Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Урок'
Цель урока: сформировать знания о свете как электромагнитной волне, источниках света, законе прямолинейного распространения света; развить воображени...полностью>>
'Программа'
Специфика указанного курса в том, что в нем предпринята попытка преодолеть ограниченность отдельных подходов к развитию креативности, ориентированных...полностью>>
'Документ'
Відділ у справах молоді та спорту районної державної адміністрації є структурним підрозділом районної державної адміністрації, що утворюється головою...полностью>>
'Задача'
Целью Программы развития конкуренции в Российской Федерации (далее – Программа) является стимулирование повышения конкурентоспособности и инновационн...полностью>>

Издательство «Молодая гвардия», 1974 г

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Жизнь

ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ

ОСНОВАНА В 1933 ГОДУ М. ГОРЬКИМ

ВЫПУСК 12 (544)


МОСКВА «МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ» , 1974



Издательство «Молодая гвардия», 1974 г.


«ИРТЫШ, ПРЕВРАЩАЮЩИЙСЯ В ИПОКРЕНУ»

(1834—1849)

В полдень 29 июня 1899 года «Фортуна», небыстрый, но ладный пароходик, отвалив от тюменской пристани, засопела машиной, замолотила колесами по воде и нето­ропливо заскользила вниз по течению Туры. Ветер, низ­кие серые облака, почти по-осеннему моросящий дождь загнали немногочисленных пассажиров в теплые каюты и в уютный, покойный салон, и ни вид богатых прибреж­ных сел, проплывающих время от времени за окнами, ни выход «Фортуны» из Туры в Тобол не смогли выманить пассажиров на мокрую палубу. Но когда на исходе сле­дующего дня на темном горизонте показались очертания Тобольска, Дмитрий Иванович Менделеев не выдержал, не смог усидеть в помещении. Он облачился в простор­ный пылевик, надвинул на лоб картуз, вышел на палубу и там, укрывая лицо от дождя и ветра, стоял до тех пор, пока «Фортуна» не подошла к причалу.

Прославленного соотечественника тобопьчане встреча­ли с почетом, Городской голова вышел встречать его на пристань, а полицмейстер принес ему приветствия от имени самого губернатора. Ему не дали остановиться в гостинице и сразу повезли в лучший дом Тобольска —



дом Корниловых — богатых пароходовладельцев и куп­цов, известных до Полярного круга. Наторопливая бесе­да за самоааром, вогпошгтишя о старых годах затяну­лись допоздна, п волнующее свидание великого сибиряка с городом его детства состоялось лишь нз следующий

день.

Места, где прошло детство... Странное, непонятное

чувство охватывает человека при виде их. Огромные за­лы, оставшиеся в памяти с детских лет, вдруг оказы­ваются весьма скромными по размерам комнатами; бес­крайние дворы детства — тесными двориками; бесконеч­ной ширины и длины просторы — обычными площадями и улицами. Стоит взглянуть на какую-нибудь уличную тумбу, на причудливую трещину на стене, на выщерблен­ные ступени — и непостижимые могущественные зако­ны памяти как будто переносят в невозвратимое детство.

Тобольск, обойденный железными дорогами, мало из­менился за годы отсутствия Менделеева. Новая гимна­зия, музей, бани, казармы, немногие частные дома — вот и все перемены. Да еще, может быть, сильно разросший­ся сад возле памятника Ермаку, основавшему город, и лопнувшая арка «прямского взвоза» — так называли в городе «прямой», кратчайший ход по лестнице на гору, где находились собор и присутственные места. Все же остальное — дома, церкви, торговые ряды, деревянные мостовые — все осталось прежним, каким было полвека назад, когда Менделеев был ребенком...

Непрерывно сцепляющаяся нееть воспоминаний торо­пит, торопит Дмитрия Ивановича, и он в нетерпении го-ннт извозчика: «Скорее, скорее...» Но, увы, на месте от­чего дома он увидал заросший пустырь с грудами щебня и углей, двух пасущихся коров. Он долго стоял на пепе­лище, потом решительно повернулся, сел в коляску, и она медленно покатилась вдоль дощатых тротуаров — улицы его детства. Вот показался покривившийся дом Ыелковых, где жил старик портной, от которого малень­кий Мнтя впервые услышал о чудо-богатырях генерала Суворова. А вот дома, где жили сосланные в Тобольск декабристы. А вон и бугор, на котором на виду всего города жгли учебники ненавистной латыни окончившие

курс гимназисты.

