Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Президент Дмитрий Медведев подписал указ о присуждении премий в области науки и инноваций молодым ученым за 2011 год. Эта ежегодная премия впервые бы...полностью>>
'Документ'
в подготовке в учреждении образования для последующего трудоустройства в базовой организации квалифицированных специалистов, рабочих, служащих в коли...полностью>>
'Документ'
Путеводитель - это особый жанр библиографического пособия, задачей которого является ориентирование пользователя в основных источниках информации. Ча...полностью>>
'Документ'
У Концепції профільного навчання у старшій школі, затвердженій наказом МОНУ від 11.09.2009 №854, закладено нові підходи до організації профільного на...полностью>>

Психология и этика: уровни сопряжения "Круглый стол" с участием В. П. Зинченко, Ю. А. Шрейдера, Б. Г. Юдина часть II

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Психология и этика'

Содержание

ОТ РЕДАКТОРА

ЧАСТЬ 1. ПСИХОЛОГИЯ И ЭТИКА: УРОВНИ СОПРЯЖЕНИЯ

"Круглый стол" с участием В.П. Зинченко, Ю.А. Шрейдера, Б.Г. Юдина

ЧАСТЬ II. ПСИХОЛОГИЯ И ЭТИКА: ВОЗМОЖНА ЛИ НРАВСТВЕННАЯ ПСИХОЛОГИЯ?

Б. С. БРАТУСЬ Нравственная психология возможна

Н. Л. МУСХЕЛИШВИЛИ, Ю. А. ШРЕЙДЕР Есть ли у психологии точки соприкосновения с этикой?

М.Г. ЯРОШЕВСКИЙ Неправомерно мнение о несовместимости естестеннонаучного образа мысли с ценностно-нравственным воззрением на сущность человека

В. В. ДАВЫДОВ Психология должна быть связана с этикой

В.И. СЛОБОДЧИКОВ "Психология человека" только начинает складываться

В.П. ЗИНЧЕНКО Надо ли умножать сущности?

А. В. БРУШЛИНСКИИ Призыв к прочному союзу психологии и этики весьма актуален

В. В. УМРИХИН Психология неотторжима от этики

С. Л. ВОРОБЬЁВ Личность не отчуждена от сущности человека

Б. Г. ЮДИН Возможна ли нравственная психология? Проблема шире названия

Б. С. БРАТУСЬ Заключительное слово

Сведения об авторах

ОТ РЕДАКТОРА

Предлагаемая работа состоит из двух частей. Первая — материалы "круглого стола", организо­ванного журналом "Человек" и Институтом чело­века Российской Академии наук. Вторая часть со­держит дискуссию, инициированную журналом "Че­ловек" в партнёрстве с Отделением психологии и возрастной физиологии Российской Академии об­разования. Оба материала посвящены одной теме соотношению психологии и этики, но затрагива­ют разные её аспекты. В первом обсуждаются от­ветственность человека за эксперименты, проводи­мые над другими, да и над самим собой, вопросы границ и норм поведения психолога и психотера­певта. Во втором — внимание сосредоточено на возможности построения нравственной психологии, опыте её оправдания. Различен и жанр обсужде­ний. В первом случае это узкий круг, разговор трёх, давно находящихся друг с другом "на ты" учёных (В. П. Зинченко, Ю. А. Шрейдер, Б. Г. Юдин). Во втором — более отстранённая позиция, письменные ответы, жанр заочной дискуссии, широкий круг уча­стников (помимо названных троих, это А. В. Бруш-линский, Б. С. Братусь, С. Л. Воробьёв, В. В. Давы­дов, Н. Л. Мусхелишвили, В. И. Слободчиков, В. В. Умрихин, М. Г. Ярошевский).Но несомненно и общее для двух дискуссий — заинтересованность участников в новом понима­нии проблемы, в нахождении путей реального соот­несения психологии и этики. При этом, что особо ценно, в книге даны не готовые решения, утвержде­ния истин, а живой поиск, само движение к ним че­рез споры и столкновения мнений.

Общим является и то, что инициатором и со­крытым двигателем обоих дискуссий является из­вестный московский журналист Владимир Ильич Левин, который взял на себя тяжкий труд по подго­товке всех материалов к печати.

