Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Реферат'
В начале XIV века на историческую арену выдвигается новый центр объединения русских земель – Московское княжество. Большую роль в этом играет располож...полностью>>
'Документ'
В рамках криминалистики как науки предупреждение преступлений занимает особое место. В настоящее время в криминалистике доминирует мнение о том, что ...полностью>>
'Автореферат'
Защита диссертации состоится “17”_декабря_2009 г. в “10” часов на заседании диссертационного совета Д 220.048.03 при ФГОУ ВПО «Новосибирский государст...полностью>>
'Автореферат'
Защита состоится « 20 » октября 2009 г. в 11 часов на заседании диссертационного совета Д 210.025.01 при ФГУ «Российская государственная библиотека»,...полностью>>

Н. В. Пигулевская ближний восток византия славяне содержание

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

ДУРА-ЕУРОПОС

Среди раскопок в Месопотамии самое видное место принадлежит раскопкам в неболь­шой крепости на берегу Евфрата, известной под двойным именем Дура-Еуропос. Первое ее имя семитическое, дуру — значит крепость вообще; второе имя — Еуропос — восходит ко времени основания ее как греко-македонского города при Селевке I. В жизни Дуры отражается, как в ми­ниатюре, вся жизнь городов Междуречья. Дура принадлежит к числу так удачно названных «ка­раванных городов» — городов, лежащих на сухо­путных магистралях Передней Азии. Но среди них имеются такие города, как Пальмира, с ее изумительной архитектурой и скульптурой, с ве­ликолепными образцами украшений и тканей. В Дуре все несравнимо скромней, проще, нет дворцов, есть простые дома, нет памятников материальной культуры богатейшей верхушки, зато сохранились предметы, которыми пользо­вались люди среднего достатка. Высокие образцы пальмирского искусства в Дуре немногочисленны. Хотя общественные здания и храмы украшены замечательными фресками, но они гораздо скром­нее украшений зданий из розового мрамора в Пальмире. Если в Пальмире удалось найти художественно вытканные материи, то в Дуре есть образцы примитивного текстиля и грубой шерстяной одежды. Раскопки в Дуре дают воз­можность наблюдать жизнь в более глубоких прослойках менее обеспеченных, более скромных слоев населения. То, что это был не только тор­говый и караванный центр, но и крепость, дока­зывают обнаруженные детали быта армии: со­хранились казармы, вооружение, изображения воинов, имена многих из них.

Дура представляла собой древнеассирийскую крепость и селенхю, в котором Селевк Никатор, один из военачальников Александра, поселил македонских воинов. Тогда же она получила новое имя Еуропос, по одному из родных маке­донцам городов.

Со времени Селевкидов, вероятно и раньте, город был окружен зубчатой крепостной стеной, над которой возвышалась сторожевая башня. В разных направлениях из города вели дороги. выход на них был через охранявшиеся стражей ворота. Улицы пересекали друг друга под пря­мыми углами. Дома принадлежали гражданскому населению, преимущественно среднего достатка. В казармах располагался гарнизон. Один из частных домов был надстроен, увеличен, чтобы стать более обширным помещением, куда были поселены впоследствии римские военачальники, техники, как об этом сообщает надпись. Сохра­нились их имена на греческом языке; одна из надписей греко-семитическая. Другая группа имен — латинская, это воины или военачальники, остававшиеся в Дуре на зимовку. Эти имена, очевидно, относятся ко времени, когда город входил в состав Римской империи. Из обществен­ных зданий имеются три римские бани, со всеми необходимыми подразделениями, к ним ведет римский же водопровод. Первоначальная по­стройка бань относится еще к парфянскому вре­мени, они были только перестроены в римское время. Связь их с восточными банями более позд­него времени очевидна. В центре города находи­лись рыночная площадь и улица, по обеим сто­ронам которой тянулись лавки. Дура-Еуропос украшали несколько храмов, из которых особенно замечательно святилище богини Нанайи — Атар­гатис, впоследствии ставшее и местом поклоне­ния Артемиде. Синагога с ее замечательными фрес­ками была построена значительно позднее, в 245 г. н. э.