В этот первый день пребывания на родине самый ни­чтожный факт, слово, вещица вызывали в памяти Менде­леева целый рой забытых и полузабытых впечатлений дет­

ства. И когда за обедом у Корниловых на стол подали княженику, Дмитрий Иванович вдруг вспомнил густей­шие заросли этой ягоды близ аремзянского стеклянного завода, которым управляла его мать. «Выступили в уме картины давнего прошлого с поразительностью и захоте­лось поскорее на Аремзянку» — так описывал он потом охватившие его чувства.

Поездка состоялась через два дня. Рано утром 3 июля к дому Корниловых подкатили дрожки местного промыш­ленника А. Сыромятникова, которому теперь принадле­жали земли близ Аремзянки. Дорогой он рассказал Дмит­рию Ивановичу, что сам завод давно сгорел, что дом, в котором некогда жили Менделеевы, разобран за ветхо­стью, но что деревянная церковь, построенная матерью Дмитрия Ивановича в 1844 году, еще цела. За этими раз­говорами время летело быстро, и, когда вдалеке показа­лась Аремзянка, дождь вдруг кончился, выглянуло солн­це и, как вспоминал потом Менделеев, «светло было в те три часа, которые провел в селе Аремзянском».

Приезд Менделеева не был секретом для селян. При­одевшись, они толпились на улице в ожидании земляка. «Как подъедет гость, снимайте шапки и низко кланяй­тесь», — поучали зеленую молодежь старики. Когда дрожки остановились посреди деревни и крестьяне окру­жили их плотным кольцом, Дмитрий Иванович поднялся с радостной улыбкой, снял шляпу и, поправив волосы, низко поклонился народу. Потом принял хлеб-соль и звучным, громким голосом спросил: «Кто меня помнит в детстве?»

Таких сверстников нашлось семь. Они вышли из тол­пы и пригласили гостя к обеденному столу, накрытому в школе. Здесь за обедом делились воспоминаниями, и Дмитрий Иванович часто от души смеялся. Перед отъез­дом он сфотографировался со своими сверстниками. Эта фотография позднее была опубликована во многих жур­налах и быстро стала знаменитой.

Посещение родных мест не было главной целью при­езда Менделеева в Тобольск. Большую часть времени, проведенного в родном городе, Дмитрий Иванович потра­тил на встречи с чиновниками и промышленниками горо-Да, на сбор материалов для сложного технико-экономиче­ского исследования уральской железной промышленности. К выполнению этого важного поручения министерства финансов Дмитрий Иванович привлек несьюльких сотруд-

ников, каждый из которых осматривал свою группу За­водов. Поэтому 5 июля, когда Менделеев поздно вечером вернулся в гостеприимный дом Корниловых, его ждало известие о прибытии в Тобольск С. Вуколова и В. Ма­монтова. Их «приезд... служил прямым указанием того, что пора выезжать из родного мне Тобольска, приветли­вость жителей которого и воспоминания прошлого могли меня еще долго удерживать». Решили выехать на следу­ющий же день в Тюмень на перекладных, не откладывая до дня, когда по расписанию должен был идти пассажир­ский пароход. Но так велико было обаяние менделеев­ского имени, что городские власти, предоставив в распо­ряжение Дмитрия Ивановича и его спутников места на казенном пароходе, избавили их от утомительной поезд­ки лошадьми.