Необходимо сказать особо, что присланная Ва­силием Васильевичем Давыдовым рукопись его вы­ступления во второй (заочной) дискуссии оказалась одной из последних, написанных им при жизни. Ког­да весь материал был уже подготовлен к печати, пришла другая горестная весть — о кончине Юлия Анатольевича Шрейдера. Это делает данную ма­ленькую книгу весьма значимой для остальных её участников, многие из которых были связаны не только по делам науки, но и по жизни, по челове­чески с этими замечательными учёными и людьми. На страницах книги мы запечатлены последний раз вместе, в живом разговоре и общении. Умирает учё­ный, а не наука, друг, а не дружба, и новые голоса не затмят в нашей памяти голосов ушедших.

Б. Братусь Москва, октябрь 1998 года

ЧАСТЬ 1. ПСИХОЛОГИЯ И ЭТИКА: УРОВНИ СОПРЯЖЕНИЯ

"Круглый стол" с участием В.П. Зинченко, Ю.А. Шрейдера, Б.Г. Юдина

Насколько ученые вправе вторгаться в челове­ческую психику, какова ответственность психолога за последствия эксперимента, что такое норма пове­дения?

Эти и другие связанные с ними вопросы стали предметом обсуждения за "круглым столом", в котором приняли участие Влади­мир Петрович Зинченко, Юлий Анатольевич Шрейдер, Борис Григорьевич Юдин. "Круг­лый стол" состоялся в начале 1996 года, впер­вые опубликован в журнале "Человек", №2 за 1996 год.Б. Юдин: Необходимость осмыслить взаимоот­ношение психологии и этики, на мой взгляд, назре­ла давно. Любое научное знание, полученное чело­веком, всегда предполагает последующую челове­ческую же деятельность — будь то деятельность по получению на его основе следующих фрагментов нового знания, либо по его усвоению, либо по его использованию. Оно не только знание о явлениях и свойствах природы, всегда есть не только знание о, но и знание для. И именно поэтому знание о человеке — в том числе и психологическое — все­гда может стать знанием, опасным для человека.

Это — одна сторона вопроса. Другая, неразрыв­но с ней связанная, касается проблемы допустимых границ психологического эксперимента.

Занимаясь проблемами биоэтики и, в частности, этического регулирования биомедицинских экспе­риментов на человеке и животных, я постоянно за­думываюсь над тем, что ведь и развитие психологи­ческой науки немыслимо без проведения экспери­мента над людьми. А при этом неизбежен риск та­ких воздействий экспериментатора, которые трав­мируют психику человека либо унижают челове­ческое достоинство. И подобно тому, как в биоэти­ке вырабатываются средства от вмешательств, опас­ных для жизни и здоровья человека, необходимы, видимо, какие-то аналогичные шаги и в том направ­лении, которое я условно назвал бы психоэтикой, включив в круг ее "забот", наряду с психологичес­кими экспериментами, также и психотерапевтичес­кие и психиатрические воздействия на личность.

Конечно, психологический эксперимент много "мягче" медико-биологического. Но ведь психоло­гия и имеет дело с такой тончайшей и уязвимой для внешних воздействий "материей", как психика че­ловека, его душа, его самость...

В литературе описан и с разных сторон, в том числе этической, осмыслен один эксперимент, став­ший уже классическим по своей символичности. Его провел в 60-е годы американский исследователь С. Милграм. В одной комнате сидели испытуемые, которым отделенные от них стеклянной перегород­кой экспериментаторы давали задачи. За неправиль­ный ответ экспериментатор наказывал испытуемо­го ударом тока, причем сила удара возрастала по мере того, как росло количество неправильных от­ветов. Экспериментаторы видели мучения испытуе­мых, но большинство из них (более 60%) продол­жали усиливать наказание, доводя напряжение до 450 вольт, до той черты, которая на приборе была отмечена надписью: "Опасно — серьезный шок". Изощренность эксперимента была в том, что на са­мом деле не было ударов тока, за стеклом были актеры, которые имитировали страдания в зависи­мости от того, какую "дозу" тока им посылал их "мучитель". Иными словами, испытуемыми на са­мом деле были сами "экспериментаторы".

