Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Лабораторная работа'
Построение графиков функций – это, хотя и трудоемкая (при ручном выполнении), но в то же время весьма полезная математическая операция. Часто графики...полностью>>
'Исследование'
Отчет подготовлен Национальным центром маркетинга и конъюнктуры цен (далее – НЦМКЦ) исключительно в целях информации. Содержащиеся в настоящем отчете ...полностью>>
'Лекции'
структура экологии, современный экологический кризис                             Системные законы экологии 1                3 Биоэколог...полностью>>
'Урок'
Мы очень рады тому, что можем познакомиться с вами поближе. Надеемся, что наша программа будет помощью в вашей работе, и ещё многие подростки в нашей...полностью>>

Рассказ Судьба, на которую иные не без основания обижаются за се капризный прав, то она, дескать, возносит, то низвергает, то по шерсти гладит, то против шерсти эта вот самая судьба всю войну относилась к Федору Са­вельеву с удивительным постоянством.

Главная > Рассказ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

НЕСЛАДКИЙ КОФЕ

Рассказ

Судьба, на которую иные не без основания обижаются за се капризный прав, - то она, дескать, возносит, то низвергает, то по шерсти гладит, то против шерсти... - эта вот самая судьба всю войну относилась к Федору Са­вельеву с удивительным постоянством. Он ни разу не проштрафился, но и не получил больших наград и как был, так и остался рядовым.

Воевал он честно. Старался делать все как нужно и силился ни в чем не отставать от прочих, хотя телом был куда слабее большинства. Как и все, Федор носил одина­ковый груз, бегал и ползал, мерз, голодал, ходил в атаки, рыл траншеи. И такое длилось, покуда он не бывал ра­нен. Потом его вылечивали, и все начиналось сызнова. Из всего, что Федор изведал за войну, на первом месте была, конечно, боль - от растертых ног, натруженных плеч, от обморожений, ранений; наконец, боль душев­ная - от ненависти, страха и утрат.

А в последний раз Федор был ранен по ту сторону Одера. Потребовалось осмотреть одинокий домишко, ле­жащий на пути. Он выглядел очень приветливо, до кры­ши увитый плющом. Но из-за каменной ограды стегану­ла в упор автоматная очередь.

Ввиду «нетранспортабельности» Федора оставили на излечение в Германии. Медики возились с ним целых семь месяцев, чтобы поставить на ноги. И все же на две ноги им так и не удалось его поставить.

В день выписки Савельев сидел в госпитальной кап­терке и расписывался на документах. Бесчисленными операциями он был истощен до той в аккурат точки, ког­да о человеке говорят, что от него остались одни глаза... Эти глаза его недвижно чернели из-под бровей, и смотреть в них было неприятно, как в ствол ружья со взве­денным курком. Странно было видеть эти жуткие глаза на курносом лице, покрытом сгустками мальчишеских веснушек.

— Тут - за шаровары, — говорила сестра, — штани­на у меня уже зашитая, а здесь - за костыли.

И на каждом документе Федор выводил две раскоря­ченные буквы, украшая их фигурным хвостиком.

Наконец он начал одеваться. Натянул сапог на пра­вую ногу, погладил культяпку левой и, покосившись на другой сапог, зло сказал:

— Выкинь!

Вдруг он побледнел, весь передернулся и сжал кула­ками виски.

— Ох, сеструха, - всхлипнул Федор, — во внутре бо­лит... Раны - что! Душа во мне больная. Глядишь на свет, а глаза темнотой застилает. Сам себе не рад.

В дверь нетерпеливо постучали. Показались стриже­ная голова. Это был сопровождающий Савельева.

— Вот и все, теперь будем тихонечко ковылять в Рос­сию, - сказал Федор, когда они вышли на улицу. — Ты меня очень-то не держи, я на костылях привычный, до вокзала запросто дотопаю, только вот голову схватывает иногда, особенно от злости. Уж ты не зли меня, пожалуй­ста, ничего мне поперек не делай, потому что я как заве­дусь, так и не человек уже... Как тебя звать-то, батя?