Стоя на палубе «Тобольска», Дмитрий Иванович за­думчиво следил, как в закатной дымке угасающего дня скрывается его родной город, город, из которого вышел он в свой многотрудный и славный жизненный путь; город, который избрал его своим почетным гражданином и ко­торый —, Менделеев не мог малодушно скрывать от себя самого это обстоятельство — ему никогда не дано боль­ше увидеть. И вдруг с поразительной ясностью, заслоняя пестроту недавних впечатлений, всплыло в памяти Дмит­рия Ивановича скорбное лицо матери. В сущности, все в этой поездке, на что бы ни обращался его взгляд, было пронизано памятью о ней. Аремзянка, стеклянные изде­лия аремзянского завода, чудом сохранившиеся в город­ском музее, разговоры со старожилами. Он вспомнил, ка­кое ни с чем не сравнимое наслаждение доставила ему долгая беседа с Катериной Константиновной Алепиной, слушая рассказы которой он не раз подивился тому глу­бокому, не внешнему сходству этой женщины с его ма­терью. «Приветливые, даже идеализированные воспоми­нания о прошлом... и женственно-словоохотливые расска­зы о всем современном уживаются у нее как истой сиби­рячки с большой деловитостью, так как она, по случаю болезни мужа, ведет сама все торговое дело, как моя ма-. тушка после болезни и затем кончины батюшки вела за­вод, содержала и устроила детей».

Все, .четыре сына Павла Максимовича Соколова, свя­щенника села Тихомандрипа Вышневолоцкого уезда, ' учились в Тверской духовной с&минарии, но по оконча-

•. i- ' ..''•-- ' ,'-':.-' ' '- ' 8

нии ее только один из них — Тимофей — сохранил фа­милию отца. Остальным трем братьям по обычаям тех лет фамилии придумали учителя. Василий стал Покров­ским, Александр — Тихомандрицким, а Иван — Менде­леевым. «Фамилия Менделеева дана отцу, когда он что-то выменял, как соседний помещик Менделеев менял лоша­дей и пр., — вспоминает Дмитрий Иванович. — Учи­тель по созвучию «мену делать» вписал и отца под фами­лией Менделеев».

Спустя много лет, в 1880 году, домочадцы профессора Менделеева были заинтригованы появлением молодой красивой дамы с испанским типом лица, которая власт­ным голосом просила доложить, что госпожа Менделеева просит Дмитрия Ивановича принять ее. Любопытство до­машних достигло предела, когда из кабинета донесся ве­селый громкий смех профессора. Оказалось, дама, жена •тверского помещика Менделеева, приехала предупредить Дмитрия Ивановича, что она выдала своих сыновей, ко­торых из-за отсутствия вакансий отказывались принять в кадетский корпус, за племянников профессора Менделее­ва. Это заявление произвело на начальство магическое действие: «Для племянников Менделеева может быть сделано исключение». Таким неожиданным результатом обернулась спустя семьдесят с лишним лет фантазия се-мйнарскоуо учителя. Но прежде чем удивительный и зна­менательный курьез мог стать совершившимся фактом, должно было пройти немало времени и произойти немало событий.

В 1804 году, окончив Тверскую духовную семинарию, Иван Павлович, Менделеев надумал пойти в только что открытый в Петербурге Педагогический институт. Спустя три года он получил направление в готовящуюся открыть­ся гимназию в Тобольске и в этом ^богатом сибирском городе познакомился и женился на Марии Дмитриевне Корнильевоя, представительнице рода именитых купцов, которые в 1789 году — одновременно с Франклином в Америке — открыли первую в Тобольске типографию, начали издавать журнал «Иртыш, превращающийся в Ипокрену» и печатать книги. Служебная карьера Ивана Менделеева складывалась удачно, он стал директором гимназии и училищ Тамбовской губернии, потом Сара­товской. И ничто не предвещало того драматического по­ворота судьбы, который ожидал его в 1834 году... '' ^v

Впрочем, неприятности — предшественники того, что

9

счастье перестало бда.тепрдятетвова.ть бывшему старшему учителю филвсофаи, изящных наук и политической эко­номии, — начались гораздо раньше. В 1826 году дирек­тор саратовской гимназии прогневил всесильного попе­чителя ^'М. Магницкого, того самого, которого великий наш сатирик М. Салтыков-Щедрин за самодурство про­звал Мерзицким. Люди, лично знавшие Магницкого, утверждали, что он был не тупым самодуром, а изощрен­ным иезуитом, взявшим себе за правило искажать и пре­увеличивать до нелепости все правительственные , меры. Такому-то человеку и подвернулся под руку директор са­ратовской гимназии. "

Раздув до скандала отступление от буквы начальствен­ных предписаний, допущенное Иваном Павловичем (он разрешил скоромный стол по средам и пятницам в пан­сионе для учеников саратовской гимназии), Магницкий настоял на переводе педагога в Пензу. И лишь после дол­гих хлопот Иван Павлович добился нового назначения в

Тобольск.