Целью эксперимента, по Милграму, было "прове­рить, как далеко может пойти человек, когда ему приказывают причинять все более сильную боль присутствующему субъекту".

Так вот, этическая критика этого эксперимента шла по следующим основным направлениям:нужно ли было проводить эксперимент, если ис­торические свидетельства показывают существова­ние такого феномена, как подчинение приказу, тре­бующему причинять боль другому? Можно ли обманывать испытуемых, или экспери­мент следовало спланировать иначе, исключив об­ман?

Сам Милграм оправдывался тем, что после экс­перимента, когда испытуемым ("экспериментато­рам") сообщали правду и их "мирили" с "жертва­ми", большинство из них отвечало, что они с удо­вольствием участвовали в эксперименте. Но может ли это служить оправданием обмана?

Этот и другие случаи, вызвавшие широкий резо­нанс, привели на Западе к весьма кардинальным институциональным новшествам: появилась развет­вленная форма контроля за научными эксперимен­тами над животными и человеком. Возникли так называемые этические комитеты при тех учрежде­ниях, где есть лаборатории, производящие такие эк­сперименты. Без одобрения этого комитета невоз­можно проведение эксперимента. Причем в соста­вы комитетов входят не только ученые, но и обще­ственные деятели, юристы, политики, священники. Более того — ни один научный журнал не прини­мает к публикации статьи об экспериментах, если нет убедительных свидетельств того, что они прово­дились в соответствии с требованиями этики.

Сегодня какие-то, пусть и довольно робкие, шаги в биомедицинской области делаются и у нас. Увы, я что-то не слышал, не читал, что такое же происхо­дит и в нашей психологии. Но, может быть, я просто что-то пропустил? Преподают ли студентам-психо­логам хотя бы азы этики психологического экспе­римента?

В. Зинченко: Ты прав, Борис. Необходимость раз­говора об этике и психологии назрела давно. Хотя бы разговора — о конкретных решениях я уж и не говорю. Тем более обидно, что проблема эта давно осознана в нашей психологии. Осознана и выска­зана. Вопросы этики психологического исследова­ния буквально пронизывают книгу замечательного нашего психолога Сергея Леонидовича Рубинштей­на "Человек и мир". Эти проблемы интересовали его изначально — он "первично" был профессио­нальным философом, вышел из Марбургской школы.

Мне вообще кажется, что этика неявно пронизы­вает всю сферу науки. Психологию особенно. Но надо не только ощущать эту радиацию, но и ввести этику в науку как институциональную и действен­ную структуру ее существования. Вообще-то в этом направлении какое-то шевеление было, кое-что де­лается и сейчас. Американцам хорошо — у них мощ­нейшая психологическая ассоциация, у которой до­статочно власти, чтобы отсеять всяческую шелуху. Но сейчас эта шелуха плывет к нам, за месяц-два, а то и недели каких-то немыслимых курсов выдается красочный "сертификат" (например, на право про­водить психодиагностические "исследования" и ока­зывать психотерапевтическую помощь, отпечатан­ный на домашнем принтере) и дураки из наших отделов кадров смотрят на эти листки с уважени­ем. Общество психологов пытается что-то делать с этим. На психологическом факультете МГУ создан проект закона по психологической диагностике. Но когда проект сделали, обнаружили, что в одном из существующих законов записано, что психодиагно­стика не подлежит государственному законодатель­ному регулированию... С другой стороны, может, оно пока и к лучшему — наше государство может так нарегулировать, что не дай Бог... Нужно мощное психологическое сообщество — только тогда воз­можно создание авторитетного общественного ин­ститута науки, контролирующего профессионально-этическую жизнь ее, решение которого имело бы силу этического сертификата. Шелуха, конечно же оста­нется, но она хоть будет выделена.

Это что касается прямого вопроса Юдина. А те­перь собственно об этике психологического экспе­римента.

