британский музей. Райт говорит о «злоупотреблениях», вследствие которых рукописи не были достав­лены в Лондон, а были перепроданы в Петер­бург.

В 1866 г. над нашей рукописью работал Райт. Он сообщает об этом в предисловии к изданию апокрифических деяний апостолов.5 Он дал опи­сание рукописи и переписал ее. Эту работу, по указанию Мак-Лина, он закончил к 1867 г., но издавать ее медлил.

В книге записей Российской Публичной библио­теки отмечено, что 6 сентября 1896 г. сирийская рукопись Евсевия Кссарийского была отпра­влена в Люттихский университет для работы Беджану. Подтверждает это и Боджан в предисло­вии к своему изданию, только начало работы датирует январем 1897 г.

В том же 1897 г. Беджан опубликовал свой труд. Он напечатал его несторианским шрифтом и вокализовал, что, по его заявлению, предста­вилось нелегкой задачей. Между тем в 1895 г. список и описание нашей рукописи Райта были переданы Мак-Лину, который закончил тщатель­ную подготовку материала к печатанию в 1898 г. Кроме рукописи Российской Публичной библио­теки, Мак-Лин привлек материал Британского музея, прежде всего манускрипт Add. 14634, описанный Райтом.6 Это пергаментный список в 130 листов, писанный в два столбца по 26—36 строк четкой эстрангелой VI в. Он содержит пять первых книг «Церковной истории» Евсевия и почти не имеет лакун. Сохранилось только имя переписчика — Илии, дата и место пе­реписки выцарапаны, на их месте находится пометка 932 г. знаменитого игумена Моисея Нисибийского, собирателя и хранителя библио­теки сирийского монастыря Скитской пустыни. Этой рукописью, переписанной для него каким-то анонимным лицом, пользовался и Беджан. Мак-Лин положил ее в основу своего издания для первых пяти книг. Кроме того, он исполь­зовал ряд мелких отрывков, хранящихся в Бри­танском музее (Add. 12154, 7157, 14650 и т. д.).

Существенной добавкой к сирийскому тексту были подстрочные замечания, данные по древнему армянскому переводу профессором Адальбертом Мерксом. Две рукописи, представляющие этот перевод, относятся к XVII в., третья, тоже поздняя, без даты. Еще до издания сирийского перевода на IV конгрессе ориенталистов во Флоренции в 1878 г. Мерке доказал, что армянский перевод Евсевия, изданный с вышеупомянутых рукописей Giari (две из них хранятся в Венеции, одна в Вене), сделан с сирийского, а не с греческого языка.7

Ряд интересных соображений относительно времени этого перевода он высказал и в предисло­вии к изданию Мак-Лина. По свидетельству Моисея Хоренского (или псевдо-Моисея), в первой половине V в. в Эдессу были посланы Исаак и Месроп, которые работали там над переводами отцов церкви (Моисей Хоренский, III, 60). Он же сообщает о том, что в Эдесской библиотеке храни­лись различные архивы (Моисей Хоренский, II, 10), о чем он знает из хронографа Юлия Афри­кана. Об этих же архивах в связи с «Учением апостола Аддая» упоминает и Евсевий Кесарий­ский (Euseb., I, 13, 5). В Эдессе была, вероятно, написана и рукопись Публичной библиотеки. Возможно, что в плане общих работ по переводу отцов церкви был сделан с сирийского и перевод Евсевия, стиль которого чрезвычайно близок стилю армянского перевода этого времени Афра­ата. Так, как разработан вопрос о деятельности армянских переводчиков V в. Тер-Минасьянцем, он совершенно подтверждает в своих общих вы­водах точку зрения Меркса.8

В истоках своих армянское христианство было весьма близко сирийскому, и тут сирийцам при­шлось играть роль учителей и переводчиков, чем они были и для арабов. Вещественным доказа­тельством этой близости является та подклейка из армянской рукописи в нашем манускрипте, о которой речь уже была.

Наша сирийская рукопись относится к 462 г., перевод был сделан еще раньше. Ряд ученых считал возможным предположение, что перевод был сделан еще при жизни Евсевия. Интересно, что Ефрем Сирин, не знавший греческого языка, дал сведения из Евсевия, следовательно, рас­полагал каким-то его переводом. Даже строгий Эдуард Шварц согласен датировать сирийского Евсевия ± 400 г.9

Насколько ценным представился этот мате­риал, видно из того, что редакторами серии «Тексты и исследования» было предложено сирио­логу Нестле дать его немецкий перевод. Задача эта была выполнена Нестле, причем он дал и введение к этому переводу,10 в котором отмечает, что текст рукописи Публичной библиотеки и Британского музея представляются не просто копиями относительно друг друга, а что младшая рукопись (Британского музея) претерпела извест­ные изменения.

Древность рукописей сирийского перевода пре­восходит на много столетий греческие, из которых только одна может быть датирована Χ—XI вв., другие еще более поздние. Увеличивает ценность и ранний перевод, сделанный с греческого в об­ласти, территориально близкой автору истории. Это заставляет особенно внимательно отнестись к тем разночтениям, которые дает сирийский текст по сравнению с греческим.11

Красота и древность нашей рукописи (она занимает второе место среди датированных сирий­ских рукописей, старше нее только рукопись 411 г. — Add. 13.150) заслуживают пожелания видеть ее в фототипическом издании.

СИРИЙСКАЯ КУЛЬТУРА

СРЕДНИХ ВЕКОВ

И ЕЕ ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ

Сирийская культура средневековья имела широкое распространение среди многих наро­дов и оказала большое влияние на развитие ми­ровой культуры.

В III в. н. э. сирийцы утратили свою политиче­скую самостоятельность. Небольшое княжество Осроена (типа мелких эллинистических госу­дарств) с центром в Эдессе, зажатое между Ираном и азиатскими провинциями Рима, было вынуждено уступить натиску мощных соседей, которые разделили его между собой. Сирийцы оказались на территории Римской империи, а позднее Византии, с одной стороны, и в областях. принадлежавших сасанидскому Ирану, — с другой.

По-новому в сирийской передаче звучит и такое ука­зание (Eusebius. Hist. eccl., III, 39); «И этот Паппий, о котором мы теперь упоминали, упоминает о словах апостолов, которые он принял от тех, которые были спутниками их, от Аристона и от пресвитера Иоанна». Британская рукопись вставляет «и от Аристона», но это нарушает правильный контекст сирийского, где под сопро­вождающими апостолов подразумеваются именно Аристон и Иоанн (Еusebius. Hist. eccl., III, 39 (fol. 60b, col. II)):

Но и ранее предприимчивых сирийцев можно было встретить далеко за пределами родной Месопотамии. Их торговые связи простирались на западе до Галлии, охватывая все Средиземно­морье. Только арабское завоевание ставит предел продвижениям неутомимых купцов. Знаменатель­ный для Ближнего Востока VII век для Запада отмечен как век, которым кончается сирийская торговля на территории нынешней Франции. К этому времени со страниц источников исчезают сведения о сирийцах и нельзя найти надгробий с их именами на кладбищах, как указывал круп­нейший историк средневекового Запада Пиренн.

Что касается Востока, то сирийцы держали в своих руках крупную и мелкую торговлю не только месопотамских городов, но и сиро-палес­тинского побережья, составляя здесь основное ремесленное и земледельческое население. Они под­держивали самую тесную связь с Арменией, одна из областей которой — Арзанена, или Арзан, — была населена как армянами, так и сирийцами. Торговые сношения создали благоприятную почву для сирийского влияния на всем Закавказье.

С караванами по «пути благовоний» сирийцы ходили в Йемен; они знали о делах химьярит­ских царей, имели точные сведения об Аксуме. По волнам Персидского залива и Индийского океана сирийцы и персы, перенявшие у сирийцев христианство в его несторианской форме, дости­гали западного побережья Индостана. Греческий путешественник и купец Козьма Индикоплов около середины VI в. обнаружил на Тапробане основанную сирийцами несторианскую колонию. Сирийская письменность Малабара (с западных берегов Индии) до настоящего времени пред­ставляет интереснейший материал.

В VII и VIII вв. несториане имели фактории в городах Китая, с которыми вели оживленную торговлю. Об этом свидетельствует знаменитая надпись в Сиань Фу от 781 г., указывающая на наличие несторианской миссии в Китае начиная с 636 г. На основании сирийских памятников известно, что в XIII в. сирийские колонии существовали в Хан-Балыке (Пекине), столице мон­гольских ханов.

Сирийцы играли выдающуюся роль в Иране, при дворе сасанидских владык. Прекрасно вла­дея греческим и среднеперсидским языками, они были толмачами посольств, которые направляли шаханшахи императорам Константинополя. Здесь они выполняли дипломатические обязанности и в то же время часто являлись врачами. Благодаря сирийцам в Гунди-Шапуре была основана меди­цинская школа, которая затем стала центром арабской учености.

Будучи переводчиками с греческого языка, сирийцы сделали доступными сначала персам, а затем арабам сочинения Аристотеля, Галена, Гиппократа. В течение нескольких столетий си­рийцы были учителями арабов. В их школах вчерашние кочевники, раскинувшие свою мощ­ную державу на трех материках, впитали в себя эллинскую культуру: философию, медицину, алхимию, географию. Арабы вскоре превзошли своих учителей, они развили и усовершенствовали полученные знания, чтобы в свою очередь пере­дать их латинскому Западу.

Сирийский язык принадлежит к арамейской группе наречий семитических языков. В IV в. н. э. он являлся превосходно развитым литературным языком, способным передавать сложную отвле­ченную мысль. К этому времени относятся со­чинения сирийцев на родном языке и их много­численные переводы с сирийского на греческий язык. В качестве торгового и дипломатического языка Передней Азии сирийский язык получил широкое распространение еще задолго до рас­сматриваемого времени.

Сирийская школа зародилась в период распрост­ранения христианства. Арамейская письменность, известная со времен глубокой древности, разви­лась очень быстро и дала образцы превосходной литературной формы. Одновременно с новым уче­нием проникали и памятники письменности, которые требовали грамотности не только для перевода, но и для их распространения, чтения и переписки. Появляются школы. Известный несторианский деятель Ишояб III (умер в 657 г.) основал школу в своем родном селении Куф­лане, в области Адиабена, где построил спе­циальное здание для этой цели, снабдил его необходимым инвентарем и учебными пособиями, пригласил учителей и собрал учеников. Широкая сеть школ у восточных сирийцев-несториан вы­зывала неудовольствие и нарекания со стороны западных сирийцев-монофизитов и греков.

Особенно замечательным было развитие их высшей школы. В IV в. центром сирийской обра­зованности была академия в Эдессе, связанная с именем Ефрема Сирина и его ближайших преем­ников и учеников. В V в. она заняла настолько выдающееся положение, что ученики «стекались в нее со всех сторон» и молва о ее учителях до­ходила не только до Антиохии, но и до византий­ской столицы. Характерно, что она была известна под именем «школы персов»,

В 489 г. академия была закрыта по указу императора Зенона, как очаг несторианского «еретического» учения. Глава школы Нарсай с ос­новным составом учителей и учеников был при­глашен в Иран, в Нисибин, «город большой, расположенный на границе, куда собираются со всех сторон». Здесь академия переживает новый расцвет. Выходившие из ее стен видные сирийские писатели, представители различных областей знаний и переводчики имели большое влияние на культурную и политическую жизнь Ирана. Но влияние Нисибийской академии не ограничи­валось Ираном, оно распространялось на весь сирийский мир, т. е. на массы населения, владев­шие сирийским языком и находившиеся под владычеством разных государств. Ее авторитет стоял высоко и в центрах византийской образо­ванности, причем не только в Антиохии сирий­ской, но и в Александрии и Константинополе.

Большого внимания заслуживает интересней­ший документ, характеризующий организацию Нисибийской академии. Это так называемые «Статуты» — устав, которым руководствовались и ученики, и учителя академии. Устав является замечательным памятником VI в. Он содержит большое количество материалов, характеризую­щих жизнь академии и уровень культуры того времени. Сирийцы придавали школьным занятиям начального и высшего типа большое значение. Об этом говорит, например, трактат Бархадбешаббы Арабайи, относящийся к VI в. Автор отмечает заимствование сирийцами правил античной школы. Первым основателем школ был, по его мнению, Платон, собравший многочисленную «коллегию», в которую входили тысячи мужей, в том числе и Аристотель.

Другой сирийский источник позволяет уста­новить сохранение этой традиции и в дальнейшем.

«Статуты» и трактат о школах дают представле­ние о состоянии академии, ее строе, который не был, конечно, исключением на Ближнем Вос­токе, а являлся типичным и для других школ. В введении к «Статутам» говорится, что устав существовал еще в Эдесской школе. В 496 г., когда школа находилась уже в Нисибине, были составлены новые «Статуты», а почти через 100 лет (в 590 г.) пятый ректор академии знаме­нитый Хенана Адиабенский дополнил их рядом новых постановлений. Сохранившиеся до нашего времени «Статуты» включают постановления 496 и 590 гг.

Профессора и слушатели академии составляли общество — коллегию. Эта коллегия была авто­номна: она принимала и исключала из своей среды тех или иных лиц, взимала с них денежные штрафы, налагала наказания и даже изгоняла из города, лишая права оставаться в нем.

Во главе коллегии стоял ректор, носивший звание rabban, т. е. «наш учитель», который ве­дал преимущественно обучением. Сирийские выс­шие школы были не только учебными заведениями, но и центрами науки. Переводы, самостоятельные сочинения, всякого рода литературная работа велась учителями этих школ. Ряд ректоров Ни­сибийской академии были видными схоластиками и имели многочисленные литературные труды.

Ближайшим помощником ректора был майордом (rabbaita), на котором лежали хозяйственные и административные обязанности и который яв­лялся управляющим школой. Майордом распо­ряжался школьной казной и в то же время над­зирал за поведением студентов, их образом жизни, здоровьем. Должность его была выборной. Вся кол­легия участвовала в выборах майордома, которые «Статуты» стремились сделать единодушными. Вы­боры происходили ежегодно, в положенное время, по «совету ректора», но с согласия всей школы. В академии запрещались группировки, как это указано в «Статутах». Майордом со своей стороны обязан был быть ровным и справедливым ко всем. У академии было свое большое хозяйство: общежития, ряд помещений для занятий, библио­тека, скрипторий. В ее собственности находились земли и селения, с которых она получала доходы. Ученик Нарсая, ректор Авраам (VI в.), в течение нескольких десятилетий стоявший во главе Нисибийской школы, приобрел одно селение, доход с которого шел на оплату учителей и со­держание больницы. Авраам в значительной сте­пени увеличил количество помещений для уче­ников, перестроил для школы больницу, выст­роил две бани: одной пользовались члены кол­легии, а другая была предоставлена в общественное пользование для получения дохода на содержание больницы. Авраам построил также особый дом, который должен был служить скрипторием, так как старое здание, в котором помещались писцы, было слишком тесно. К этому времени число учеников академии достигло тысячи человек.

Центральное место среди наук Нисибийской академии занимала экзегеза. Однако большое внимание уделялось и искусству чтения, пунктуа­ции, грамматике; последние были теми науками, которые на арабской почве породили филологию. Сирийцы первыми начали составлять словари, доведенные до большого совершенства теми же арабами. Логика, риторика и философия были особыми специальными дисциплинами, обяза­тельными в курсе высшей школы. Среди сирийских рукописей, хранящихся в Ленинграде, име­ются учебники: например, .тетрадь склонений и спряжений, образцы логического деления по­нятий с наглядной таблицей.

Другие собрания содержат, например, ру­кописи введения в категории Аристотеля, фило­софа Порфирия — настольной книги для изучав­ших философские науки. «Светские» и «языче­ские» науки, к которым сирийцы причисляли математику, астрономию, медицину, географию и алхимию, получили широкое развитие у арабов. Но корни этих знаний, основы их были почерп­нуты арабами у сирийцев, в свою очередь полу­чивших их от греков.

Не меньшее значение, чем Нисибийская ака­демия, имела крупнейшая медицинская школа сирийцев в Гунди-Шапуре, из которой вышли целые поколения врачей. Сирийцам этот город был известен под названием Бет-Лапата.

Среди представителей сирийской медицины выдающееся положение занимал знаменитый врач VI в. Сергий из Решайны. Первоначальные зна­ния Сергий приобрел на родине, а высшее обра­зование получил в Александрии, где его учи­телем был Иоанн Филопон. Сергий был крас­норечив, владел греческим языком, был прекрасно образован. Ему принадлежит ряд переводов книг с греческого языка на сирийский. Он был глав­ным, или старшим, врачом города Решайны. Источники говорят о его страсти к наживе и о жад­ности, обвиняют его «в любви к деньгам» и ста­вят в упрек «дурные обычаи». Одна из очередных клерикальных интриг заставила его выехать в Ан­тиохию и оттуда в Рим. Из Рима он с Агапитом I уехал в Константинополь, где внезапно умер в 536 г.

Помимо переводов, Сергий написал много оригинальных произведений. Часть его сочинений сохранилась до нашего времени. По содержанию их можно разделить на три группы: философские, медицинские и натурфилософские. Он перевел книгу Аристотеля о категориях, «Исагогу» Пор­фирия, псевдо-Аристотелев трактат о душе. Сохранились его два трактата по логике (в пространной и краткой редакциях), в которых он с успехом использовал не только учение самого Аристотеля, но и комментарий к книге о категориях, составлен­ный его александрийским учителем Иоанном Фило­поном. Из натурфилософских сочинений Сергия известны трактат по физике, сочинение «О причи­нах космоса», астрономические трактаты о знаках Зодиака, небе, луне. Знаки Зодиака он рассматри­вает соответственно взглядам школы Бардесана, известного сирийского гностика III в. н. э.

Сергию приписывается сирийский перевод со­чинения по агрикультуре «Геопоники». Им же несомненно были составлены и книги по фарма­кологии. Он дал сирийские эквиваленты греческим названиям тех растений, которые применялись как лечебные средства в медицине того времени. Его имя неразрывно связано с переводом «Свода» Галена на сирийский язык. Сочинения великого греческого врача были главнейшим пособием по медицине в Александрийской академии. В сирийском пе­реводе они в течение ряда веков имели широкое распространение на Ближнем Востоке. На ме­дицинских книгах Галена воспитывала своих уче­ников сирийская школа Бет-Лапата (Гунди-Шапур).

Профессия врача часто переходила по наслед­ству. Известна в этом отношении семья Бох­тишо, представители которой на протяжении по­колений были искусными врачами, учившимися и учившими в академии в Бет-Лапате.

В какой тесной зависимости от сирийской медицины развивалась арабская, видно из све­дений, сохранившихся о замечательном сирийском враче эпохи халифата Хунайне ибн Исхаке. Хунайн ибн Исхак (809/10—877 гг.), превосходно владевший греческим языком, с одинаковым уме­нием переводил на сирийский и арабский языки и был продолжателем традиций и работ Сергия Решайнского по переводу греческих медицинских книг. Когда Хунайн возвратился из путешествия «к ромеям», то врач Бохтишо встретил его приветст­вием, в котором сравнивал его со знаменитым Сергием.