Окружавшая город земля была поделена на экады и более мелкие наделы — клеры (κλήροι). 20 клеров составляли экаду. К сожалению, не­известно, как именно собирались подати и налоги с этих наделов, но несомненно, что клеры были единицами для учета податей. Клеры — это соб­ственно земельные наделы, предоставленные вои­нам и их семьям, которые они обрабатывали в мирное время. При наступлении военной опасности, отрываясь от своего надела, воины обя­заны были являться в полном вооружении. Воины, пришедшие на восток с Александром, в мирной обстановке возвращались к своему исконному занятию — земледелию. Их сыновья проходили специальное военное обучение и занимали осво­бождавшиеся после ветеранов места в военных частях. Так образовывалось сословие клерухов — солдат-земледельцев, земельные наделы которых переходили из поколения в поколение. Как и у себя на родине, македонцы были организованы, они составляли роды (γένη), во главе которых стояли генеархи. Крепкий род был сохранен до времени римских завоеваний.

Кроме того, непосредственные производители, держатели наделов, клерухи-арендаторы состав­ляли группы, имевшие характер общины, во главе которой стоял один из них, выполнявший обязанности старосты.

Земля вообще была собственностью царя, на­делы давались на время, и сохранившиеся письменные источники не оставляют сомнений в том, что если ближайших наследников у держателя надела не было, то надел его становился вновь собственностью царя. «Земля надельная» (γη κλη­ρουχική) противопоставляется «царской земле» (γη βασιλική), но по существу земля клерухов была землей, временно им данной тем же царем. Доходами с земель царя ведали царские экономы. Как и в Вавилоне, в Дуре было немало земли, принадлежавшей храмам. Недвижимым и дви­жимым имуществом ведал специальный казначей, с полугреческим-полуарамейским званием — газофилакт.

Как памятники материальной культуры, так и памятники письменности, сохранившиеся в Дура-Еуропосе, не оставляют сомнений в том, что первоначальное его население было сирий­ским, арабским и иранским и что эти этнические группы составляли главную массу городского населения в селевкидский и в парфянский периоды. Это справедливо и для других городов Месопо­тамии, причем в восточном направлении увеличивалась иранская прослойка населения, в север­ном — армянская. В городе существовало не­сколько корпорации, группировавшихся но этни­ческому признаку. Первое, и притом привиле­гированное, положение занимала греко-македон­ская группа. Это была аристократия города, она ближе всех стояла к царю, к управлению и составляла тот слой, из которого выходили высшие должностные лица города. Управление городом осуществлялось по греческой традиции. Самоуправление полиса налицо, так как имелся совет βουλή, состоявший из наиболее богатых, знатных или «мудрых». Греки в качестве «граждан» в собственном смысле слова устанавливали город­ские законы, которыми город руководствовался в повседневной жизни и которые были обяза­тельны для всего города. Греческому законода­тельству подчинялся весь город, все его граждане. Тем не менее в основе жизни полиса лежали цар­ские рескрипты, регламентировавшие общее его положение. Только что основанные и незначи­тельные города не имели политической автономии и свободного самоуправления греческого полиса, они подчинялись правителю, или стратегу, спе­циально назначаемому в город, а в последней инстанции — сатрапу провинции. Стратег города представлял исполнительную власть, он ведал также его охраной, был начальником гарнизона и воинских частей. Функции контроля, наблюде­ния за общим течением городской жизни были возложены на эпистата города.

Ремесленная жизнь города, торговые опера­ции концентрировались в специальном банке, ведавшем всеми частными соглашениями, их реги­страцией, упорядочением. Хранителем этого ар­хива, куда заносились частные акты, был хрео­филакт (χρεοφύλαξ). Свобода корпораций города носила чисто условный характер, фактически члены корпорации были прикреплены к своему занятию, к той этнической группе, к которой они были приписаны.

