Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Диплом'
В основных направлениях экономического и социального развития России, перед машиностроением поставлена важнейшая задача повышения производительности ...полностью>>
'Конкурс'
) 8 класс 1. Характер горцев как предмет наблюдения Л.Толстого....полностью>>
'Разработка урока'
« У большинства людей чувство Родины в обширном смысле – родной страны, отчизны – дополняется еще чувством родины малой, первоначальной, родины в смы...полностью>>
'Документ'
Экономическая ситуация, стремительной смены плановой экономики рыночными отношениями, отражается и на рынке персонала. В первую очередь это касается н...полностью>>

Кириллова Н. Б. Медиасреда российской модернизации. М.: Академический проект, 2005. 400 с

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1.2. Особенности российской модернизации

Отметим сразу, что в российской истории социальная модернизация, как «европеизация» страны, происходила неоднократно. Достаточно вспомнить реформы Петра I, прорубившие «окно в Европу», или трансформационные процессы эпохи Александра II.

Чтобы понять масштабы произошедших перемен в России на рубеже XX — XXI веков, выделим основные периоды современной модернизации и их особенности.

Первый, горбачевский (1985 — 1991), вошел в историю как период «гласности и перестройки». Открыв путь к демократическим преобразованиям российского общества и к завершению эпохи «холодной войны», перестройка стимулировала долговременные исторические процессы, результаты которых будут сказываться на протяжении еще многих десятилетий.

И можно согласиться с академиком Ю. Красиным (Институт социологии РАН) в том, что этот период можно определить как самый «романтический» в двадцатилетней истории российской модернизации.

«Прорыв к свободе, — пишет Ю. Красин, — имел пьянящий эффект на все общество. Важнейшим следствием этого прорыва стала гласность. Люди перестали бояться высказывать свое мнение. Общество заговорило о наболевших проблемах, а заговорив, стало размышлять и включаться в публичную политику. Именно в годы перестройки в недрах самого общества впервые зародились демократические тенденции и соответствующие формы их реального проявления. Никто не навязывал их людям. Просто они получили возможность для общественно-политического самовыражения и воспользовались ею.

Перестройка создала классическую ситуацию «негативной свободы» в либеральном понимании — свободы от тирании власти. В действиях людей было много наивного и романтичного, что позднее в ельцинский период обернулось против «низовой» демократии и позволило власти сравнительно легко обуздать ее. Но именно в годы перестройки с наибольшей силой проявилась та самая энергия самодеятельности, которая лежит в основе демократии и гражданского общества. Позднее, в постперестроечный период, уже никогда не было таких благоприятных условий для развития гражданского общества. По этому важнейшему критерию — участие масс в политическом процессе — перестройка была высшей точкой демократии за 20 лет российской реформации».1

Некоторые критики бросают упрек М. С. Горбачеву: надо было сначала осуществить экономические преобразования, а потом браться за политические. Напомним, перестройка шла по этому пути, были предприняты усилия к тому, чтобы осуществить прорыв к рынку. Ради достижения этой цели были приняты законы о реформах рыночного характера, об индивидуальной трудовой деятельности, о государственном предприятии, о кооперации. Однако реализация этих реформ, приоткрывавших дверь к рыночной экономике, по существу, блокировалась партийно-хозяйственной бюрократией, которая не могла и не хотела отказаться от командно-административной системы управления экономикой.

В книге о Горбачеве английский политолог А. Браун справедливо пишет: «Именно в попытках радикальной перестройки экономической системы Горбачев столкнулся с наиболее эффективным сопротивлением со стороны учреждений, кооперация с которыми была необходима как для повседневного функционирования экономики, так и для осуществления реформы».2 Стала ясной невозможность проведения полноценной экономической реформы без коренной перестройки политической системы.

Главным рубежом этого поворота к политическим реформам стала ХIХ партийная конференция (июнь 1988 года), выдвинувшая программу реорганизации политической системы. Произошло разделение государственных и партийных функций, вся полнота власти перешла к Советам, выборы депутатов стали проводиться на альтернативной основе, начала формироваться многопартийная система.