Одна из книг Хунайна, рукопись которой была найдена в Константинопольской библиотеке, дает подробные сведения о переводах Галена на си­рийский и арабский языки. Из этих сообщений видно, что Сергий Решайнский перевел 26 книг Галена на сирийский язык, причем некоторые из них были переведены им дважды (очевидно, в первой версии переводы его не удовлетворили). О сте­пени совершенства переводов самого Хунайна и о требованиях, которые он предъявлял к этой работе, видно из замечания по поводу одного пе­ревода Сергия. Хунайн пишет, что этот перевод был сделан в то время, когда Сергий «владел искусством переводить, но не достиг еще в нем совершенства». Он отмечает и тот факт, что решайн­ским врачом в одном случае была использована плохая греческая рукопись, зато книга о пульсе была переведена им полностью, тогда как в Алек­сандрийской академии изучали обычно только часть этой книги, пренебрегая другой.

Сам Хунайн ибн Исхак проводил коллацию текста греческих рукописей, выверяя сирий­ский перевод по греческому подлиннику. Навыки к такой критической работе создавались веками, это была традиция, сложившаяся у сирийцев в период, предшествующий арабскому завоеванию.

Таким образом, греческий свод медицинских знаний оказался доступным арабам благодаря трудам сирийцев, первоначально освоивших его на родном наречии. Если академия в Бет-Лапате в течение веков была центром медицинских знаний для сирийцев, то она стала колыбелью этих знаний для арабов.

То же можно сказать о путях, которыми про­никла к арабам алхимия. Они получили ее от тех же сирийцев. Освоение сирийцами химиче­ских знаний относится еще к эллинистическому периоду. В Харране сабии в течение ряда столетий хранили тайные знания о травах, камнях, метал­лах. Они умели распознавать растения, изго­товлять яды, знали свойства руд. Производство в Сирии и Месопотамии красящих веществ, ле­карств, снадобий, ядов, ароматов, с одной стороны, и искусное изготовление металлических пред­метов — с другой, засвидетельствованы латин­скими источниками эпохи мирового владычества Рима и ранневизантийскими авторами. Рабыни и рабы-сирийцы особенно высоко ценились на рынке за свои знания различных ремесел и искус­ства. В V—VI вв. н. э. в городах Сирии и Месо­потамии корпорации ремесленников занимали вы­дающееся положение, а объектами торговли здесь являлись не только привозные товары, но и изго­товлявшиеся тут же на месте.

Ремесло требовало технических сведений и навыков. У красильщиков, валяльщиков, ткачей, золотых дел мастеров и специалистов по изго­товлению холодного оружия эти сведения пере­ходили изустно от мастера к подмастерью, от отца к сыну, зачастую наследовавшему профес­сию отца. Всякого рода технические знания держались в строгом секрете, так как существо­вала жестокая конкуренция. Часть рецептов запи­сывалась в различных алхимических трактатах. Ремесленникам были нужны сведения об окраске тканей и стекла в пурпуровый, черный, желтый цвета. Производство металлических изделий тре­бовало сведений по металлургии.

Один из сирийских авторов обронил интересное сообщение, что необходимые для многих «искусств» сведения «записаны в книги». Существует книга для торговцев вином, другая — для торговцев маслом. Подделка и фальсификация металлов требуют, по мнению автора, книги со сведениями, которые помогали определять качество металла, отсутствие в нем примесей. Таким образом, произ­водственно-ремесленный и торговый слой был заказчиком такого рода литературы — алхими­ческих трактатов, как переводных, так и ориги­нальных.

Кроме «технической» химии, сирийцы развили и то направление, которое впоследствии полу­чило название «иатрохимии», т. е. медицинской химии. Они знали свойства различных трав, корней, минеральных веществ, умели «смешивать», т. е. изготовлять, яды и лекарства. В ме­дицине они успешно применяли диететику.

Содержащиеся в алхимической литературе си­рийцев материалы по практической химии пред­ставляют собой результаты опытного знания и имеют реальную ценность. Это было полезной стороной «чернокнижной» алхимии, которую арабы заимствовали у сирийцев. Лучшие представители арабской алхимии развивали ее дальше и не только в поисках золота: они усовершенствовали многие технические методы, аппаратуру, способы пе­регонки, фильтрации, очищения веществ.

Арабские книги по алхимии таких авторов, как Гебера (испорченное Джабар), ар-Рази и других, часто неизвестных авторов, оставили яркий след в алхимической литературе Запада. Латинские переводы с арабского, которые поя­вились преимущественно в городах Пиренейского полуострова, влили новую струю в развитие этой отрасли знания. Изучением арабской ал­химической литературы рассматриваемого периода много занимались Руска и Липман. Но эти ис­следователи, признавая значение сирийской тра­диции для арабов, не учитывают всей силы ука­занного влияния. Между тем арабские алхими­ческие трактаты часто находятся в тех же рукопи­сных книгах, что и сирийские, более того, сирийские сочинения по алхимии зачастую написаны кар­шуни, т. е. на арабском языке сирийскими бук­вами. Фундаментом для развития арабской куль­туры служил сирийский язык. Позднее арабы превзошли своих учителей, и их культура стала образцом для сирийцев.

Сирийцы оставили арабам алхимические книги и передали им астрономические знания. Астро­лябии, которые были усовершенствованы арабами, впервые были получены ими от сирийцев. Трудами по космографии и математике был известен Север Себохт, умерший в 666 г.

Таким образом, в области естественнонауч­ных знаний сирийской литературе принадлежит видное место в истории культуры Ближнего Вос­тока.

В сирийской средневековой литературе по­лучила отражение и философия. Со времени Ренана (60-е годы XIX в.) сирийцы как переводчики Аристотеля и посредники в распространении его философии заслужили признание исследователей. Однако и сами сирийцы писали на философские темы, развивали идеи, которые несомненно сыг­рали выдающуюся роль в истории философской мысли. Сочинения гностика Бардесана (ум. в 222 г.) имели большое влияние на современников. Ряд трактатов на сирийском языке касается логики, метафизики и разрабатывает эти области филосо­фии преимущественно в духе учения Аристотеля. Сирийские перипатетики привлекали внимание многих исследователей.

Сирийские средневековые писатели славились как экзегеты, но традиции их были тесно связаны с Антиохийской школой, экзегеза которой во многом имела характер реального комментария. Они имели склонность к энциклопедизму, о чем можно судить по разнообразию тех наук, которыми занимался тот же Сергий Решайнский. Знания того времени еще не были дифференцированы; ученые стремились объять весь комплекс доступ­ных им знаний. Эта черта роднит сирийцев с их латинскими собратьями. Сирийцы, однако, были несомненно в меньшей степени заражены схо­ластикой, что следует отнести в известной мере за счет их знакомства с Аристотелем.

Культурное влияние сирийцев на арабов имело место и в период, предшествующий эпохе халифата. Они поддерживали теснейшие связи с наиболее культурными, полуоседлыми племенами арабов — гассанидами и лахмидами. Эти нити тянулись и дальше на юг Аравийского полуострова, в Йемен. Химьяритское государство было им превосходно известно, об этом свидетельствует такой памят­ник, как послание ученого сирийца Симеона Бетаршамского, написанное в 524 г.

Если сирийцы оказали большое влияние на развитие арабской науки и через ученых хали­фата передали разработанное ими далее античное знание на латинский Запад, то не меньшее, если не большее, влияние оказали они на страны Передней и Средней Азии. Выше было уже упомянуто о связях сирийцев с Арменией. Доста­точно указать, например, на тот факт, что ка­нон христианских книг был переведен на ар­мянский язык с сирийского, и только позднее, когда политическое влияние Восточноримской империи стало осязательным на Кавказе, армянские пере­водчики заменили греческими подлинниками пред­шествующие им сирийские изводы. Такое же культурное влияние сирийцы оказывали и на персов, осваивавших античное знание в сирий­ской передаче. Несториане и язычники — философы из Афин, гонимые в византийских провинциях, нашли себе приют в Иране. В качестве торгового и ремесленного населения несториане пользова­лись некоторыми льготами, чем вызывали го­рячее негодование зороастрийского жречества.

Торговые интересы связали сирийцев с за­падными берегами Индостана и Шри Ланка, где о существовании их колоний сохранились документальные сведения. Среди несториан-торговцев были несомненно и персы, но они воспри­няли от сирийцев их язык и письменность. Если этнически их можно было назвать персами, то по культуре своей они были уже сирийцами.

Для всего Ближнего Востока, в том числе Сирии, Месопотамии, Ирана, Армении, Аравии, выдающийся интерес представляют сирийские исторические сочинения. Сирийцы как историки сыграли большую роль, которая до настоящего времени еще не оценена во всей ее значимости. Хроники, послания и другие документы содержат превосходный исторический материал. Для пе­риода, когда арабской письменности еще не су­ществовало, они являются не только дополне­нием греческих источников, но основными, важ­нейшими памятниками, без которых невозможно исследование истории Передней Азии.

Следует указать на группу хроник, относя­щихся к VI и VII вв. и характеризующих состоя­ние византийских провинций Сирии и Месопотамии. Хроника Иешу Стилита и анонимная эдесская хроника связаны с местными традициями про­винций Осроены и города Эдессы. Хроника Захарии Митиленского многие детали своего по­вествования почерпнула в архиве города Амида. Наличие письменных данных общего характера, а также и записанных бесхитростных, часто очень детализированных рассказов дало возможность углубить анализ общественных отношений того времени.

Сопоставление сирийских выражений с гре­ческими и латинскими эквивалентами, специаль­ное изучение терминологии дают возможность характеризовать структуру ранневизантийского общества. В жизни Ирана времен сасанидов сирийцы принимали настолько большое участие, что это не могло не сказаться на их историче­ских сочинениях. Эти сочинения позволяют су­дить о жизни низших слоев населения, о таких социальных явлениях, как маздакитское движе­ние, которое потрясло Иран на рубеже V и VI вв., и т. д.

Характерно, например, что интереснейшее для культурной жизни Грузии раннего средне­вековья жизнеописание Петра Ивера сохрани­лось только в сирийском переводе. В качестве знаменательного факта можно также отметить, что один сирийский житийный памятник содер­жит сведения о состоянии сасанидской Армении, так как Мар Гиваргис, о котором он сообщает, был наместником принадлежавших Ирану армян­ских провинций. Сирийские исторические сочи­нения не ограничиваются историей народов За­кавказья, с которыми граничили области, исконно принадлежавшие сирийцам; они содержат сведе­ния об отдаленных народах и государствах, граничивших с севера и востока с Ираном и на­селявших побережья Аральского и Каспийского морей.

Сирийцы дают исключительно интересные све­дения о собственно гуннах и о так называемых белых гуннах. Это были народы, которые насе­ляли западное побережье Каспийского моря и в своих воинственных набегах проникали в Закавказье через Дербентские ворота. Замечательно, что именно у сирийцев есть сообщение о том, что среди этих гуннов началось распространение христианства под влиянием пленных сирийцев, захваченных персами в войне с Византией (502—505 гг.).

В середине 30-х годов VI в. несколько сирий­ских клириков направились за Кавказский хре­бет к гуннам. В этом их поддержало византий­ское правительство, которое стремилось к уста­новлению мирных отношений с «варварами» и к распространению среди них христианства. Си­рийские клирики изучили язык гуннов, создали им азбуку и сделали письменный перевод «Пи­сания».

Другие группы гуннских племен населяли восточные берега Каспия до Красноводской бухты. Разноплеменные и разноязычные орды распо­лагались на северо-восточных границах Ирана. Когда во второй половине VI в. их сменили здесь тюрки, то и Византия, и Иран пытались завязать с каганом дипломатические сношения, о чем сохранился колоритный рассказ сирийского историка Иоанна Эфесского. Тюрки попали, та­ким образом, в поле зрения сирийцев, которые вели торговлю и со Средней Азией, где, впрочем, первенство принадлежало согдийским купцам.

Упомянув имя Иоанна Эфесского, нельзя не обратить внимания на тот факт, что именно этот сирийский историк, вращаясь среди разнообраз­нейших групп населения и объездивший всю Месопотамию, Сирию, Малую Азию и часть Балканского полуострова, сообщил исключительно интересные сведения о Византии времен Юсти­ниана и его ближайших преемников — Юстина II и Тиверия. Он приводит подробные данные об арабах-гассанидах, находившихся под протек­торатом Византии. Во время его пребывания в Константинополе столица Византии подверг­лась нападению аваро-славянских племен. Это дало повод Иоанну посвятить в своей «Истории» несколько глав аварам и славянам, о которых он имел сведения, так сказать, из первых рук.

На основании этих данных можно говорить об исключительном мужестве и воинственности славян, о высокой степени их технических воен­ных навыков и о богатстве, которое они успели сосредоточить в своих руках благодаря постоян­ным набегам и грабежам на Балканском полуост­рове. Вчерашние «варвары», как называют их византийские авторы, оказывается, «обучены вое­вать не хуже ромеев», превосходно владеют ору­жием и, раз захватив земли на Балканском полу­острове, не собираются их покидать. Это действи­тельно грозные, страшные враги «второго Рима», прогнать которых было невозможно.

Сирийская традиция запечатлела и этапы араб­ских завоеваний Ближнего Востока. Анонимная сирийская хроника в VII в. сообщает о них с уди­вительной простотой. Но автор ее уже отдает себе отчет в том, что положение государств. захваченных бурным натиском арабов, коренным образом меняется, что завоевание угрожает са­мому Константинополю, о котором он говорит: «Еще не был взят арабами». Он писал, следова­тельно, в 70—80-х годах VII в., когда угроза столице Византии была весьма серьезной.

Другой сирийский историк VII в. Иоханан бар Пенкайе составил компендиум, последняя глава которого трактует об арабских завоеваниях (свидетелем их был сам автор). Изложение событий сирийскими историками в значительной мере отличается от арабских сообщений. Записи сирий­ских историков интересны в том отношении, что в них события рассматриваются с точки зрения завоеванного населения.

Сирийская историография продолжала раз­виваться и в эпоху халифата. В 775 г. закончил интересный сводный труд Дионисий Тельмахр­ский; в 40-х годах IX в. писал Фома Маргский; умерший в 1049 г. Илия бар Шинайа составил хронографию. Вторая часть его хронографии состоит из синхронистических таблиц с разными эрами, в том числе и арабской. Это если не первый, то во всяком случае один из первых опытов составления синхронистических таблиц. К XII в. относится литературная деятельность одного из ученейших сирийцев своего времени — Михаила Сирийца, большая хроника которого касается всей истории Передней Азии. Она замечательна своей полнотой, разнообразием затронутого ма­териала, стремлением изложить события син­хронистически и, наконец, тем, что автор исполь­зовал не дошедшие до нас источники.

От XIII в. сохранились анонимная сирийская хроника 1234 г. и несколько сочинений Григория Абульфараджа Бар Эбрея (ум. 1286 г.). Бар Эбрей— один из видных людей своего времени — поль­зовался известностью от Антиохии до Мосула как врач, ученый и яковитский клирик. Его исторические труды заслуживают особого вни­мания как современные монгольскому влады­честву.

Таким образом, сирийцы сделали большой вклад и в историческую науку. В отношении средневековья их сочинения сохранили такие сведения, дали такой материал, без которого история Передней Азии не может быть представ­лена во всей своей полноте. Сирийцы оказали влияние на возникновение и развитие историо­графии у ближайших соседей — армян и арабов.

Под их влиянием составлением хронологи­ческих записей хроник стали заниматься и арабы. Позднее арабы выработали собственную форму историографии, принесшую расцвет и этой отрасли литературы. Сохраняя общие принципы грече­ской историографии, воспринятой через сирийцев, арабы создали такие литературные формы, как описание путешествий, мемуары.

Влияние сирийской культуры не ограничи­валось Ближним Востоком. Оно сказалось также и на культуре различных групп иранских и тюрк­ских народов. Ощутимым признаком этого влияния является широкое распространение арамейской и сирийской письменности — не языка, а именно алфавита, манеры письма, чисто палеографиче­ских особенностей, созданных в различное время. Известно, что письменность сасанидского Ирана была своеобразным идеографическим письмом, выработанным на основе одного из арамейских алфавитов. Алфавит согдов был чрезвычайно бли­зок наиболее древним образцам сирийской эстран­гело, в отдельных знаках сближаясь и с паль­мирским.

Замечательно, что некоторые иранские диалекты пользовались сирийским алфавитом, созданным уже после VIII в., как об этом свидетельствуют фрагменты из Турфана. Этот алфавит не развился из согдийского, а представлял собой заимство­ванный непосредственно у сирийцев нссториан­ский алфавит Х—XI вв. С влиянием сирийской письменности на тюркские племена связаны та­кие памятники, как сиро-тюркские надгробия из Пишпека и Токмака, относящиеся к XIII—XIV вв.

Из этого уже явствует, какое пространственно и хронологически большое место занимают яв­ные следы связей тюрков с сиро-несторианской культурой. К этим документам наряду с сиро-иранскими фрагментами относятся и чисто си­рийские фрагменты, найденные в Турфане. Нако­нец, к XIII в. следует отнести фрагменты из Хара-Хото («города тангутов»), написанные на сирийском языке, и редчайший сиро-тюркский фрагмент — единственный рукописный памят­ник этой своеобразной письменности, представ­ленной исключительно эпиграфическими памят­никами. Они также свидетельствуют о распро­странении сирийской письменности и культуры.

Относительно того положения, которое за­няли сирийцы в Китае, было сказано выше. Несомненно, что в VII и VIII вв. пребывание их здесь было связано с торговой деятельностью. Надпись в Сиань Фу не стоит одиноко; не только в сирийских источниках, но и в китайских ан­налах можно найти сведения о несторианских деятелях в «Небесной империи». Именно этот воп­рос привлек внимание таких исследователей, как Муия, Бернард и др. Насколько прочно ки­тайцы были связаны с Передней Азией, свидетельст­вует и хорошо известная колония мусульман­ских купцов в Кантоне. Но несториане, придер­живавшиеся сирийской культурной традиции в XIII в., заняли видное положение в монголь­ской столице Хан-Балыке (Пекине). В сирий­ской литературе сохранился памятник — описа­ние путешествия двух несториан из Пекина в Багдад. На пути они останавливаются в ряде городов, их итинерарий сам по себе представ­ляет интерес. Из повествований видно, что они останавливались в Хара-Хото, где была большая несторианская колония.

Культура, взлелеянная сирийцами в Передней Азии, пышно расцвела у арабов, талантливость которых дала им возможность блестяще развить ее. Сирийцы расселились по всей Азии. К этому их вынуждали торговые, а может быть, и иные интересы. Они легко приспосабливались, сгова­риваясь с новыми группами иранских и тюркских народов, закрепляя свои колонии. Этот народ, мало известный, не вызывающий большого инте­реса у широких кругов исследователей, сыграл значительную роль в истории культуры отдель­ных народов и внес существенный вклад в историю мировой культуры.

МАРТИРИЙ КИРИАКА ИЕРУСАЛИМСКОГО

Мученичество Иуды Кириака, епископа Иерусалимского, является исключительно цен­ным материалом для изучения происхождения, заимствований и переводов агиологических па­мятников. Это житие представлено не только греческим и латинским, но и восточными текстами. Выяснение их зависимости друг от друга требует детального анализа.

Латинское мученичество, приуроченное к чет­вертому мая, опубликовано болландистами по че­тырем рукописям.1 В примечаниях даны разно­чтения и указаны еще рукописи, в которых имеются списки этого памятника, что говорит о его широком распространении в латинском мире.

Тем более поражает скудость греческих ру­кописей. Единственный известный греческий текст был издан Керамевсом в 1907 г. Он списал его с Codex 30 (MB) Biblioth. Univers. Messanensis. an. 1308.2 В. В. Латышев дал к нему русский перевод.3 На греческом языке существует еще и краткая синаксарная версия,4 которая была известна и славянскому миру.5

Восточными версиями мученичества Кириака заинтересовался Гвиди и последовательно издал сирийский, 6 коптский 7 и эфиопский 8 тексты. Акад. Н. Я. Марр еще в 1903 г. подготовил к пе­чати армянский извод этого жития, но не опубли­ковал его.