Глубокое взаимное влияние, диффузия между греко-македонским и восточным, преимущественно арамейским, миром сказались на ряде явлении. Если, например, греческие нотариальные акты написаны правильным и относительно чистым греческим языком, то резкую противоположность представляют граффити. Последние содержат мно­гочисленные ошибки и написаны так, что совер­шенно очевидно, что писавшие лучше знали и говорили на семитских языках. Что касается деревни, то она говорила исключительно по-ара­мейски. Есть надписи, где греческий и арамейский тексты приведены параллельно.

Не избежал восточного влияния даже такой институт, как семья. Македонские семьи Дура-Еуропоса и в парфянское время составляли роды (γένη), которые крепко помнили свои родст­венные связи. Известен иранский обычай, прак­тиковавшийся и в парфянскую, и в сасанидскую эпохи, вступать в брак с кровными родственниками близкой степени родства. В парфянское время письменными источниками засвидетельствованы в греко-македонских семьях Дуры браки между близкими родственниками: дяди с родной племян­ницей, брата с сестрой и т. п. Нет сомнения, что это было иранское влияние, так как в Македонии такого рода браки не практиковались.

Явственно сказалось взаимное влияние и в об­ласти религии. Сирийская богиня, Великая Ма­терь утвердила свой культ в Риме, обойдя все Средиземноморское побережье. Мембидж назы­вался греческим именем Иераполь в связи с ее великолепным храмом в этом городе, который стал святилищем и для греков. В Дура-Еуропосе культ богини Нанайи—Атаргатис был слит с куль­том греко-македонской богини Артемиды.

Дура-Еуропос, как и другие города Месопо­тамии, стоявшие на магистралях, соединявших Китай и Индию со средиземноморскими государ­ствами, расцветал с оживлением торговли и хи­рел, когда она замирала. Во всех памятниках материальной культуры Междуречья, в языке, письменности, в религии — повсюду сказывается глубокое взаимное проникновение, слияние и сме­шение элементов Востока и Запада. Эллинизация Передней Азии и арамеизация ее греко-македонского населения во многих отношениях обусловили всемирно-историческую роль Ближ­него Востока в последующее время.

ИЗ ИСТОРИИ СОЦИАЛЬНЫХ

И РЕЛИГИОЗНЫХ ДВИЖЕНИЙ

В ПАЛЕСТИНЕ В РИМСКУЮ ЭПОХУ

Древняя религия Израиля прошла много стадий развития и претерпела много изменений, но на всем протяжении эволюции сохраняла верность одному принципу — закону. Христиан­ская община, зародившаяся в недрах иудаизма, осознала себя как новое явление лишь после того, как вопрос об ее отношении к закону был постав­лен на принципиальную основу. Проповедь Павла из Тарса победила обрезание, а с ним и другие установления «Моисеева закона» были признаны необязательными для христиан. Разрыв этот под­готовлялся еще до Павла деятельностью апостола Петра и диакона Стефана. Это было прямым следствием того положения, которое занял Иисус, связавший свою деятельность с народными мас­сами Палестины и вызвавший этим протест гос­подствующих кругов. Новый завет как источник не разрешает тех противоречий, которые он кон­статирует. Действительно, как объяснить, что за Иисусом ходили толпы, между тем как постоян­ные споры между ним и книжниками и фарисеями не прекращались; как объяснить вечные упреки Иисусу в несоблюдении им закона, враждебное настроение в правоверной иудейской среде, на­растание которого привело к Голгофе. Кто со­ставляет ту толпу, которая теснится вокруг Иисуса, следует за ним в пустыню и которую евангелисты называют «чернью» (ochlos), «греш­никами» (hamartoloi), за общение с которыми так упрекают Иисуса фарисеи. Чем объяснить резкое расхождение народа и фарисеев в отношении к Иисусу; в чем были разногласия Иисуса и народа, с одной стороны, книжников и фарисеев — с дру­гой? Обе стороны стояли на глубоко религиозной точке зрения, и из религиозного сознания воз­никали упреки фарисеев Иисусу и отповедь Иисуса книжникам. Но религиозное сознание образованных кругов и народных масс не сов­падало. Их отношение к закону было различным.