При дешевизне сибирской жизни большая семья Мен­делеевых зажила неплохо: должность директора гимназии и училищ Тобольской губернии была одной из самых видных в городе. Но близился 1834 год... В этом году "ослеп Иван Павлович и родился последний ребенок — всеобщий любимец Митенька. «Детей было всего 17, а живокрещенных 14», — писал в своих биографических за­метках Дмитрий Иванович.

С выходом в отставку по болезни Иван Павлович по­лучил пенсию — 275 рублей серебром в год, и семья сра­зу лишилась того положения в городе и того уклада до­машней жизни, который установился со дня обоснования Менделеевых в Тобольске. С этого момента жизненный нерв семьи сосредоточился в Марье Дмитриевне.

Трезво и скрупулезно перебрав все возможности вытя­нуть семью и вывести детей в люди, она убедилась: един­ственное ее спасение — маленький стеклянный завод, по­строенный Корнильевыми еще в 1750 году в 25 верстах от Тобольска на реке Аремзянке. Этот завод по наслед­ству отошел брату Василию, который жил в Москве и служил главным управляющим делами и имениями кня­зей Трубецких. Он дал сестре доверенность на управле­ние заводом, и, когда Иван Павлович вышел в отставку, этот завод стал, в сущно.сти, единственным источником существования для Менделеевых. Марии Дмитриевне при-

10

шлось перевезти семью из города в Аремзянку, взять на себя управление заводом и самой заняться орга­низацией хозяйства с пашней, огородом, коровами, до­машней птицей. ,

Все эти экстренные меры поначалу как будто увенча­лись успехом. Уже в 1837 году Мария Дмитриевна смог­ла расплатиться с долгами и даже отправить Ивана Пав­ловича с дочерью Екатериной в Москву на операцию-сня-тия катаракты с глаз. Известный тогда московский оку­лист доктор Боссе сделал операцию очень удачно, и зре­ние восстановилось. Но место Менделеева в Тобольской гимназии было, конечно, уже занято, другого найти не удалось, и Иван Павлович взялся помогать жене в управлении заводом. Вскоре вышла замуж и уехала в Ялуторовск Ольга, за ней — Екатерина. Дела Мен­делеевых как будто поправились, но это была только от­срочка.

Поглощенная заботами о хлебе насущном, Мария Дмитриевна лишь урывками могла заниматься детьми. И ненормальность такого положения она впервые остро ощутила в 1838 году, когда четырехлетний Митенька, ко­торого она «любила паче всех», забблел^натуральной оспой... Ребенок поправился, но воспоминания о его го­рящем в жару маленьком тельце, о его невидящих, бес­памятных глазах заставляли материнское сердце судо­рожно сжиматься, заставляли окружать любимца внима­нием и заботой.

Ранней весной 1839 года пришло письмо из Москвы от Василия Дмитриевича. Брат писал, что сын Менделее­вых Ваня, живя в университетском пансионе на средства богатого дяди, попал в дурную компанию и участвовал в кутежах. Об этом стало известно начальству, и Ваню исключили из благородного пансиона «за дурное поведе­ние». Василий Дмитриевич утешал сестру и сообщал, что можно в любой момент устроить Ваню, которого он лю­бил и баловал, в Межевой институт...