— Зовите Димитрий, - улыбнулся солдат.— Толь­ко какой же я вам батя? Мы с вами вроде в одних годах.

Федор удивленно оглядел сопровождающего. Фигура у него была кряжистая и прочная настолько, что веще­вой мешок нисколько не сгибал ее. А вот лицо старооб­разное, под скулами провалы.

— Да, — причмокнул Федор,- видок-то у тебя уж больно доходной. Крепенько, видать, досталось.

Солдат кивнул и мрачно улыбнулся.

— Где же тебя так?— В плену...

— Паскуды! — скрипнул зубами Федор. — Гляди, как человека довели. Как выморили человека-то, паскуды! — Он побледнел, покачнулся и обвис на расставленных костылях.

- Вам обратно надо,- сказал Димитрий, придерживая его крепкой рукой. - Рановато они выписали вас, приятель.

Федор замотал опущенной головой:

— Нельзя обратно... Бунтовал я там, скандалил, тре­бовал, чтобы в Россию отпустили. Я им сказал, что не могу в этой Германии ни одного дня больше! Ей-богу, от чистого сердца. Ты можешь мне поверить?

— Да, могу.

— Я бы дошел здесь вовсе, — продолжал Федор,— последнее время спать без люминала не мог. Чуть ли не горстями его глотал. Все думал, думал. Психоз нажил. Сам посуди: все кругом немецкое, кровать — и та, и жрать-то в немецкой посуде подают — на тошноту воро­тит. Разве здесь поправишься?

Федор двинулся по аллее, опасливо ступая на мокрый снежок. Над крутыми крышами висела луна. Серые зда­ния дремали в белесых сумерках. Прохожие попадались редко, шли торопливо, и вид у большинства был такой, как у идущего в операционную больного. Димитрий ку­рил и сплевывал, кашлял, закуривал снова. Федор ко­вылял, втянув голову в плечи, и угрюмо глядел перед собой. Ничто вокруг его не занимало. Уж он-то на Герма­нию понагляделся. Что называется, насквозь ее прошел. Да и не только ходил, но и ползал по ней и ковырял ее саперной лопаткой. В уличных боях по крышам, черда­кам, подвалам лазил. Пришлось ее, постылую, ощупать и обнюхать поневоле не только что с лица, а и с изнанки...

И она, эта Германия, оказалась вовсе не похожей на ту, какую он собирался увидеть. Там, в России, он вооб­ражал некую неметчину-берлогу, где проволока вдоль и поперек, и птицы не поют, и даже не дома, а норы из бетона с амбразурами. До этих проклятущих нор он и мечтал когда-нибудь добраться... А увидал на диво ладную страну, жители которой, казалось, и в мыслях не имели причинять кому-либо зло. Ну до чего ж они были радушны, эти самые жители... Вышло так, что не­кому и мстить, как в сказке, где кровожадный змей вдруг обернулся красной девицей. Случилось самое досад­ное: добравшись до Германии, Федор очутился в положе­нии человека, над которым «сотворили темную», который вырвался и мечется теперь, ища виновных, но все невин­но улыбаются, пожимают плечами, разводят руками.

Внезапно сбоку потянул ветер. Деревья аллеи уже не смыкались ветвями над головой. Они торчали в темноте жутко и нелепо, словно руки со сведенными судорогой пальцами. Костыли Федора глухо простучали по мосткам. Он огляделся. Внизу чернел противотанковый ров, по сторонам не было видно ни одного уцелевшего дома, и лишь кое-где, над бесформенными кучами щебенки, вздымались изглоданные взрывами остатки стен.

— Отдохнем, — сказал Федор, усаживаясь на какой-то обломок.

Димитрий опустился рядом и начал скручивать ци­гарку.

— Ты, слышь-ка, Митя, совпаденье-то какое! С той германской батя окалеченный вернулся, а вот теперь и я...