В образованных слоях иудеев господствовали два течения — фарисейство и саддукейство; ис­следования о них в значительной мере закончены трудами ученых еще прошлого столетия: Деранбу­ром, Вебером, Когеном, Велльхаузеном.1 Весь этот материал сведен у Шюрера.2 Источники (Иосиф Флавий, Талмуд, Новый завет) не проти­воречат друг другу, и их позиция относительно закона и относительно друг друга совершенно ясна. Эллинизированные саддукеи были чужды народу, но влиятельны в правящих кругах. Фарисеи являлись партией, связанной с более широкими кругами иудейских масс, и, конечно, были целые слои народа, которые видели свой идеал в праведном фарисее. Этой книжнической, фарисейско-раввинистической среде мы обязаны почти всеми литературными памятниками эпохи. Памятники эти могут быть разделены на две группы, на так называемые апокрифы Ветхого завета и раввинистическую литературу (Талмуд). Те и другие источники, будучи связанными с образованным кругом, различаются своей тема­тикой, интересом, который для апокрифов лежит в эсхатологии, а для Мишны — в законе. Что строгое законничество фарисеев уживалось в них с верой в воскресение и в пришествие Мессии, засвидетельствовано как Псалмами Соломона, так и Деяниями апостолов (Гл. 23: 6—8). Древняя пророческая традиция Израиля породила две ветви: функция учительности отошла к книжни­кам, к учителям, а «пророчество» стало достоя­нием апокалиптиков. В апокрифах проявился интерес позднего иудаизма к вопросам будущей жизни. Они говорят пророческим, часто неясным языком о «тайнах вечности», о воскресении мерт­вых, о суде божием и об ожидаемом Мессии. Мишна полагает свое значение в ином — в на­учении, пояснении и установлении закона и от­дельных казусов его выполнения; в эту сторону направлен и весь интерес памятника. Но как для Мишны не подлежит сомнению вера в будущую жизнь (‛ôlām habā’), так и для апокрифов привер­женность закону и необходимость его строгого выполнения являются исходным положением. Эти два основных интереса литературных кругов иуда­изма, апокалиптический и законнический, для народного сознания не были равноценны.

Апокалиптика уходит своими корнями в самую глубину религиозного сознания масс. Мессианизм народного движения, выраженный проповедью Иоанна Крестителя и Иисуса, не подлежит сом­нению, и он очень близок мессианизму апокрифов. Доказывать эту связь после блестящих работ Бальдерншпергера, Иоганна Вейса, отчасти Вреде уже нет никакой надобности. В вере в Мессию образованные круги иудейского общества, на­пример фарисеи, и народная масса были со­гласны.

Иначе обстояло дело с отношением к закону. Вся литература иудаизма занимает здесь совер­шенно определенную позицию — строгой вер­ности ему. Даже апокалиптические памятники, от которых, казалось, можно было бы ждать в этом отношении терпимости и большей широты, при анализе разочаровывают нас.

Написанные в последнем дохристианском и первом христианском столетии, апокрифы дошли до нас в греческих и латинских переводах, от­части в различных восточных версиях — сирий­ских, эфиопских и др. Эллинистическое влияние на апокрифы заметно; уже одно то, что они переводились на различные языки, говорит о их бли­зости живым интересам диаспоры. Но истинно универсальной тенденции, нового живого слова о законе, об обязанностях человека по отношению к Богу и ближнему мы здесь не находим. В апо­крифах утверждается праведность тех, которые строго выполняют закон и хранят малейшие заповеди отцов,3 тем самым утверждается особое значение, особые права Израиля на спасение.4

Отношение к грешникам суровое, полное осуж­дения, которое переносится и на язычников. Праведник характеризуется чертами не столько моральной, сколько ритуальной чистоты. Из­бранные должны строжайше следовать закону.5

Никакого свободомыслия или уклонения от закона в этих памятниках, вышедших из среды литературного, образованного иудейства, мы не находим. Их точка зрения совершенно совпадает с позицией евангельских книжников и учителей (равви) Талмуда.

