Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Доклад'
Государственное бюджетное дошкольное образовательное учреждение детский сад №1 общеразвивающего вида с приоритетным осуществлением деятельности по по...полностью>>
'Конкурс'
1.1. Открытый региональный конкурс на лучший эскизный проект мемориального комплекса памяти погибшим шахтерам на шахте «Распадская» в г. Междуреченск...полностью>>
'Документ'
ФГУ "Межотраслевой научно-технический комплекс "Микрохирургия глаза" имени академика С.Н. Федорова Федерального агентства по высокотехн...полностью>>
'Документ'
Свет такой тусклый, что кажется, что вокруг этой комнаты ничего и нет. Но это впечатление обманчиво, когда свет будет ярче, мы увидим, что комната – ц...полностью>>

Клюев Евгений Васильевич Между двух стульев

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Клюев Евгений Васильевич - Между двух стульев

Лирическое выступление

Интересно ли вам, что подают на "пиру воображенья"? Странные блюда подают там — например, "бренди, смешанный с соевым соусом", "скорпионов с томатной подливой", "живых кроликов", "пирог, начиненный невезучим стариком из Перу"... Не слишком аппетитно, правда? Всем этим угощал созванных на "пир воображенья" гостей один из основоположников так называемой литературы абсурда — Эдвард Лир. В середине прошлого века он издал в Англии "Книгу Абсурда" ("Book of Nonsense"), переведенную с тех пор едва ли не на все языки мира. Сегодня это "меню Эдварда Лира" известно почти каждому — и, как ни удивительно, желающих отведать кулинарные шалости эксцентричного британца находится все больше и больше. В чем же секрет этой, теперь уже очень знаменитой, кухни? Не в том ли, что любое из предлагаемых ею блюд совершенно несъедобно? Несъедобно, а... едят!

Вот вам Старец, который привык только кроликов кушать — живых: как-то, съев двадцать штук, стал он зелен, как лук, — и от старых привычек отвык.

Это я в подтверждение к сказанному... Чтобы вы не думали, будто я лгу.

Надо быть очень осторожными, когда вас приглашают на "пир воображенья". В этом случае от хозяев дома можно ожидать всякого. Легко, например, вместе с ними очутиться в чайнике:

Вот вам Старец, по чистой случайности с детских лет оказавшийся в чайнике: он толстел с двух сторон, но не мог выйти вон - так и прожил всю жизнь в этом чайнике.

...И упаси нас боже от расспросов — как, зачем, почему! Вразумительных ответов на них мы все равно не получим, если вообще получим какие-нибудь ответы:

Вот вам Старец из города Дил; он гулять лишь на пятках ходил — спросишь: "В чем тут секрет?", он — ни слова в ответ, скрытный Старец из города Дил.

