Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Урок'
Аннотация: Данный урок рассчинан на профильный уровень изучения права. При проведении урока используется технология опережающего обучения. В ходе урок...полностью>>
'Документ'
Коняева Е.И. Подход к задаче классификации технического состояния зданий и сооружений на основе комбинации FCM-алгоритма и генетического алгоритма. ...полностью>>
'Курсовая'
В соответствии с учебным планом студентам четвертого курса юридического факультета, в восьмом семестре, независимо от их специализации, предлагается ...полностью>>
'Закон'
В соответствии с пунктами 1, 11 части второй статьи 26 Конституции Автономной Республики Крым, с целью реализации государственной политики развития м...полностью>>

"Двенадцати стульев", описанной мемуаристами и многократно пересказанной литературоведами, вымысел практически неотделим от фактов, реальность от мистификации

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Библиотека OCR Àëüäåáàðàí

И. Ильф и Е. Петров. “Двенадцать стульев”

200

ÄÂÅÍÀÄÖÀÒÜ ÑÒÓËÜÅÂ

Èëüÿ ÈËÜÔ è Åâãåíèé ÏÅÒÐÎÂ

Литературный ПОРТАЛ

http://www.

Ïðåäèñëîâèå

Ëåãåíäà î âåëèêîì êîìáèíàòîðå èëè Ïî÷åìó â Øàíõàå íè÷åãî íå ñëó÷èëîñü

Происхождение легенды

В истории создания "Двенадцати стульев", описанной мемуаристами и многократно пересказанной литературоведами, вымысел практически неотделим от фактов, реальность - от мистификации.

Известно, правда, что будущие соавторы, земляки-одесситы, оказались в Москве не позже 1923 года. Поэт и журналист Илья Арнольдович Файнзильберг (1897-1937) взял псевдоним Ильф еще в Одессе, а вот бывший сотрудник одесского уголовного розыска Евгений Петрович Катаев (1903-1942) свой псевдоним - Петров - выбрал, вероятно, сменив профессию. С 1926 года он вместе с Ильфом работал в газете "Гудок", издававшейся Центральным комитетом профессионального союза рабочих железнодорожного транспорта СССР.

В "Гудке" работал и Валентин Петрович Катаев (1897-1986), брат Петрова, друг Ильфа, приехавший в Москву несколько раньше. Он в отличие от брата и друга успел к 1927 году стать литературной знаменитостью: печатал прозу в центральных журналах, пьесу его ставил МХАТ, собрание сочинений готовило к выпуску одно из крупнейших издательств - "Земля и фабрика".

Если верить мемуарным свидетельствам, сюжет романа и саму идею соавторства Ильфу и Петрову предложил Катаев. По его плану работать надлежало втроем: Ильф с Петровым начерно пишут роман, Катаев правит готовые главы "рукою мастера", при этом литературные "негры" не остаются безымянными - на обложку выносятся три фамилии. Обосновывалось предложение довольно убедительно: Катаев очень популярен, его рукописи у издателей нарасхват, тут бы и зарабатывать как можно больше, сюжетов хватает, но преуспевающему прозаику не хватает времени, чтоб реализовать все планы, а брату и другу поддержка не повредит. И вот не позднее сентября 1927 года Ильф с Петровым начинают писать "Двенадцать стульев". Через месяц первая из трех частей романа готова, ее представляют на суд Катаева, однако тот неожиданно отказывается от соавторства, заявив, что "рука мастера" не нужна - сами справились. После чего соавторы по-прежнему пишут вдвоем - днем и ночью, азартно, как говорится, запойно, не щадя себя. Наконец в январе 1928 года роман завершен, и с января же по июль он публикуется в иллюстрированном ежемесячнике "30 дней".

Так ли все происходило, нет ли - трудно сказать. Ясно только, что при упомянутых сроках вопрос о месте и времени публикации решался если и не до начала работы, то уж во всяком случае задолго до ее завершения. В самом деле, материалы, составившие январский номер, как водится, были загодя прочитаны руководством журнала, подготовлены к типографскому набору, набраны, сверстаны, сданы на проверку редакторам и корректорам, вновь отправлены в типографию и т.п. На подобные процедуры - по тогдашней журнальной технологии - тратилось не менее двух-трех недель. И художнику-иллюстратору, кстати, не менее пары недель нужно было. Да еще и разрешение цензуры надлежало получить, что тоже времени требует. Значит, решение о публикации романа принималось редакцией журнала отнюдь не в январе 1928 года, когда работа над рукописью была завершена, а не позднее октября-ноября 1927 года. Переговоры же, надо полагать, велись еще раньше.