В то же время возникла неотъемлемая институциональная структура демократии, ее символ — свободно избранный парламент. Вся страна с волнением наблюдала и слушала выступления депутатов (достаточно вспомнить академика А. Сахарова), в полном смысле слова выражавших интересы общества. Тогда же, в 1990 году, был принят первый демократический Закон о средствах массовой информации. Цензура же была упразднена еще раньше, и свобода печати фактически существовала в таком объеме, как ни в какой другой период российской модернизации.

Конечно, российской демократии еще предстояло освободиться от тяжкого груза авторитарного наследия, которое пронизывало все поры общества, в том числе глубоко коренилось в сознании и психологии людей. Ни творцы перестройки, ни, тем более, рядовые граждане не представляли себе поначалу всего объема и сложности задач, которые нужно было решить для утверждения демократии в России. Все были захвачены завораживающей романтикой свободы. Было немало иллюзий и несбыточных надежд, которые постепенно улетучивались по мере того, как перестройка натыкалась на все более серьезные преграды.

Неудачи перестройки, завершившиеся отставкой М. С. Горбачева, — основной аргумент для тех ее критиков, которые ведут исчисление российской модернизации только с 1991 года. Перестройка, в их интерпретации, — бесплодная утопия, так как поставленная ею цель «демократического преобразования коммунистической системы» в принципе недостижима, потому что система эта по своей природе не поддается реформированию. Разбирая эти доводы, американский исследователь С. Коэн справедливо замечает, что именно горбачевские реформы в основном произвели «демонтаж»: «Двойственность институтов советской системы не только делала ее в высшей степени реформируемой, без нее, скорее всего, невозможна была бы мирная демократизация и другие преобразования эпохи Горбачева, во всяком случае, они не были бы столь стремительными и исторически значимыми».1

В канун 20-летия перестройки, коснувшись этого вопроса, М. Горбачев подчеркнул, что, по его мнению, «нереформируемых общественных систем не бывает». Перечислив изменения, вызванные перестройкой, он заметил, что еще до того, как перестройка была остановлена августовским путчем 1991 года и распадом Советского Союза, она уже модифицировала систему, в частности, осуществила смену политического режима.2

Главное состояло не в «романтических иллюзиях», которые, несомненно, были, а в том, что перестройка дала мощный импульс демократическим переменам, пробудившим массовый энтузиазм и общественную самодеятельность, заложивших основы формирования гражданского общества.

Характерной чертой периода перестройки было то, что и «пресса была равна общественному состоянию». Это подчеркнул в своем интервью один из «медиапрорабов» перестройки Е. Яковлев, бывший в те годы главным редактором еженедельника «Московские новости», олицетворявшего собой рождение новой, демократической прессы. «Газета, — особо подчеркнул он, — играла заметную роль в формировании демократических устремлений в обществе и, по сути, способствовала объединению единомышленников. Мне и моим коллегам — Лене Карпинскому и Юрию Карякину, Алесю Адамовичу и Александру Гельману, Николаю Шмелеву и Евгению Амбарцумову, Тимуру Гайдару и Юрию Рыжову (всех, к сожалению, не перечислишь) — необходимо было как бы распрямить в себе пружину, до предела сжатую временем тоталитаризма… Мы все очень торопились…, потому что мы кожей чувствовали ограниченность отведенного нам времени…»3

О роли печати, влиянии слова на общественное сознание в период перестройки интересно размышляет и В. Коротич, бывший главный редактор самого популярного в те годы журнала «Огонек», сумевшего наладить «обратную связь» со своими читателями: «Мы получали тысячу писем в день… Ездили в командировки для подготовки материалов по письмам. Содержание почты о чем-то говорило. Во-первых, это было изъятие страха из людей. Они писали о том, о чем раньше боялись даже разговаривать вслух. Люди получили возможность выговориться… Так что мы выполнили функцию, скажем так, «социальной санитарии». Люди верили, что какие-то изменения придут от нас. Нарастал огромный слой активной интеллигенции, вообще людей, жаждущих быстрых перемен…»4