Свободомыслие мы находим в народной среде. Упрекая Иисуса, фарисеи утверждали, что никто из знающих и наставленных в законе не принял его учения. «Уверовал ли в него кто из начальни­ков или фарисеев, но только этот народ (όχλος) — невежда в законе — проклят он», — говорили они.6

И тот факт, что только народ, проклятый за свое невежество в законе, следовал за Иисусом, объясняется именно тем, что точка зрения Иисуса на закон была близка народной.

То, что для книжников представлялось соблазном, в чем они готовы были преследовать Иисуса, порицая его за то, что они называли нарушением закона и преданий старцев, близко и понятно простонародью, окружавшему его. Это роднило Иисуса с толпой, так как она поступала так же, и упреки, с которыми книжники и фарисеи обращались к Иисусу в Евангелии, повторяются и в Мишне, но только тут они направлены против массы, именуемой ‛am-ha’āreş. Термин этот библейский. А. Гейгер в своей ра­боте 7 устанавливает определенное ограничение термина ‛am-ha’āreş, простирающегося только на еврейскую массу, еврейское простонародье, в противоположность языческим народам, име­нуемым gōyim. В Библии это слово применяется к народу для противопоставления царю и на­чальникам. В книге Левит (4: 22—27) в прине­сении жертвы за грех выделены грех начальни­ков и грех кого-нибудь из народа (‛am-ha’āreş). Во 2-й книге Царств (в греческом переводе LXX — 4-й), 16:15 ‛am-ha’āreş (народ) противопостав­лен царю, а в главе 11 : 20 той же книги — го­роду: «И возрадовался весь народ земли, и город успокоился, а Аталию (Гофолию) убили мечом в доме царя».8 Семьдесят Толковников переводят этот термин на греческий как о λαός της γης, что является точным переводом буквального зна­чения слов ‛am-ha’āreş — народ земли. Слово ochlos (όχλος) тоже близко значению этого термина. Пешитта переводит его с греческого на сирийский словом ‛amā — народ,9 как бы нащу­пывая подлинное выражение арамейской речи. Обычно же в сирийском тексте народ, окружаю­щий Иисуса, называется kensā — толпа (от гла­гола kns — собирать).10

Переходя к вопросу об ‛am-ha’āreş в Мишне, скажем предварительно несколько слов о самом источнике. Известно, что раввинистические па­мятники датировать трудно, кодификация их обычно поздняя, между тем как традиции, которые они передают, относятся к несравненно более раннему времени. Так, например, Мишна, коди­фикацию которой следует отнести к концу II или началу III в. н. э.,11 ссылается на авторитет­ные изречения учителей, живших еще в I в. до н. э. Мнения отдельных ученых тщательно сохра­нялись их учениками или их школой, например школой Гиллеля (bēt Hillēl) или Шаммаи. Работа над текстом Мишны привела, однако, к мнению, что отдельные ее части в письменном виде сущест­вовали, вероятно, и в начале II в.12

Буквальное значение слов ‛am-ha’āreş есть «народ земли»; смысл, который придается им в Библии, — тот же: это простонародье, по пре­имуществу сельская масса, которую можно было бы назвать поселянами, так как они противо­поставлены населению города. Раввинистическая литература, по нашему мнению, дает указания, что и для ее времени ‛am-ha’āreş есть среда, связанная по преимуществу с землей.