Гвиди для издания сирийского текста исполь­зовал только рукопись Британского музея add. 14.644 (далее S1). Райт описал ее как пергамент­ный кодекс размером 93/86, состоящий из 94 листов, из которых многие находятся в плохом состоянии. Переписан он эдесским почерком V или VI в.9 В этой рукописи не хватает листов, поэтому в житии Иуды Кириака оказалась лакуна.

Между тем этот мартирий входит в состав кодекса, хранящегося в Государственной Пуб­личной библиотеке (Сирийская новая серия № 4 — далее S2). Это пергамент размером 26х17 см, со­стоящий из 142 листов, исписанных в два столбца. Райт, пользовавшийся этой рукописью, относит эстрангелу, которой она написана, к VI в.

Оба сборника — Британского музея и Пуб­личной библиотеки — близки друг другу и по времени, и по содержанию. При их сравнении создается впечатление, что они были одинаково задуманы, собранное в них объединено той же идеей, различие есть только в некоторых частях состава.

Состав рукописи Британского музея Состав рукописи ГПБ

1. Учение апостола Аддая. 1. Учение апостола Аддая.

2. Учение 12 апостолов. 2. Учение апостола Петра.

3. Учение апостола Петра. 3. Житие апостола Иоан­на Завведея.

4. Обретение живо­творящего креста Гос­подня. 4. Обретение живо­творящего креста Гос-

подня.

5. Мученичество Иуды Кириака. 5. Мученичество Иуды Кириака.

Дальше агиологический материал кодексов уже не совпадает; в этой же части у них есть только одно различие: рукопись Государствен­ной Публичной библиотеки, не имея в своем составе «Учения 12 апостолов», заменила его един­ственным известным списком жития Иоанна Зав­ведея, изданного Райтом в сборнике апокрифи­ческих деяний апостолов.10

Напечатанный Гвиди текст вследствие дефекта рукописи Британского музея имеет большой про­пуск, который может быть восполнен из рукописи Публичной библиотеки. Сличение текста обеих рукописей (при небольшом размере жития) дает 296 разночтений. Часть этих изменений является простой перестановкой слов или относится к не­значительным вставкам и пропускам, но другая часть (около трети) отмечает в тексте более суще­ственные различия. Так, в рукописи S2 про­пущен эпизод посвящения Кириака, которое он принял от Евсевия Римского, дата мученичества не совпадает с таковой S1, имя Кириака система­тически заменено эпитетом «блаженный» (), что указывает на стереотипизацию текста. В право­писании S2 есть некоторые особенности: так, Иерусалим пишется а не , а в име­нах Юлиана и Кириака писец опускает последнего слога и пишет и вместо и

Наличность греческого (G), латинского (L) и сирийского (S) текстов дает возможность про­делать сравнительную работу, результаты кото­рой интересны для общей истории агиологии.

Мученичество Иуды Кириака завершает исто­рию жизни этого святого, связанную с легендой об «обретении животворящего древа» императри­цей Еленой.

Мартирий Кириака и легенда об «Обретении креста» сходны не только по содержанию, но и по форме. Они встречаются во многих рукописях независимо друг от друга, но по содержанию их можно объединить. Все намеки на предшествую­щие события биографии Кириака, содержащиеся в мученичестве, являются откликом на рассказ, развернутый в «Обретении креста».

Иудей по происхождению, Иуда, родственник первомученика Стефана (в различных версиях указаны различные степени родства), вынужден указать императрице Елене в Иерусалиме место­нахождение животворящего креста. При виде чудес Иуда уверовал, крестился, получив имя Кириак (Господний), а затем папой римским Евсевием был посвящен в сан епископа Иеруса­лимского. Во время чуда воскресения мертвого крестом присутствовал бесноватый, через него нечистый дух возвестил Иуде, что будущий император, противник христианства, заставит его претерпеть мучения и вынудит отречься от веры. Кириак, будучи уже епископом, отыскал еще гвозди креста Господня, которые он передал той же Елене. Известием о смерти этой импера­трицы заканчивается рассказ об «Обретении креста».

Легенда повествует о том, как император Юлиан, отправляясь на персидскую войну, при­езжает в Иерусалим и вызывает к себе епископа Кириака, молва о котором дошла до него. Им­ператор ведет с ним спор о христианстве, под­вергая его многочисленным пыткам. Попутно развертывается история страданий матери Кириака — Анны, отказавшейся принести жертву богам, и Едалома (Аммона), начальника вол­шебников (или начальника песнопений), который после попытки заступиться за Кириака перед Юлианом объявил себя христианином и был казнен.

Связь обеих частей сказывается в том, что в мученичестве Кириак вспоминает обстоятель­ства обретения креста, а в обретении содержится намек на будущие страдания Кириака в пред­сказании бесноватого. Близость их простирается и дальше фактического материала — она сказы­вается в общности литературных приемов обеих частей. Елена произносит длинную речь против иудаизма, в защиту христианства; вторая часть содержит диалектический спор императора Юли­ана с Кириаком, в котором подвергаются сравне­нию язычество и христианство. Есть общие черты и в стиле обеих частей. Так, например, Юлиан, обращаясь к Кириаку, говорит: «Ставлю пред тобой жизнь и смерть, милость и горькие муче­ния», в таких же выражениях обращается к нему Елена, вынуждая указать место, где находится крест. Уже в рукописной традиции эти части само­стоятельны и независимы. Лишь в некоторых ру­кописях они следуют друг за другом: в обеих сирийских (S1 и S2) и в некоторых латинских. Первая часть — Воздвижение креста — имела широкое распространение и сохранилась во множестве списков, версий, на многих языках11 и неоднократно являлась предметом исследова­ния. Между тем окончательно вопрос о проис­хождении, времени и первоначальном языке этой легенды не может считаться решенным. Вторая часть легенды — мученичество Кириака — не при­нималась во внимание совсем или в совершенно ничтожной мере и не подвергалась никакому анализу. Однако указания, которые могут быть из него почерпнуты, являются весьма существен­ными.

Нестле и Штраубингер пытались доказать сирийское происхождение легенды о воздвижении креста.12 Если бы этот вывод был верен, то он был бы обязателен и для мученичества, которое они не исследовали. Штраубингер только по­пытался привлечь его для датировки легенды о крестовоздвижении, но неудачно. Его указание на то, что в рассказе Юлиан назван сыном Кон­стантина Великого,13 неверно — такой грубой ошибки не допускает ни одна из версий.

При наличии греческого текста какого-либо агиологического памятника, как правило, ока­зывается, что сирийский является переводом. Обратное предположение должно быть подтвер­ждено вескими доводами. Это утверждение Петерса14 могло бы быть применено к мартирию Кириака и без особого анализа, если бы на пути не стояла исключительная близость латинского и сирийского текстов. Эта близость, существую­щая и для первой части — истории воздвижения креста, привела к попытке выдвинуть приоритет сирийского текста. Такое положение заставляет предпослать каким бы то ни было выводам деталь­ное сравнение трех основных версий: греческой (G), латинской (L) и сирийской (S), оставляя в стороне эфиопскую, коптскую и армянскую как более поздние и подвергшиеся обработке.

Мученичество Кириака содержит несколько цитат из Ветхого и Нового завета. Сравнение их с библейским текстом и между собою дает материал для некоторых выводов. Две цитаты приведены из Евангелия; из четырех — ветхо­заветных — три приходятся на псалмы и одна на текст пророка Иеремии.

Так как Евангелие и псалтирь были наиболее хорошо знакомы людям того времени, их часто знали наизусть еще со школьной скамьи, то трудно ждать в этих текстах особых неточностей, кото­рые в данном случае могут быть важными.

I. Цитата из Евангелия от Матфея 529(30):

Cyriacus, р. 166.1.6 Evangelium

συμφέρει γάρ μοι, ίνα έν των μελων συμφέρει γάρ σοι ίνα απόληται εν των μελων σου, μου απόληται και μη όλον το σωμα μου και μη όλον το σωμα σου βληθη εις γεένναν βληθη εις την γεένναν

Цитата приведена совершенно правильно, только для текста жития оказалось необходимым изменить второе лицо на первое, так как Кириак применяет это изречение к себе. Сирийский текст не делает этого изменения, а вставляет только необходимое для грамматического оборота.

Cyriacus, S2, fol. 86в Evang. syr.

Что касается латинской цитаты, то она не точна и представляет собой перифразу двух параллель­ных, но не дословно совпадающих евангельских мест (Матфей 529,30 и Марк 943,47): Melius est ut pereat unum ex membris tuis, quam totum corpus tuum mittatur in ignem inextinguibilem.

II. Матфей 1028.

В греческом тексте эта цитата приведена точно: Μη φοβηθητε απο των αποκτεινόντων το σωμα, την δε ψυχην μη δυναμένων αποκτεΐναι (ρ. 166, l. 12). Для этого стиха общепринята форма μη φοβεΐσθε, но в разночтениях встречается и та, которая нахо­дится в тексте мученичества, —μή φοβηθητε.

В сирийском вставлен необходимый, пропущена частица , которая заменена союзом

Cyriacus, S2, fol. 87a Evang.

Латинский текст также дает некоторое от­ступление.

Cyriacus, р. 449, l. 16 Evang.

Nolite timere eos, qui occidunt corpus, ani- Et nolite timere eos qui occidunt corpus, mam autem non occident. animam autem non possunt occidere.

III. Иеремия 1011.

Греческий точно следует Библии, только за­меняет предлог εκ предлогом απο.

Cyriacus, р. 165, 1. 21 Evang.

Θεοι οι τον ουρανον και την γήν ουκ Θεοι οι τον ουρανον και την γήν οδκ εποίησαν,

εποίησαν, από λέσθωσαν από της γης. άπολέσθωσαν εκ της γης.

Сирийский отступлений не имеет:

Зато латинский дает свободную перифразу текста, в котором не сразу можно узнать цитату.

Cyriacus Hierem.

...dii peribunt a terra qui neque coelum neque Dii qui coelum et terram non fecerunt, dis-

terram fecerunt. pereant de terra.

Подобные неточности латинского текста за­ставляют видеть в нем уже по этим чертам не первоначальный, а переводный текст.

IV. Псалом 9013.

Греческий остается верен библейскому тексту: επι ασπίδα και βασιλισκον επιβήση και καταπατήσεις λέ­οντα και δράκοντα.

S1 и S2 передают эту цитату неодинаково.

Cyriacus Bibl. syr.

S1 — p. 93, l. 15

S2—fol. 90b

S1 — менее точно, S2 — следует Библии, но в обоих сирийских текстах цитата короче той, которая приведена в греческом, пропущена ее первая часть.

В латинском изменено лицо (второе на первое), так как слова псалмопевца вложены в уста Кириака; пропущен василиск.

Cyriacus, р. 450, § 23 Bibl. lat.

Ecce enim super aspides ambulamus et Super aspidem et basiliscum ambulabis et con- conculcamus leouem et draconem. culcabis leonem et draconem.

V. Псалом 11312.16 ( =13415.18).

Точная цитата в греческом тексте: Τά είδωλα των εθνων αργύριον και χρυσίον έργα χειρων ανθρώπων· όμοιοι αυτοΐς γένοιντο οι ποιοΰντες αυτά και πάντες οι πεποιθότες επ ’αυτοις.

Сирийская цитата совпадает с библейским текстом, только по необходимости вставлено два (11312.16=1154 Biblia polyglotta, t. III, р. 270):

В Библии только (а не ) и (а не

Латинская цитата точна, но несколько сокра­щена: Simulacra gentium argentum et aurum opera manuum hominum. Similes illis fiant, qui facuint ea. Конец этого стиха, который есть в греческом и сирийском — et omnes qui confidunt in eis, тут пропущен.

VI. Псалом 125.

Цитата эта имеется только в греческом и сирий­ском текстах, в латинском она отсутствует.

Cyriacus, р. 170, l.28 Biblia

ίνα μη είπη ο τύραννος· Μή ποτέ είπη ο έχθρός

«’Ίσχυσα προς αυτον». μου· ’Ίσχυσα προς αυτον.

Очевидно, что первая часть фразы не пред­ставляет собой цитаты, но ее мысль и построение напоминают выражения псалма.

Сирийский текст дал этот отрывок полной цитатой (р. 93): (Bibl. polygl., t. III, р. 100; Ps 135).

Такое изменение в S вызывает предположение о его .вторичном характере: трудно представить, чтобы греческий текст изменил цитату в пери­фразу, наоборот, при переводе было естественно заменить близкие выражения знакомой цитатой, что и сделал, вероятно, сирийский переводчик.

Таким образом, неточность латинских цитат, в иных случаях являющихся только перифразой, говорит о вторичном, переводном характере этой версии. Греческий и сирийский в гораздо боль­шей степени остаются верными соответствующим местам Библии. Ссылка на псалом 125 в грече­ском тексте наводит на мысль о его первоначаль­ном характере, как это было замечено выше.

СРАВНЕНИЕ ТЕКСТОВ

Систематическая группировка разночте­ний дает наименьшее число для случаев парал­лелизма G и S. Близость же L к G и L к S отме­чена почти равным числом совпадений, только характер этой близости различен.

S и L сближают большей частью мелкие чер­точки, но иногда характерные отдельные слова, выражения. Однако и для S и L существует не­сколько крупных кусков, которые, совпадая в них, не имеют параллели в G, таково предисловие к мученичеству, но таких отрывков не так много и они не так велики, как те вставки, которые объединяют между собою G и L. Прежде всего это большие куски речи Кириака, которые опущены в S (для этой части есть только текст неопубликованной рукописи Государственной Публичной библиотеки S2), транскрипция еврей­ской молитвы Кириака, неизвестная сирийским текстам, а также ряд мелких черт.

Проблема, которая стоит перед исследователем мартирия Кириака, заключается в разрешении вопроса о взаимной зависимости версий, а именно: какая из них — греческая или сирийская — яв­ляется первоначальной и откуда происходит ла­тинский текст. Вопрос решался бы просто, если бы латинская версия не имела так много общего с сирийской, независимо от греческой.

Предисловие к мартирию имеется только в L и S. Болландисты поместили его перед легендой о «Воздвижении креста» (1-й частью) вопреки рукописной латинской традиции, в которой этот пролог предшествует мученичеству, а не «Воз­движению» и мученичеству вместе, как сочли издатели. С небольшими изменениями пролог имеется в обеих сирийских рукописях, причем текст S1 ближе к L, чем S2. Сближают L и S и детали разговора Юлиана с Анной, часть настой­чивых требований императора Кириаку отречься и отповедь последнего. Только L и S дают ясное указание на то, что наполнить ров пресмыкаю­щимися были призваны специальные нашептыватели, маги или укротители змей, которые при­вели их с собою, что в G неясно. Близость обоих текстов чувствуется особенно в мелочах, совпаде­ние имен, названий не может не ставить их в за­висимость друг от друга, причем в G они не имеют параллели.

Однако крупные совпадения объединяют между собою текст L и G так, что S остается в сто­роне. Более всего поражает кусок длинной речи Кириака, сохранившийся в них. Это обращение к Богу, в котором он перечисляет чудеса, явлен­ные в Ветхом завете (три отрока в пещи, переход через Чермное море, змий в пустыне и т. п.), и восхваляет мудрое устройство мира. Другой об­щей их чертой является транскрипция еврей­ской молитвы Кириака, имеющаяся в нескольких латинских и в греческой рукописях. Подобная транскрипция еврейской молитвы есть и в «Воз­движении креста», но только в латинских и гре­ческих текстах.15 Правда, в обоих случаях транс­крипция различна; но даже для L в примеча­ниях указано, что в разных рукописях она сильно варьируется. Это и понятно, бессмысленный для переписчиков набор букв и слов легко мог пре­терпевать изменения. Попытка расшифровать транскрипцию в том виде, в котором она теперь находится, не удается, несколько отдельных слов воспроизвести можно, но общего смысла они не дают. Чем, однако, можно объяснить то, что в сирийских текстах «Воздвижения» и мучени­чества это отсутствует? В мученичестве отчетливо сказано, что Иуда говорил по-еврейски, а для сирийца транскрибирование или запись еврейской речи не представляла никакого затруднения, между тем он этого не делает, а вслед за сооб­щением, что Иуда заговорил , приводит эту речь по-сирийски. Предположить возможно только одно, что именно благодаря Пониманию еврейского языка для арамейца было невозможно выдавать за него набор звуков, который находится в G или L, и это вынудило его к пропуску. Представить себе обратное — вставку в G или L — совершенно невероятно, тем более что мате­риал для вставки не мог быть почерпнут из S. Надо полагать, что передача еврейской речи Иуды с самого начала существовала в тексте, который скорее всего был греческим, и только в сирийской версии пришлось отказаться от пере­дачи утерявших смысл слов. Сохранившаяся в G и L транскрипция не может быть отнесена на счет сирийского ни фонетически, ни потому, что все версии, не исключая и S, указывают на то, что он говорил по-еврейски. То, что Иуда писал своей рукой послания евреям, явствует только из G и L. Сближают их более мелкие черты, отдельные слова, пропуски или такое указание, что Иуда казался мертвым.

Таким образом, от L создается впечатление, что он объединил своеобразные черты S и G, впитал в себя максимальное содержание и на­ибольшее число подробностей этого мученичества.

Но какое положение занимают в таком случае тексты S и G относительно друг друга? Коли­чественно совпадений между ними, которых не было бы в L, немного, но качественно они останавли­вают на себе внимание. Так, S2 отчетливо передает мысль G о том, что Кириак отказывается при­носить жертвы: λίθοι ματαίοι — суетные камни ; δαιμόνιοι — греческое выражение, которое передать одним словом сириец не мог. В состав этого представления не­пременно входило понятие об идолах — , а прилагательное придавало ему тот трудно переводимый оттенок, который есть в слове δαίμων. L этого последнего выражения не имеет. Относительно цитаты из псалма 12 речь уже была выше. Не лишено интереса молитвенное об­ращение Едалома (Аммона) перед смертью, про­стота греческого текста говорит за него — ο θεος Κυριακου — «Боже Кириака», обращение, совер­шенно понятное в устах уверовавшего язычника, который принимает Бога по доверию к мученику Кириаку. S1 осложнила это обращение, назвав Кириака «блаженным и святым епископом». S2 упо­минает при этом еще имя Иисуса Христа, которым в L заменен весь текст. Не возникает сомнения в том, что первоначальный текст сохранился в G, а последующая обработка не оценила значения и смысла такого обращения, L утеряло его совер­шенно. Более мелких черт касаться не стоит.

Такие случаи, как объединение одним текстом двух других, не дают материала для определен­ных выводов, они говорят только об известной их вариативности. Таково положение, при кото­ром S1 обнаруживает близость к G, делая одина­ковый пропуск, а S2 сближается с L, давая парал­лельный текст.

Сирийский язык имел в своем составе ряд греческих слов в сирийской транскрипции, кото­рый был весьма употребителен. Поэтому при­сутствие в мученичестве таких слов, как βημα — и αγωνα — , не дает еще права говорить о его переводном характере, тем более что для первого слова отсутствует греческая параллель, а в латинском сохранено выражение tribunal. Иначе обстоит дело с другим выраже­нием. Юлиан, уговаривая Кириака отречься от Христа хотя бы словесно, указывает ему на то, что статуи еще не поставлены, и, разумея человеческие изображения, употребляет выраже­ние ανδριάντα. Латинский переводчик понял это слово правильно и перевел его как statua. Для сирийца слово это не было достаточно понятно, вернее всего ему отвечало бы выражение , вместо этого оно дается им просто в сирий­ской траскрипции (G — р. 168, 1. 8; S1 — р. 90, 1. 12). Эта же непонятность заставила совершенно пропустить эти слова в S2. Тран­скрипция греческого слова в сирийском застав­ляет внимательно отнестись к возможности видеть в G исходный текст.