Все это — Эдвард Лир: старцы и старухи (а также малолетние и молодые леди и джентльмены), совершающие дикие и чудовищные поступки, — его герои. Жизнь их подчиняется законам, для нас не приемлемым, а мир, в котором они пребывают, даже не воспринимается нами как реальный. В крайнем случае мы оцениваем его как "другую реальность", имеющую мало общего с нашей. А "другая реальность" ужасно неудобна: все, что мы знаем, оказывается здесь бесполезным, а того, что могло бы принести пользу, мы, как выясняется, не знаем. В положении между двумя этими реальностями мы чувствуем себя севшими между двух стульев: английское выражение "to fall between two stools" (сесть между двух стульев) очень точно характеризует наше состояние. Мы обескуражены и растеряны, не понимаем, как вести себя, тщетно пытаемся сориентироваться и, наконец, в недоумении разводим руками или просто обижаемся: да нам просто морочат голову, сбивают нас с толку! И, рассерженные, одураченные, мы предпочитаем "пиру воображенья" спасительное лоно жизненного опыта и здравого смысла — а там уж, можете быть уверены, нам ничто не грозит. Здравый Смысл — деловитый и трезвый хозяин. В гости к нему не приходят ни в два часа ночи, ни в семь часов утра — приходят либо к обеду, либо к ужину. Не надевают канареечные шорты, полосатые гетры или купальник — надевают строгое платье или костюм-тройку. В гости к Здравому Смыслу не приносят попугая на плече или жабу на ладони — приносят букет цветов и торт. В гостях у Здравого Смысла не валяются на полу и не повисают на люстре — там чинно сидят за столом или отдыхают в креслах. Не молчат как рыбы, не кричат "полундра!", не лают и не крякают, а ведут подобающие беседы. В гостях у Здравого Смысла не едят глину с битым стеклом или воздушные шарики — едят салат оливье и мясо в белом соусе. Там не запускают в дам тапочками или цветочными горшками, а говорят им любезные слова. Из гостей от Здравого Смысла не выходят на руках и не выкатываются кубарем — в этом смысле все тоже происходит как положено. Оттуда не выносят платяной шкаф или жареную курицу за пазухой, а выносят приятное впечатление. Не кажется ли вам, что все это как-то успокаивает и делает визит к Здравому Смыслу не только совершенно безопасным, но и заманчивым? Так что если у вас есть одновременно два приглашения — на "пир воображенья" и в гости к Здравому Смыслу, я советую вам самым обстоятельным образом обдумать свой выбор: все-таки мало кому приятно постоянно держать ухо востро! Однако если случилось, что ухо ваше само по себе востро и с этим уж ничего не поделаешь, — милости прошу за мной, на "пир воображенья": я обещаю не давать вам покоя, отдыха и умиротворения, я обещаю обманывать вас на каждом шагу, я обещаю так заморочить вам голову, что самые обыденные вещи станут загадочными и в конце концов непонятными, я обещаю завести вас во все тупики, которые встретятся по дороге, и, наконец, я обещаю вам крушение всех надежд и иллюзий, а также полное попрание Жизненного Опыта и Здравого Смысла. Рискнем? Рискнем — однако начнем не слишком резко, с пирога с тмином. Пирог с тмином — теперь большая редкость: мало кто умеет приготовить настоящий пирог с тмином. Немногие из вас, наверное, его пробовали — и вот этот молодой человек, но, может быть, чрезмерно серьезный (зовут его не то Петр, не то Павел — я точно не знаю и предлагаю во избежание недоразумений называть его Петропавел), не случайно переспрашивает: — Простите, пирог — с миной?