Прежде всего об этом говорят многочисленные указания трактата Demaj, из которого видно, что часть, законнически настроенная, составляла товарищества (εταιρία — heber), в которых строго проводился закон о десятине на плоды. Им про­тивопоставляется ‛am-ha’āreş, который этого правила не соблюдает. Поэтому hābēr, член этого товарищества, должен отказаться от каких бы то ни было покупок у ‛am-ha’āreş сухих или сырых продуктов, подлежащих десятине, так как никогда нельзя быть уверенным в том, что ‛am-ha’āreş эту десятину уплатил.13

Напрасно Монтефиоре в своих лекциях 14 пытается сделать из haberim особых ригористов в законе; «никогда все фарисеи, ни все равви не были haberim», — говорит он. Но отчего тогда для Иисуса строгое соблюдение десятины пред­ставляется такой характерной чертой всего фари­сейства? В притче о мытаре и фарисее он вклады­вает в уста похваляющегося фарисея слова:

«Отделяю десятую часть из всего, что приобретаю» (Лука, 18 : 12 — αποδεκατεύω πάντα ώσα κτωμαι.). А в обличительной речи его, обращенной к тем же книжникам и фарисеям, сохранившейся в двух редакциях Луки (11 : 42) и Матфея (23 : 23), сказано: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что даете десятину с мяты, аниса и тми­на, и оставили важнейшее в законе: суд, милость, веру. Это должно делать и того не оставлять».

Тщательность, с которой и книжники, и фарисеи старались соблюдать десятину, по данным Еван­гелия, ставит их без всякого сомнения в ряды haberim, которые из тех же соображений тща­тельного сохранения десятины избегали покупок у ‛am-ha’āreş. Что последний был связан с зем­леделием, непосредственно имел дело с хлебом, говорят и такие тексты Мишны,15 в которых жен­щина-соседка ‛am-ha’āreş заходит к женщине соседке haber за ситом для зерна, за ситом для муки или остается у нее перемалывать на ручной мельнице муку. Этим мы, конечно, не хотим ска­зать, что haberim не встречаются в среде сельского населения, нет, многие равви, фарисеи, книж­ники были или ремесленниками, или земледель­цами, но только сам ‛am-ha’āreş по преимуществу являлся сельской массой. С этой точки зрения представляется многозначительным следующий текст. Равви Елиезер говорит: «Если бы мы не были им нужны для торговых дел, они убили бы нас».16 Равви Елиезер, деятельность которого относится к последней четверти I в., является, следовательно, свидетелем того, что ‛am-ha’āreş сам непосредственно торговли не вел, а нуждался для этого в других. Некоторые исследователи хотят в этих словах видеть только помощь гра­мотных людей ‛am-ha’āreş в деле составления торговых договоров, контрактов, а не ведения самой торговли, но прямым смыслом текста это не подтверждается.

Городское население, как более грамотное и культурное, в большей степени связано с тор­говлей, чем крестьянская масса, а это создает естественную зависимость последней от первого, а с зависимостью и ненависть. Именно это обыч­ное противоречие между городом и деревней и вскрыто в словах равви Елиезера.