Насколько близки G и L между собою, было уже указано. Настолько ли эта близость меньше той, которая заметна между L и S, чтобы было возможно предполагать латинский перевод сделан­ным с сирийского? На этот вопрос должно ответить отрицательно. Близость L и S в отдельных слу­чаях вполне объясняется предположением, что единственная известная греческая рукопись вос­производит несколько измененный текст и что об­щие места L и S восходят к такому греческому тексту, который сохранил эти разночтения. Лек­сически нет никакой зависимости L от S, да и вообще ничего, что бы могло указать на их прямое родство.

Суммируя данные в пользу греческой основы мученичества Кириака, укажем транскрипцию греческого слова ανδριάντα, соображения относи­тельно цитаты из 12-го псалма, транскрипцию еврейского текста в G и L, как и отрывки речи, отсутствующие в S. Все это, как и мелкие замеча­ния, сделанные выше, с большой вероятностью выдвигают приоритет греческого текста.

ДАТА МУЧЕНИЧЕСТВА

Относительно даты мученичества Кириака версии расходятся, поэтому и интересно их со­поставление. Все версии согласны в одном, что днем кончины Кириака была суббота; час G и L называют восьмой, S2 — девятый, S1 не указы­вает часа вовсе. Относительно месяца расхожде­ний еще больше. Объяснение, почему так расхо­дятся показания версий, следует искать в сооб­щении сирийского извода S1: «Он был увенчен в день субботний, в конце месяца Ияра, в кото­рый был найден крест». По-видимому, дата мученичества Кириака связывалась с датой на­хождения креста, точного числа S1 не дает. За ис­ключением точной даты в греческом, ни одна рукопись числа месяца не называет. S2 называет месяц Хазиран , который соответствует июю. Если приять во внимание, что Ияр соответствует маю, то понятно, что конец Ияра и Хазиран могли быть смешаны. Насколько справедливо S1 отмечает число, говорят латинские данные. Большинство латинских рукописей дает mense Majo intrante, одна из рукописей (Ms. S. Maximini) — mense Artemisio.

Воздвижение креста празднуется латинским миром четвертого мая, поэтому вполне понятно помещение мученичества Иуды в их календаре на четвертое же мая (в рукописной традиции только Majo intrante).

Что касается другого указания — mensis Artemisii, то это принятое в греческой диаспоре Азии наименование мая — Ияра, который на­чинался с 1 мая.16 Такое название ему было при­своено и в Антиохии и в Селевкии. В палестин­ском и малоазийском календарях месяц Артемиды соответствует маю. Таким образом, латинская рукопись S. Maximini следует наименованию месяца греко-восточного происхождения, а в со­гласии со всей латинской традицией в качестве другого наименования указывается тот же май. Две греческие рукописи «Обретения креста» (так сказать, первая часть истории Кириака) указы­вают на месяц Артемиды как на месяц, в который был найден крест: Синайский кодекс Гарриса VIII или IX в. — κατα δε ’Ασιανους, εικάδι ’Αρτεμησιου и Cod. Angelicus 108 XII в.— μηνι ’Αρτεμίσιω κ'.17

Древнейшая из рукописей мученичества Иуды — сирийская рукопись Британского музея S1 — указывает и на май (Ияр), и на связь с да­той обретения креста. Очевидно, мученичество было необходимо датировать тем же месяцем, что и обретение, но колебание даты этого события создавало различие и в установлении дня муче­ничества. S1 и L расходятся только в указании части месяца: для S1 — это конец мая, для L — его начало. Совершенно особую дату, которую нельзя принять за первоначальную, дает грече­ский текст жития — это 22 октября. Число 22 со­храняется не всегда, есть указания на 27 и 28 октября, но такая дата позднего происхождения. Май — Артемизий — Ияр — согласное утвер­ждение латинской и сирийской традиций, намек на которое есть и в греческом календаре, поскольку 7 мая отмечается — ’Ανάμνησις του εν ουρανω φανέντος σημείου του τιμίου σταυρου εν ’Ιερουσαλημ.. В этом же месяце 21-го числа празднуется память импе­ратора Константина и его матери Елены, разы­скавшей крест Господен. То, что 14 сентября в греческом календаре называется ‛Η πανκόσμιος ύψοσις του τιμίου σταυρου, было принято с VIII в. латинской церковью как elevatio или exaltatio s. crucis при сохранении праздника 3 мая — inventio s. crucis.18

22 октября — дата, которую устанавливает для кончины Иуды Кириака греческая рукопись мученичества, но краткое синаксарное его житие помещается под 28 октября.19 В этот же день латинский календарь отмечает память Симона и Иуды.

Кроме того, греческие рукописи синаксария упоминают Кириака в различные дни: так, рукопись Публичной библиотеки Gr. 227 (у De­lehaye—R) под 31 марта указывает память Κυριακου του φανερώσαντος τον τίμιον σταυρόν, του ’Ιούδα ονομαζομένου το πρότερον.20 Под 14 апреля ко­декс острова Патмос № 226 — Κυριακου του φανερώσαντος τον τίμιον σταυρον.21

Что касается упоминания его имени под 27 ок­тября в кодексе Парижской библиотеки № 1582, то дата подходит именно к Иуде Кириаку, однако там он именуется Κυριακός αρχιεπίσκοπος Κονσταντινουπόλεως.22

Славянские тексты, следуя греческой тради­ции, помещают под 28 октября проложное житие Кириака и стих на его мученичество.23 Текст этот представляет собою дословный перевод синак­сарной греческой версии. Все разночтения сла­вянского текста с греческим указаны в примеча­ниях, но они покрываются текстом, изданным Delehaye, которым Археографическая комиссия не могла еще пользоваться.

Колебания в дате обретения животворящего креста, а с ним и мученичества Кириака отрази­лись и у славян. 7 мая отмечается память явле­ния креста на небе в виде знамения Констанцию, «сыну великого Константина», и Кириллу, архи­епископу Иерусалимскому.

Средневековое счисление долго оставалось верным делению месяца на календы, нонны и иды, вероятно, и мученичество Кириака не имело точ­ной даты, это был май месяц. В пользу майских календ говорит средоточие праздников и в гре­ческом, и в латинском календарях именно в на­чале месяца. За конец мая и, может быть, даже переход даты на июнь говорит сирийская тради­ция. Дату латинского мартирия без точного обо­значения дня следует объяснить названием, при­нятым в эллинистической Азии, причем часть рукописей так и дает месяц Артемизий, часть переводит его на латинский календарь — май.

Путаница дат обоих событий — обретения креста и мученичества Кириака — связана еще с тем, что известны два обретения креста, а также явление креста на небе и его воздвижение. В ка­кой-то внутренней связи с этим колеблется и дата мученичества, отнесение которой к октябрю (22-го или 28-го) засвидетельствовано вполне опре­деленно.

Что же считать первоначальными сведениями о времени мученической кончины Кириака? Месяц май, день субботний, в восемь часов.

Анализ этой даты может быть полезен и для выяснения происхождения мученичества. Совпа­дение S и L в месяце дает в то же время и ключ к изначальной дате. Мученичество было датиро­вано по эллинистическому календарю Азии (Си­рии, Палестины и Малой Азии): был назван месяц Артемизий, латинский текст взял эту дату из греческого, поскольку месяц называется Арте­мизием, такое название уцелело в одной рукописи. Сирийский перевод дал название месяца, соответ­ствующее Артемизию, — Ияр. Те латинские ру­кописи, в которых называется май, дают перевод наименования.

Таким образом, название месяца ясно указы­вает на ту территорию, на которой должно было возникнуть мученичество, — это Сиро-Палестина или Малая Азия, говорящая на греческом языке и верная старой антиохийской и селевкийской календарной традиции.

ВРЕМЯ ПРОИСХОЖДЕНИЯ МАРТИРИЯ И ЕГО ИСТОРИЧЕСКАЯ ЦЕННОСТЬ

Болландисты снабдили свое издание да­леко не благоприятным отзывом, в котором они лишили мученичество всякой исторической цен­ности: «Nos qui martyrium ipsum fabulosum esse totum credimus» (p. 451 nota q.).

Между тем такая строгость может быть не вполне обоснована. Прежде всего обознача­лось ли как-нибудь точно время, в которое по­страдал Кириак? L дает указание — regnante Juliano tyranno anno secundo (Ms. S. Maximini — regnante Juliano tyranno), слово тиран с большей или меньшей уверенностью можно все же отнести на счет греческого подлинника, причем второй год правления Юлиана, царствовавшего в 360— 363 гг., подходит как дата его персидского по­хода. Этим создается впечатление знания истори­ческих обстоятельств того времени. Дальнейшая часть фразы в латинском мартирии объясняет заключение греческого и сирийского текста — nobis autein (разумеется, regnante) domino nostro Jesu Christo. В рукописи S. Maximini эта при­бавка отсутствует. Вызвана она могла быть только благочестивым неудовольствием признавать цар­ствование Юлиана, отступника и мучителя, по­этому и оказалось необходимым прибавить (nobis autem . . .), что для христиан и в правление этого императора продолжалось царствие Иисуса Христа. Между тем и в G, и в S указание на цар­ствование Юлиана уже выпало, а сохранились не имеющие значения выражения: βασιλεύοντος τοδ Κυρίου ημων ’Ιησου Χρίστου.

Сама форма латинского текста заставляет ду­мать, что первоначально мартирии был помечен царствованием Юлиана, а наименование тиран указывает на греческий оригинал.

Другая попытка вставить мученичество в исторические рамки заключается в указании на императрицу Елену и римского первосвященника Евсевия, который рукоположил Иуду в сан епископа Иерусалимского. Евсевий Римский был на папском престоле в 309—310 гг., следовательно, для исторической жизни человека этот срок реа­лен (50 лет до царствования Юлиана). Боллан­дисты возмущены самой возможностью говорить о передвижении папы в Иерусалим и на основании этого отказывают мартирию в какой бы то ни было историчности. Вопрос заключается, конечно, не столько в факте, который передает мучени­чество и которого никогда не было, сколько в том, что это интересная традиция, указывающая на оп­ределенное время. Ссылка на папу интересна с той точки зрения, что Евсевий, по своему происхож­дению и связям принадлежавший греческому миру, оказался на римском престоле. Возможно, что это придавало его личности особое значение и заставило сделать участником событий. Отнюдь не следует принимать его за Евсевия Никомидий­ского,24 он всюду носит имя Римского. Если и считать приезд Евсевия в Иерусалим легендар­ным, то сама связь с его именем представляет исторический интерес. Wotke нашел возможным предположить, что легенда крестовоздвижения (так как о посвящении Кириака рассказывается в ней, а в мученичестве об этом только вспоми­нается) возникла в Риме. В такой гипотезе не­обходимости, конечно, нет, хотя влияние латин­ского мира чувствуется. Тем более что связь Евсевия с этой же легендой подтверждает и Liber pontificalis, сообщая вслед за упоминанием его имени «Sub hujus temporibus inventa est crux Domini nostri Jesu Christi V nonn. mai et baptizatus est Judas, qui et Cyriacus».25

Когда могла возникнуть легенда о мучени­честве Кириака? Вопрос, который может быть раз­решен на основании косвенных данных. Хроноло­гия середины IV в. известна автору мартирия более или менее точно. Подробности мученичества мало историчны: невозможность Евсевия Рим­ского принимать участие в рукоположении Кириака, несообразности в возрасте Кириака и т. п. Преследования и мучения, которым под­верг его Юлиан, также не соответствуют истори­ческим сведениям об этом императоре. Однако дается некоторый материал для представления об исторической обстановке, в которой сложился памятник. В мартирии отразились представления о хронологии IV в. Сказались в нем и обстановка, и литературные традиции этого века. Зная Юли­ана и его религиозные взгляды, можно оценить тонкое замечание мученичества о том, что статуи не были вовсе поставлены и что божество, к кото­рому Юлиан хочет привести Кириака, — Зевс.

Совершенно во вкусе IV в. длинные рассужде­ния и диалектические споры Юлиана и Кириака, они напоминают манеру многих литературных произведений Василия Великого или Григория Богослова: веком позже споры о христианстве и язычестве не имели ни остроты, ни интереса. Манера, в которой Юлиан говорит о христианах, называя их галилеянами, а самого Христа гали­леянином, выдает знакомство автора мартирия с жизнью этого императора.

Литературные достоинства мартирия прояв­ляются в том, как передана молитва Иуды. Она насыщена ветхозаветными цитатами и реминис­ценциями, что вполне гармонирует с иудейским происхождением Кириака. Интересна и необычна попытка передать молитву на еврейском языке, как не менее необычна и некая особая манера отношения к евреям в легенде о кресте. Отец Иуды Кириака старается отвести от низших слоев иудейского населения вину за казнь Иисуса, перекладывая всю ответственность на старейшин. Эта черта свидетельствует также о сиро-палестин­ском происхождении памятника, так как старые народные традиции в какой-то форме нашли в нем отражение.

Подводя итоги произведенному исследованию, перечислим наши выводы:

1. Легенда об «Обретении животворящего креста» Еленой и Кириаком является первой частью мученичества Кириака, обе эти части написаны или обработаны одним и тем же ав­тором.

2. Точной даты мученичество не имеет, оно связывалось с обретением креста, которое в свою очередь не имело фиксированного дня, первона­чальной датой следует считать Май—Артемизий—Ияр.

3. Оригинал мученичества Кириака был на­писан на греческом языке, и латинский, и сирий­ский переводы восходят к нему. Сохранившийся греческий текст (изданный Керамевсом) не вполне отвечает первоначальному, это обнаруживается из сопоставления его с латинским и сирийским.

4. Автор мученичества происходит из среды греческой диаспоры Малой Азии или Палестины.

5. Мученичество возникло в конце IV в., са­мое позднее в начале V в.

ЛЕГЕНДА ОБ «ОБРЕТЕНИИ КРЕСТА»

Легенда об «Обретении креста» имеет многочисленных исследователей. Спор о версиях и переводах этого памятника все еще не закончен. Литературная традиция легенды имеет прямую связь с мученичеством Кириака. В той же руко­писи Государственной Публичной библиотеки (си­рийская новая серия, № 4) есть и текст «Обрете­ния креста» (fol. 74в—84в).

Этот не привлеченный еще издателями текст не имеет больших отличий от известных списков. Вступление с рассказом о явлении креста Кон­стантину роднит его с изданием Беджана и руко­писью Британского музея add. 12.174. Остальная часть текста близка к кодексу add. 14.644 как в мелочах, так, например, и в рассказе об обрете­нии гвоздей.

Писец кодекса ГПБ имел, по-видимому, не­сторианские тенденции или образец с такой тен­денцией, поскольку он именует в конце «Об­ретения креста» Марию (Христородицей, а не Богородицей, как в кодексе add. 14.644).

На сирийском языке известны две версии ле­генды об «Обретении креста»: одна связана с име­нем Елены и епископа Кириака,26 другая — с Пет­роникой, или Протоникой, женой Клавдия.27 Последняя встречается не только отдельно, но и в составе «Учения апостола Аддая», в полном своем виде опубликованном по той же рукописи ГПБ, в которой находится рассказ об «Обретении креста».28

Изучение этой легенды сосредоточилось вокруг двух тем: 1) в какой зависимости находится вер­сия об «Обретении креста» Еленой от версии о Протонике и 2) каково соотношение греческого, ла­тинского и сирийского текстов между собой,

Язык памятника обратил на себя особое вни­мание Нестле,29 а затем и Штраубингера.30 Не ре­шаясь высказаться определенно, Штраубингер указанием, что латинский является переводом с сирийского, а не с греческого, косвенно решил вопрос в пользу приоритета сирийского текста.

Благодаря большому числу рукописей, кото­рые весьма богаты разночтениями, самое выделе­ние трех древнейших версий весьма условно. Детали, сближающие латинский и сирийский, имеются, но нет ни одного указания, которое служило бы решающим доказательством. Между тем и за связь латинского с греческим говорит очень многое: общее содержание молитвы Иуды, транскрипция ее еврейских слов, которая, как и в мученичестве Кириака, отсутствует в сирий­ских рукописях, имеющих в иных случаях свою особую версию, например для эпизода изгнания беса.31 Слова Иуды, приведенные по-сирийски в прямой речи, в латинском и греческом даются в косвенной.32 Помимо этого, сирийский имеет ряд моментов, настолько сближающих его с гре­ческим, что они приводят к мысли о том, что си­рийская версия переведена с греческого. Так, в сирийском солдаты называются не только ,33 но и 34 что вполне соответствует греческому тексту.36 Эти выражения вызвали большое внимание и Нестле, и Штрау­бингера. Расхождение греческих текстов в на­именовании ремесла Павла, в то время как в сирийских текстах апостол единодушно называется , нельзя объяснить разными переводами с сирийского, как это думает Нестле. Скорее иное: разнообразие греческих форм может быть вызвано как богатством языка, так и палеографическими неясностями.

Слово γλωσσόκομον в сирийской транскрипции не редкость, но оно фигурирует во всех сирийских рукописях параллельно греческому тексту,36 как будто перенесенное из него. Из этого, однако, нельзя сделать окончательного вывода.

Интересна одна подробность, которая должна быть рассмотрена как попытка приблизить собы­тия легенды к автору, сделать его непосредствен­ным зрителем чудес. Все три текста (греческий, латинский и сирийский), повествуя о том, как были найдены гвозди, употребляют глагол в пер­вом лице множественного числа: είδομεν — в гре­ческом и соответственно в других.37 Исключение составляет греческий текст Гольдера,38 что же касается сирийской рукописи add. 12.174, то там весь рассказ об обретении гвоздей сильно сокра­щен.39

По вопросу о том, кому принадлежит первен­ство — легенде о Петронике или о Елене, голоса разделились, и спор все еще не принял закончен­ного характера.

Легенда о Елене возникла в связи с путеше­ствием, предпринятым ею на восток, и многочислен­ными постройками, начатыми по ее приказу в Иерусалиме. Этот исторический факт и вызвал усиленную работу фантазии.

Другой факт, которым воспользовалась ле­генда, — это явление Константину знамения креста, происшедшее на Дунае.40 С рассказа об этом событии начинаются полные версии как греческие, так и латинские и сирийские,41 из чего можно заключить, что он оказал влияние на по­вествование об «Обретении креста», которое в ико­нографическом порядке рассматривается как со­вместное действие Константина и Елены. Автору рассказа известны, с одной стороны, постройки и пожертвования Елены в Иерусалиме, с другой, в области его интересов лежит обращение Кон­стантина под влиянием небесного знамения креста. Эти данные и привели к появлению новой легенды, первоначально, вероятно, созданной народным коллективным творчеством. Характер, который носит в переработанной легенде рассказ о небес­ном явлении Константину, говорит о том, что он почерпнут из письменных источников, является их переложением.