Проблема эта столь многопланова, что ее трудно, если вообще возможно, хотя как-то выделить из об­щеэтического контекста. Трудности здесь начина­ются с того, что нет строгого определения понятия испытуемого. Самый простой случай — когда в его качестве выступают сами психологи. Они вольны измываться над собой, как им угодно. По типу фи­зиолога Хеда, который обрезал у себя на пальцах нервные окончания, чтобы проследить, как возвра­щаются тактильные ощущения. Он, кстати, пришел в результате к фундаментальному открытию — об­наружил два вида такой чувствительности: глубо­кую, протопатическую, и поверхностную и то, что возвращение чувствительности начинается с прото­патической. Несколько лет назад сотрудник нашего психологического академического института Ни­колай Юрьевич Вергилес и ваш покорный слуга затеяли огромный цикл исследований зрительного восприятия при стабилизации изображения отно­сительно сетчатки. Николай ставил на глаз присос­ки с изображением — и фиксировал свои ощуще­ния. Это, в общем-то, была рутинная операция. Но он пошел дальше — решил вообще "остановить" глаз. И подсоединил присоску к электромагниту, прикрепленному к подбороднику. Нагрузка была около двухсот пятидесяти грамм... Код эксперимен­ту мы дали соответствующий — "вырви глаз"... И глаз, действительно, "оторвался". Хорошо, что Ни­колай вовремя понял, что никакой психологии здесь уже нет, чистая биомедицина пошла, простые физи­ологические реакции. К счастью, и глаз быстро вос­становился.

Здесь можно вспомнить также о медицинских опытах, поставленных исследователями на себе. Но, повторяю, это дело самих исследователей, их право на личный риск.

Ю. Шрейдер: Прости, Володя, но я с тобой не согласен. Все это не столь безобидно, как кажется на первый взгляд. Когда человек начинает пытать себя, даже с самыми благими научными целями, он тем самым создает прецедент, провоцирует мысль, что такое вообще можно делать с человеком. С другим человеком.

В. Зинченко: Не спорю. Но я пока что говорю не об этических пределах эксперимента, а о града­циях испытуемых.

Иная категория — профессиональные испыта-ния, например, летчики-испытатели, космонавты. Там этические проблемы уже не психологические, а кон­структорские, связанные с техническими решения­ми. Не буду вдаваться в дефиниции технократи­ческого мышления, но общая тенденция здесь от­четлива — примат технического над человеческим. И потому-то мы и ворвались б пространство непред­сказуемых последствий самых даже остроумных технических решений... Хотя, насчет непредсказуе­мости, это еще надо доказать — просто голос тех, кто предвидел, был слишком слаб в грохоте желе­зок. Но, повторяю, я не об этом. Итак, следующая градация испытуемых — профессионалы. Они — добровольно идут на риск, им так или иначе платят за него. Это — добровольцы как бы первого ранга, они знают, на что идут. А есть добровольцы и со­всем другого рода, своего рода "пушечное мясо" научно-технического, биомедицинского эксперимен­та. Их крутят на центрифугах, погружают в сен­сорный вакуум, на них нарабатывают статистику и определяют граничные условия — короче, измыва­ются, как хотят.

Но есть и невольные испытатели. Жертвы ураль­ской атомной катастрофы, чернобыльцы. Вообще, фи­гурально говоря, мы все — испытуемые в глобаль­ном эксперименте под названием научно-техничес­кий прогресс. Испытуемые и одновременно экспе­риментаторы. А здесь уже аналогия с честными эк­спериментами над собой приобретает зловещую ок­раску. Это только в метафоре красиво — человече­ство, мол, проверяет себя. Так вот, есть ли здесь воз­можности внешнего контроля, когда все человечество — в эксперименте? Это уже проблема суще­ствования цивилизации в культуре.

Шпенглер как-то сказал, что умирая, культура перерождается в цивилизацию. Но может ли вооб­ще умереть культура? Не буду вдаваться в терми­нологическое буквоедство по поводу определений, что есть культура, а что — цивилизация. Восполь­зуюсь блестящей — очень, кстати, операциональной — метафорой Пришвина: "Культура — это связь людей, цивилизация — это сила вещей".