Глава 1. Пирог с миной

Выражение "Пирог с миной" — не совсем понятное выражение. Оно может означать пирог с недовольным лицом — этакой капризной миной — и пирог, начиненный взрывным снарядом. Первое неприятно, второе просто опасно. Пока Петропавел размышлял об этом, внесли пирог. С лицом у пирога все было нормально: открытое румяное лицо, хоть и не слишком запоминающееся. Зато вот середина пирога подозрительно выпячивалась — и, когда над ней занесли довольно большой нож, Петропавел счел своим долгом напомнить: — Осторожно, там мина! Однако, несмотря на предупреждение, нож был безрассудно вонзен в самую середину. Стоит ли удивляться, если тут же раздался очень впечатляющий взрыв и комната, где все это происходило, наполнилась сизым дымом? Дым рассеивался долго, но рассеялся весь — и Петропавел успел увидеть, как через комнату пронесся на коне всадник, причем Петропавлу показалось, что у всадника этого больше чем одна голова. Сколько именно голов у него, определить было трудно: здесь Петропавел мог и ошибиться, но готов был подтвердить под присягой, по крайней мере, то, что какое-то недоразумение в верхней части тела у всадника имелось. Это производило нехорошее сильное впечатление. Петропавел ринулся было вслед, но поймал себя на мысли, что это глупо — кидаться вдогонку за всадником, не имея коня, и вернулся на прежнее место, которое оказалось занятым. На этом месте ярко одетая девушка обнимала и целовала человека, годившегося ей в отцы, деды и прадеды, одновременно рассказывая ему о том, как сильно она его любит, и о том, что это у нее впервые в жизни. Петропавел очень смутился, застав такой нежный и ответственный момент отношений двух незнакомых людей. Он сделал шаг назад и попытался даже произнести какие-нибудь извинения, но не успел, потому что ярко одетая девушка внезапно перестала обнимать и целовать возлюбленного и, прыжком переместившись к Петропавлу, принялась обнимать и целовать его. Объятия и поцелуи перемежались со словами: — О любовь моя, я так долго ждала тебя! Я полюбила тебя сразу — сильно и страстно: это у меня впервые в жизни! Все произошло так быстро, что Петропавел даже не успел опознать секунду назад уже слышанный им текст: перед его глазами моталась красная роза — голова пошла кругом и, кажется, начала побаливать. В мгновение ока зацелованный весь, он почувствовал сильную слабость и с трудом выдохнул: — Разве мы знакомы? — Мы созданы друг для друга! — горячо воскликнула девушка и сопроводила восклицание объятием, похожим на членовредительство. Петропавел ойкнул, а мучительница продолжала: — Хочешь взять мою жизнь — так на же, бери ее, она твоя! Для чего она мне теперь, когда я встретила тебя, о моя жизнь! Петропавлу не требовалась предложенная ему жизнь, тем более что его собственная, кажется, была в опасности, но он ничего не ответил, сомлев от очередного объятия и окончательно утратив способность соображать. Когда на время угасшее сознание вернулось, тем, о ком сразу вспомнил Петропавел, был человек, годившийся девушке в отцы, деды и прадеды. Все еще осыпаемый поцелуями, Петропавел уцепился за первую попавшуюся мысль о нем — мысль была такая: "Сейчас он зарежет меня". Сосредоточиться даже на этой простой мысли оказалось невозможно: роза продолжала мотаться перед глазами и сбивала с толку. Впрочем, Петропавел исхитрился-таки искоса взглянуть на прежнего возлюбленного девушки, которого ожидал увидеть с ножом в руке. Однако тот блаженно улыбался и с удовольствием крестился, глядя на них. Похоже, он был страшно рад избавлению. "Меня не зарежут", — с грустью понял Петропавел: значит, рассчитывать на постороннюю помощь не приходилось. Надо было самому позаботиться о себе. Но не тут-то было: руки и ноги отказывались служить ему. Единственное, что удалось, — это избавиться от розы: Петропавел изловчился и вырвал ее из замысловатой прически мучительницы. Отбросив цветок подальше, он покорился судьбе и беспокойно ожидал смерти. О пощаде, видимо, не могло быть и речи. За короткое время Петропавла истрепали всего — и он почти не услышал спасительных слов, внезапно произнесенных девушкой. — Не люблю тебя больше! — воскликнула она и с воплем "О любовь моя!" устремилась в сторону. Перед глазами Петропавла на мгновение мелькнули уже знакомый ему всадник и вспрыгнувшая в занятое седло красавица. "Я так долго ждала тебя! Я полюбила