Что и говорить, на первом этапе социальной модернизации роль средств массовой коммуникации в формировании нового общественного сознания была, по сути, первостепенной. Достаточно вспомнить очередь за толстыми журналами «Новый мир», «Знамя», «Огонек», каждый из которых выходил тиражом более миллиона экземпляров, или массовый интерес к новинкам литературы, включая и прозу русского зарубежья. Книги А. Рыбакова, В. Дудинцева, А. Солженицына, М. Алданова, Е. Замятина, В. Набокова, М. Осоргина, как и «полочные» фильмы В. Аскольдова, А. Кончаловского, К. Муратовой, С. Параджанова и др., доминировали в общественном сознании. Можно вспомнить и знаменитые телемосты, проведенные В. Познером (Россия) и Ф. Донахью (США), которые позволили зрителям обеих стран вглядеться друг в друга.

Перестроечный заряд демократизма был столь велик, что и спустя два десятилетия он остается источником энергии, защиты и дальнейшего развития демократического содержания российской модернизации.

Обратимся к данным социологии. Если сравнить результаты исследований ИКСИ РАН 2005 года с опросом Фонда «Общественное мнение» (ФОМ) 1995 го, то можно увидеть, что выросло число тех, кто уверен в том, что перестройка была необходима (с 40% до 46%), и заметно сократилась (с 45% до 35%) доля россиян, негативно воспринимающих перестройку (см. график 11).

Второй, ельцинский период реформ (1991 — 1999 гг.) можно охарактеризовать как утилитарно-прагматический период. Именно в этот период началось форсирование развития рынка, капитализация не только экономических, но и всех общественных отношений. По сути, началось то, что в западно-европейских странах происходило на протяжении конца XVIII — XIX веков. На смену «демократическому романтизму» пришел трезвый расчет в борьбе за власть и раздел государственной собственности; в обществе начался радикально-либеральный политический курс, зачастую осуществляющийся антидемократическими мерами, что проявилось и в авторитарной приватизации государственной собственности, и в расстреле парламента в 1993 году, а также в президентских выборах 1996 года. В 1993 году в стране была принята новая постсоветская Конституция.

Анализируя политическую ситуацию 1990 х годов, С. Коэн пишет, что за терминами «политическая реформа» и «демократизация» скрывалась «едва замаскированная форма российского авторитаризма». Президент был «не столько гарантом демократии, сколько гарантом олигархии».2

Можно согласиться и с В. Жуковым в том, что «рынок, капитализация социальных отношений могут и должны выступать не ценою развития, а естественным средством, создающим необходимые материально-экономические предпосылки социального прогресса».3

Акцент на слово «естественным» вовсе не случаен. Рынок становится национальным лишь посредством естественно-эволюционного развития. В иных ситуациях он становится не национальным, а «колониальным».

Цивилизованные рыночные отношения складываются одновременно со становлением гражданского общества и правового государства. Принцип синхронизации этого процесса относится к разряду научных аксиом. Однако в России, как отмечает В. Жуков, он игнорируется.

Как и предупреждали объективные, не ангажированные исследователи, нарушение принципа синхронизации в становлении рыночных отношений, правового государства и гражданского общества привело не к «капитализации» экономической жизни, а к ее «криминализации».

Известно, что только стабильное, устойчивое социальное развитие является главным показателем степени цивилизованности и государства, и общества, поскольку означает такое состояние, при котором каждый человек удовлетворяет свои основные материальные потребности и имеет равные возможности для реализации личностного потенциала.

Еще в конце XIX века немецкий социолог и философ М. Вебер в книге «Протестантская этика и дух капитализма» показал, что для перехода общества на путь капитализма в человеке должен получить исключительное развитие прагматизм.4

Западному христианству, религиозной этике удалось развить прагматизм до уровня величайшей ценности, что и позволило в общественном сознании и социальной практике утвердить культ материального благополучия и философию индивидуализма.