Противоречие между культурой и цивилизацией было всегда. Основанием его всегда была не чья-то злая воля, а реалии истории. В этой связи — есть ли наука неотъемлемая часть культуры как цело­го? Наука, конечно, содействует развитию культу­ры, ее вклад в культуру трудно переоценить, но можно ли забывать о тех деструктивных силах на­уки, которыми она воздействует на культуру? Так вот — возможна ли не конфронтация этих сил, а взаимодействие их? Если фигурально: возможно ли преодоление противоречия между душой чело­вечества — культурой и его телом — цивилизаци­ей? Между внешней и внутренней деятельностью человечества?

Если перейти от метафор к конкретной психоло­гической теории, то в принципе, на уровне индивида, на этот вопрос ответ положителен. Алексей Нико­лаевич Леонтьев видел принципиальную общность строения внешней и внутренней деятельности в том, что они опосредуют взаимосвязи человека с миром, в которых осуществляется его реальная жизнь. Глав­ный аргумент, благодаря которому возможно снять рассечение деятельности на две части, якобы при­надлежащие к двум совершенно разным сферам, он видел в единении разных по своей форме процес­сов деятельности и наличии переходов от одной фор­мы к другой. При этом он обращал внимание не только на переходы, которые описываются терми­ном "интериоризация внешней деятельности", но и на переходы, происходящие в обратном порядке. От внутренней деятельности — к внешней. А это уже напрямую касается нашей сегодняшней темы: наши внутренние, этические императивы могут пе­реливаться во внешнюю нашу деятельность, в дея­тельность "среди вещей".

...Кстати, именно поэтому невозможно точно — даже в каждом конкретном случае — провести не формализованное, а сущностное различение между экспериментатором и испытуемым.

Ю. Шрейдер: И потому еще, что любой экспери­мент с психикой другого в той или иной степени меняет психику экспериментатора. Причем это я чувствую даже при такой безобидной деятельности, как чтение лекций по этике. Как у лектора, у меня постоянные трудности — я ощущаю, что называя какую-то очень дурную вещь, я ее как бы делаю более разрешенной в жизни (в том числе и моей), чем она была до этого. Говорить о совершенно дур­ном — нельзя. Разговор о нельзя — опасен. Когда мы называем нечто, это становится возможным в мыслях... Есть такое высказывание: закон порож­дает грех. Закон не только формулирует грех — формулируя, он его оформляет, делает сущим, предметным, очерченным, живым. В Библии нет упомина­ния, что отцеубийство очень тяжелый грех. Назы­вание меняет ситуацию — тем более в психологи­ческих экспериментах. Когда человек попадает в ситуацию испытуемого, он меняется — даже если уверен, что он сам экспериментатор... В том экспе­рименте Милграма — если бы, предположим, оце­нивал правильность ответа и давал бы команду на включение тока компьютер, это причиняло бы толь­ко физический ущерб человеку. Тут этический ко­митет, например, требовал бы конкретного ограни­чения силы удара. Но ведь этот эксперимент от­крыл испытуемым право на причинение боли дру­гим. Мало того, открыл им самим то, что они спо­собны на это. И не только. Он дал их сознанию этический инструмент оправдания этой способнос­ти — во имя знания...

Я вообще считаю, что нельзя проводить экспери­менты с уникальным объектом, а психическая сфе­ра каждого из нас — уникальна.

Б. Юдин: Как уникально человечество.

Ю. Шрейдер: И как уникален психический мир каждого из людей. Экспериментатор обладает вла­стью над этим миром, он может необратимо изме­нить его, ибо происшедшее неустранимо. Экспери­ментатор может не отдавать себе отчета в своей власти, но может и наслаждаться ею — как в том же эксперименте Милграма. Власть эксперимента­тора может быть ограничена только одним — огра­ничением пределов власти. Именно поэтому эти­ческая экспертиза, этический контроль в психоло­гическом эксперименте просто обязан быть — и не менее, а более жестким, чем в биологической науке.

И еще — продолжая тему об экспериментах са­мих исследователей над собой. Мы как-то привык­ли оценивать их в качестве поступка героического, как самопожертвование во благо науки и остально­го человечества. И тому, действительно, много при­меров — особенно в медицине, когда только в ре­зультате таких экспериментов стало возможно по­явление исцеляющих вакцин, препаратов. Все так, но...