тебя сразу — сильно и стра..." — донеслось до него издалека. Петропавел вздрогнул и забился в тревожном и кошмарном сне. Сон отличался от яви только невообразимым количеством роз, украшавших волосы незнакомки, — и Петропавел все вырывал и вырывал их из замысловатой прически... — Не спи, свихнешься, — услышал он сквозь ужас сна голос человека и почувствовал, как что-то упало на лицо. Петропавел усилием воли прекратил сновидение с розами. — Кто это был? — спросил он. Перед ним сидел прежний возлюбленный девушки и ел рыбу. — Это? — человек беспечно бросил в Петропавла еще одну рыбью кость. — Это Шармен была. Испанка, знаете ли... У любви, как у пташки, крылья, и все такое прочее... Рыбы хотите? Петропавел отрицательно помотал головой: — А чего она такая... эта Шармен? Налетела, как буря... — Полюбила, — развел руками человек, — что ж тут поделаешь? Со всяким бывает. — Он вытер рот краем плаща и отчитался: — Рыбы больше нет. Осталось куста четыре в кусках. — А Вы кто? — спросил Петропавел, не вполне понимая слова незнакомца и подозрительно его разглядывая. Тот был одет исключительно старомодно: широкополая шляпа, плащ до земли, под плащом — жабо со всеми делами, потом ботфорты, шпоры... — Бон Жуан, — отрекомендовались в ответ. — Дон Жуан? — переспросил Петропавел. — Бон! Бон Жуан, я ведь ясно сказал. Дон Жуан — он противный очень, бабник и так далее. Я про него такое знаю: шестой, хоть пятый! — Как это — шестой, хоть пятый? — Хоть стой, хоть падай, говорю. — И Бон Жуан заметил: — У Вас со слухом что-то... А я, чтоб вы знали, — хороший, отличный я просто. — Очень приятно, — пришлось соврать Петропавлу. — Теперь Вы о себе говорите, хороший Вы или нет! — приказал Бон Жуан. — Да как сказать... — засмущался Петропавел. — Скажите, как есть, — посоветовал Бон Жуан, — я все пойму и прощу. Я же Вас не знаю, поэтому Вас для меня пока нет. Стало быть, можно предполагать о Вас что угодно. Например, что Вы дрянь. — Благодарю Вас, — поклонился Петропавел. — Не стоит благодарности: предполагать действительно очень легко. Попробуйте предположить, например, что нынешний король Франции лыс. Петропавел попробовал и признался: — Не могу... Во Франции сейчас вообще нету короля. — Тем более! — горячо подхватил Бон Жуан. — Если его нет, как раз и допустимо предположить о нем все, что хочешь! Эта ситуация сильно напоминает хотя бы следующую: если у Вас нет денег, можно смело предполагать, что Ваши деньги сделаны из листьев лопуха, или из блинной муки, или из кафельных плиток. Денег все равно нет — так что любое предположение равноценно. Потому-то и несуществующего короля Франции одинаково правильно представлять себе лысым, заросшим волосами, стриженым под горшок: ни одна из версий не будет ошибочной. Это ведь самое милое дело — строить предположения о том, чего нет, или о том, чего не знаешь. — То есть на пустом месте! — язвительно уточнил Петропавел. — А на каком еще можно? — изумился Бон Жуан. — Если место чем-то занято, его сначала нужно расчистить, а потом уже строить предположения. Петропавел начал раздражаться: — Значит, ни короля Франции, ни денег нет, а мы с вами давайте рассуждать о том, какие они! Бон Жуан несколько даже опешенел от этого заявления: — У Вас, что же, вообще отсутствуют какие бы то ни было представления о том, чего нет? — Но если этого нет! — воскликнул Петропавел. — На нет и суда нет. — Забавно, — скорее себе, чем Петропавлу, сказал Бон Жуан. — По-Вашему получается, строить предположения можно только по поводу того, что есть? Но если это и так уже есть — какой же смысл строить предположения?.. Мои ботфорты, — он наклонил голову и проверил, украшены шпорами. Шпоры — есть. Я знаю, что они — есть, и потому лишен возможности строить предположения на сей счет. Чтобы строить предположения, я должен считать шпоры несуществующими. — Но они существуют, — безжалостно сказал Петропавел. В ответ на это Бон Жуан с силой оторвал шпоры и, вышвырнув их в окно, уставился на собеседника долгим дидактическим взглядом. — Теперь мои ботфорты не украшены шпорами... Из-за Вас, между прочим! — Бон Жуан вздохнул, с огорчением разглядывая изуродованные ботфорты. — Стало быть, шпор нет — именно с этого момента я и имею право начинать строить предположения о том, что могло бы быть на освободившемся месте. Скушали? — и он победоносно улыбнулся. Петропавел посмотрел