Федор сплюнул и задумался, опершись подбородком на костыль.

— Ну что ж, — сказал он снова, — авось на что-ни­будь сгожусь. В России-то, я знаю, поправляться буду. В деревне я обратно стану человек. Ведь раньше-то я прыткий был, веселый. С батькой и подпасках ходил и на пасеке обучался. Говорили, что у меня к пчеле та­лант. Пчела-то, брат, не любому дастся-

— Совершенно верно,- пробубнил рассеянно Димит­рий.

— Только с пасекой повременить придется, — про­должал Федор упавшим голосом. — Для пчелы-то ласко­вость нужна. Худого глаза пчела не терпит... Сначала в пастухах похожу. Душу вылечу в спокойствии,

— И я, — пробормотал Димитрий.

— В пастухах?

— Да нет, — улыбнулся Димитрий, — я о том, что и мне придется душу лечить... Да, именно лечить, вы очень правильно сказали. После того, что нам пришлось перенести! Вы знаете?.. Ее необходимо лечить, эту самую душу. — Он привстал, собираясь с мыслями. — Нам нужно многое забыть, как бы изъять из памяти... Ну вроде бы отфильтровать.

— Конечно, нужно бы, — поспешил согласиться Фе­дор. Он внимательно глядел па собеседника, смакуя ска­занные им слова и проникаясь невольной симпатией к говорящему, так как, должно быть, это был очень толковый и образованный парень. — И нужно бы, да трудно, — заключил Федор, малость поразмыслив. — Я насчет нем­цев. Много в них зловредности. Только и мутят, пакости выдумывают: порох, газы... или, опять же, фашистов вы­думали.

— Фашизм из Италии пошел, — покачал головой Димитрий.

Тут уж Федор позволил себе усомниться.

— Из какой там Италии, — возразил он в сердцах.— Итальянцы народ хороший. Это немцы их с панталыку сбили!

— Конечно, — чуть улыбнулся Димитрий. — Однако все обстоит гораздо сложнее. И было бы неверно припи­сывать лишь немцам чуть ли не все земное зло.

— А по-моему, — возразил упрямо Федор, — самое-то зло как раз и есть от них. Ну во мне-то, например, отку­да зло взялось? Ведь это же они мне душу подменили. Это через них я стал такой! — Он умолк, играя костылем. Щека его мелко дергалась. — Ведь я раньше был знаешь какой? — покачал головой Федор. — Над загубленным котенком плакал. Птенца помершего и того жалел... А после воду из воронок с кровью приходилось пить. Ей- богу, с человечьей кровью!

— Конечно, — закивал Димитрий. — Что только нам не приходилось...

— Трехрядку до войны имел! Играть любил... Теперь сгорела... Вместе с домом. Все... И мамка, и сестренка... Они подперли дверь-то и сожгли...

Они помолчали, гляди на лупу.

Из темноты раздался шорох. К сидящим подошла большая тощая собака, остановилась позади солдат, принюхиваясь к вещмешку, махая толстым обрубком хвоста. С ее мясистых губ стекала слюна. Собака толкну­лась мордой и плечо Димитрия. Тот обернулся и от­прянул.

— Фу, чертовщина... рефлекс... — проговорил он, тя­жело отдуваясь. — С такими вот четвероногими они из пас вытряхивали душу... Собака — друг человека,— добавил он с горькой иронией.— Теперь мне вновь придет­ся усваивать эту истину. Честное слово. По букварю. Да, да, возьму букварь и начну твердить: «Собака— друг человека». — Он рассмеялся своей шутке. — Ишь, как смотрит-то. Голодная. Надо дать ей что-ни­будь.

— Это можно,— покривился Федор, и, размахнув­шись, пнул собаку костылем. Она шарахнулась, взвыла и, оскользаясь, бросилась по улице.

— Зачем вы так? — покачал головой Димитрий.