Известие поразило Менделеевых как гром средь ясно­го неба. «Бедность никогда не унижала и не унизит ме­ня, но краснеть за детей моих есть такое несчастье, ко­торое может убить меня и приблизить к дверям гроба...»— писала Мария Дмитриевна одной из замужних дочерей. Дети или фабрика, материнский долг или интересы дела — вот вопросы, которые неотступно стояли перед Марией Дмитриевной в течение всего 1839 года. «Мне

11

жаль, жаль трудов моих по фабрике, и я люблю ее, но вижу, что... я променяла за славу фабрики славу и доб­рее имя детей, и что бы с нами ни случилось, решительно

откажусь от оной».

Откажусь... А как жить дальше? Как быть с братом Василием, который и так был недоволен приказанием Ма­рии Дмитриевны немедленно отправить Ваяю в Тобольск? Ведь не случайно же он предупредил, что сестра может надеяться только на доход с фабрики, не случайно на все жалобы и просьбы освободить от управления заводом отвечал одно: человек-де сотворен для труда, и сам он, Василий Дмитриевич, в поте лица снискивает хлеб свой.

У Марии Дмитриевны не хватало сил и решимости ни отказаться от завода, ни остаться в Аремзянке. И, пере­везя семью в Тобольск, чтобы посвятить себя воспитанию детей, она поставила на фабрике управителя, сохранив за собой главное руководство делами. Последствия этого несчастного решения не замедлили сказаться: дела на фабрике шли все хуже и хуже. И пожилая женщина не только нашла силы на одну себя принять тяготы бедно­сти, но и попыталась сделать так, чтобы окружающие ни­когда не видели, как тяжело ей нести это бремя.

«Мой день начинается с шести часов утра приготов­лением теста для булок и пирогов, потом приготовлением кушанья... ив то же время личными распоряжениями по делам, причем перехожу то к кухонному столу, то к письменному, а в дни расчетов по ярлыкам прямо от стряпни к расчетам... Слезы мои часто капают на жур­налы, посудные и статейные книги, но их никто не ви­дит». «Мой Иван Павлович тоже трудится, сколько позво­ляют силы, и я благодарю за это бога», — писала Мария Дмитриевна в марте 1847 года, не подозревая еще, что силы мужа на исходе, что через несколько месяцев она станет вдовой. Иван Павлович умер в октябре. А через три месяца после него скончалась дочь Поленька — Аполлинария. Втянутая в какую-то секту, Поленька из­нуряла себя постами и страданиями, таяла как воск... Поленька умерла в январе 1848 года, а в июне сгорела дотла, аремзянская фабрика, навсегда освободив Марию "Дмитриевну от обязанностей, которые ее так тяготили. И к концу 1848 года она, оставшись с двумя сыновьями и дочерью, вдруг обнаружила, что может «без горя оста­вить Тобольск, когда надо будет везти отсюда в универ­ситет Пашу и Митю...»

12

Хотя Паша был на два года старше, Митя не отста­вал от него в своем развитии, и, когда настало время старшему брату идти в гимназию, родители решили от­править с ним и Митю. «Чтобы не разбаловался, оста­ваясь дома один, меня упросили принять 'вместе с бра­том. Но так как принимать, да и то в исключительных случаях, дозволялось только с 8 лет (а мне было 7), то меня приняли, но с условием, чтобы в 1 классе я про­был непременно 2 года. Учился я тогда, кажется, не худо, но по малолетству так и оставлен в 1 классе на 2 года».

Впрочем, успехами Митя блистал только в первых классах. Потом учеба перестала его увлекать, и он хо­рошо шел только по тем предметам, которые ему нра­вились и легко давались, — по математике, физике, ис­тории. Предметами, к которым был равнодушен, —_руо-ской словесностью, законом божьим — Митя занимался без особого старания, а порой лишь угроза остаться на второй год заставляла его подтягиваться. Но настоящим камнем преткновения для него оказались иностранные языки — немецкий и особенно латынь. Иногда дело до­ходило до того, что, беззастенчиво пользуясь положением любимца семьи, Митя заставлял переводить и переписы­вать задание по латыни самого Ивана Павловича. А ино­гда подбивал сестрицу Машеньку, вышедшую замуж за преподавателя тобольской гимназии Попова, склонять своего супруга к должностному преступлению: сообщать, о чем будут спрашивать на экзаменах братцев Пашу и

Митю.