на Бон Жуана как на идиота. — Впрочем я прибегнул к крайней мере, — признался Бон Жуан. — В разговоре с нормальными — я подчеркиваю, нормальными! —- людьми достаточно бывает предварительно договориться: допустим, нет того, что есть. И нормальные люди, как правило, соглашаются не принимать существующее положение вещей как окончательное и единственно возможное... Скажем, у Вас нет головы, которая есть. Вот тут-то и начинается: если нет головы, то что есть? Значит, я мысленно отрываю Вам голову и ставлю на ее место... ну, чайник. Я ведь не мог бы поставить чайник на место головы, не оторвав головы, — в противном случае получится, что я просто поставил чайник Вам на голову, а это совсем другое. Понятно? Петропавел пожал ничего не понявшими плечами. — Голову Вам, что ли, оторвать для наглядности? — и Бон Жуан задумался. — Вам ведь вынь да положь — голову на блюде!.. Однако вместо этого он вынул из вазы на столике два цветка, украсил ими ботфорты и сказал: — Теперь мои ботфорты украшены цветами. Цветы заняли то самое место, откуда исчезли шпоры, и я опять лишен возможности строить предположения. Я могу только констатировать: эти цветы — есть. Я констатирую — и мне скучно... Мне больше нравится "нет", чем "есть". Потому что всякое "нет" означает "уже нет" или "еще нет": у "нет" — прошлое и будущее, у "нет" — история, а у "есть" истории не бывает... — Бон Жуан помолчал и резюмировал: — Самое интересное в мире — это то, чего нет. Но Вас, кажется, больше интересует то, что есть. Досадно. — Вы просто играете словами, — равнодушно уличил его Петропавел. Бон Жуан усмехнулся: — Милый мой, все мы просто играем словами! Но всем нам кажется, будто словами своими мы способны придавить к земле то, что существует вокруг нас. Мы уверенно говорим о чем-то: "Это имеет место быть!" А откуда у нас такая уверенность? Петропавел решил, что этот вопрос не к нему. — На самом же деле, — вздохнул Бон Жуан, — никто не вправе делать подобные заявления: ведь заявлениями этими мы отделяем действительное от возможного, в то время как действительное и возможное существуют бок о бок. Вам известно что-нибудь про возможные миры? На всякий случай Петропавел снова смолчал. Бон Жуан усмехнулся: — А между тем, мир реальный — не более чем один из возможных миров... Но даже если Вы очень постараетесь. Вам все-таки не удастся логическим путем вывести этот реальный мир из всех возможных. — Чего же его выводить, когда он есть? — наконец включился в диалог Петропавел. — Так-то оно так, но все, что "имеет место быть" существует лишь постольку, поскольку не существует другого. Существующее существует ценою несуществующего. А то, в свою очередь, всегда находится где-нибудь поблизости, рядышком. И граница между ними совсем узенькая — гораздо уже, чем Вы думаете! Если, конечно. Вы вообще думаете о таких вещах... Но вот что интересно: достаточно малейшего перекоса, малейшего перевеса одного из обстоятельств — и все сразу изменится, пойдет по-другому. Несуществующее займет место существующего и будет существовать. И с Вами никогда не произойдет того, что должно было бы произойти, не случись этого малейшего перекоса. Есть такой миг, когда все возможности равноправны и каждая из них начеку — и каждая только и ждет своего часа... — Простите, — ни с того ни с сего спросил вдруг Петропавел, — а с кем ускакала Шармен? — прерванный на полуслове. Бон Жуан посмотрел на него с досадой: — Это был Всадник-с-Двумя-Головами. — Ах, вот что — с двумя головами... Странно. — Нормально, — устало сказал Бон Жуан. — Если где-то есть и скачет Всадник без головы — надеюсь, Вы Майн Рида читали? — то совершенно естественно, что у одного из оставшихся в мире всадников будет две головы. Тут Бон Жуан очень пристально посмотрел на Петропавла и сморозил: — У меня такое впечатление, что Вы женщина. — Приехали, — вздохнул Петропавел. — Вы на что-то обиделись? — поинтересовался Бон Жуан. — Я не хотел Вас обидеть. Просто я не понимаю, почему я разговариваю с Вами. Дело в том, что с мужчинами я вообще никогда не разговариваю. Так Вы не женщина? — Петропавел отрицательно и глупо покачал головой. — Тогда извините... Мне не о чем с Вами говорить, — пожал плечами Бон Жуан и отправился вон из комнаты. — Чертовщина какая-то, — вслух подумал Петропавел. — Бон Жуан, Шармен, Всадник-с-Двумя-Головами... По-моему, тут все сумасшедшие.