Наносить себе ущерб очень опасно. Я — чело­век. Разрешая что-то запретное для себя, я тем са­мым даю право это делать над человеком вообще... Понимаю, насколько неудобно такое умозаключе­ние, но этика вообще вещь неудобная. Предполо­жим, какой-нибудь психолог с целью познания пси­хологии суицида ставит над собой "самоубийствен­ный" эксперимент — ведь это же нарушение выс­шей заповеди "не убий". Заповедь эта не только запрещает посягать на жизнь других, но и на свою собственную. А такая ли она уж собственная? Раз­ве это я ее создал, или заработал, или купил? Чело­век, готовый убить себя, вообще разрешает челове­коубийство.

Б. Юдин: Я по поводу твоего максимализма о грехе называния греха. Но ведь ты сам только что впал в него, назвав едва ли не самое нельзя?

Ю. Шрейдер: Так я же не святой, нормальный грешный человек. Я говорил лишь о координатах этических категорий, об абсолютных пределах. А жизнь вся внутри них. Реальная жизнь не протека­ет в дистиллированной атмосфере абсолютов. Я только лишь о том, что нельзя человеку прививать настоящую оспу вместо вакцины. Однозначности нет, но об абсолютных величинах помнить надо все­гда. Да, психический мир каждого из нас уникален и самоценен, нельзя вмешиваться в психическую жизнь другого, но можно ли лишать человечество депрессантов, лекарств, которые как-то, пусть на время, но изменяют психику?

Б. Юдин: Кстати, на недавнем Философско-пси-хологическом семинаре, руководимом Борисом Сер­геевичем Братусем, выступали выпускники психо­логического факультета МГУ по специализации "психология религии".1 Один из докладов (Вален­тины Быковой) — о неоднозначности депрессивно­го состояния. Автор считает, что нельзя видеть в депрессии только болезнь, которую надо лечить. Состояние депрессии может быть плодотворным для переосмысления себя, познания себя.

Соответственно и работа психокорректора с па­циентом не должна строиться или как преимуще­ственно исследовательская, или лечебная, вплоть до психиатрического вмешательства. По-видимому, пси­хологическое различение здесь аналогично тому, как в биомедицине различают эксперимент терапевти­ческий и нетерапевтический. Терапевтический в первую очередь ориентирован на благо пациента, и лишь потом — на науку. Нетерапевтический — эксперимент в первую очередь исследовательский. Кстати, может быть именно такая неоднозначность, априорная неопределенность типа эксперимента и требует не только законодательного контроля, но и общественного, этического?

Ю. Шрейдер: Покойный Вадим Львович Дег­лин, один из ведущих наших исследователей по ра­боте мозга, как-то рассказал мне, как они изучают лево-правополушарные нюансы работы мозга — и я попервоначалу пришел в ужас: они "выключали" то или иное место полушария ударом тока. Но ока­залось, что исследование было лишь побочным ре­зультатом достаточно рутинной процедуры лечения током тяжелых мозговых заболеваний, причем про­цедуры единственно возможной при данных диаг­нозах..Если это называть экспериментом, то прове­дение его обусловлено в первую очередь интереса­ми больного, а не науки.

В. Зинченко: Борис по сути поставил проблему невозможности количественного определения меры экспериментального психологического воздействия. Конкретно. Существует разветвленная система эк­спериментов по выявлению самооценки человека, уровня его притязаний. Например, дают ранжиро­ванные по сложности задачи и смотрят, как человек выбирает — самые трудные, самые легкие, средние и т.д. Во всех подобных экспериментальных мето­диках есть опасность: человека как бы загоняют в ситуацию, где он теряет веру в свои собственные силы, начинает себя чувствовать ущербным. Это плохо даже в абсолютно академическом варианте, но становится настоящим бедствием, когда пресле­дуют прагматические цели.