С учетом этих обстоятельств понятно, что подаренным сюжетом вклад Катаева далеко не исчерпывался. В качестве литературной знаменитости брат Петрова и друг Ильфа стал, так сказать, гарантом: без катаевского имени соавторы вряд ли получили бы "кредит доверия", ненаписанный или, как минимум, недописанный роман не попал бы заблаговременно в планы столичного журнала, рукопись не принимали бы там по частям. И не печатали бы роман в таком объеме: все же публикация в семи номерах - случай экстраординарный для иллюстрированного ежемесячника.

Разумеется, издание тоже было выбрано не наугад. В журнале "30 дней" соавторы могли рассчитывать не только на литературную репутацию Катаева, но и на помощь знакомых. Об одном из них, популярном еще в предреволюционную пору журналисте Василии Александровиче Регинине (1883-1952), заведующем редакцией, о его причастности к созданию романа мемуаристы и литературоведы иногда упоминали, другой же, бывший акмеист Владимир Иванович Нарбут (1888-1938), ответственный (т. е. главный) редактор, остался как бы в тени. Между тем их дружеские связи с авторами романа и Катаевым-старшим были давними и прочными. Регинин организовывал советскую печать в Одессе после гражданской войны и, как известно, еще тогда приятельствовал чуть ли не со всеми местными литераторами, а Нарбут, сделавший при Советской власти стремительную карьеру, к лету 1920 года стал в Одессе полновластным хозяином ЮгРОСТА - Южного отделения Российского телеграфного агентства, куда пригласил Катаева и других писателей-одесситов.

В Москве Нарбут реорганизовал и создал несколько журналов, в том числе "30 дней", а также издательство "Земля и фабрика" - "ЗиФ", где был, можно сказать, представителем ЦК ВКП(б). Своим прежним одесским подчиненным он, как отмечали современники, явно протежировал. И характерно, что первое отдельное издание "Двенадцати стульев", появившееся в 1928 году, было зифовским. Кстати, вышло оно в июле, аккурат к завершению журнальной публикации, что было оптимально с точки зрения рекламы, а в этой области Нарбут, возглавлявший "ЗиФ", был признанным специалистом.

Нежелание мемуаристов и советских литературоведов соотнести деятельность Нарбута с историей создания "Двенадцати стульев" отчасти объясняется тем, что на исходе лета 1928 года политическая карьера бывшего акмеиста прервалась: после ряда интриг в ЦК (не имевших отношения к "Двенадцати стульям") он был исключен из партии и снят со всех постов. Регинин же остался заведующим редакцией, и вскоре у него появился другой начальник. Однако в 1927 году Нарбут еще благополучен, его влияния вполне достаточно, чтобы с легкостью преодолевать или обходить большинство затруднений, неизбежных при срочной сдаче материалов прямо в номер.

Если принять во внимание такой фактор, как поддержка авторитетного Регинина и влиятельнейшего Нарбута, то совместный дебют Ильфа и Петрова более не напоминает удачный экспромт, нечто похожее на сказку о Золушке. Скорее уж это была отлично задуманная и тщательно спланированная операция - с отвлекающим маневром, с удачным пропагандистским обеспечением. И проводилась она строго по плану: соавторы торопились, работая ночи напролет, не только по причине природного трудолюбия, но и потому, что вопрос о публикации был решен, сроки представления глав в январский и все последующие номера журнала - жестко определены.

Не исключено, кстати, что Нарбут и Регинин, изначально зная или догадываясь о специфической роли Катаева, приняли его предложение, дабы помочь романистам-дебютантам. А когда Катаев официально отстранился от соавторства, Ильф и Петров уже предъявили треть книги, остальное спешно дописывалось, правилось, и опытным редакторам нетрудно было догадаться, что роман обречен на успех. Потому за катаевское имя, при столь удачной мотивировке отказа, держаться не стоило. Кстати, история о подаренном сюжете избавляла несостоявшегося соавтора и от подозрений в том, что он попросту сдал свое имя напрокат.