— Жалеешь. Тоже мне, — сплюнул Федор. — А мо­жет, она с наших шкуру спускала!

— Животных не за что винить. Тут виноваты дресси­ровщики!

— Теперь и дрессировщики хвостом виляют! Поди-ка разберись! — вспылил вдруг Федор.

Послышался тихий свист. Кто-то подзывал к себе со­баку.

— А вон, кажись, и дрессировщик. — Федор указал вдоль пустыря на человека, пробиравшегося через груды хлама.

Человек замедлил шаги, учтиво улыбнулся и, подойдя, остановился по ту сторону рва. Это был очень пожилой, сутулый, узкоплечий немец в клеенчатом плаще и сапо­гах с бутылочными голенищами. Федор подтолкнул товарища:

— Взгляни-ка, может, случаем, знакомый?

— Нет, — сказал Димитрий, — не знакомый.

Немец не уходил. Он смотрел па солдат и приветливо щурился. Потом, всплескивая руками, что-то быстро за­говорил по-своему. Он поочередно глядел на собеседни­ков, надеясь, что кто-нибудь его поймет.

— Говорит, напрасно мы ударили собаку, — перевел Димитрий. — Она очень ласковая и никогда никому не причиняла зла. К тому же она теперь единственный член его семьи, оставшийся в живых.

— Пошли его подальше, — сказал Федор. — Вместе с евонным членом.

— А еще, — добавил Димитрий, — он говорит, что по­нимает ваше состояние и от души сочувствует вам.

— Чего? — обернулся Федор, оглядывая немца с го­ловы до ног. — Чего? — протянул он с угрозой в голо­се. — Говоришь, сочувствует? Это он-то? Мне? Да как же это понимать-то?

— Ну, соболезнует, жалеет...

— Ты серьезно, Митя? Он так и сказал?

Федор побледнел и, стиснув костыли, шагнул на са­мую кромку рва. У него сжалось горло, и он едва не за­плакал. Какая-то неясная обида, почти издевка, был для него именно в том, что немец осмелился его пожа­леть.

— Видал! — воскликнул он. — Видал? Жалеет! Немец попятился. Он что-то бормотал и сконфуженно глядел на Димитрия.

— Жалеет, а?! — выкрикнул снова Федор. — Лучше бы он мне в рожу плюнул!.. Спроси-ка его, с чего это он меня вздумал жалеть?

— Я нэт фашист, — проникновенно выговорил немец.

— Неужто? — процедил с издевкой Федор.

— Я нет деляль плёх, — продолжал немец, — я не обижаль шеловек.

Димитрий устало махнул рукой.

— Отстаньте от него. Готов побиться, что он вроде бедного Макара.

— Нет, — сказал упрямо Федор, — дудки, чтоб я от него отстал. Потолковать хочу, раз он меня жалеет! Иди-ка ближе, — приказал он немцу.

Немец по мосткам перешел через ров и остановился перед Федором, сутулясь и переминаясь.

— Я нэт фашист, — глухо сказал он опять.

— Понятно, — отрезал Федор, — ты никого не оби­жал. И ты меня жалеешь, любишь, верно?

Димитрий перевел вопрос и ответ:

— Клянется, что он убежденный христианин, что все люди братья, и он всех любит, как самого себя... - Ди­митрий усмехнулся:—А в самом деле, любопытный эк­земпляр.

— Придуривается!- сказал Федор. —Швейку разы­грывает.

Немец в замешательстве смотрел то на Федора, то на Димитрия. С его лица не сходила растерянная улыбка.

— А лыбится-то, лыбится! Что твой христосик,— желчно заметил Федор. Ух, и хитер! Гляди! — насторо­жился Федор, — он руку-то в кармане держит!

— Она у него озябла, — сказал Димитрии, — вон он трясется весь.

— О, я понимайт! — заговорил вдруг немец, — я ошен карашо все понимайт! О-о... — простонал он и прикрыл глаза ладонью. Потом он начал с жаром что-то объяс­нять. Его руки замелькали в воздухе.