Но, несмотря на все эти ухищрения, скрыть слабое знание латыни удавалось очень редко, и свою нелюбовь к латыни Дмитрий Иванович считал если не врожденной, то, во всяком случае, привитой с очень раннего детства. И если Митя успешно переходил иэ класса в класс, то это происходило только благодаря совету, гим­назии. На склоне лет, будучи сам опытнейшим педаго­гом, Дмитрий Иванович в полной мере оценил мудрость своих учителей: «По нынешним временам, вероятно бы, меня много раз оставляли и даже исключили бы из гим­назии, так как у меня из латыни очень часто были худые отметки». Но «общая подготовка и должное развитие все же у меня были, и оставление в классе только бы испортило, вероятно, всю мою жизнь. Дело ^обучения ле­жит на совести учителей».

Изучая Митины отметки за ,все время его обучения

13

в гимназии, можно, казалось бы, сделать вывод, что его успехи в математике, физике, истории объясняются яв-вой склонностью к этим предметам, которые будто бы и Навались ему очень легко. Но такое заключение будет справедливо лишь отчасти, ибо в этих дисциплинах при­родная склонность ученика счастливо соединилась с та­лантами,, увлеченностью и тактом учителей.

Вспоминая гимназических учителей, Дмитрий Ивано­вич всегда с особым признанием говорил о двух из них— об учителе математики и физики И. Руммеле и учителе истории М. Доброхотове. И вот что любопытно: лучшими учителями^ тобольской гимназии ее великий питомец счи­тал илюдно тех педагогов, которыми часто бывало недо­вольно начальство. «Руммель понимал, что нельзя тре­бовать от .уче-внков умственного напряжения в течение целого часа, и вел дело так. Первую половину урока спрашивал учеников и сам объяснял, причем требовал самого напряженного внимания и тишины, что ученики охотно исполняли, а потом говорил ученикам: «Ну а те-иерь делайте что хотите». Поднималась возня, в которой иногда участвовал и сам преподаватель». Доброхотов по­ступал иначе: «Он... сперва вызывал охотников, и если один из них все расскажет хорошо, то затем заставлял то же повторять кого-нибудь из слабых. Если вызывав­шийся охотник пе умел хорошо объяснить заданное, вы­зывался другой, а если и он оказывался неумелым, учи-тел1 сам все объяснял и заставлял первого вызвавше­гося повторить после него. Иные так и не готовились дома, а после урока все знали... Учителя того и любили же, хотя он был очень строг».

Тих и пустынен был этим летом дом Менделеевых. Окончивший гимназию Павел уехал служить в Омск. «...Такая вдруг сделалась пустота, что я испугалась мо­его одиночества и спешила рассеять себя неутомимыми занятиями», — писала Мария Дмитриевна, рядом с ко­торой остались только Лизонька да Митя. Мать радова­лась устройству детей, ибо чувствовала: силы ее на ис­ходе. Вся нежность, вся сила и вся страсть материнской души сосредоточились теперь на младшем сыне. И когда гимназический курс был окончен, Мария Дмитриевна с Лизой и Митей отправилась в Москву, твердо решив определить сына в Московский университет.

<ЕХ UNGUE ieonem»! (1849—1856)

Когда осенью 1849 года Мария Дмитриевна Менде­леева с Лизонькой и Митей и служителем Яковом, мино­вав Рогожскую заставу, въехала в черту первопрестоль­ной столицы, вся пестрота, великолепие и убожество вели­кого города замелькали перед глазами ошеломленных про­винциалов, точь-в-точь как это описано у Пушкина:

\ //

Мелькают мимо будки, бабы, —-'''

Мальчишки, лавки, фонари,

Дворцы, сады, монастыри.

Бухарцы, сани, огороды,

Купцы, лачужки, мужики,

Бульвары, башни, казаки,

Аптеки, магазины моды,

Балконы, львы на воротах

И стаи галок на крестах.