Глава 2. Засекреченный старик

Когда Петропавлу наскучило одному, он двинулся в том же самом направлении, в котором исчез Бон Жуан, и сразу обнаружил, что комната плавно переходит в лес: сначала на полу появились отдельные травинки, потом — пучки, низкие кустики, деревья — и вот уже Петропавел забрел в чащу. Оттуда доносился развеселый какой-то голос: там пели песнь. Слова в ней были такие: Двенадцать человек на сундук холодца - йо-хо-хо! - и ботинки гнома.

Петропавел пошел на песнь и увидел сидевшего на суку небольшого бескрылого старичка, ее распевавшего. Петропавел сразу решил быть с ним строгим и спросил: — Вы кто такой? — Не твое дело! — старичок оказался грубым. — Ты так спрашиваешь, словно это ты создал мир, а я, вроде бы, проник в него без твоего ведома! Но мир создал не ты, я точно знаю. Кто такой... Никто такой, вот тебе! — и он запустил в Петропавла шишкой. Тот поднял шишку и удивился ей: дерево, на котором сидел старичок, было березой. — Откуда у Вас шишка? — От сердца оторвал, — нашелся старичок в этой, казалось бы, безвыходной ситуации. — Любопытной Барбаре нос в походе оторвали! — В комоде, — поправил Петропавел. — Барбара смущена, — диковато отреагировал старичок. Петропавел не понял и остолбенел. — Не надо столбенеть, как будто ты услышал чушь, — посоветовал старичок. — Ты ведь не можешь гарантировать, что в настоящий момент где-то, пусть даже далеко от нас, не находится какая-нибудь незнакомая нам Барбара. А если это так, то не исключено, что именно сейчас она чем-либо смущена. Впрочем, это тоже не твое дело. Разговаривать с грубияном-старичком дальше не имело смысла — и Петропавел решительно двинулся вперед. Лес густел медленно и незаметно, как кисель. Петропавел поднял голову на треск сучьев: старичок, оказывается, крался за ним. — Вы все еще тут? — холодно спросил он его. — Что ты непрестанно лезешь в мою личную жизнь? — заорал старичок, а Петропавел от возмущения такой постановкой вопроса в сердцах пихнул ногой громадный дуб, который тут же повалился вбок, подминая под себя другие деревья. Одно из них задело грубого старичка, и тот неожиданно неуклюже — мешком — свалился в траву, не проронив ни звука. Петропавел подождал с минуту: может, звук запоздал? Но звук так и не раздался. "Я убил его!" — ужаснулся Петропавел и бросился к пострадавшему. Тот лежал в траве и смеялся. Насмеявшись, он грамотно объяснил: — Я не убился, а рассмеялся! — Давайте все-таки познакомимся, — смягчился Петропавел при виде такого добродушия. — Обойдешься, не велика пицца! — без любезности откликнулся старичок и белкой взлетел на сук. "Ну и шут с тобой!" — сказал Петропавел в сердце своем и снова зашагал один. Идти становилось все труднее: похоже, он забрел в самые дебри. Привязчивый спутник следовал за ним и от скуки, должно быть, вдруг громко, но довольно вяло исполнил бессмысленный какой-то вокальный номер: Из-за мыса, мыса Горн едет дедушка Легорн...