‛Am-ha’āreş как земледельцы неохотно вы­полняли постановления о десятине, а это ставило их в положение неблагочестивых. В еще большей мере брезгливость к ним законников вызывалась их пренебрежением к законам, касающимся чи­стоты пищи, сосудов, чистоты самих людей. В трактате Edijoth, Ι, 1417 мы находим длинный спор между школой Гиллеля и школой Шаммаи о том, какой сосуд может сохранять чистоту, и о том, что каждый сосуд в руках ‛am-ha’āreş представляется нечистым. Словно защищая народ, возражает Иисус против мелочного хранения чистоты сосудов: «Горе вам, книжники и фари­сеи, лицемеры, что очищаете внешность чаши и блюда, между тем как внутри они полны хище­ния и неправды. Фарисей слепой! Очисти прежде внутренность чаши и блюда, чтобы чиста была и внешность их».18 В трактатах Schebuoth, 5 и Thoroth, 74, 85 указывается, что все, до чего касалась женщина ‛am-ha’āreş, вошедшая в дом haber, считается нечистым, даже если она зашла для того, чтобы вынести своего ребенка или выгнать скотину. Дом остается чистым только в том слу­чае, если ей не разрешили в нем медлить. Как должна была в этом отношении колоть глаза книжникам простота и терпимость Иисуса, когда, например, женщины приносили ему детей или когда он касался заведомо нечистых людей, про­каженных и т. д. Дело доходило и до открытых упреков с их стороны за несоблюдение Иисусом и его учениками установления старцев о чистоте.19 «Собрались к нему фарисеи и некоторые из книж­ников, пришедшие из Иерусалима; и увидевши некоторых из учеников его, евших хлеб нечи­стыми, то есть неумытыми, руками, укоряли. Ибо фарисеи и все иудеи, держась предания стар­цев, не едят, не умывши тщательно рук; и при­шедши с торга, не едят не омывшись. Есть и мно­гое другое, чего они приняли держаться: наблю­дать омовение чаш, кружек, котлов и скамей. Потом спрашивают его фарисеи и книжники: зачем ученики твои не поступают по преданию старцев, но неумытыми руками едят хлеб? Он сказал им в ответ: хорошо пророчествовал о вас, лицемерах, Исайя, как написано: люди сии чтут меня устами, сердце же их далеко отстоит от меня, но тщетно чтут меня, уча учениям, запо­ведям человеческим; ибо вы, составившие запо­ведь божию, держитесь предания человеческого, омовения кружек и чаш и делаете многое другое, сему подобное». И, призвав весь народ, говорил им: «Слушайте меня все и разумейте: ничто, входящее в человека извне, не может осквернить его; но что исходит из него, то оскверняет чело­века; если кто имеет уши слышать, да слы­шит!..»

Совершенно очевидно, что, отвечая на постав­ленный вопрос — «почему его ученики не посту­пают по преданию старцев», — Иисус решает его принципиально. Сперва он указывает на зна­чение заповеди, в противоположность челове­ческому преданию, а затем, обращаясь к народу, как бы облегчает ему иго закона чистоты: «Ничто, входящее в человека извне, не может осквернить его». Еще подробнее развивает он эту мысль наедине с учениками.20 Он решает вопрос коренным образом: отрицает за установлениями внеш­ней чистоты внутреннюю правду.

В тесной связи с нарушениями закона о деся­тине и с несоблюдением чистоты стоит общее презрение и пренебрежение к ‛am-ha’āreş, которое мы находим в раввинистических памятниках. Запрещается быть его попутчиком, не следует доверять ему тайны (Pesahim, 3 : 8, fol. 49b). «Равви учили: не следует жениться на дочери ‛am-ha’āreş, потому что они сами отвратительны, их жены отвратительны, а относительно их доче­рей сказано так: проклят сожительствующий с животным».21 В трактате Berakhoth, 7, fol. 47b сказано: «Не молись перед едой с ‛am-ha’āreş», что равносильно запрещению совместного вкуше­ния пищи.22 Именно в этом отношении резко расходилось поведение Иисуса со взглядами за­конников, так как он не гнушался возлежать за одним столом с грешниками. «И когда Иисус возлежал в доме [мытаря Левия], возлежали с ним и ученики его, и многие мытари, и грешники; ибо их было много и они следовали за ним. Книж­ники и фарисеи, увидев, что он ест и пьет с мыта­рями и грешниками, говорили ученикам его: как это он ест и пьет с мытарями и грешниками. Услышав, Иисус говорит: не здоровые имеют нужду во враче, но больные. Я пришел призвать не пра­ведников, но грешников на покаяние».23

Взгляды Иисуса в этом случае резко расходи­лись со взглядами законников и учителей. Обыч­ное мнение законников выразил равви Гиллель, Это ему, известному мягким характером, гуман­ными взглядами и широкой терпимостью, которые позволили Францу Деличу сравнивать его с Иису­сом,24 приписываются слова: «Невежда не боится греха, ‛am-ha’āreş не может быть праведным».25