— Хватит! — оборвал Федор. — Ишь размахался! Че­го это он, Митя, руками махал?

Димитрий ответил не сразу. Он испытующе покосился на немца и, усмехнувшись, покачал головой.

— Да, понимаешь, — сказал он наконец, — честное слово, любопытно рассуждает. Признает, что они, немцы, презрели сострадание к ближнему. Теперь вот и распла­чиваются за это. Их покарали мечом и продолжают каз­нить ненавистью. И чтобы искупить грехи своей нации, отныне всякий честный немец обязан быть образцовым христианином...

— Ловко придумано! А разыграл-то как! Умора! У них у каждого своя уловка: один — друг Тельмана, дру­гой, глядишь, христосик.

— А смотрит-то он прямо, — заключил Димитрий,— похоже, честно говорит.

Немец, потупясь, глядел перед собой. Голова его сги­балась все ниже и ниже.

— Как же, — развел руками Федор. — Ты его только слушай, он тебе с три короба наврет... Пойдем. – И он сердито подтолкнул товарища.

Немного отойдя, солдаты разом оглянулись. Немец стоял посередине аллеи и, странно улыбаясь, глядел им вслед.

— Возможно, малость это самое........заключил Ди­митрий, постучав себя пальцем по лбу.

— Навряд,— сказал сквозь зубы Федор. — Он по­умней тебя. Туману напускает. Думает, русак — простак, разжалобил его и бери голыми руками.

Сзади раздались торопливые шаги, Федор обернулся и увидел запыхавшегося немца.

— Камраден! Айн момент! — воскликнул немец, захо­дя вперед.

— Камраден! — продолжал он, приложив к груди ла­дони, — шестни слово...

— Чего ему надо? — попятился Федор. — Скажи ему, пускай идет своей дорогой. Ишь привязался! Скажи ему, пусть убирается, а то!..

Но когда товарищ обратился к немцу, Федор почув­ствовал, что говорит он совсем другое. Уж очень длинно он размазывал, да еще и улыбался при этом. И Федору больно было видеть, что такой вот умный и быва­лый человек держится с немцем, как последний про­стак.

— Послушайте,— вдруг объявил Димитрий,— он нас к себе на чашку кофе просит. А ведь неплохо бы горя­ченького, а?

Последние слова он произнес каким-то неопределен­ным тоном, и было непонятно — в шутку они сказаны или всерьез.

Стиснув костыли, Федор тупо глядел перед собой. Его бесила настойчивость немца, подъезжавшего к ним с ка­кой-то неведомой, может быть, нечистой целью, и необъ­яснимая податливость Димитрия. И за эту странную его податливость Федор злился на товарища гораздо больше, чем на немца.

— Дурак!- выдавил Федор с досадой. — Экой ты, Митя, дурак! А ты что лыбишься?! — шагнул он к нем­цу.— Пошел отсюда! — И замахнулся костылем.

Димитрий поймал его руку, обнял за плечи, притянул к себе.

— Да что вы, что вы! Это слишком... Это стыдно все-таки.

— Не трожь, — затрясся Федор... Вдруг он обмяк. Лицо побелело, покрылось испариной. Он сдернул шапку, уронил ее. Нога начала подгибаться, костыли заскользи­ли врозь. Он медленно поплыл куда-то вниз. И ощутил ладонями холодную щебенку.

Когда Федор возник оттуда, куда он только что про­валился, он почувствовал, что по лицу течет вода и его руки помимо воли двигаются вверх и вниз. Он увидел сводчатый потолок и свет, струившийся откуда-то сбоку, а под собой ощутил мягкое. Он попробовал остановить руки, и тут над ним кто-то облегченно вздохнул. Потом ему приподняли затылок и в губы уперлась горячая кромка чашки. Он стал глотать горьковатую жидкость. Это был черный кофе.