Вот почему, сравнивая влияние религии и философии на население Европы и России, И. А. Ильин писал: «Их культура выросла исторически из преобладания воли над сердцем, ...рассудка над совестью, власти и принуждения над свободой».1 Тем, кто хотел заимствовать европейскую политическую культуру, И. А. Ильин отвечал, что в России влияние отмеченных сил является обратным, и поэтому он не видит спасения России в «западничестве». Для него, как и для тех, к кому патриотизм приходил на основе зрелых размышлений и жизненного опыта, творить, а не заимствовать, находить свое, а не подражать соседям, дорожить русским содержанием и отечественной формой, а не побираться в силу мнимой бедности было составной частью взгляда на формулу интеграции, субординацию отечественного и общеевропейского.

В эпоху ельцинских реформ (в этом можно согласиться с рядом исследователей — отечественными и зарубежными)2 череда грубейших нарушений правовых и нравственных норм сопровождалась разрушением рычагов и механизмов государственного регулирования, что неизбежно стимулировало рост анархических тенденций, беззакония и криминального произвола. Это ввергло экономику и общество в глубочайший кризис.

Разрушительные последствия радикал-либеральных реформ для демократии, социальной сферы, экономики, для жизненного уровня населения были столь велики, что дали основание даже западным специалистам охарактеризовать ельцинский период как эру «контрреформ» и «упущенных возможностей».3

Естественно, возникает вопрос: «Была ли какая-либо преемственность между горбачевским и ельцинским периодами модернизации?». Конечно, трансформационные процессы продолжались. Хотя и в деформированном виде происходило становление частной собственности и рыночных отношений, формировалась новая социальная структура общества. Однако парадигма модернизации изменилась. Сошлемся опять-таки на мнение академика Ю. Красина: «Перестройка при всех колебаниях и ошибках в целом развертывалась в коридоре возможностей реформируемого советского общества, шла по эволюционному пути трансформации государственности, открывая перспективу консолидации расколотого общества и достижения «исторического компромисса» между разными общественными силами. Напротив, острие радикально-либерального курса было направлено на «слом» государства («большевизм наизнанку»).

Столь крутой поворот от постепенности к радикализму и экстремистским мерам позволил некоторым аналитикам утверждать, что ельцинские реформы выглядят не как прогресс, а скорее как регресс. По сути дела, дорога консолидации и эволюционного развития демократии оказалась закрытой».4

Польский экономист З. Мадей, размышляя о судьбах России и Восточной Европы на рубеже веков, отмечает следующее: «В соответствии с планами М. Горбачева новой общественной системой в России должен был стать недостаточно определенный гуманистический социализм, а согласно Б. Ельцину — до конца не определенная рыночная экономика и демократия».5 Между тем выбор новой траектории экономического развития в России оказался значительно сложнее и труднее, чем предполагалось отечественными реформаторами, и с тем, что осуществлялось в других государствах. Да и в отличие от бывших стран социалистического лагеря он занял больше времени и привел к более глубоким кризисам.

Так, экономическая депрессия в России длилась семь лет (1991— 1998 гг.), а в Польше только два года (1990 — 1991 гг.), в Чехии — три года (1990 — 1992 гг.), в Венгрии — четыре года (1990 — 1993 гг.).6

Как бы там ни было, но второй период социальной модернизации был характерен тем, что в 1991 году распался СССР как оплот мировой социалистической системы, рухнула монополия КПСС на политическую власть, новая политическая система стала базироваться на многопартийности и парламентской демократии; страна вступила в систему рыночной экономики, в том числе и в социально-культурной сфере, началась приватизация многих государственных предприятий, либерализация цен. Но самое главное — Россия вступила в глобальный процесс интеграции в мировое сообщество, сохраняя возможность выбора модели социального прогресса.

Третий период модернизации (1999 — 2005), связанный с правлением Президента В. Путина, можно назвать «административно-технологическим», так как он начался с укрепления властной вертикали. Следует отметить, что в условиях «постмодернистского» хаоса и анархии, ставших нормой в России 1990 х годов, институциональное упорядочение политических отношений, укрепление государственности было востребовано обществом.