Есть в этой истории еще один аспект, ныне забытый. Игра в "литературного отца" - общеизвестная традиция, которой следовали многие советские писатели, охотно ссылавшиеся на бесспорные авторитеты - вроде Максима Горького. Но в данном случае традиция пародировалась, поскольку "литературным отцом" был объявлен брат и приятель - Катаич, Валюн, как называли его друзья. И не случайно в воспоминаниях Петрова история о сюжетном "подарке" соседствует с сообщением об одном из тогдашних катаевских псевдонимов - Старик Собакин (Старик Саббакин). Петров таким образом напомнил читателям о подвергавшейся постоянным ироническим обыгрываниям пушкинской строке: "Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил". Получалось, что будущих соавторов благословил Старик Собакин. Посвящением Катаеву открывалась и первая зифовская книга.

Òåêñòîëîãèÿ ðîìàíà

Посвящение Катаеву сохранялось во всех последующих изданиях, а вот сам роман быстро менялся. В журнальной публикации было тридцать семь глав, в первом зифовском отдельном издании 1928 года - сорок одна, и, наконец, во втором, тоже зифовском, выпущенном в 1929 году, осталось сорок. Столько же оставалось и во всех последующих.

С точки зрения советских текстологов журнальный вариант "Двенадцати стульев" и первое книжное издание - художественно неполноценны: первая публикация вообще не в счет, поскольку текст сокращали применительно к журнальному объему, в книжном же издании 1928 года авторы хоть и восстановили ряд купюр, однако делали это наспех, так сказать, по инерции, а позже сочли сделанное нецелесообразным, что и подтверждается вторым зифовским вариантом. Здесь, по мнению текстологов, авторы подошли к роману с максимальной взыскательностью, правили и сокращали не спеша, потому сорокаглавный вариант принимался за основу при последующих переизданиях. И в 1938 году, то есть еще при жизни одного из соавторов, сокращенный и выправленный роман был включен в четырехтомное собрание сочинений, выпускавшееся издательством "Советский писатель". Это издание, настаивают текстологи, вполне правомерно считается эталонным и тиражируется десятилетиями.

Такой подход обусловлен не только личными пристрастиями исследователей, но и общими принципами текстологии советской литературы. Априорно подразумевалось, что литератор в СССР не скован ни цензурой, ни редакторским произволом. Все разночтения в прижизненных изданиях советских писателей полагалось интерпретировать как результат постоянно растущей авторской "требовательности к себе", стремления к "художественной достоверности", "художественной целостности" и т. п. В итоге проблемы восстановления купюр и выявления цензурных искажений вообще не ставились. При подготовке очередной публикации надлежало лишь выбрать вариант, отражающий "последнюю волю автора", и тут наиболее репрезентативным - по определению - оказывалось последнее прижизненное издание. Для "Двенадцати стульев" - вариант 1938 года.

Ныне ситуация изменилась, и только от исследователей зависит, какими критериями пользоваться при определении репрезентативности вариантов. Потому целесообразно обратиться к исходному материалу - рукописям.

В архиве Ильфа и Петрова сохранились два варианта романа: автограф Петрова и машинопись с правкой обоих соавторов. Самый ранний - автограф - содержит двадцать глав. Названий у них нет. Похоже, этот вариант переписывался Петровым с предшествующих черновиков набело, однако по ходу соавторы вносили незначительные исправления: изменили, например, название одного из городов, где разворачивалось действие, и т. д. Каждая глава начиналась с новой страницы, более того, ей предшествовала еще и страница-титул, где отдельно указывался номер главы прописью. Вероятно, такой порядок удобен, когда рукопись сдается машинистке по главам. Машинописных экземпляров было не менее двух, но сохранился только один.

После перепечатки, уже в машинописи, авторы изменили поглавное деление: текст разбили не на двадцать, а на сорок три главы, и каждая получила свое название. Тут, вероятно, сыграла роль журнальная специфика: главы меньшего объема удобнее при распределении материала по номерам. Затем роман был существенно сокращен: помимо глав целиком изымались эпизоды, сцены, отдельные фразы. Сокращения, похоже, проводились в два этапа: сначала авторами, что отражено в машинописном варианте, а потом редакторами - по другому, несохранившемуся экземпляру правленной авторами машинописи. Виной тому не только цензура: в журнале действительно приходилось экономить объем, ведь и после всех сокращений публикация романа чрезмерно затянулась.