Едва ли сказание о Елене было изначально связано с именем Кириака. Наиболее вероятно, что простая, подслушанная у народа форма приведена у Амвросия и Руфина, у последнего с именем епископа Макария.42 Эта простая форма получила литературную обработку, и к ней была присоединена история иудея Иуды Кириака, му­ченичество которого возникло одновременно с об­работкой этой первой части. У Созомена проис­ходит переплетение обеих версий, он упоминает как некоего ανδρος ’Εβραίου, так и епископа Ма­кария.43

Но каково положение легенды, связанной с именем Петроникй, жены императора Клавдия, также обретшей крест? Штраубингер в противо­вес Нестле и Филиппсу видит в версии с именем Елены первоначальную форму легенды. К его аргументации можно прибавить еще ряд доводов.

Легенда о Петронике встречается как в виде отдельного рассказа, так и в составе «Учения апостола Аддая». Переписка Абгара была известна уже Евсевию Кесарийскому, но не в той ее форме, которая известна по списку ГПБ, так как о Про­тонике он не упоминает. Легенда об этом первом обретении креста существует только в сирийской и под ее влиянием армянской литературе. О ней знают Моисей Хоренский и календарь Исаака V в.44

Легенда о Протонике возникает на той основе, что и легенда о Елене, но ее составление связано с более поздним временем. Едва ли она появилась только как составная часть «Учения Аддая», как полагает Нестле,45 но, что она в этом виде попа­дает в армянский мир (календарь Исаака), это несомненно, как несомненно и то, что древнейшая форма легенды представлена тем ее текстом, ко­торый входит в «Учение Аддая» по единственной полной рукописи ГПБ. Если «Учение Аддая» было известно Евсевию без рассказа о Петронике, то можно указать на интересную особенность: легенда о Петронике связана с рядом сведений, почерпнутых из Евсевия. Наиболее вероятно, что изгнание Клавдием иудеев из Рима заимство­вано из «Церковной истории»,46 как и сведение о жизни и пребывании там апостола Петра, если только последнее не указывает на знакомство с хорошо известным сирийцам апокрифом — «Уче­ние апостола Петра в Риме».47

Сирийцы, обладая двумя легендами об «Обре­тении креста», должны были пойти дальше и сгла­дить создавшиеся в связи с этим противоречия. Нельзя было оставить в руках христиан крест, переданный женой кесаря Клавдия Петроникой Иакову, брату господню — первому епископу Иеру­салима, так как тогда было бы непонятно, почему Елене снова пришлось искать крест. Поэтому появилась необходимость развить рассказ дальше, крест оказывается погребенным во времена Траяна, при Симоне, втором епископе Иерусалима. Этот рассказ (находится в рукописях add. 12.174 и Sachau 222)48 присоединен к истории о Петронике, а вслед за ним следует вторичное обретение креста Еленой. Глубина в 20 локтей, на которую закапы­вают крест при Траяне, та же, на которой ее на­ходит Кириак, но это указывает не на то, что легенда о Кириаке почерпнула эти сведения от­сюда, а обратное — на то, что легенде о Петро­нике пришлось приспосабливаться к данным пове­ствования о Елене.

Под влиянием Кириака и его епископства ле­генда связывает с Иаковом и Симеоном, еписко­пами иерусалимскими, свои повествования о кресте и заканчивает рассказ о погребении креста спи­ском епископов иерусалимских, заимствованным, конечно, из Евсевия Кесарийского, причем не из греческого его текста, а из сирийского пере­вода. Это явствует из следующего: десятый епи­скоп носит имя Сенеки — , между тем в легенде об «Обретении креста» по рукописи add.12.174 он носит имя ,49 а по Sachau 222 — 50 Это несоответствие как нельзя лучше объясняется ошибкой, имеющейся в одной из рукописных традиций Евсевия. В сирийской «Церковной истории» при перечислении имен епископов частица сопровождает число: и т. д. В списке Британского музея при наименовании десятого епископа частица была присоединена по ошибке не только к числу, но и к имени, так что там оно читается — ошибка, которой нет в рукописи ГПБ (сирийская новая серия, № 1).51 Изменение имени в «Обретении креста» и является следствием этой описки, известной нам по рукописи Британского музея. Более ранняя рукопись 1196 г.52 имеет меньше ошибок, сохраняя те же согласные — , только — алефы текста Евсевия — заменены двумя йотами (,). Конечное (вав) не может быть принято во внимание.

В позднейшей рукописи 1881 г. (Sachau 222) 53 имя претерпело дальнейшее изменение: желая придать ему осмысленность, его пишут Дионо­синос — Дионисий, как думает и Беджан.

Эта справка, думается нам, целиком подтверж­дает зависимость рассказа о погребении креста при Траяне от сирийского Евсевия. Следовательно этот рассказ сложился на чисто сирийской почве. Эпизода с погребением креста в рассказе о Пет­ронике (по «Учению апостола Аддая») нет, что вполне понятно, так как рассказ этот вложен в уста Аддая, но сведение об изгнании иудеев из Рима там содержится, и, как было указано выше, весьма вероятно, что оно восходит к тому же Евсевию.

В отношении сказаний о Петронике и о Елене Штраубингер прав, считая легенду о Петронике вторичной, причем она обнаруживает знаком­ство не с краткой редакцией «Обретения креста» Еленой, как предполагает этот исследователь, а с подробной, в которую введен Иуда Кириак. Подтверждает наше мнение то, что роль Иуды Кириака при Петронике выполняется ее сыном, причем даже его имя не упоминается, а поучения и советы, которые он дает, повторяют слова Ки­риака, вплоть до того, что и обращение, с которым Кириак относился к Елене (),54 сохранилось в устах сына Петроники к ней, хотя, может быть, ему больше надлежало бы называть ее ма­терью, чем госпожой. Молитвы Петроники 55 обнаруживают знание молитв Кириака по про­странной версии. Три молитвы Петроники повто­ряют в раздробленном и сокращенном виде молит­венные обращения Кириака при обретении креста и гвоздей.56

Таким образом, легенда о Петронике является последним вариантом сказания об обретении креста, выросшим на сирийской почве под влия­нием греческой легенды о Елене и Кириаке.

То, что первоначальным языком «Обретения креста» Еленой и Иудой Кириаком был греческий, подтверждают как уже сделанные указания, так и то, что датировка двухсотыми годами в латин­ских и греческих рукописях, заставившая при­нять Нестле и Штраубингера счет от погребения Траяна, не может считаться основательной. Уже было сказано, что происхождение этого сирийского дополнения связано с письменными источни­ками — Евсевием, а заключение, приведенное в add. 12.174:57 «И последним, пятнадцатым, был Иуда, в дни которого крест (появился) второй раз из земли», — указывает совершенно отчетливо на то, что этот список епископов приведен для того, чтобы, включив в него Иуду, логически связать две легенды об «Обретении». Но ничто не указы­вает на обратное, на то, чтобы датировка легенды о Елене и Иуде Кириаке была как-либо с этим связана. Не лишено значения и то, что самые авторитетные сирийские рукописи add. 14.644, которые Райт отнес к V—VI вв., а Нестле без аргументации приписывает VII в., рукопись ГПБ (сирийская новая серия, № 4), датированная Райтом VI в., и список, который использовал Loftus, датируют путешествие Елены трехсотыми годами. Исключение составляют рукописи add. 12.174 и Sachau 222, которые для путешествия Елены называют 201 г. от вознесений. Думается» что правильная традиция древнейших сирийских рукописей была затем нарушена той путаницей, которая произошла вокруг этой даты в латинской и греческой традициях, и, конечно, явившейся плодом какой-нибудь случайной ошибки. Если бы такой счет шел от сирийского и имел бы в виду погребение креста при Траяне, как полагают Нестле и Штраубингер, то это оставило бы след в старейших сирийских рукописях, однако в них этого и нет.

Ссылаться на слова Кириака о том, что крест был погребен около 200 лет назад, нельзя, так как это просто желание указать на большой срок, а не точная дата, тем более что именно си­рийский текст и отмечает 200 или 300 лет, чего нет ни в греческом, ни в латинском, и этим ли­шает возможности ссылаться в этом на сирийскую традицию.

Греческое влияние можно видеть и в том, что Елена рассказывает Иуде о древностях, которые сохранили греки, говорит о их способности и те­перь найти Илион, который давно погиб, тогда как иудеи не знают о своем прошлом. Едва ли могла родиться в Сирии и мысль о Евсевии Римском, на которого все рукописи согласно указывают как на епископа, крестившего Иуду Кириака. Уже высказывалось предположение, что это ошибка и что замысел был в том, чтобы связать и Елену, и Константина, и Кириака с Евсевием Никоми­дийским, действительно стоявшим близко к Кон­стантину. По нашему мнению, тут может бить иная причина: не заставили ли догматические споры отставить Евсевия Никомидийского и за­менить его Евсевием Римским? Как бы то ни было, но и замена, и самое знание римского первосвя­щенника можно предположить для грека, для Си­рии же, и в такое раннее время, это представ­ляется маловероятным.

Итак, суммируя все сказанное, укажем на главнейшие выводы.

Воздвижение креста Еленой с помощью Ки­риака, как и вторая часть этой легенды — мученичество Кириака, первоначально было напи­сано на греческом языке.

Легенда о Протонике и погребении креста при Траяне выросла на сирийской почве, использо­вав полную версию воздвижения креста Еленой и Кириаком.

ОБ ИСТОРИЧЕСКОМ ЗНАЧЕНИИ НАДПИСИ RES 4337

Катабанская надпись RES 4337 о тор­говле в Тимна‛ — это декрет, выгравированный на обелиске, стоявшем на центральной площади города. Филологический анализ и перевод над­писи были выполнены проф. Марией Хёфнер и проф. А. Бистоном и приняты также в «Репер­туаре», а интерпретация декрета была завершена проф. Бистоном.1 Здесь хотелось бы осветить историческое значение надписи, которое связано с культурной жизнью Ближнего Востока в до-исламский период.

Известный в течение столетий великий кара­ванный путь, который связывал берега Средизем­ного моря со «страной царицы Савской», достигал также катабанской столицы Тимна‛. Это была одна из дорог, которые вели из Византии дальше в Индию. Тимна‛ была важным пунктом на зна­менитом «пути благовоний» (ароматов). В этом плане еще более интересен пальмирский тариф, установленный на агоре, который перечисляет товары и способы их перевозки и устанавливает пошлинные сборы. Он является исключительно важным источником по истории торговли.

Катабанская надпись RES 4337 содержит пред­писания купцу, указывающие, где и как он мо­жет вести свои торговые операции. Надпись позволяет установить ряд новых фактов. Так, торговля в Tимнa‛ регулировалась царем Ката­бана. В его прерогативы входило установление рыночной пошлины, и эта пошлина должна была выплачиваться в царскую казну.2 Только после этого купец получал разрешение вести куплю-продажу. Такое разрешение давало право вести торговлю на всей территории Катабана и со всеми его племенами. Товары не названы, однако само собой понятно, что это были продукты сельского хозяйства страны, по всей вероятности благово­ния, или ароматы.

Этот торговый центр — город Тимна‛ со своим рынком — не был портом, а лежал в глубине материка и являлся центром Катабанской дер­жавы. Положение катабанской столицы в усло­виях перевозок на верблюдах было настолько важным, что караваны даже делали крюк, чтобы попасть в Тимна‛ и воспользоваться ее благо­приятными торговыми возможностями.3 Город был разрушен около 100 г. н. э., а около 146 (140) г. н. э. Катабанское государство прекратило свое суще­ствование и территория Катабана стала частью Хадрамаутского государства. 4

Важнейшими пунктами на «пути благовоний» к северу от Tимнa‛ были Ма‛ин и страна Амир. Минейцы были купцами, возившими товары не только в Северную Аравию, где долгое время процветала минейская колония Дедан, но и в Еги­пет, и даже на о. Родос, где обнаружены миней­ские надписи (RES 3427, 3570). Поэтому в Катабане находят много надписей, в которых упоми­наются минейцы; упоминается и специальная постоянная организация минейских купцов в Тимна‛ — m‛nm/btmn‛ (Ма‛ин в Тимна‛).5

Иным было значение страны Амир. Ее жители выращивали верблюдов; уход за ними составлял их главное занятие, поэтому именно они водили караваны. В пустынях Аравии для перевозки грузов в качестве вьючных животных были необходимы верблюды, а проводниками и погон­щиками должны были быть бедуины.6 Это показы­вает особое значение страны Амир на протяжении всего времени, пока продолжалась торговля благо­вониями на континентальных торговых путях.7 При существовавших экономических условиях, когда эти перевозки и торговля благовониями давали большую часть доходов, амириты играли заметную роль в Тимна‛.8

Интерпретация надписи RES 4337 и ее перевод, которые становятся более ясными на основе не­которых других южноарабских надписей, позво­ляют сделать следующие выводы. Прежде всего торговля приносит доход царю Катабана. Когда торговец прибывал в Тимна‛, он должен был, как свидетельствует надпись, заплатить пошлину. Кроме того, ставится непременное условие, что купец, ведущий торговлю в Катабане, должен иметь свое торговое помещение, факторию на главном рынке ШМР в Тимна‛. Предписано также, что тот, у кого купец арендует помещение, дол­жен знать, уплачена ли пошлина, и является ответственным за ее уплату.9 Условия, которые ставятся в Тимна‛ на его рынке ШМР, приезжающему купцу, должны были обеспечивать по­требности фискального режима. Поэтому купец, войдя в город через ворота, сразу оказывался под­чиненным фиску. Заслуживают внимания разли­чия, которые надпись делает между катабанцами и некатабанцами. Первым предоставляются пре­имущества во всем. Купец, который заплатил все сборы, получает возможность продавать и покупать повсюду в Катабане.

Имя царя — Шахр Хилал, сын Йада‛ ’аба, царь Катабана. Сразу же после него следуют упо­минания катабанцев, т. е. народа и общин ката­банцев в определенных местностях, названных собственными именами, которые принимают этот декрет и к которым относятся предписания декрета. Заслуживает внимания, что выполнение установ­лений декрета, его осуществление на практике возлагается на специального «надзирателя Ша­мира». Проф. Бистон не согласен с переводом слова dbr, сделанным проф. Хефнер, и предла­гает следующее: «Это, кажется, обозначение ка­кого-то официального лица, может быть, что-то вроде контролера».10 Это «контролер» или «надзи­ратель», «смотритель» ШМР — рыночной площади. Он контролировал и «надзирал» за тем, чтобы рыночная пошлина была выплачена в этом уста­новленном месте ШМР, поэтому он также «кон­тролер ШМР». Здесь можно было получить все сборы с купца. Именно поэтому торговля обяза­тельно должна была иметь центр, чтобы фиск мог осуществлять контроль над рыночными сбо­рами и соблюдать различия между катабанцами и купцами, прибывшими издалека.

Купцу разрешено покупать и продавать, если у него есть фактория на рынке ШМР и он запла­тил пошлину. Если он чужеземец, он должен арендовать дом или его часть, которые служили бы ему конторой, факторией или пристанищем. Он должен оплатить этот дом, и хозяин, сдающий его в аренду, отвечает за уплату пошлины купцом. Местный житель, катабанец, тоже мог вести тор­говлю, но должен был платить пошлину. Чуже­странец должен был платить и ряд других пода­тей, которым катабанцы не подлежали. Центра­лизация торговли облегчала контроль царю Катабана и дабиру Шамира, его господину или «надзирателю». Можно думать, что торговцы при­бывали группами, привозили сотрудников и помощ­ников, арендовывали дома, вероятно тоже совме­стно. Если торговля велась в окрестностях Тимна‛, в Катабане, сборы все равно выплачивались на ШМР; за этим также должен был следить «надзи­ратель». Очень важно для истории торговли, что названа даже сумма денег, когда указан сбор за торговлю в надписи на северной грани обелиска.11 Исследователи придерживаются мнения, что речь идет о более чем 50 золотых (RES 4337A, 26).12

Декрет заканчивается словами, что каждый царь должен «защищать этот закон».13

Таким образом, надпись RES 4337 имеет боль­шое значение для истории государств Южной Аравии до ислама, их внутреннего развития, а также для изучения их связей с другими го­сударствами. Эта надпись получает наибольшую ценность, если рассматривать ее в свете истории великих тысячелетних путей, которые связывали Восток и Запад, греко-римскую культуру Среди­земноморья и южные государства, которым еще предстояло в будущем внести свой вклад в исто­рию.

СИРИЙСКИЙ ТЕКСТ

И ГРЕЧЕСКИЙ ПЕРЕВОД

МАРТИРИЯ ТАРБО

Значительное место в раннесирийской литературе занимают «Деяния мучеников», отно­сящиеся к гонениям времен Шапура II (309— 379 гг.), которые охватывают целую эпоху в жизни христиан, сирийцев и персов, в Иране. Личность епископа Селевкии Ктесифона Шем‛ она бар Саб­ба‛е (сына красильщика) стоит в центре «Деяний», с которым соединена история Гуштазада (Азада) и за которым следуют деяния Каругбеда Поси (Пусай), а также многочисленных групп хри­стиан.1 Собрание этих житий было в 420 г. под­готовлено Марутой, епископом Майферкатским. однако оно, по господствующему до сих пор мне­нию, не сохранилось.2 Деяния Тарбо, ее сестры и ее служанки в сирийском оригинале и в грече­ском переводе, где она зовется Фербута, отно­сятся ко времени Шапура II. Дева Тарбо предала себя целомудрию, милостыне и молитвам; она была «дочерью Завета» (bat ķyāmā) — состояние, ко­торое представляло первую ступень монашества, когда оно еще не приобрело свою закономерную форму. Тарбо была сестрою Шем‛она, она была схвачена после его казни.

Текст ее жития связан с житием Шем‛она лишь постольку, поскольку она названа его се­строй; вначале говорится, что описываемые со­бытия относятся ко времени, «когда шахиня за­болела».

Традиция представлена очень древними руко­писями, которые содержат Деяния мучеников «великого гонения», а также греческим переводом.

Издание лазариста Беджана основывается на издании Ассемани, в котором за мученичеством Шем‛она и его товарищей, за мученичеством «многих мучеников Азада» как третья часть сле­дует мученичество «Тарбо, ее сестры и ее слу­жанки».3 Этот текст П. Беджан сравнил в Мо­суле с рукописью на пергаменте VII—VIII вв., которая принадлежит Халдской церкви в Диар­бекире, а также с Берлинским списком (Sachau № 222, f. 306b.) древнего кодекса, написанного в Алкоше в 1881 г.4 Греческий перевод мучени­чества Фербуты — Тарбо (Φερβους, Θερβους Φερβουθη) сохранился в Codex Vaticanus 1660 — рукописи на пергаменте 916 г: (ff. 63v—68), а также в рукописи Синодального собрания № 376 (Москва, Государ­ственный Исторический музей) и в пергаменном кодексе Библиотеки Св. Марка (№ 353, ff. 133— 135) в Венеции.5

Существует, таким образом, единая рукопис­ная традиция, которая охватывает Мученичество Тарбо и древнейшие известия о гонениях времен Шапура II. Мы полагаем, что эта традиция пред­ставляет часть труда, составленного епископом Марутой.

«Деяния мучеников» являются источником, который содержит обстоятельные и многочислен­ные данные и интересные детали. В сочетании с другими историческими и юридическими источ­никами они сообщают много нового об эпохе Са­санидов.6 В первую очередь должны быть упомя­нуты епископ Шем‛он, Каругбед Пусай, евнух Гуштазад. Попытка рассматривать их процесс как схематическое явление, как искусственную конструкцию восходит к гиперкритическому методу.7 Процесс Тарбо также не есть «схема», но показывает процедуру, в соответствии с кото­рой велись такие процессы против христиан на Западе и на Востоке. Обвинение против Тарбо, по которому ее колдовство вызвало болезнь ша­хини, было инспирировано евреем, к которому та благоволила. Это подозрение отражает дли­тельное соперничество между христианами и ев­реями в области экономики, в ремесле и торговле, и стремление к первенству. И те, и другие пытались приобрести благоволение владыки. Чтобы укре­пить свое положение при дворе, они пускали в ход любые средства.