В. Путин (тогда еще премьер) 29 декабря 1999 года заявил: «Как ни горько признаваться в этом, но почти семь десятилетий мы двигались по тупиковому маршруту, который проходил в стороне от столбовой дороги цивилизации».1 Одновременно он выразил мнение, что для рынка и демократии нет альтернативы. Никто до него — ни М. Горбачев, ни Б. Ельцин — не давал такой оценки коммунизму и так однозначно не определял перспективу. В. Путин, кроме того, подчеркнул, что в перестройке системы надо учитывать традиции и местные условия.

«Опыт 1990 х красноречиво свидетельствует, — отмечал он, — что действительно успешное, не сопряженное с чрезмерными издержками обновление нашей Родины не может быть достигнуто простым переносом на российскую почву абстрактных моделей и схем, почерпнутых из зарубежных учебников. Не приведет к успеху и механическое копирование опыта других государств.2 Имелось в виду не игнорирование главного пути развития цивилизации, а локальная специфика в рамках этого пути. К ней относится роль государства в экономической и социальной жизни. В. Путин говорил и о том, что сильное государство не является для россиянина чем-то ненормальным, чем-то, с чем надо бороться. Наоборот, это источник и гарант порядка, инициатор и двигатель любого прогресса. И при отсутствии демократических традиций в системе государственного управления этот ход был оправдан.

Однако, как считают некоторые исследователи, курс на административное упрочнение государственности таит в себе определенные опасности для демократии. В российском обществе с его глубокими автократическими традициями «упрочнение государственности» сопровождается «усилением авторитарных тенденций».

Не случайно либеральная пресса дает путинскому периоду не столь лестные определения, такие как «демократия конформистского меньшинства» (А. Колесников), «новый авторитаризм» (О. Лацис), «периферийный капитализм» (Г. Явлинский), «выборное самодержавие» (И. Клямкин), «плохо управляемая демократия» (В. Шпак)3 и др.

Как отмечает известный российский социолог Ю. Левада, одним из основных результатов укрепления вертикали власти стала «фактическая деполитизация политического пространства в стране. Административный стиль правления и соответствующий ему аппарат распределяет материальные и властные ресурсы, а не отстаивает какие-либо идеи». Деполитизация власти означает «переход от политических к административно-технологическим методам управления».4

Управление, оторванное от политики, становится предметом забот технологов-профессионалов, руководствующихся управленческой логикой. Логика интересов, составляющая содержание политики, выводится за пределы процесса принятия решений. Между тем политическое управление, в отличие от административно-технологического, отдает первенство именно общественным интересам и поэтому ориентируется на широкий публичный дискурс, позволяющий выявлять, сопоставлять и аккумулировать весь спектр существующих в обществе позиций, искать компромиссные варианты достижения намеченных целей. Демократия, способствующая артикуляции различных интересов, создает наиболее благоприятные условия для политического управления, а для авторитаризма, наоборот, предпочтителен административно-технократический способ управления.

А такой исследователь, как Л. Бызов, приходит к выводу, что в России на рубеже XX — XXI веков происходит процесс эволюции политического режима и формирования «постпереходного общества», характеризующего «ликвидацию противостояния общества и власти».5

Тем не менее в российской элите преобладает пока ставка на адаптацию демократических институтов к собственным интересам. Причем демократические институты в том виде, в каком они сложились в России после принятия Конституции РФ в 1993 году, вполне совместимы с интересами элиты. Более того, они предоставляют им определенные преимущества по сравнению с откровенно авторитарным режимом.

Во-первых, благодаря демократическим институтам был создан дополнительный канал «рекрутирования» кадров и вертикальной мобильности.

Во-вторых, формальные демократические институты создают важный механизм упорядоченного торга и согласования интересов между разными группами внутри элит. Такую возможность предоставляют и деятельность парламентских комитетов и согласительных комиссий, где сталкиваются различные точки зрения и интересы, а также и «утрясание» разногласий между правительством и законодательным корпусом.

В-третьих, демократические институты (и прежде всего выборность) являются механизмом легитимации политического руководства в глазах граждан.