Федор повернулся на бок и оглядел помещение. Это был, очевидно, подвал. Вдоль бурой степы висело нечто похожее на белье. Справа в углу чернела печка-времянка. Подле нее сидел немец и мешал в ней железным прутом. А левый угол тонул во мраке, оттуда начинался темный коридор. На сложенном из ящиков столе ярко светила карбидная лампа. Было холодно, пахло затхлостью, и с потолка свисали тяжелые капли.

— Наконец-то, — вздохнул у изголовья Димитрий.—-Ну и скрутило вас. Я думал — крышка, все…

Федор промолчал. Он перебирал в памяти происшед­шее на улице. Вспомнил, как он оскорбил товарища. Ему стало жаль Димитрия и стыдно за себя.

— Спасибо, Митя, — пробормотал он дрогнувшим го­лосом.

— Мне не за что, — отмахнулся Димитрий, — вы луч­ше немцу спасибо скажите.

— Кому? — не понял Федор. — Это немцу-то?

— Вот именно, ему. Он вас не меньше километра на себе тащил.

— Да ну, — смутился Федор.

— Вот вам и ну! Схватил в охапку и понес... А здесь-'то он как хлопотал! И кофе, и перину, подушку вам под голову сует.

— Вон как... На что я ему сдался... Не пойму... Чудно:

— Ну что тут непонятного? Славный старик! Чудако­ватый, но душевный. Человек, одним словом.

Димитрий откинулся на табуретке, и огонек светиль­ника теплыми точками отразился и его усталых глазах.

— Да перестаньте дуться-то, - сказал он снова,— и тоже будьте человеком: поблагодарите немца, извини­тесь,

— Чего ж, — поморщился Федор, — это можно. По­жалуйста. Эй, фриц!

Никто не отозвался. В подвале прокатилось эхо, и ого­нек светильника затрепетал.

Они с недоумением огляделись.

— Только что был здесь, — сказал Димитрий, указы­вая в темный угол, — сидел и улыбался.

— Точно, — ухмыльнулся Федор, — будто вагон ра­дости получил.

— Как знать? — пожал плечами Димитрий. — Может, наше посещение для него именно радость. Иначе зачем бы ему нас приглашать?

— Вот и я думаю: зачем? — забормотал Федор.— Как раз я об этом и думаю...

— Придет, — сказал, позевывая, Димитрий. И видя, что товарищ не расположен к разговору, облокотился на подушку и замолк.

И так они довольно долго думали, каждый о своем. Федор заворочался, откинул одеяло.

- А может, и нам уйти? Чего мы будем дожидаться?

— Что вы! - вспыхнул Димитрий, — уйти, по-хамски, даже не сказав спасибо!

Федор сердито засопел и пробубнил вполголоса:

— Интересно...

— Что вам интересно? — с раздражением спросил Димитрий.

— Я ничего, — сощурился Федор. — Я к тому, что больно интересно он смотался. Как в воду канул... Ей-бо­гу, как-то все чудно!

С минуту они молчали. Огонек продолжал учащенно мигать. С потолка на цементный пол падала гулкая ка­пель. Федор, сопя, о чем-то думал. Смущение исчезло, брови сдвинулись. Он стал глядеть угрюмо и сосредото­ченно.

Димитрий склонился над Федором, легонько сдавил ему руку.

— Напрасно вы про немца так... И там, на улице, вы все напрасно. Он, впрочем, даже не обиделся на вас. Добрейший человек...

— Ручательство даешь?

— Эх вы! — распрямился Димитрий. — Да надо же вот этим чувствовать, нутром.

— Конечно, надо... Митя, Митя... Айда на воздух, — продолжал Федор с беспокойством, — ей-богу, что-то внутри начинает мутить.

— Ничего, — махнул рукой Димитрий, — полежите — и пройдет. Это у вас после обморока. А может быть,— кофе недокипяченный. Немец очень торопился...

— Торопился, говоришь?