Благоволение шахини к еврейским кругам населения дало им возможность обвинить Тарбо в колдовстве, причем они добавляли, что оно будто бы было местью за смерть ее брата Шем‛на. Подозрение, что сирийцы были колдунами, пере­носит, вероятно, представление о персидских ма­гах (mgūšē, μάγοι) на христиан. Персы, однако, придерживались такого мнения: «Вы сами кол­дуны».

В речах Тарбо повторяются мысли, которые известны из сирийской литературы III в. н. э.; литературная форма с вопросами и ответами такая же, как в «Деяниях» Шем‛она. Каждый из судей хотел бы иметь Тарбо женою, это желание соответствует гаремный обычаям персов. В сирий­ском тексте процесс ведется «великим магупатом и двумя знатными» (magupţā rabbā wa-trēn raur­bānē). Шах высказывает свое мнение и постановле­ние в отсутствие Тарбо; судьи, разгневанные ее сопротивлением, объявляют ее настоящей кол­дуньей. После этого «прислал шаханшах слово и сказал», что «мы не знаем, занималась ли она колдовством», но она должна «вознести молитвы к солнцу, и тогда она не будет наказана смертью».8 Повторную просьбу магупата стать его женой свя­тая отклоняет. Она также твердо убеждена, что προσκύνησις перед солнцем — это осквернение творца.9 Словами Священного писания она под­тверждает, что христианам запрещено заниматься колдовством.10

Думается, что в тексте нет западного влияния. Последовательность событий в мартирии соответ­ствует обычному порядку, а не специфически западному, как предполагали некоторые иссле­дователи.11 Более того, в сирийском тексте Тарбо говорит, после того как она отказала магупату: «Потому что я невеста (mkīrtā) Христа».12 Гре­ческий перевод, напротив, еще не знает такого оборота и дает поэтому более слабое выражение: «Так как я прежде была посвящена Христу, я сохраню свое целомудрие».13

Отказ почтить солнце вызывает вмешательство «великих магов» (rabbai mģūšē),14 которые возвра­щаются к первоначальному обвинению и требуют смертной казни за колдовство для всех трех обви­няемых. Ужасная смертная казнь совершается, всех трех распилили пополам и части тела в форме креста положили по обе стороны улицы. После этого шахиню провели между этими частями, чтобы это принесло ей выздоровление. За ней следуют по этому пути сам шах и «все войско» (kullehpelgā — πασα παρεμβολή).15 Текст утверждает, что это место было потом покинуто,

Мартирий указывает только день казни, «пя­тый день месяца Ийара, в полнолуние», τη πέμπτη­του απριλλίου μηνός.16 Год не указан: событие падает на время после смерти епископа Шем‛она, которую относят к 341-му или 344 г. С учетом свидетельства Афраата мы полагаем, что следует принять 344 г.17

Мартирий Тарбо, несмотря на некоторые не­последовательности, имеет признаки действитель­ного жизненного события; литературно оформ­лены только речи святой и плач о ней и о ее подру­гах. Мартирий принадлежит к древнейшей группе источников о гонениях Шапура II, как думает и Висснер.18 Обработка, по нашему мнению, могла принадлежать Маруте Майферкатскому, чье собрание в 57-й главе каталога Абдишо из Собха (ум. в 1318 г.) характеризуется тем, что «он составил книгу о мученичествах, с гимнами и возгласами мучеников» (sām wa ktābā d-sāhed­wātā w-‛ōnyātā w-ķālē d-sāhdē).19

Выше отмечалось, что речи Тарбо и Шем‛она с игрой вопросов и ответов обнаруживают опре­деленный тип жанра, что указывает на литератур­ную обработку обоих житий. Плачи святой, в ко­торых ее чистота и целомудрие противопостав­лены гнусному убийству, ее обнажению и вы­ставлению на позорище, могли быть теми «гим­нами и возгласами» (kl’), которые Марута вклю­чил в свое собрание.

Мартирий Тарбо является, как мы думаем, главой из книги о святых мучениках, которая была составлена епископом Майферкатским; он представляет памятник сирийской прозы на­чала V в.

ЗАМЕТКА ОБ ОТНОШЕНИЯХ

МЕЖДУ ВИЗАНТИЕЙ

И ГУННАМИ В VI в.

Хорошо известно, что Византия в своих отношениях с соседними странами и с отдален­ными народами использовала самые разнообраз­ные средства, чтобы усилить взаимные связи, привязать к себе эти страны и заставить их вести политику, угодную Константинополю. Одним из средств, которые империя с полным основанием считала эффективными, была христианизация, создававшая единство веры. Она считалась в Ви­зантии лучшим средством политического влияния.

Христианство приобрело прочные позиции в отдаленных от Византии странах, как Нубия, Эфиопия, Химиаритское государство в Южной Аравии, не говоря уже о таких близких соседях, как арабы-гассаниды. Среди других народов хри­стианство привлекло только несколько семей, или родов, которые часто были вынуждены оста­ваться в языческой среде, почти всегда враждеб­ной к новой религий и преследовавшей ее.

В этом процессе христианизации Востока очень большую роль сыграли сирийцы — просветители армян, грузин, арабских племен Северной Ара­вии и городов Йемена.

Дополнение к сирийской хронике, называе­мой «Хроникой Захарии ритора», написанное неизвестным автором, содержит рассказ, детали которого весьма интересны для исследуемого сю­жета. Автор начинает свою работу с «Описания вселенной Птолемеем Филометром, составленного тщанием царя Египта в 30-й год его царствования, за 150 лет до рождения нашего Спасителя, за 711 лет до нашего времени, 28-го года царство­вания Юстиниана, императора наших дней, 866-го года Александра, в 333-ю Олимпиаду».1 Автор совершил грубую ошибку, так как Клав­дий Птолемей, знаменитый александрийский уче­ный, написал свой трактат о вселенной в середине II в. н. э. Но последующие вычисления дат точны. Кроме даты рождения Христа, которая отличается на 10 лет от общепринятой, все осталь­ные данные указывают на один и тот же год — 555 г. н. э. После перечисления народов по «опи­санию вселенной» автор Дополнения называет «тринадцать народов», большинство имен которых, несомненно, тюркского происхождения: онагоры, огары, сабиры, бургары, оланы, куртаргары, абары, хазары, вирмары, сиругуры, баграсики, куласы, абделы, эфталиты.2 Эти племена изве­стны также по другим источникам — византийско-греческим, армянским и сирийским. Все они на­ходятся на одном уровне культурного развития: они кочевники-варвары. «Эти тринадцать племен живут в палатках и питаются мясом скота, ры­бой, мясом диких животных; они живут за счет (своего) оружия».3

Каспийское море и его порты находятся «у гун­нов», в пределах владений гуннов, и эти племена живут за «Каспийскими воротами» — за дербент­ским проходом.4

Исключительный интерес представляет сле­дующее известие: «20 лет назад или немного более у гуннов появилось Писание на их языке». Автор указывает, что он пользовался здесь устным источником. Он получил свои сведения от двух «праведных мужей: Иоанна из Решайны, который был в монастыре Бет Айшахуни близ Амида, и Фомы Кожевника (βυρσεύς), которые были взяты в плен (во времена) Кавада примерно пятьдесят лет тому назад. Они были проданы в рабство и из персидских областей перешли в края гуннов, пройдя через (Каспийские) ворота, и оставались в их земле больше тридцати лет. Они. взяли там жен и произвели детей. Теперь они возвратились и рассказали нам устно то, что следует дальше».5

Этот рассказ сообщает подробности истории, рассказанной выше, и содержит хронологические данные, хотя и сбивчивые.

«После того как пленные были уведены от ромеев (=византийцев) и приведены к гуннам, они оставались в их земле тридцать четыре года. Тогда к человеку по имени Кардост, епископу в земле Арран, явился ангел, как сообщил нам этот епископ».6 Кардост — имя, которое соответ­ствует греческому Феоклет, прибыл из Армении (Аррана=Албании), так же как его преемник, «другой армянский епископ Макарий». Кардост, сопровождаемый тремя священниками, к которым затем присоединились еще четыре, прибыл к плен­ным в землю гуннов, чтобы окрестить их, при­общить их к святым тайнам и .посвятить священ­ников. Епископ и его спутники двигались не через «Каспийские ворота», которые денно охранялись гуннами; они проникли «в эту варварскую страну» малоизвестными «тайными тропами». В этой стране не было мест для отдыха, потому что она была населена кочевыми племенами, не было «спокой­ных жилищ». Как излагает наш источник, «эти семь святых мужей» каждый вечер находили семь хлебов и кувшин воды. Они разыскали пленных, преподали им наставления и окрестили «мно­жество гуннов». Священники прожили там «сед­мицу годов», т. е. семь лет, и перевели «Писание» на язык гуннов. Под «Писанием», несомненно, имеется в виду евангелие, может быть какой-то молитвенник и перевод литургии, но само слово «Писание», дважды повторенное нашим источни­ком, обозначает священную книгу христиан, в дан­ном случае Новый завет.

В источнике нет последовательных дат, но хронологию можно установить по указаниям продолжительности пребывания у гуннов плен­ных и миссии. Пленные оставались у гуннов три­дцать четыре года; после того как Кардост и его спутники прибыли к ним со своей миссией, они провели там семь лет и сделали перевод «Писа­ния». Амид был взят Кавадом в январе 503 г. 34 года плена дают 537 г.; прибавив к ним еще семь лет миссии, мы получим 544 г. Но тогда нельзя было бы сказать в 555 г., что «Писание» было переведено примерно 20 лет тому назад.7 Может быть, информаторы автора пробыли в плену всего 34 года, но это не указывает нам года при­бытия миссии. Во всяком случае факт перевода «Писания» на гуннский язык миссией армянского епископа Аррана Кардоста засвидетельствован надежным источником и датируется второй чет­вертью VI в.

Император Юстин I до 526 г. послал в Боспор «младшего племянника» покойного императора Анастасия патриция Проба «с большим количе­ством денег», чтобы «купить» (т. е. нанять) воинов, «чтобы помочь иверам сражаться с языческими народами. Согласно Прокопию, Проб: ξυν χρήμασι πολλοις ες Βόσπορον έπεμψεν εφ’ ω στράτευμα Ο’ύννων χρήμασιν αναπείσας ’Ίβηρσι πέμψη ες ξυμμαχίαν.8

Год этой экспедиции неизвестен. Мюро отно­сил ее к 552 г., но эта ошибочная дата не подтверж­дается источниками.9

Точная дата этого события не установлена и до сих пор; во всяком случае эта экспедиция со­стоялась до 526 г.10

Весьма возможно, что во время своей поездки в Боспор Проб интересовался пленными, уведен­ными из византийских провинций; наш сирийский источник сообщает, что «он хотел их видеть», «он получил их благословение и почтил их в при­сутствии (буквально «перед глазами») этих людей.»11

Таким образом, пленные из восточных провин­ций Византии, так же как христианская миссия, прибывшая из Армении, представляли особый интерес для империи. Когда эти факты стали из­вестны «нашему императору», как говорит автор Дополнения (эта деталь указывает, что он был византийцем — греком или сирийцем), «он послал из ближайших городов, принадлежащих Ромей­ской империи, тридцать мулов, нагруженных пшеницей, вином, маслом, льном, другими фрук­тами (продуктами) и священными сосудами». Эти тридцать мулов доставили подарки Проба, «человека набожного, мягкосердечного и усерд­ного в добрых делах, подобных этому».12

Кардост провел среди гуннов 14 лет, но после него был «другой армянский епископ по имени Макарий», который продолжил дело своего пред­шественника. Он был хорошо подготовлен для этой задачи.

Христианизация языческих народов была вы­годна Византии: она увеличивала ее влияние и престиж. Но христианизация оказывала, как по­казывает нам источник, положительное влияние на культурную и экономическую жизнь этих на­родов. Вместе с религией они познакомились с культурой земледелия, хлебом, мало знакомым «варварам», научились сеять и собирать урожай.

Епископ Макарий не только проповедовал христианство и крестил гуннов, но также «сажал овощи и сеял зерно», построил «церковь из кирпича» (сир. dalbane — греч. πλίνθοι). «Когда владыки (šalitte — сир., мн. число) этих народов познакомились с этими нововведениями, они были изумлены и обрадовались этим людям. Они почи­тали их, и каждый звал их в свою местность и к своему племени. И они просили их быть их учителями. Они остаются там до сих пор».13

Таким образом происходило распространение достижений цивилизации и создавался более вы­сокий культурный уровень. Христианизация при­носила большое число новых идей и мыслей, более изощренных и разработанных. Гунны получили возможность читать, изучать «Писание» на род­ном языке. Источник указывает, что язык пере­вода был гуннским, но о характере письменности можно лишь строить предположения.

В близлежащих иранских областях были рас­пространены особый вариант сирийского алфа­вита — сиро-манихейский, который приписывают самому Мани, а также согдийский алфавит. В 568 г. тюркские племена прислали грамоту, документ, который ученый Менандр называет το γράμμα το Σκυθικόν. Вероятно, это было то же письмо, которым был сделан перевод священных книг. Это предположение подтверждается и тем, что гунны жили по соседству с согдийцами, и тем, что Кардост прибыл из Армении, где мог быть известен согдийский алфавит.

Весьма вероятно, что гуннами, о которых го­ворит наш источник, были «гунны, называемые сабирами», хорошо известные византийским исто­рикам. В середине VI в. они воевали то на сто­роне персов, то на стороне Византии. В их племе­нах насчитывалось около 100 тысяч воинов. Про­рвав оборону «Каспийских ворот», они обрушились на византийские провинции.14

Христианизация соседних народов, которую проводила Византия, приобщала эти народы к письменности и способствовала их участию в ли­тературе и духовной жизни.

СИРО-ПАЛЕСТИНСКИЕ ФРАГМЕНТЫ

ПСАЛМОВ 123—124

В научных библиотеках Ленинграда хра­нится значительное число сирийских рукописей. Часть из них представляет древние кодексы, имеющие большое научное значение. В качестве примеров можно назвать рукопись «Церковной истории» Евсевия Кесарийского,1 кодекс, содержа­щий «Учение Аддая»,2 жизнеописание апостола Иоанна,3 «Обретение креста» и «Житие Иуды Ки­риака»,4—5 сборник мелкитских песнопений в честь девы Марии в старинной форме акафиста, конец уникальной рукописи «Жития» Сахдоны,6 кодексы библейских книг, написанные в V—VI вв., и т. д. Детальное описание всех сирийских рукопи­сей Ленинграда, подготовленное мною, не опуб­ликовано.7

Среди рукописей Публичной библиотеки на­ходится значительное количество сиро-палестин­ских фрагментов. Большая часть из них была опубликована Ландом.8 Это палимпсесты, содер­жащие фрагменты Ветхого и Нового завета, с гру­зинским текстом поверх сиро-палестинского.

Академик П. К. Коковцов опубликовал в 1906 г. два прекрасных листа из коллекции Порфирия Успенского, содержащих фрагмент гомилии Еф­рема Сирина о покаянии, несколько строк из «Учения египетских отцов» и фрагмент гомилии неизвестного автора.9

Другой сиро-палестинский текст Публичной библиотеки до сих пор не привлекал внимания исследователей. Это поврежденный лист перга­мена, привезенный Тишендорфом из путешествия на восток в 1857 г. Весьма вероятно, что он про­исходит с Синая, оазиса, сохранившего значитель­ное количество древних сиро-палестинских ру­кописей, где Тишендорф сделал свои важнейшие открытия. В работе «Notitia» о Синайском кодексе этот знаменитый ученый коротко упоминает ис­следуемую рукопись: «Folium dimidium primum Syriace, post graece scriptum»,10 но не приводит больше никаких подробностей.

Пергамен размером 18х17.3 см имеет желто­ватый цвет. Его нижний край надорван больше чем наполовину; в середине листа дыра и несколько черных пятен. Лист был прикреплен гвоздями и клеем к доске книжного переплета; можно обна­ружить круглые отверстия, оставленные в пер­гамене гвоздями, следы высохшего клея и не­сколько мелких кусочков меди, приставших к пергамену. Такая судьба постигала и другие сиро-палестинские рукописи: жития мучеников, опуб­ликованные M. Duensing, находятся в таком же состоянии.

Оборотная сторона нашего листа прилегала к переплету, это предохранило ее от более позд­них надписей и сохранило в менее разрушенном состоянии. Лицевая сторона, находившаяся со­ответственно на внешней стороне переплета, не­сомненно греческой, была использована для не­скольких заметок. Таким образом, рукопись пред­ставляет собой, по крайней мере частично, палим­псест. Но верхняя часть листа с обеих сторон со­держит только сиро-палестинский текст.

Девять строк греческого текста, написанного поверх сиро-палестинского на лицевой стороне, послужили основанием, чтобы включить перга­мен в число греческих рукописей под номером 109 Gr; так он обозначен в каталоге Муральта (Muralt), где описан следующим образом: «109. Палимпсест. Фрагмент книги песнопений, напи­санный поверх сирийского текста. XIII—XV в. ηχος κυμενομαίνην».11 К этим строкам Муральт добавил помету Тишендорфа, цитированную выше.

Греческий текст читается с трудом; кроме слов, приведенных Муральтом, можно различить лишь несколько отдельных букв и слово θες = θεος (строка?). Густые черные чернила и курсивный характер письма подтверждают сведения ката­лога, который относит греческие записи к XIII— XV вв.

Сиро-палестинский текст написан желтовато-коричневыми чернилами в два столбца по 19 и 20 строк; буквы большие, четкие и ясные. Загла­вие каждого псалма написано мелкими, тесно свя­занными буквами. Формы букв весьма схожи с формами во фрагментах, опубликованных П. К. Коковцовым. Буква пишется без под­строчной точки. Множественное число обозначается двумя точками. Пунктуация, определяю­щая грамматические формы, отсутствует, хотя плохое состояние рукописи не позволяет утвер­ждать это вполне уверенно. Заголовок отделен от текста очень простым геометрическим орна­ментом.

Цвет пергамена и чернил, форма букв, точки, обозначающие только множественное число и букву , и другие палеографические признаки позволяют отнести рукопись к числу древнейших сиро-палестинских памятников. Лист представляет собой остаток псалтыри, содержащей библейские псалмы 123 и 124 (124 и 125 древнееврейского текста). В сиро-палестинской версии Библии они до сих пор не были известны, исключая цитату в гомилии неизвестного автора,12 содержащую первый стих 124 (125) псалма.

Псалмы, как и следовало ожидать, переведены с греческой версии. Доказать это не представляет трудности. Опустив мелкие детали, достаточно указать, что в первом и втором стихах 124 (125)-го псалма сиро-палестинская версия совпадает с вер­сией Септуагинты, называя «жителей» Иеруса­лима, тогда как в еврейском тексте «Иерусалим» является подлежащим предложения, следующим за вторым стихом. При сравнении цитаты из псалма в гомилии и в нашей рукописи становится очевидным, что автор гомилии цитировал псалом по памяти или, что более вероятно, вольно пере­вел его, не пользуясь известным библейским тек­стом. Не совпадая буквально, цитата и текст одинаково следуют версии Септуагинты, в которой значение этого места не соответствует еврей­скому тексту.