Чуть ли не столетие продолжается в психологии традиция диагностировать все и вся. Диагности­руются умственное развитие, память, перцептивные способности, остойчивость и т.д., и т.п. Создано ко­лоссальное число тестов, ведется огромная работа по валидизации новых — но большинство из них оказывается инвалидными. В прямом и перенос­ном смысле. Берется, например, огромный тест MMPI, работа с которым требует высочайшей профессио­нальной подготовки, и усекается до уровня, доступ­ного любому психологическому фельдшеру. И по этому обрубку недоучка определяет судьбу челове­ка. Это огромная беда. Для нас, для России — осо­бенно: после десятилетий запретов на практичес­кую психологию, коррекцию, психотерапию мы, из­голодавшиеся, готовы клюнуть на любое шарлатан­ство... Об этом я и говорил в начале нашего разго­вора... Может быть, со временем мы придем к при­нятой на Западе практике контроля над диагности­ческим беспределом (кстати, даже слова такого нет ни в одном языке). Там, чтобы получить доступ к тестированию, мало иметь высшее профессиональ­ное образование. Человека специально обучают работать с тестами, он проходит многочисленные специальные курсы... В том числе, кстати, и по этике.

Подготовка к работе со сложным тестом может длиться годы. Только после этого психолог полу­чает сертификат на право тестирования. И это очень правильно.

Риск того, что тест может показать ложный ре­зультат, есть всегда. К работе с ним нельзя допус­кать людей, прошедших девятимесячные — какие-то "декретные" — курсы, какие существуют по всей стране в самых разных городах. Какая там этика! И эти "декретники", вооруженные "настоящим" дип­ломом, начинают определять, оценивать других, калеча и их души, и их судьбы. Роман Альберто­вич Лурия, отец Александра Романовича, замеча­тельного нашего психолога, сам прекрасный врач, говорил: что есть болезни, внушенные врачом. Го­ворит врач: "у тебя язва" — она и появляется. Та­кие болезни называют ятрогенными. Любой тест может быть ятрогенным. Внушат человеку с помо­щью тестового инструментария — "по науке", что он дурак, он и начинает жить дураком по той "нор­ме", в которую его втиснули — против науки не попрешь.

Б. Юдин: Кстати — о норме. "Норма" ведь — в значительной мере явление социокультурного по­рядка. Это дает о себе знать даже при диагностике психических заболеваний. Так, в 50-е годы психи­атры обнаружили, что в США намного чаще, чем в Великобритании, встречается шизофрения — в Нью-Йорке оказалось в два раза больше больных ши­зофренией, чем в Лондоне. В Великобритании же (в Англии и Уэльсе), напротив, среди людей в воз­расте от 55 до 64 лет уровень госпитализации с маниакально-депрессивным психозом оказался в двадцать — двадцать! — раз выше, чем в США.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. В. И. Прокопцов эдукология: принципиально новая наука образования

    Документ
    П 13 П р о к о п ц о в В.И. Эдукология: принципиально новая наука образования. В 4 фракталах. Фракталы 2, 3, 4. (Препринт). (Авторская версия-нави-гация).
  2. А. Г. Кузнецова развитие методологии системного подхода в отечественной педагогике монография

    Монография
    В монографии раскрываются вопросы развития методологии системного подхода к педагогическим явлениям и процессам в отечественной педагогике. Изучение генезиса одного из наиболее ярких общенаучных подходов в отечественной педагогической
  3. В. О. Бернацкий доктор философских наук, профессор; > А. А. Головин доктор медицинских наук, профессор; > В. А. Евдокимов доктор политических наук, профессор; > Г. В. Косяков доктор филологических наук, професс

    Документ
    КОРОЛЕВА Л. А., КОРОЛЕВ А. А., ГАРЬКИН И. Н. Государственно-конфессиональ­ная политика в отношении ислама в СССР. 1940–1980 гг. (по материалам Среднего Поволжья) .
  4. Лот №1 Извещение о проведении открытого аукциона в электронной форме

    Документ
    Поставка печатных изданий на бумажных и электронных носителях Государственному бюджетному учреждению культуры Новосибирской области «Новосибирская государственная областная научная библиотека» в количестве 7 078 наименований / 10 249 экземпляров.
  5. Й суд миколаївської області управління юстиції в миколаївській області визначальні тенденції генезису державності І права збірник наукових праць миколаїв 2007

    Документ
    У збірнику наукових праць репрезентуються матеріали доповідей, які були представлені під час проведення пленарних і секційних засідань міжнародної науково-практичної конференції „Треті Прибузькі юридичні читання”, що відбувалася 23-24

Другие похожие документы..