Жертвуя объемом, авторы получали рекламу, да и жертвы в значительной мере были заведомо временными: в книжном издании объем лимитирован не столь жестко, при поддержке руководства издательства сокращенное легко восстановить, а поддержкой руководства Ильф и Петров давно заручились. Вероятно, договор с издательством был заключен одновременно или вскоре после подписания договора с журналом, что отчасти подтверждается и мемуарными свидетельствами. За основу взяли один из не тронутых редакторами машинописных экземпляров, многие купюры в итоге были восстановлены. Полностью неопубликованными остались лишь две главы (ранее, в автографе, они составляли одну), но и без них книга чисто полиграфически оказалась весьма объемной.

Основой второго книжного издания 1929 года была уже не рукопись, а первый зифовский вариант, который вновь редактировали: изъяли полностью еще одну главу, внесли ряд изменений и существенных сокращений в прочие. Можно, конечно, считать, что все это сделали сами авторы, по собственной инициативе, руководствуясь исключительно эстетическими соображениями. Но тогда придется поверить, что за два года Ильф и Петров не сумели толком прочитать ими же написанный роман, и лишь при подготовке третьей публикации у них словно бы открылись глаза. Принять эту версию трудно. Уместнее предположить, что новая правка была обусловлена вполне заурядными обстоятельствами: требованиями цензора. И если в 1928 году отношения с цензурой сановный Нарбут улаживал, то к 1929 году цензура мягче не стала, а сановной поддержки Ильф и Петров уже не имели.

После второго зифовского издания они, похоже, не оставили надежду опубликовать роман целиком. Две главы, что еще ни разу не издавались, были под общим названием напечатаны в октябрьском номере журнала "30 дней" за 1929 год, то есть проведены через цензурные рогатки. Таким образом, официально разрешенными (пусть в разное время и с потерями) оказались все сорок три главы машинописи. Оставалось только свести воедино уже апробированное и печатать роман заново. Но, как известно, такой вариант "Двенадцати стульев" не появился.

Характер правки на различных этапах легко прослеживается. Роман, завершенный в январе 1928 года, был предельно злободневен, изобиловал общепонятными политическими аллюзиями, шутками по поводу фракционной борьбы в руководстве ВКП(б) и газетно-журнальной полемики, пародиями на именитых литераторов, что дополнялось ироническими намеками, адресованными узкому кругу друзей и коллег-гудковцев. Все это складывалось в единую систему, каждый элемент ее был композиционно обусловлен. Политические аллюзии в значительной мере устранялись еще при подготовке журнального варианта, изъяли также и некоторые пародии. Борьба с пародиями продолжалась и во втором зифовском варианте - уцелели немногие. В последующих изданиях исчезали имена опальных партийных лидеров, высокопоставленных чиновников и т. п. Потому вариант 1938 года отражает не столько "последнюю авторскую волю", сколько совокупность волеизъявлений цензоров - от первого до последнего. И многолетняя популярность "Двенадцати стульев" свидетельствует не о благотворном влиянии цензуры, но о качестве исходного материала, который не удалось окончательно испортить.

Ïîëèòè÷åñêèé êîíòåêñò

Популярным роман стал сразу же, разошелся на пословицы и поговорки - результат крайне редкий для книги советских писателей. Критика, однако, довольно долго пребывала в растерянности. Не заметить новый сатирический роман, опубликованный центральным издательством, было нельзя, но и спорить о его достоинствах или недостатках критики не торопились. Лишь 21 сентября 1928 года в газете "Вечерняя Москва" появилась небольшая рецензия, подписанная инициалами "Л. К.", автор которой не без снисходительности указывал, что хоть книга "читается легко и весело", однако в целом "роман не поднимается на вершины сатиры", да и вообще "утомляет". Затем критика умолкла надолго. По сути, обсуждение началось лишь после того, как 17 июня 1929 года в "Литературной газете" под рубрикой "Книга, о которой не пишут" была опубликована статья, где указывалось, что роман "несправедливо замолчала критика".