Нумерация псалмов, как и в других рукопи­сях этого рода, также следует греческому тексту.

Лексика сиро-палестинского тесно связана с лексикой иудео-арамейского диалекта. Список явно еврейских слов сиро-палестинского, из которых наш фрагмент употребляет форму — имперфект 3-го л. ед. числа глагола , может быть про-
должен существительным, неизвестным в сирийском и не встречавшимся еще в сиро-палестинских текстах: (евр. от корня «гнуть,сгибать,отвращать», порода hiphil- «поступать криво, ложно» ; «грешить»; «грех, преступление»).13 Это еврейское существительное в сиро-палестинском пи­шется с двумя йодами, чтобы выразить удвоением йода эмфатическое множественное число. Такая прак­тика известна в иудео-арамейском: нашей рукописи точно соответствует во фрагменте, изданном Коковцовым.14 должно соответствовать τάς στραγγαλιάς Септуагинты, что обозначает tor tuosus laqueus или в переносном значении perversa consilia, dologas machinas.15 Таким образом, греческий текст пытается передать еврейское слово(viae curvae). Сиро-палестинский использует другое еврейское слово, чтобы передать редко встречающееся греческое выражение.

Особый интерес вызывают marginalia нашей рукописи. Это несколько слов, написанных сиро-палестинским почерком с более поздними формами букв. Они связаны с правкой текста, сличенного с сирийской и греческой версиями.

Так, между словами (recto, левый столбец второй строки) под строкой позднее вписано Оно не существует ни в греческом, ни в еврейском, но это местоимение имеется в сирий­ском тексте, оказавшем влияние на сиро-палестин­ский. То же слово написано на поле между словами и (verso, левый столбец, 16-я строка) и подтверждается словом Пешитты.

Между словами и на поле находится слово (verso, левый стол­бец, 10-я строка). Во второй части этого же стиха 4-й греческий артикль τοις соответствует указательному местоимению в сирийском и сиро-палестинском: сир. и сиро-палестинское В первой части предложения тот же артикль, опущен­ный в первоначальной сиро-палестинской версии, на полях выражен через в результате по­следующего сличения текста.

Частица под строкой на поле (recto, левый столбец, 6-я строка) явно имеет целью усилить выражение hēkh de.16 Несколько знаков на поле читаются с трудом; мне кажется, можно прочесть ... и ниже (verso, левый стол­бец, 2-я строка).

Эти пометки на полях показывают, что сиро-палестинская версия Ветхого завета была объектом научных изысканий своего времени. Она под­верглась внимательному сличению с сирийским текстом, а часть и с греческим, чтобы добиться полной точности выражений и более точной пере­дачи смысла. Свидетельством такого сличения текстов и являются marginalia нашей рукописи. Это показывает, что Пешитта оказала влияние на сиро-палестинский библейский текст. Этот факт уже привлек внимание Дюнсинга, который и доказал это влияние сравнительным анализом сиро-палестинской версии библейского текста ма­лых пророков и тех же текстов в лекционарии.17

Псалмы рукописи № CXIX Gr. Публичной библиотеки являются, несомненно, фрагментом палестинской псалтыри, основывавшейся на тексте Септуагинты. Как сами по себе, так и благодаря поправкам на полях они имеют важное значение для изучения сложных проблем истории и кри­тики этого текста.

ПРИМЕЧАНИЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ

1 См.: Амусин И. Д. «Народ земли» (К вопросу о свободных земледельцах древней Передней Азии). — Вестник древней истории, 1955, № 2, с. 14—35.

2 Обзор литературы см.: Удальцова 3. В. Со­ветское византиноведение за 50 лет. М., 1969, с. 229—253.

НИНА ВИКТОРОВНА ПИГУЛЕВСКАЯ

1 См.: Пигулевская Н. В. Академик Павел Константинович Коковцов и его школа. — Вестник ЛГУ, 1947, № 5, с. 106—118.

2 Первый некролог П. К. Коковцова принадлежит Н. В. Пигулевской, см.: Вестник Академии наук СССР, Казань, 1942, № 4, с. 103—107. Она не раз возвращалась к памяти любимого учителя, оказавшего большое влияние и на формирование ее научных интересов, и на всю ее деятельность, см.: Пигулевская Н. В. Академик П. К. Коковцов (к столетию со дня рождения и двадцати­летию со дня смерти). — Палестинский сборник, 1964, вып. 11 (74), с. 170—174.

3 Орбели Р. Р. Академик П. К. Коковцов и его рукописное наследство. — Очерки по истории востокове­дения, 1957, вып. 2, с. 341—342.

4 В статье «Еще раз о сиро-тюркском» (1966 г.) сделан более подробный анализ третьего фрагмента из Хара-Хото, где тюркский текст, транскрибированный сирийскими буквами, перемежается сирийскими словами. Такая пись­менность смешанного типа известна по надписям из Семи­речья, однако опубликованный Н. В. Пигулевской фраг­мент представляет особенный интерес, так как он является частью рукописной книги и свидетельствует о наличии сиро-тюркской литературы и о большом влиянии сирий­ской культуры в Средней Азии.

5 См.: Райт В. Краткий очерк сирийской литера­туры. Под ред. и с дополнениями П. К. Коковцова. СПб., 1902, с. 1.

6 См.: Палестинский сборник, 1971, вып. 23 (86), с. 8: «Социальная терминология сирийских источников, при со­поставлении с греческими эквивалентами, привела к но­вым выводам относительно общественных отношений Ви­зантии... Византийское право через посредство „Сирий­ского законника" послужило основой для выработки системы обложения в сасанидском Иране».

7 Там же, с. 9.

8 Там же, с. 16.

9 Иран и Византия к концу VI и началу VII в. — Рабочая хроника Института востоковедения (Ташкент). 1944, I, с. 17—18.

10 Липшиц Е. Э. Византиноведение в Ленин­градском государственном университете. — Византийский временник, 1947, I, с. 390.

11 Липшиц Е. Э. Византиноведение в Ленин­граде в 1946—1947 гг. — Византийский временник, 1949, II, с. 380.

12 Сборник документов по социально-экономической истории Византии. М. —Л.. 1951.

13 Пигулевская Н. В., Якубов­ский А. Ю., Петрушевский И. П., Строева Л. В., Беленицкий А. М. История Ирана с древнейших времен до конца XVIII в. Л., 1958.

14 См.: Пигулевская Н. В. 1) К вопросу об организации и формах торговли и кредита в ранней Ви­зантии. — Византийский временник, 1951, IV, с. 84—90; 2) Византийская дипломатия и торговля шелком в V— VII вв. — Византийский временник, 1947, I, с. 184—214; 3) Эфиопия и Химьяр в их взаимоотношениях с Восточно-римской империей. — Вестник древней истории, 1948, № 1, с. 89—97 и др.

15 См.: Wоlska W. La topographie chrétienne de Cosmas Indicopleustes. — Théologie et science au VI a. Paris, 1962; Rougé J. Expositio totius mundi et getium. — Sources chrétienne, 24. Paris, 1966; Shahid I. The Mar­tyrs of Najran. New Documents. Bruxelles, 1971.

16 См.: Лундин А. Г. Южная Аравия в VI веке. — Палестинский сборник, 1961, вып. 8 (71); Курбатов Г. Л, Ранневизантийский город (Антио­хия в IV веке). Л., 1962; А1theim F. und Stiehl R. Christentum am Roten Meer. Berlin, 1971.

17 Pigulewskaja N. Byzanz auf den Wegen nach Indien. Berlin—Amsterdam, 1969.

18 Общественные отношения в Неджране в начале VI в. — Советское востоковедение, 1949, VI, с. 199—226.

19 Пигулевская Н. В. Переходные формы рабовладения в Иране по сирийскому сборнику пехле­вийского права; Pigulevskaja N. V. Die Samm­lung der syrischen Rechtsurkunden des Ischobocht und der Matikan.

20 Pigulevskaja N. Les villes de ľEtat Ira­nien aux époques Parthe et Sassanide. Paris, 1963.

21 Бокщанин А. Г. 1) Парфия и Рим. М., 1960; 2) Парфия и Рим. (Исследование о развитии между­народных отношений позднего периода истории антич­ного мира). М., 1968.

22 Кlimа О. Mazdak. Geschichte einer socialen Bewegung in sassanidischen Persien. Praha, 1957.

23 А1theim F. und Stiehl R. Finanzge­schichte der Spätantike. Frankfurt am Main, 1957; Луко­нин В. Г. Культура сасанидского Ирана. М., 1969.

24 См.: Пеpиханян А. Г. Сасанидскпй судеб­ник «Книга тысячи судебных решений». Ереван, 1973.

25 Удальцова 3. В. Советское византиноведе­ние за 50 лет. М., 1969.

26 См.: Пигулевская Н. В. Арабы VI в. по сирийским источникам. (Вторая сессия Ассоциации арабистов. Тезисы). Л., 1937, с. 21—22.

27 См., например: Lammens H. Le berceau de ľIslam. Romae, 1914.

28 См.: Азиатский музей — Ленинградское отделение Института востоковедения АН СССР. М., 1972, с. 564.

29 Пигулевская Н. В. Арабы у границ Визан­тии, с. 284.

30 См.: А1theim F. und Stiehl R. Die Araber in der Alten Welt, Bd. I—V. Berlin, 1964—1969.

31 Фарадж Абуль. Книга занимательных исто­рий. М., 1957; Изд. 2. 1961; От Ахикара до Джано. Л., 1960.

32 См.: Палестинский сборник, 1964, вып. 11 (74), с. 170—174.

33 См.: Палестинский сборник, 1958, вып. 3 (66), с. 220—223.

МЕСОПОТАМИЯ В ЭЛЛИНИСТИЧЕСКУЮ И ПАРФЯНСКУЮ ЭПОХИ

1 Вопрос о местоположении Парапотамии до настоя­щего времени является спорным. Одни исследователи считают, что это область вдоль течения Евфрата, прости­рающаяся по левому его берегу. Представляется более правильным считать (на основании текста Полибия), что под Парапотамией подразумевается область, лежащая на восток от течения Тигра.

2 Преимущественно арабским городом считался Синд­жар (Сингара).

ИЗ ИСТОРИИ СОЦИАЛЬНЫХ И РЕЛИГИОЗНЫХ ДВИЖЕНИЙ В ПАЛЕСТИНЕ В РИМСКУЮ ЭПОХУ

1 Derenbourg. Essai sur ľhistoire et la géo­graphie de la Palestine. Paris, 1897; Weber W. System der altsynagogalen palestinischen Theologie. Leipzig, 1880; Kohen. Les pharisiens. Paris, 1884; We1lhau­sen J. Pharisäer und Sadducäer. Greifswald, 1874.

2 Schürer E. Geschichte des judischen Volkes im Zeitalter Jesu Christi, Bd. II. 4-te Aufl. Leipzig, 1907, S. 447—489.

3 Charles R. Н. The Greek versions of the Testa­ments of the Twelve Patriarchs. Oxford, 1908, p. 52, 53.

4 Apocalypse Baruch 48 : 22—24. — Patrologia Sy­riaca, t. II. Romae, col. 1143.

5 Psalmi Solomonis, III, 8; XIII, 4.8. — Swete R. The Old Testament in Greek, t. Ill, p. 765, 780.

6 Иоанн, 7 : 48—49.

7 Geiger A. Uhrschrift und Übersetzung der Bibel. Breslau, 1857, S. 150.

8 2-я кн. Царств, 11 : 20.

9 Иоанн, 7 : 48.

10 Например: Марк, 2 : 13.

11 Schürer E. Geschichte des judischen Vol­kes..., Bd. I. Leipzig, 1901, S. 122.

12 Там же.

13 Demaj, l : 2—3; 2 : 2—3; 6 : 6—12. Использовано издание: Goldschmidt L. Der babylonische Talmud nach editio princeps. T. I—XI. Berlin, 1896.

14 Montefiore C. J. Lectures on the origin and growth of religion as illustrated by the religion of the an­cient Hebrews. См.: Hibbert's Lectures. London—Edin­burgh, 1892, p. 498.

15 Schebuoth, 5—9; Thoroth, 74.

16 Pesahim, 3:7; Goldschmidt L. Der baby­lonische Talmud..., t. II, S. 495.

17 Goldschmidt L. Der babylonische Tal­mud..., Bd. VII, S. 1125.

18 Матфей, 23 : 25—26.

19 Марк, 7 : 1—8, 14—16.

20 Марк, 7 : 17—23.

21 Pesahim, 3 (7.8), fol. 49b.

22 Goldschmidt L. Der babylonische Tal­mud. . ., Bd. I, S. 169.

23 Марк, 2 : 15—18.

24 Delitsсh Fr. Jesus und Hillel. 1879.

25 Aboth, 2 : 6.

26 Soţa, fol. 22a; Goldschmidt L. Der babylo­nische Talmud. . ., Bd. V, S. 245.

27 Pesahim, 3 : 7, fol. 49b.

28 Geiger A. Uhrschrift und Übersetzung der Bibel, S. 134.

29 Friedländer M. Religiösen Bewegungen in­nerhalb des Judentums im Zeitalter Jesu. Berlin, 1905, S. 83—84.

30 Pesahim, 3 : 8, fol. 49b.

31 Soţa, 9 : 15, fol. 49b.

32 Pesahim, 3 : 7, fol. 49b.

33 Там же.

34 Pesahim, 3 : 8, fol. 49b.

35 Goldschmidt L. Der babylonische Tal­mud. . ., Bd. VI, S. 944.

36 Mischna Sive Totius Hebraeorum Juris. . . Latini­tate donavit ac Notis illustravit Gulielmes Surenhusius. Amsterdam, 1698—1703, 6 vols.

37 Weber W. System der altsynagogalen palesti­nischen Theologie, S. 31—48: см. также: Hamburger. Real-Encyclopedie für Bibel und Talmud. 2-te Abt. 1883, S. 54.

38 Bousset W. Religion des Judentums im Neutestamentliche Zeitalter. Berlin, 1903; Bertholet A. Biblische Theologie des Alten Testament, II. — In: Judische Religion von Zeit Esrae bis zum Zeitalter Jesu. 1911.

39 Friedländer M. Religiösen Bewegungen. . .

40 Ibid., II, A. 78—113.

41 Synagoge und Kirche, 1908.

42 Schürer E. Geschichte des judischen Volkes..., Bd. I, S. 468.

43 Brunner С. Unser Christus oder das Wesen des Genie. Berlin, 1921, S. 255,

ХРОНИКА ПСЕВДО-ДИОНИСИЯ ТЕЛЬМАХРСКОГО О ЮЖНОЙ АРАВИИ

1 Chronicon anonymum pseudo Dionysianum vulgo dictum ed. J. B. Chabot. C. S. C. O. Scriptores Syrie. Series tertia, t. I. Parisius, 1927; t. II, Parisius, 1933.

2 Mа1а1as I. Chronographia. Bonnae, 1831, p. 433; Ps. Dionysius, p. 55.

3 Malalas I. Chronographia, p. 423, 433, 45624 и сл., 4593 и сл.

4 John of Ephesus. Lives of the eastern saints. — Pathrologia orientalis, XVII, p. 138, 155, 157.

5 La lettera di Simeome vescovo di Beth-Arsam. Ed. I. Guidi. Roma, 1881, p. k.

6 Nonnosius. Fragmenta historicorum graecorum, IV. Ed. Mullerus. Parisius, 1851, p. 173.

7 The Book of the Himyarites. Ed. A. Moberg. Lund, 1924.

8 Пигyлeвcкaя Н. В. Византия на путях в Индию. Л., 1951, с. 233—238.

9 Martyrium st. Arethae. Acta sanctorum. Octobris, t. X. Parisiis et Romae, 1869, р. 661—762.

10 Пигулевская Н. В. Византия на путях в Индию, с. 238—241.

11 Там же, с. 228, 230, 236.

12 Ps. Dionysius, II, р. 6712.

13 Ps. Dionysius, II, р. 6816—696.

14 Ps. Dionysius, II, р. 11112—11220.

15 Pigulevskaja N. Theophanes's Chronogra­phia and the Syrian Chronicles. — Jahrbuch der Österrei­chischen Byzantinischen Gesellschaft, XVI. Graz, Wien, Köln, 1967, p. 55—60.

ИЗ ХРОНИКИ ДИОНИСИЯ ТЕЛЬМАХРСКОГО

1 Исправляю текст по «Посланию» Симеона Бетар­шамского.

2 Texte (sic!), lege (Р. 634).

3 Ср.: Книга химьярптов, р. I, II и выше исследова­ние. Харит не был мужем Румы.

4 (арабск.) — долина или река.

5 Имя и , см.: Book of the Himyarites p. LXXXVI.

ВИЗАНТИЯ И СЛАВЯНЕ

1 Johannis Ephesini Historiae ecclesiasticae, pars tertia. Ed. E. W. Brooks. Lovanii, 1935, р. 327.

СИРИЙСКАЯ ХРОНИКА VI в. О СЛАВЯНСКИХ ПЛЕМЕНАХ

1 Ioannes Ephesius. Historia ecclesiastica, 3, cap. 25. Ed. E. W. Brooks. — Scriptores Syri, ser. III, t. III, p.327—328.

2 Michel le Syrien. Chronique. Ed. Chabot, p. 380.

3 Ibid., р. 381.

4 Ibid., p. 380.

ХРОНИКА ФЕОФАНА И СИРИЙСКИЕ ХРОНИКИ

1 Moravсsik G. Byzantinoturcica, I. Berlin, 1958, S. 166—168.

2 Theophanes. Chronographia, I—II. Ed. De Boor. Lipsiae, 1883, 1885.

3 Chronicon anonymum pseudo Dionysianum vulgo dictum. Ed. J.-B. Chabot. C. S. C. O. Scriptores syri. Series III, t. I. Parisiis, 1927; t. II, Parisiis, 1933; Пигулев­ская Н. В. Сирийские источники по истории народов СССР. Л., 1941, с. 22—25.

4 Дьяконов А. П. Кир Батнский. СПб., 1912, с. 22—23.

5 Дьяконов А. П. Иоанн Ефесский и его цер­ковноисторические труды. СПб., 1908, с. 193. 213—221, 247. — Пигулевская Н. В. Сирийские источники по истории народов СССР, с. 15—28. 109—147.

6 Тhеоphanes. Chronographia, I, р. 126, 127, 129—130.

7 Пигyлeвcкaя Н. В. Месопотамия на ру­беже V и VI вв. Л., 1940.

8 Theophanes. Chronographia, p. 127,129—130.

9 Пигyлeвcкaя Н.В. Месопотамия на рубеже V и VI вв., с. 26.

10 Ioannes Ма1а1аs. Chronographia. Bonnae, 1831, р. 399; Пигулевская Н. В. Месопотамия на рубеже V и VI вв., с. 19—20, 32.

11 Moravсsik G. Byzantinoturcica. I, р. 313—315.

12 Дьяконов А. П. Иоанн Ефесский..., с. 259—260.

13 Ps. Dionysius, p. 19, 20.

14 Дьяконов А. П. Иоанн Ефесский..., с. 247— 261.

15 Ps. Dionysius, I, р. 160.

16 Ortiz de Urbina. Patrologia syriaca. Romae, 1958, р. 192; Пигулевская Н. Эдесская хроника. — Палестинский сборник, 1959, вып. 4 (67), с. 79—96.

17 Дьяконов А. Иоанн Ефесский..., с. 215.

18 Ps. Dionysius, I, p. 19—20, 44—47.

19 Ps. Dionysius, II, p. 150—154.

20 Тheоphanes. Chronographia, p. 336—339.