Весьма важное значение в плане позитивных изменений российского руководства к решению вопросов, связанных с формированием демократического государства, могут иметь новые предложения Президента РФ. В. Путин недавно отметил, что «главной политико-идеологической задачей» является «развитие России как свободного демократического государства».1

Стабилизация обстановки в стране не могла не оказать благотворного воздействия и на ее положение в мировом сообществе. Россия вступила в XXI век, ясно осознавая свои национальные интересы и роль на мировой арене, с четким видением своих ближайших и долгосрочных внешнеполитических задач. Окрепли международные позиции нашей страны, упрочилась ее репутация как надежного партнера, проводящего ответственный, самостоятельный и предсказуемый курс в международных делах.

Значение этих сдвигов особенно велико на фоне современных тенденций мирового развития, ставящих небывало сложные проблемы перед всем международным сообществом. Глобализация всех сторон жизни человеческого общества переходит в новое качество. Увеличивается ее географический охват и глубина воздействия на современную цивилизацию. «Глобализация проблем международной безопасности, торговли, финансов, информационной сферы превращается в основной фактор, определяющий характер современной мировой политики и непосредственно затрагивающий интересы каждого государства», — пишет И. С. Иванов.2

Все это требует реалистической оценки ситуации в мире, прагматического подхода к определению задач внешней политики страны.

На современном этапе перед российской внешней политикой стоит двуединая задача: необходимо, с одной стороны, создать благоприятные внешние условия для обеспечения надежной безопасности и успешного продолжения внутренних реформ с целью выхода страны на этап устойчивого роста, а с другой — обеспечить весомое участие России в формировании новой системы международных отношений эпохи глобализации.

Российское общество быстро становится частью глобального мира. Это закономерное следствие поворота от периода «железного занавеса» к открытой модели развития страны. Вот почему Россия не может не быть активным участником процессов глобализации, без чего невозможно обеспечить и национальные интересы страны.

Процесс глобализации в последние годы вызывает в мире острые дискуссии. При этом ученые, политические и общественные деятели высказывают самые различные, порой противоположные мнения относительно сущности и природы этого явления, его движущих сил и последствий для мировой цивилизации.

Представители одного направления мысли обращают внимание в первую очередь на политическую составляющую глобализационных процессов. Сторонники этой точки зрения считают глобализацию результатом целенаправленной политики наиболее развитых стран мира («золотого миллиарда»), стремящихся к гегемонии во всех сферах жизни человечества.3 А известный западный социолог М. Кастельс подчеркивает, что главными «двигателями» глобализации мировой экономики являются правительства наиболее развитых стран и подконтрольные им международные финансовые и торгово-экономические институты — МБРР, МВФ, ВТО.

Другие аналитики рассматривают глобализацию прежде всего как экономическое явление — новый этап процесса интернационализации хозяйственной жизни человечества, ориентированный на форсированную экономическую интеграцию в глобальных масштабах с максимальным использованием научно-технических достижений и свободно-рыночных механизмов.

Третьи связывают глобализацию в основном с развитием научно-технического прогресса, породившего новые информационные технологии и средства транспорта, которые, в свою очередь, революционизируют производство, расширяют возможности международной торговли, движения людей и информации.

Все эти точки зрения, несомненно, отражают различные аспекты происходящей на наших глазах глубочайшей трансформации, по сути, всех сторон жизни современной человеческой цивилизации. Поэтому какие бы конкретные определения ни давались процессу глобализации, совершенно очевидно, что за этим понятием стоит своего рода «цивилизационный взрыв», вызванный одновременными и весьма быстрыми изменениями в экономической, научно-технической, информационной и социокультурной сферах жизни человечества. Именно взрывным характером этих перемен объясняется их столь противоречивый эффект.

В сфере экономики это проявляется во все более глубокой интеграции рынков капитала, рабочей силы, услуг и производственных комплексов. В социальной области происходит качественное увеличение роли внешних факторов, таких как международная конкуренция, стабильность финансовых рынков и т. д., в определении уровня жизни, а порой и самих перспектив существования целых социальных и профессиональных групп населения.