— А как же! Ведь вы пластом лежали... По-моему, он высыпал последний кофе. Понимаете? Последний! И са­хар, должно быть, тоже последний. Его и было-то всего щепоть.

— Меня мутит, — сглотнув, ответил Федор. Он поко­сился в сторону коридора. — И куда ушел? Ничего не сказал и удрапал втихую.

— Вам что, серьезно плохо? — озабоченно спросил Димитрий. — Сказать по правде, и меня мутит... Угроби­ли желудок.в лагерях, подлюги. Ведь чем только они нас ни кормили...

— И еще,—-перебил Федор, — в животе начинает колоть.

— Ну ясно, — покривился Димитрий. — Выходит, ко­фе в самом деле недокипяченный.

Федор, не мигая, глядел в потолок. Пальцы теребили одеяло.

— А сам-то он... — вдруг встрепенулся Федор. — А сам-то немец кофей пил?

— А что? — обернулся Димитрий, — Что вы хотите этим сказать?

— Так, значит, он не пил?

— Нет, кажется, не пил...

Они молчали, пристально глядя друг другу в глаза.

— Послушайте, — сказал Димитрий — перестаньте... Ну! Да ведь нигде у вас не колет! Чего паникуете, черт побери!

— А и верно, — пробормотал Федор, — как будто про­ходит. Легчает уже.

— Вот видите! — Димитрий вытер выступивший пот. — Фу, чертовщина. И куда это, в самом деле, немец мог смотаться?

— Что это со светом! - всполошился Федор,— гляди-ка, гаснет, никак!

Светильник и самом деле гас. Язычок пламени с каж­дой секундой уменьшался. Димитрий чиркнул спичку, и она осветила его озабоченное лицо.

— Вот еще новости, — проговорил он с досадой,— вероятно, кончился карбид.

Федор долго ничего не отвечал, и лишь в темноте бы­ло слышно, как он, кряхтя, переводил дыхание.

— Плохо мне, Митя, — сказал он сдавленным голо­сом, — замутило меня совсем.

— Да бросьте! Вы это внушаете себе. — Нет, не внушаю... плохо.

— Ну и положеньице, — встревоженно заговорил Ди­митрий. - И угораздило же немца с этим кофеем, черт бы его побрал!

— Эх, Митя, — а ведь кофей-то горький был!

— Замолчите! — выкрикнул Димитрий. — Ведь я же сказал вам, что сахару было всего щепоть!.. Понимаете? Щепоть. И я... Я точно видел, что это сахар.

Он нащупал в темноте разгоряченное лицо товарища, провел рукой по его влажным волосам. Федор зло от­швырнул его руку.

— Эх ты, — забормотал он, переводя дыхание,— раззява. Растаял! Кофею немецкому обрадовался!.. Пой­дем,— заторопился Федор, — скорей пойдем отседова, скорей.

— Да подождите, — оборвал Димитрий, — подумать дайте... Нет, не может быть.

Секунды шли неимоверно долго. Федора колотил нервный озноб, от каждого удара капли о цемент он вздрагивал и тревожно прислушивался.

Вдруг Федор вскинул голову и приподнялся на лок­тях.

— Слышишь? - прошептал он, схватив руку това­рища.

Из глубины подпала доносился приглушенный шорох.

— Крысы, наверно, - сказал Димитрий, не поднимая головы.

Теперь они прислушивались оба. Шорох затих, потом раздался ближе и отчетливей. Донеслось приглушенное дыхание.

— Эй, кто там? — с отчаянием крикнул Димитрий.— Ты, что ли, камрад?

Никто не отозвался. Шорох смолк, зато дыхание зву­чало явственней. Оно слышалось от самого пола, словно бы кто-то продвигался ползком.

Федора на миг сковало оцепенение, потом он начал судорожно обшаривать карманы, достал складной тро­фейный нож. Срывая ногти, раскрыл тугоё лезвие. Те­перь он ждал того, из-за угла, со злорадным нетерпением. А в стороне он слышал торопливые движения товарища.