Не дождавшись поощрения, старичок попытался завязать беседу. — Хорошо тут, в ЧАЩЕ ВСЕГО, правда? — Предлог "в" — лишний, — подумав, сказал Петропавел. — Дурацкое словосочетание получается... "в чаще всего"! — То есть почему же дурацкое? Вокруг нас — чаща. Она называется ЧАЩА ВСЕГО, ибо здесь всего хватает. И если мы находимся внутри нее, то и выходит, что мы в ЧАЩЕ ВСЕГО. — Ерунда какая! — восхитился Петропавел. — Не тебе судить, — оборвал старичок. Петропавел промолчал, ломясь сквозь сучья. На несколько следующих вопросов старичка он не ответил принципиально. — Сколько волка ни кори... — начал было тот, однако продолжать не стал, а объяснил ситуацию: — Ты идешь прямо в лапы к Муравью-разбойнику! — Ответа опять не последовало. — Чего ты надулся? — взвился старичок. — Ну, отказался я знакомиться — так это только потому, что не знаю я — понимаешь, не знаю! — кто я такой... Зовут меня Ой ли-Лукой ли — устраивает тебя? Меня, например, не устраивает! Я бы предпочел что-нибудь типа Зевеса, если уж обязательно как-то называться. — Ой ли-Лукой ли... это, кажется, из Андерсена? — вспомнил Петропавел. — Да бог меня знает, откуда... Может, конечно, и оттуда, но вообще-то я местный, из этой ЧАЩИ ВСЕГО. А вот кто я такой, убей — не знаю! Следовало бы, наверное, назвать какие-нибудь мои особенности, вытекающие из того обстоятельства, что я Ой ли-Лукой ли, но никакие такие особенности мне неизвестны. Или, скажем, перечислить события, которые в твоих представлениях были бы связаны со мной... У тебя что-нибудь со мной связано? — Ничего, — честно сказал Петропавел. — Стало быть, на вопрос о том, кто я такой, нет ответа. Я бы квалифицировал этот твой вопрос как праздный, а тебя — как болтуна, но мне до тебя нет никакого дела. Мне есть дело только до себя!.. Вот живу я, — доверительно сообщил он, — и все время думаю: что ж это я за старик такой, а? — Нормальный старик... только грубый очень, — помог Петропавел. — Ума я к себе не приложу, — не воспользовался помощью Ой ли-Лукой ли. — Знаю только, что таких, как я, нету больше. — Каждый по-своему неповторим, — Петропавел беспардонно улыбнулся. — Ну, это ты брось! Таких, например, как ты, — навалом: имя им легион. А вот я... Никак не пойму, в чем мой секрет! Всю жизнь бьюсь над собой, да бестолку. Иной раз спросишь себя: "Старик! Чего ты хочешь?" — и сам себе ответишь: "Не знаю, старик". Петропавлу не понравилось, что Ой ли-Лукой ли на ходу растоптал его индивидуальность, и он не без сарказма поинтересовался: — Да что же в Вас такого необычного? — В том-то и вопрос! — оживился старик. — Я вот каждого вижу насквозь, в мельчайшей букашке прозреваю ее сущность — и нет для меня никакой загадки в мире, кроме себя самого: тут я — пас! Ну, не удивительно ли, что за всю мою долгую жизнь я ни разу — обрати внимание: ни разу! — не встретил никого, кто был бы точно таким же, как я? Вот уж создала природа — так создала... — Давайте о чем-нибудь другом поговорим, — предложил Петропавел. — Про Вас я уже, кажется, все понял. И если попробовать... ну, истолковать... — Не смей меня истолковывать! — завизжал старик. — Понимаешь — и понимай себе, а истолковывать не смей! Понимать, хотя бы отчасти, — дело всех и каждого; истолковывать — дело избранных. Но я тебя не избирал меня истолковывать. Я для этого дела себя избрал. Есть такой принцип: познай себя. А такого принципа, как познай меня, — нету. Между тем, познать — это и значит истолковать. Так что отойди от меня в сторону... И там заткнись. А я себя без твоей помощи истолкую. — Ну и пожалуйста, — сказал Петропавел. — Уж лучше я к Соловью-разбойнику пойду, чем с Вами тут... — К Муравью! — перебил Ой ли-Лукой ли. — К Муравью-разбойнику, это существенно. А что касается СолоВия, то СолоВий... СолоВий, а не соловей! — он не тут живет. СолоВий — это птичка такая страшная, у которой веки до земли, — она там живет, — и он махнул рукой влево, — возле ГИПЕРБОЛОТА ИНЖЕНЕРА ГАРИНА. — Возле... чего? — обалдел Петропавел. — Возле ГИПЕРБОЛОТА... ну, это такое сверх-болото — жуткое, туда всех затягивает! Болото болот, в общем... А названо оно в честь инженера Гарина — я не знаю, кто это, но в его честь. — Понятно, — ухмыльнулся Петропавел. — Так вот, это я насчет СолоВия, что он не тут живет. А Муравей-разбойник — гроза лесов и полей. Его вообще никто никогда не видел, но все ужасно боятся. Тут уж Петропавел не выдержал и расхохотался: — Как же это он — гроза лесов и полей, когда его никто не видел никогда? — Ну как-как... Плод народного суеверия, следствие неразвитости науки... мифологическое сознание и все такое. Познать не можем — и обожествляем, что ты прямо как маленький! Это и Ежу понятно. Эй, Ёж! — крикнул он в пространство. — Тебе понятно? — Мне все понятно, — отозвался из пространства некто Ёж. — Вы же каждого видите насквозь, — не оценив заявления Ежа, напомнил старику Петропавел. — Почему бы тогда Вам самому не познать вашего муравья? — Насквозь вижу, ты прав. Но это если видно. А Муравья-разбойника не видно. Впрочем, я бы, может быть, его все равно познал... Ан — такого принципа, как познай его, — тоже нету: я же тебе говорил, есть один принцип — познай себя. И потом... он злой как собака. Тут вот кто-то из наших гулял по ЧАЩЕ ВСЕГО — в самые дебри зашел, решил: была не была, и шасть — прямо к логову!.. Ну, понятно: чем дальше влез, тем ближе вылез! Слышит — богатырский пописк... Он возьми да и крикни: "Муравей-разбойник, разрешите я Вас познаю!" Так тот — ни слова в ответ. Молчит и злится — представляешь? Петропавел изо всех сил старался сохранить серьезность: — Да как он хоть выглядит, этот Муравей— разбойник? Ой ли-Лукой ли принял церемонную позу и начал: — Народное воображение рисует его могучим и громадным — о трехстах двенадцати головах и восьми шеях, с тремя когтистыми лапами, по— крытыми чешуей речных рыб. Его грудь спрятана под панцирем пятисот восьмидесяти семи черепах, левое брюхо обтянуто кожей бронтозавтра, а правое... — Довольно-довольно, — остановил лавину ужасов Петропавел. — С народным воображением все понятно. А на самом-то деле он какой? — Да ты что, муравьев никогда не видел? — удивился Ой ли-Лукой ли и, как показалось Петропавлу, поскучнел. — Ну, черненький, должно быть, невзрачный такой, мелкий... Букашка, одним словом. Но суть не в том, каков он на самом деле, — суть в том, каким мы его себе представляем. — Ой ли-Лукой ли набрал в легкие воздуха, чтобы продолжить повествование, но Петропавлу удалось встрять: — Какой же смысл приписывать кому бы то ни было признаки, которыми он не обладает? В ответ Ой ли-Лукой ли произнес вот что: — Все-таки ты зануда. И ханжа. Можно подумать, сам ты никогда не приписывал никому признаков, которыми тот не обладает! В этом же вся прелесть — видеть нечто не таким, каково оно на самом деле! — Что-то не нахожу тут особенной прелести, — сознался Петропавел. — Во всяком случае, сам я стараюсь этого не делать. — Но ведь делаешь? — с надеждой спросил Ой ли-Лукой ли. — Или ты никогда не был влюблен? Каждый ведь в кого-нибудь влюблен. Я даже знаю одного, который влюблен в Спящую Уродину, так вот он... — Боже мой, кто это? — Петропавла ужаснула подробность имени. — Неважно! — отмахнулся Ой ли-Лукой ли, — он утверждает, что красивей ее нет никого на свете — полный бред! Но, кроме того, он готов поклясться, что она самая чистая и светлая душа в мире. Не— понятно, когда он успел это выяснить: на моей памяти — а я старше его лет на... несколько! — Спящая Уродина ни разу не проявляла вообще никаких качеств, ибо все время спала как убитая. Теперь подумай о той, в которую ты влюблен!.. Петропавел проницательно улыбнулся: — Той, в которую я влюблен, я ничего не приписываю. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что внешность у нее не фонтан и ума особенного нет, и вообще... — Ты или не влюблен, или дурак. Петропавел даже не успел оскорбиться — так быстро, с ветки на ветку, исчез Ой ли-Лукой ли в ЧАЩЕ ВСЕГО, оставив после себя в воздухе обрывок странным образом видоизмененной "Песенки герцога":