Итак, по Гиллелю, расцвет деятельности ко­торого относится к последним десятилетиям I в. до н. э. и к первому десятилетию I в. н. э., боязнь греха, которая представляется добродетелью для автора Псалмов Соломона, как и вообще для всего религиозного иудейства, не свойственна невежде (bor—, т. е. человеку, неосведомленному в законе. За am-ha äres же не признается возмож­ность быть праведным. По этому можно судить, что еще в I в. до н. э. к ‛am-ha’āreş сложилось определенно отрицательное отношение, причем bor и ‛am-ha’āreş не случайно стоят рядом: «не­вежда» и «народ земли» и в других случаях явля­ются понятиями, легко заменяющими друг друга (например, Soţa, fol. 22a). Этот взгляд Мишны на народ как на массу, совершенно неосведомлен­ную в законе, усвоен большинством исследовате­лей. Между тем некоторые тексты вынуждают нас с осторожностью отнестись к такого рода мнению. На то, что термин «невежда» приложим к ‛am-ha’āreş лишь условно, т. е. только с точки зрения книжников, законников (talmidē hakham), ука­зывает, например, следующий текст: «Если кто-либо читает [Тору] или повторяет [учит Мишну], но не пользуется услугами ученого, то равви Елиезер говорит про него, что он ‛am-ha’āreş, а равви Самуил сын Неемана, что он невежда [bor]».26

Следовательно, для Елиезера Великого (Eli‛e­zer hagadol ben Hirkanos, современник Гамали­ила II, женатый на его сестре, деятельность которого относится к концу I—началу II в. н. э.) ‛am-ha’āreş может быть назван такой человек, который изучает Тору, даже занимается Мишной, но не стоит в непосредственной связи с ученым (talmidē hakham) или не связан с определенным учителем. Евангелие дает нам в этом случае соответственное свидетельство, только лет на 40 более раннее. Иисус был несомненно начитан в законе и пророках. Он брался толковать писа­ние в синагогах, часто отвечал библейскими цитатами в спорах, но учил «не как книжники и фарисеи». Он не прошел раввинистической школы, поэтому его учение и вызывало удивление на родине, в Назарете — «откуда сие» (Марк, 6 : 1—6; Матфей, 13 : 53—56; Лука, 4 : 16—30).

Текст Berakhoth, 7 : l—12 дает сбивчивый ответ на вопрос, кто ‛am-ha’āreş: всякий, кто не произносит утром и вечером молитвы, всякий, кто не имеет особых знаков благочестия на одежде, на своем доме и т. д. В самом тексте есть противо­речие, потому что всякий, не учащий своих детей Торе, — ‛am-ha’āreş, но так же может быть назван и человек, читающий Тору без talmidē hakham.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Александр Мень История религии (том 6)

    Документ
    От всей души призываю благословение Божие на этот труд. Заслуга автора в том, что он является одним из тех немногих православных исследователей, которые на деле смогли показать как принципиальную приемлемость, так и религиозную плодотворность
  2. Тюрки и мир: сокровенная история

    Документ
    Часть I Арйана Вэджа — Арийский Простор Забытая родина (вместо предисловия) 6 Полуостров Индостан и его обитатели 26 Персидские мелодии тюркского гимна 49 Ближневосточный плацдарм 79 «Гостеприимство» в новой Европе 108 Литература
  3. Мурад Аджи

    Документ
    Эта книга - продолжение "Полыни Половецкого поля". Вернее, я задумывал дополнить "Полынь ", а получилась новая книга. Тоже об истории Великой Степи и тюрков.
  4. Патриаршего Иерусалимского Монастыря Монаха Серапиона, именовавшегося прежде Пострижения Стефаном 1830 и 1831 годов биография

    Биография
    Два рукописных дневника, впервые публикуемых здесь, дают возможность дополнить картину русских паломничеств-путешествий в Иерусалим в очень значимые исторические периоды.
  5. Курсовая работа (66)

    Курсовая
    Цель данного исследования на основании источников показать взаимоотношения римско–эллинского мира с иудейской и христианской религиями, а также иудейской диаспоры и христианских общин.

Другие похожие документы..