Димитрий звякнул чем-то возле печи, порывисто вздохнул. Потом прошелестела по полу шинель, и боль­ше Федор ничего не слышал. Тишина звенела в его ушах, сгущалась, напрягалась и, ахнув, лопнула с тугим уда­ром. Последовал короткий вопль. И снова навалилась тишина, лишь капли звучно плюхались о цемент.

— Свету! — выкрикнул Димитрий. - Свету! Скорей! Не своими, скованными пальцами Федор вычиркнул спичку. Димитрий стоял в коридоре, сжимая кривой же­лезный прут. Что-то мохнатое недвижно распласталось у прохода. Это была убитая собака…

Димитрий бросил прут, попятился. И прислонился к стенке, расслабив дрожащие руки.

Потом явился немец, запыхавшийся, довольный, с бу­мажным свертком в руке. Мурлыча песенку, он разворачивал бумагу и сыпал в лампу серый порошок. Све­тильник вновь зажегся, и от его внезапной яркости Фе­дор невольно заслонил ладонями глаза. А когда он вновь открыл их, то увидел немца, сидящего на корточках пе­ред мертвой собакой. Его рука лежала на голове у соба­ки, а глаза глядели куда-то ввысь, сквозь потолок, слезя­щийся мутными каплями.

— Пойдемте, — сказал Димитрий и подал Федору костыли.

Когда они проходили мимо немца, Федор тронул его за плечо.

— Камрад, а камрад, — проговорил он запинаясь. Но немец не услышал его...

На улице начинало светать. Падал мягкий снежок. Руины и остатки сучьев на деревьях выглядели словно забинтованными. Солдаты медленно шли по аллее. Гу­бы Димитрия были сурово сжаты, и на его землистом ли­це углы скул проступили резче прежнего.

— Так и ушли! - вдруг обернулся Федор. — Ушли, ничего не сказавши!

— А что бы вы ему сказали?......нехотя отозвался Ди­митрий.— Может, другие скажут. Когда-нибудь потом. Я думаю, им будет проще. — Он посмотрел на Федора и посоветовал:

— Забудьте.

— Эх, Митя... Как забыть-то?

Димитрий промолчал.

Снегопад усилился. Скоро он настолько выбелил сол­дат, что их стало трудно отличить от прохожих. И, нако­нец, оба они, и Федор, и Димитрий, смешались в общем потоке людей.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. В. Я. Мельников известен и как весьма неординарный поэт, драматург

    Документ
    Русский писатель В.Я.Мельников, к сожалению, не известен российскому читеталею, но в Кыргызстане его знают как автора высокохудожественных повестей и рассказов.
  2. Федеральной целевой программы книгоиздания россии леонов Л. М. Л 47 Пирамида. Роман. М.: «Голос», 1994. 736 с

    Документ
    Леонид Леонов, девяностопятилетний великий русский писатель, автор всемирно известных романов «Русский лес», «Вор», «Барсуки», «Соть» и др. Над романом «Пирамида» он работал около сорока пяти лет.
  3. Степан карнаухов евгения

    Документ
    День был редкостный для весенней Москвы - яркое солнце, наконец-то, вырвавшееся на безоблачное сине-голубое небо, оповещало, что приход весны неизбежен, скоро растает слежавшийся почерневший снег и обнажит знаменитые московские бульвары
  4. Биография (2)

    Биография
    Евгений Львович Марков, потомок одного из трех дворянских родов Марковых, восходящих к началу XVII в., родился и вырос в родовом имении Патебник Щигровского уезда Курской губернии.
  5. Издатель: Вече Год: 2005

    Документ
    Нелегкую задачу взялся я решать, осмелившись писать эту книгу. Как выбрать из тысяч удивительных, прекрасных и величественных уголков планеты сто самых-самых замечательных? Ведь наверняка кто-то может не согласиться с выбором автора

Другие похожие документы..