21 Ps. Dionysius, II, p. 149—150.

22 Тheоphanоs. Chronographia, p. 332—334.

О СИРИЙСКОЙ РУКОПИСИ «ЦЕРКОВНОЙ ИСТОРИИ» ЕВСЕВИЯ КЕСАРИЙСКОГО В РОССИЙСКОЙ ПУБЛИЧНОЙ БИБЛИОТЕКЕ

1 Eusèbo de Cesarée. Histoire ecclésiastique. Editée (en syriac) pour la première fois par P. Bedjan. Leipzig, 1897.

2 The Ecclesiastical History of Eusebius in Syriac. Edited from the Manuscripts by the late prof. William Wright and Norman Mc Lean with a collation of the ancient Armenian version by prof. Adalbert Merx. Cambridge, 1898.

3 Райт. Сирийская литература. Под ред. акад. П. К. Коковцова. Приложение. Нитрийская коллек­ция, с. 220.

4 Mélanges Asiatiques, t. II. St.-Pétersbourg, 1853, p. 195.

5 Wright. Apocryphal Acts of the Apostles, vol. I. 1871, p. VIII—IX.

6 Wright W. Catalogue of the Syriac manusc­ripts in the British Museum, t. III. London, 1872, p. 1039.

7 Merx A. De Eusebianae historiae ecclesiasticae versionibus syriaca et armenica. — Atti de IV Congresso Internationale degli Orientalisti tenuo in Firenze nel set­tembre 1878, vol. I. Florenz, 1880, p. 199—214.

8 Ter-Minassiantz. Die armenische Kirche in ihren Beziehungen zu den syrischen Kirchen. — In: Texte und Untersuchungen, Bd. XXVI. Leipzig, 1904, p. 21—25.

9 Eusebius Kirchengeschichte. Dritter Teil. Leip­zig, 1909, Einleitung, p. XLI.

10 Texte und Untersuchungen, Bd. XXI, 1901.

11 Анализ, которому мы подвергли фрагменты Паппия Иеропольского, заставил нас отдать преимущество си­рийскому тексту. Так, он опускает наименование Аристона и Иоанна (μα8ηταί του χυριου), а просто говорит «Аристон и Иоанн пресвитер» (в армянском тексте «пресвитеры»). Известно, сколько трудностей представляла эта вставка для исследователей (Eusebius. Hist. eccl, III, 39 (fol. 60b, col. I)):

МАРТИРИЙ КИРИАКА ИЕРУСАЛИМСКОГО

1 Acta sanctorum, t. XII (Maius, t. I), p. 449—450.

2 Delehaye H. Catalogos codicum hagiografi­corum graecorum Monasterii. S. Salvatoris nunc Biblio­thecae Universitatis Messanensis. — Analecta Bollandiana, t. XXIII, 1904, p. 43.

3 Συλλογή Παλαίστινης κάι Συριακης αγιολογίας — Православный палестинский сборник. СПб., 1907, вып. 57, с. 164—172 (перевод — с. 184—192).

4 Synaxarium ecclesiae Constantinopolitanae. Ed. Н. De­lehaye. 1902, p. 170.

5 Великие Минеи-Четьи, вып. 6. Изд. Археографи­ческой комиссии. СПб., 1880, стлб. 1967—1968.

6 Guidi Ign. Textes orientaux inédits du martyre de Judas Cyriaque éveque de Jerusalem, I. Texte syria­que. — Revue de ľOrient Chrétien, 1904, № 9, p. 87—95.

7 Ibid., 1904, p. 310—332.

8 Ibid., 1906, p. 337—351.

9 Wright W. Catalogue of the Syriac manuscripts in the British Museum, t. III. London, 1872, p. 1083.

10 Wright W. Apocryphal Acts of the Apostles, vol. I. London, 1871, p. 1—65.

11 Кроме 13 греческих, латинских и сирийских ру­кописей, существуют английский, исландский и старошвед­ский тексты.

12 Nestle E. l) De sancta cruce. Ein Beitrag zur christlichen Legendengeschichte. Berlin, 1889; 2) Die Kreuzauffindungslegende. — Byzantinische Zeitschrift, 1895, Bd. IV, S. 324; Straubinger J. Die Kreuzauf­findungslegende. Padebom, 1913, S. 74.

13 Straubinger J. Die Kreuzauffindungsle­gende, S. 75.

14 Peeters P. Traductions et traducteurs dans ľhagiographie orientale à ľépoque byzantine. — Analecta Bollandiana, 1922, t. XXVI, p. 215.

15 Straubinger J. Die Kreuzauffindungsle­gende, S. 59.

16 Ginzel F. Handbuch der matematischen und tech­nischen Chronologie, Bd. III. Leipzig, 1906, S. 31.

17 Straubinger J. Die Kreuzauffindungsle­gende, S. 51.

18 Ginze1 F. Handbuch..., S. 190—192.

19 Synaxarium ecclesiae Constantinopolitanae, p. 170, 28 Oct., N 10.

20 Ibid., р. 57622.

21 Ibid., р. 60123.

22 Ibid., р. 168.

23 Великие Минеи-Четьи, вып. 6, стлб. 1967—1968 и 1981.

24 Wiener Studien, 1891, S. 301.

25 Liber pontificalis, t. I. Ed. Duchesne, Paris, 1877, р. 167.

26 Веdjan P. Acta martyrum et sanctorum, t. I, p. 326; Nestle E. De sancta cruce, p. 11,1.105 (по руко­писи Британского музея add. 12.174), р. 25, 1.1 (по руко­писи Британского музея add. 14.644).

27 Nestle E. De sancta cruce, p. 7 (по рукописи Британского музея add. 12.174), р. 21 (по рукописи Па­рижской национальной библиотеки 234); Веdjan P. Acta martyrum, t. Ill, p. 175 (по рукописи Берлинской библиотеки Sachau 222).

28 Phi1lips G. The doctrine of Addai. London, 1876, p. (fol. 7b).

29 Nestle E. Die Kreuzauffindungslegende, p. 324.

30 Straubinger J. Die Kreuzauffindungslegende, S. 40.

31 Ibid.

32 Holder. Inventio sanctae crucis. Lipsiae, 1889, p. 38.

33 По рукописи ГПБ и Британского музея add. 14. 644; Nеstlе Е. De sancta cruce, p. 29, 108.

34 Ibid., p. 16, 229.

35 Nestle E. Die Kreuzauffindungslegende, p. 327, l. 30.

36 Nest1e E. De sancta cruce, p. 19, l. 318, p. 33, l. 205.

37 Nest1e E. Die Kreuzauffindungslegende, p. 351.

38 Holder. Inventio..., p. 38 (οι παραγενόμενοι ειδον).

39 Nest1e E. De sancta cruce, p. 20.

40 Бриллиантов А. И. Император Константин Великий и Миланский эдикт 313 г. Пгр., 1916, с. 12—31.

41 Греческий текст см.: Nestle E. Die Kreuzauf­findungslegende, p. 324 (отсутствует у Гольдера и Вотке). Латинский текст см.: Acta sanctorum, Majus, t. I. Сирий­ский текст см.: Вedjan Р. Acta martyrum, t. I, p. 326 (в рукописи add. 12.174 и в рукописи ГПБ); он отсут­ствует в рукописи Британского музея add. 14.644.

42 Holder. Inventio..., p. 45—46.

43 Ibid., p. 50—51.

44 Straubinger J. Die Kreuzauffindungsle­gende, S. 93.

45 Nestle E. Die Kreuzauffindungslegende, p. 339.

46 Easebius. Historia ecciesiastica syriaca, II, 18.

47 Cureton W. Ancient syriac documents. London, 1864; рукопись ГПБ, сирийская новая серия, 4.

48 Nest1e E. De sancta cruce, p. 10, l. 80; Be­djan P. Acta martyrum, t. III, p. 184—187.

49 Nest1e E. De sancta cruce, p. 11, l. 102.

50 Bedjan P. Acta martyrum, t. III, p. 187.

51 Eusebius. Historia ecclesiastica syriaca, IV, 5.

52 Nеst1е Е. De sancta cruce, add. 12.174.

53 Вedjan P. Acta martyrum, t. III, p. 187.

54 Nеst1е Е. De sancta cruce, р. 22, 1. 46; р. 32, 1. 181.

55 Ibid., р. 22, l. 37 и сл.; р. 23, l. 53 и сл., 59 и сл.

56 Ibid., р. 31, l. 148 и сл.; р. 34, l. 230.

57 Ibid., p. 11, l. 102.

ОБ ИСТОРИЧЕСКОМ ЗНАЧЕНИИ НАДПИСИ RES 4337

1 Höfner M. l) Die Katabanischen und Sabäischen Inschriften der südarabischen Expedition im Kunsthistori­schen Museum in Wien, II. — WZKM, 1935, 42, p. 47—61; 2) Eine südarabische Handelinschrift. — Forschungen und Fortschritte, 1934, X, p. 274—275; Beeston A. F. L. Qahtan. — Studios in Old South Arabian Epigraphy, I. The Mercantile Code of Qataban. London, 1959; RES 4337.— Repertoire ďépigraphie sémitique, v. VII, liv. 2. Paris, 1937, p. 199—206.

2 RES 4337 С, 11—14; Вееstоn A. F. L. Qahtan, p. 13 (clause XI).

3 Wissmann H. Zur Geschichte und Landes­kunde von Altsüdarabien. — SBAW, 246, Wien, 1964, p. 152, 169.

4 Wissmann H. Zur Geschichte und Landes­kunde..., p. 64, 170—171; Pirenne J. Le Royaume Sud-Arabe de Qataban et sa Datation. — Bibliothèque du Muséon, 48, Louvain, 1961, p. 65—66,

5 Ghul M. A. New Qatabani Inscriptions, II. — BSOAS, 1959, v. XXII, p. 429—433.

6 Höfner M. Die Beduinen in den vorislamischen arabischen Inschriften. — Ľantica societa Beduina, Roma, 1959, p. 62—63.

7 Wissmann H. Zur Geschichte und Landes­kunde..., p. 168.

8 Ghul M. A. New Qatabani Inscriptions, It, о. 433—436.

9 Вееston A. F. L. Qahtan, p. 15.

10 Ibid., p. 5.

11 RES 4337A, 23—27 — Repertoire, p. 200—201; Beeston A. F. L. Qahtan, p. 12 (clause VI).

12 Вееstоn A. F. L. Qahtan, p. 7—8, 12; Ir­vine A. K. Some Notes on Old South Arabian mone-

v i n e A. K. Some Notes on Old South Arabian mone­tary Terminology. — JRAS, p. 33—34.

13 RES 4337C. 14—17. — Repertoire, p. 205; Веeston A. F. L. Qahtan, p. 13 (clause XII).

СИРИЙСКИЙ ТЕКСТ И ГРЕЧЕСКИЙ ПЕРЕВОД МАРТИРИЯ ТАРБО

1 Acta sanctorum martyrum orientalium et occidenta­lium. Ed. St. Εν. Assemanus. Romae, 1748, pars I, ρ. 10— 59; Acta martyrum et sanctorum, t. II. Ed. Bedjan, Paris, 1891, p. 128—260.

2 Baumstark A. Geschichte der syrischen Li­teratur. Bonn, 1922, S. 56.

3 Acta sanctorum..., pars I, ρ. 54—59.

4 Acta martyrum..., t. II, 254—260; Avant-propos, p. VIII; Verzeichnis der syrischen Handschriften, I. Ed. Sa­chau, Berlin, 1899, S. 290.

5 Les versions grecques des actes des Martyrs persans sous Sapor II. Textes grecs et traductions, publ. par H. De­lehaye. — Patrologia Orientalis, t. II, Paris, 1907, 410—411.

6 Пигулевская Н. Города Ирана в раннем средневековье. Л., 1956, с. 145—149, 242—250; Pigu­lewskaya N. Les villes de ľEtat iranien aux époques Parthe et Sassanide. Paris, 1963, p. 116—118, 169—175.

7 Wiessner G. Zur Märtyrerüberlieferung aus der Ghristenverfolgung Schapur's II. Göttingen, 1967, S. 145 — 147. — Книга Г. Висснера — это прекрасное и остроум­ное исследование, имеющее большое значение для про­блемы сирийских «Деяний мучеников».

8 Acta martyrum. . ., р. 257; Les versions grecques. . ., p. 442.

9 Ibid.

10 Acta martyrum. . ., p. 255; Les versions grecques. . ., p. 440.

11 Wiessner G. Zur Märtyrerüberlieferung. . ., p. 57, 146.

12 Acta martyrum. ... p. 257.

13 Les versions grecques. . ., p. 441.

14 Acta martyrum. ... p. 257—258.

15 Acta martyrum. . ., p. 260; Les versions grecques. . ., p. 444.

16 Ibid.

17 Пигулевская Н. Города Ирана..., с. 147—149; Pigulevskaya N. Les villes..., p. 117—118; Peeters P. 1) La date du martyr de St. Syméon. — Analecta Bollandiana, 1938, t. 56, f. 1—2; 2) Le passionnaire d'Adiabène. — Analecta Bollandiana, 1925, t. 43, f. 1—2, p. 266; 3) Recherches ďhistoire et de philologie orientales, I. Bruxelles, 1951, p. 73; Devos P. Sozomène et les actes syriaques de St. Syméon. — Analecta Boiïandiana, 1966, t. 84, f. 3—4, p. 443.

18 Wiessner G. Zur Märtyrerüberlieferung. . ., p. 64—65.

19 Assemanus J. S. Bibliotheca Orientalis, III, p. I. Roma, 1725, p. 73—74.

ЗАМЕТКА ОБ ОТНОШЕНИЯХ МЕЖДУ ВИЗАНТИЕЙ И ГУННАМИ В VI в.

1 Historia ecclesiastica Zachariae Bhetori vulgo ad­scripta edidit E. W. Brooks, v. II, 1,12, cap. 7, р. 214; Corpus scriptorum christianorum orientalium. Scriptores Syri, series tertia, t. VI.

2 Златарски. Историа на первото болгарско зарство, I. Sofia, 1918, р. 72—84.

3 Zacharias Rhetor, р. 213.

4 Excerpta historica Constantini Porphyrogeniti. Ex­cerpta de legationibus, vol. II. Ed. De Boor. Berolini, 1903, р. 588 (Priscus Panites).

5 Zacharias Rhetor, p. 215. 6 Ibid.

6 Ibid.

7 Пигулевская Н. В. Сирийские источники по истории народов СССР. Л., 1941, с. 81, 87.

8 Procopius. De bello persico, I, 12. Recogn. 1. Haury, ed. stereotypa G. Worth. Lipsiae, 1962, р. 56.

9 Прокопий Кесарийский. История войн рим­лян с персами. Пер. Г. С. Дестуниса. СПб., 1876; Арта­монов Н. И. История хазар. Л., 1962, с. 92.

10 Stein Е. Histoire du Bas-Empire, vol. II. Publ. par J. R. Palanque. Paris, 1949, ρ. 270—271.

11 Zacharias Rhetor, р. 216.

12 Ibid., p. 217.

13 Ibid.

14 Theophanes Chronographia II. Ed. de Boor, p. 161— 162; Ioannes Ma1a1as. Chronicon, cap. 16. Bonn, 1831, p. 406; Georgius Сedгenus, t. I. Bonn, p. 644,

СИРО-ПАЛЕСТИНСКИЕ ФРАГМЕНТЫ ПСАЛМОВ 123—124

1 Eusèbe de Césarée. Histoire ecclésiastique. Ed. par P. Bedjan. Paris, 1897; The Ecclesiastical History of Euse­bius in Syriac. Ed. Wright and Me. Lean. Cambridge, 1898. — Πигулевская Н. О сирийской рукописи «Церковной истории» Евсевия Кесарийского в Россий­ской Публичной библиотеке. — Восточный сборник Государственной Публичной библиотеки, 1926, № l, с. 115—122.

2 Philipps. G. The doctrine of Addai. London, 1876.

3 Wright W. Apocryphal acts of the Apostles. London, 1871.

4—5 Pigoulewsky N. Le martyre de Saint Cyria­que de Jerusalem. — Revue de ľOrient chrétien, 1929, t. VI, N 3—4.

6 Pigoulewsky N. Das Ende des Strassbur­ger Sahdona-Handschrift. — Oriens christianua, 1927.

7 В этом каталоге принята следующая классифика­ция рукописей: 1 — библейские книги; 2 — патрология; 3 — агиография; 4 — светская литература и документы. Этот каталог был опубликован позднее: см.: Πигу­левская Н. В. Каталог сирийских рукописей Ленин­града. — Палестинский сборник, 1960, вып. 6 (69). — Прим. редакции.

8 Land J. Anecdota syriaca, t. IV. Lugduni Bata­vorum, 1875.

9 Kokowzoff. Nouveaux fragments syro-palesti­niens de la Bibliothèque de Saint-Pétersbourg, 1906.

10 Τisсhеndогf. Notitia. . . codices bibliorum Sinaitici. Lipsiae, 1860, p. 48, lin. 9 (Ν 12).

11 Muralt. Catalogue des manuscrits grecs de la Bibliothèque Publique. Pétersbourg, 1864. p. 70.

12 Kokowzoff. Nouveaux fragments. . ., p. 37.

13 Gesenius. Hebräisches Wörterbuch. 1921, p. 523.

14 Kokowzoff. Nouveaux fragments..., p. 15, 36.

15 Stephanus. Thesaurus graecae linguae, t. VII. 1848—1854, col. 829. Tortuosus laqueus, laquei, tendiculae. Ps. 124, 5 quo loco τοις εκκλίνουσιν ειςτας στραγγαλιάς opp. Psalmistes τους αγατους. Hebr. textui adjuncta versio habet qui autem declinant ad pravitates suas. Στραγγαλιων nomine potes accipere etiam: Perversa consilia, dolosas machinas, Versutias.

16 Schulthess. Grammatik des christlich-pa­lästinischen Aramäisch. 1924, 132, 2, p. 57.

17 Duensing. Christlich-palästinisch-aramäische Texte und Fragmente. Göttingen, 1906, p. 83, 84, 92, 109.

1

Смотреть полностью


Скачать документ

Похожие документы:

  1. Александр Мень История религии (том 6)

    Документ
    От всей души призываю благословение Божие на этот труд. Заслуга автора в том, что он является одним из тех немногих православных исследователей, которые на деле смогли показать как принципиальную приемлемость, так и религиозную плодотворность
  2. Тюрки и мир: сокровенная история

    Документ
    Часть I Арйана Вэджа — Арийский Простор Забытая родина (вместо предисловия) 6 Полуостров Индостан и его обитатели 26 Персидские мелодии тюркского гимна 49 Ближневосточный плацдарм 79 «Гостеприимство» в новой Европе 108 Литература
  3. Мурад Аджи

    Документ
    Эта книга - продолжение "Полыни Половецкого поля". Вернее, я задумывал дополнить "Полынь ", а получилась новая книга. Тоже об истории Великой Степи и тюрков.
  4. Патриаршего Иерусалимского Монастыря Монаха Серапиона, именовавшегося прежде Пострижения Стефаном 1830 и 1831 годов биография

    Биография
    Два рукописных дневника, впервые публикуемых здесь, дают возможность дополнить картину русских паломничеств-путешествий в Иерусалим в очень значимые исторические периоды.
  5. Курсовая работа (66)

    Курсовая
    Цель данного исследования на основании источников показать взаимоотношения римско–эллинского мира с иудейской и христианской религиями, а также иудейской диаспоры и христианских общин.

Другие похожие документы..