Серьги красавицы - словно пельмени...



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Андрей Белый Между двух революций Воспоминания в 3-х книгах

    Книга
    Станислав Пшибышевский Франк Ведекинд Бегство из Мюнхена Париж Я - в пансиончике Жан Жорес На экране (Манасевич-Мануйлов, Гумилев, Минский, Александр Бенуа) Болезнь Предотъездные дни Глава четвертая.
  2. Клюев Андрей Петрович пригласил, для проведения прежде всего Экономического совета стран СНГ и инвестиционного форума. Япрошу, спикеры здесь есть, доклад

    Доклад
    …Немножко ждем, руководство, Правительство Крыма на подъезде, и я хотел сказать, по программе у нас параллельно идет Экономический совет, поэтому часть руководителей Крыма находятся на Экономическом совете, но, тем не менее, у меня
  3. Степан карнаухов евгения

    Документ
    День был редкостный для весенней Москвы - яркое солнце, наконец-то, вырвавшееся на безоблачное сине-голубое небо, оповещало, что приход весны неизбежен, скоро растает слежавшийся почерневший снег и обнажит знаменитые московские бульвары
  4. Илья Ильф и Евгений Петров. Золотой теленок

    Закон
    Вынулся череп-и через полчаса великого комбинатора не стало. Он был прирезан бритвой. Потом мы стали отвечать менее подробно. О ссоре уже не рассказывали.
  5. Илья Ильф, Евгений Петров Золотой теленок

    Документ
       Обычно по поводу нашего обобществленного литературного хозяйства к нам обращаются с вопросами вполне законными, но весьма однообразными: "Как это вы пишете вдвоем?

Другие похожие документы..