Увеличивается роль информационно-коммуникационных технологий как средства ускорения темпов глобальной интеграции в экономике и инструмента воздействия на политику, массовое сознание и культуру. Все большее значение для успешного экономического развития приобретает «электронная готовность» государств к участию в информационных сетях.

Развитие единого информационно-культурного пространства становится фактором мощного воздействия на общество, прежде всего на молодежь. Тем самым усиливается значение социально-психологических и культурно-информационных аспектов глобализации. На эту качественную трансформацию проблем, порождаемых глобализацией, указывают и западные эксперты. Так, Ф. Бергстен отмечает, что если в 1970 е — 1980-e годы проблемы развитых стран имели в основном «технико-экономическую» природу, то теперь они сталкиваются «с гораздо более глубокими вызовами. Реакция общества на процессы глобализации как на Западе, так и в развивающихся странах носит не только экономический характер, но также глубоко затрагивает сферу политики и социокультурных отношений».1

Одно из свидетельств тому — заметный рост влияния крайне левых и радикально-националистических движений в странах Западной Европы и Латинской Америки. Их электорат во многом пополняется представителями социальных слоев, «проигравших» в условиях жесткой экономической конкуренции либо недовольных такими последствиями глобализации, как массовая нелегальная иммиграция и связанный с ней рост преступности, наркомании, социальной деградации в крупных городах и т. д.

Серьезного внимания заслуживает воздействие глобализации на ситуацию в сфере образования, науки и культуры. Несомненно, в современном мире открываются невиданные возможности для диалога и взаимного обогащения различных культур и цивилизаций. Благодаря новым информационным технологиям достижения человеческого гения в сфере интеллектуальной и творческой жизни становятся доступными для всего человечества. В то же время политики, ученые и специалисты из многих стран справедливо указывают на опасность «побочных продуктов» глобализации, таких как угроза постепенного стирания культурного, языкового, а в широком плане — цивилизационного многообразия человечества, утраты им культурной самобытности под напором коммерциализации и «усредненной» массовой культуры.

Все это ставит новые задачи перед исследователями, занимающимися проблемами управления медиакультурой, процессами формирования новой медиасреды.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Российский комитет программы юнеско «Информация для всех», Бюро юнеско в Москве (1)

    Документ
    Анонсы содержания номеров журнала «Медиаобразование» публикуются на российском образовательном портале «Учеба» www.ucheba.ru и рассылаются администрацией данного портала всем желающим по электронной почте.
  2. И. В. Челышева теория и история российского медиаобразования и. В. Челышева теория и история российского медиаобразования учебное пособие

    Учебное пособие
    В учебном пособии рассматриваются вопросы теории и истории российского медиаобразования. Автором исследуются этапы исторического развития медиаобразования в России; эволюция основных теоретических концепций и направлений, выявляются
  3. Н. Б. Кириллова Медиакультура: от модерна к постмодерну Москва, 2005. Кириллова Н. Б

    Документ
    Мы живем в интересную эпоху, которую современные исследователи называют по-разному. Для одних это период развития «постиндустриального общества», для других — «информационная эпоха», кто-то определяет ее как «постмодернистскую ситуацию»,
  4. Е. Г. Баранюк доцент кафедры гуманитарного образовании гбоу дпо со «иро»; > С. Ю. Тренихина кандидат социологических наук

    Документ
    О-23 Образ России эпохи первого Президента РФ Б. Н. Ельцина [Текст] : материалы международной науч.-практ. конф. 26 февраля 2011 года / ГБОУ ДПО СО «Ин-т развития образования», Уральский Центр первого Президента РФ Б.
  5. Сборник статей молодых ученых Таганрог, 2009 удк 316. 77: 001. 8 Ббк 74. 580. М 42 isbn 978-5-87976-583-0

    Сборник статей
    «Медиаобразование и медиакомпетентность»: всероссийская научная школа для молодежи. Сб. статей молодых ученых / Под ред. А.В.Федорова. Таганрог: Изд-во Таганрог.

Другие похожие документы..