Вот проплыла за окном последняя будка, пробежала последняя чугунная решетка, мелькнул последний «лев на воротах», и Менделеевы подъехали к подъезду особ­няка князей Трубецких, что на Покровке.

По когтям узнают льва.

15

Василий Дмитриевич Корнильев принял сестру радуш­но, любезно предоставил ей возможность жить в его по­ставленном на широкую ногу доме и взялся похлопотать об определении Митеньки в Московский университет. Славная репутация этого учебного заведения как нельзя лучше соответствовала тем талантам, которые пока, быть может, одна только мать видела в Мите Менделееве.

Но честолюбивые замыслы Марии Дмитриевны, даже подкрепленные знакомствами и связями Василия Дмит­риевича (в его доме бывали такие знаменитости, как Н. Гоголь, Е. Баратынский, М. Погодив, И. Дмитриев и другие), не увенчались успехом. По существовавшим тогда правилам лица, окончившие гимназию, могли посту­пать только в университет того учебного округа, где на­ходилась гимназия. По этому, правилу Митя должен был поступать в Казанский университет. Ехать в незнакомую Казань Мария Дмитриевна не хотела, и тогда Корнильев предложил план, совершенно неприемлемый для его сест­ры. Он сказал, что готов определить Митю на службу в канцелярию губернатора. Заметив, как нахмурилась при этих словах сестра, Василий Дмитриевич поспешил пере­числить многочисленных знакомых, преуспевших в жиз­ни без всякого университетского образования. Он не упу­стил упомянуть и Митиных братьев; он, наконец, привел •в. пример самого себя, но слепая материнская любовь на этот раз оказалась прозорливее житейской опытности и искушенной проницательности княжеского управляю­щего.

Весной 1850 года Мария Дмитриевна привезла Митю

в Петербург...

Но в Петербурге действовали те же правила, что и в

Москве: в университете Марии Дмитриевне указали опять-таки на Казанский университет. Следующим после университета высшим учебным заведением в Петербурге по праву считалась Медико-хирургическая академия, но,' присутствуя в анатомическом театре на вскрытии, Митя почувствовал себя дурно и наотрез отказался от меди­цинской карьеры. И вот тогда-то Мария Дмитриевна решилась отдать своего любимца в Главный педагогиче­ский институт.

Но' судьба и тут припасла каверзу. Хотя в Главный

педагогический институт принимались абитуриенты из всех учебных округов, но прием производился раз в два года, и как раз в 1850 году приема не было. Лишь после



Скачать документ

Похожие документы:

  1. А. Н. Яковлев от Трумэна до Рейгана доктрины и реальности ядерного века издание второе, дополненное и доработанное москва «молодая гвардия» 1985 66. 3 (7сша) Я47 Книга

    Книга
    В книге анализируются истоки, доктрины и практические последствия имперских амбиций правящих кругов США, сделавших ставку на достижение мирового господства.
  2. Ф. Г. Углов в плену иллюзий москва. «Молодая гвардия», 1985

    Документ
    Академик АМН СССР, лауреат Ленинской премии Ф. Г. Углов, автор известных книг «Сердце хирурга», «Человек среди людей». «Живем ли мы свой век (в соавторстве), свою новую работу посвящает животрепещущей теме: как уберечь здоровье человека,
  3. Молодая гвардия (3)

    Документ
    Жизнь философа — написанные им книги, самые волну­ющие события в ней — мысли. У Канта нет иной биогра­фии, кроме истории его учения. Почти весь свой век он прожил в одном городе — Кёнигсберге, он никогда не поки­дал пределов Восточной Пруссии.
  4. Міністерство освіти І науки, молоді та спорту України Криворізький технічний університет Бібліотека (1)

    Документ
    Одна з історичних причин, саме те, що у 2011 році буде святкуватися століття присудження Нобелівської Премії по хімії Марі Кюрі за відкриття та дослідження полонію та радію.
  5. Достоевский москва «молодая гвардия»

    Документ
    Новая биографическая книга о Ф. М. Достоевском, выходящая в серии «Жизнь замечательных людей», приурочена к 160-летию со дня рождения гениального русского писателя.

Другие похожие документы..