В итоге, как известно, советские литературоведы условились считать очевидным, что объект сатиры Ильфа и Петрова - "отдельные недостатки", а не "советский образ жизни". Формула эта очень удобна, поскольку объясняет практически все, ничего конкретно не касаясь. Однако первоначальная растерянность опытных рецензентов подтверждает, что в 1928 году объяснение, предложенное позже, было далеко не очевидным. Скорее уж очевидным было то, что всегда ценили поклонники Ильфа и Петрова, оппозиционно настроенные к режиму: авторы "Двенадцати стульев" шутили очень рискованно, огульно высмеивали отечественную прессу, издевались над традиционными советскими пропагандистскими установками. Критики-современники это, безусловно, заметили, и все же нашлись у них основания не спешить с разгромными отзывами.

Понятно, что и авторы романа, снискавшие к 1927 году известность в качестве абсолютно лояльных газетчиков, да и покровительствовавший им сановный Нарбут, известный своей осторожностью в вопросах идеологии, рассчитывали не на разгромные рецензии. Значит, в 1927 году - при работе над романом - дерзкие шутки Ильфа и Петрова признавались вполне уместными, а вот в 1928 году их допустимость вызвала у современников серьезные сомнения. Но сомнения эти разрешились в пользу авторов романа - после "сигнала сверху", санкционировавшего благожелательный отзыв в "Литературной газете".

Понадобилось время, чтобы рецензенты окончательно убедились: авторы "Двенадцати стульев" не вышли за допустимые пределы и не собирались это делать. Наоборот - они строго следовали требованиям конъюнктуры. Литературно-политической конъюнктуры, сложившейся к началу работы над романом, но отчасти изменившейся к моменту его издания. Под патронажем Нарбута они написали книгу о том, что в Шанхае ничего особенного не случилось. И таким образом выполнили партийную директиву.

Отметим, что действие в романе начинается весной и завершается осенью 1927 года - накануне юбилея: к 7 ноября готовилось широкомасштабное празднование десятилетия со дня прихода к власти партии большевиков, десятилетия Советского государства. На это же время - с весны по осень 1927 года - пришелся решающий этап открытой полемики официального партийного руководства с "левой оппозицией" - Л. Д. Троцким и его единомышленниками. Именно в контексте антитроцкистской полемики роман - такой, каким он задумывался, - был необычайно актуален.

Оппозиционеры уже давно утверждали, что лидеры партии - И. В. Сталин и Н. И. Бухарин - отказались ради упрочения личной власти от идеала "мировой революции", а это неизбежно создает непосредственную угрозу существованию СССР в условиях агрессивного "капиталистического окружения". Апологеты же официального партийного курса доказывали в свою очередь, что оппозиционеры - экстремисты, не умеющие и не желающие работать в условиях мира и потому мечтающие о перманентных потрясениях "мировой революции", о возрождении "военного коммунизма", тогда как правящая группа Сталина-Бухарина - гарант стабильности, опора нэпа.

Весной 1927 года у оппозиционеров появились новые аргументы. Неудачей завершились многолетние попытки "большевизировать" Китай, где шла многолетняя гражданская война, широко обсуждавшаяся советской прессой. 15 апреля советские газеты пространно-истерично сообщили о том, что в Шанхае недавние союзники - китайские левые радикалы националистического толка - изменили политическую ориентацию и приступили к уничтожению соотечественников-коммунистов.

Статья в "Правде" называлась "Шанхайский переворот", и это словосочетание вскоре стало термином. Лидеры "левой оппозиции" объявили "шанхайский переворот" закономерным результатом ошибочной сталинско-бухаринской политики, из-за которой страна оказалась на грани военной катастрофы. По их мнению, неудача в Китае, способствовавшая "спаду международного рабочего движения", отдалила "мировую революцию" и помогла "консолидации сил империализма", чреватой в ближайшем будущем тотальной войной всех буржуазных стран со страной социализма. Опасность, настаивали оппозиционеры, усугубляется еще и тем, что внутренняя политика правительства, нэп, снижает обороноспособность страны, поскольку ведет к "реставрации капитализма", множит и усиливает внутренних врагов, которые непременно будут консолидироватъся с врагами внешними.

Сталинско-бухаринские пропагандисты попали в сложное положение: троцкисты апеллировали к модели "осажденная крепость", базовой для советской идеологии. Конечно, аргументы "левой оппозиции" легко было опровергнуть, ссылаясь, к примеру, на то, что "мировая революция", как свидетельствует недавний опыт, вообще маловероятна и "шанхайский переворот" - в самом худшем случае - означает лишь безвозвратную потерю средств, потраченных на экспансию в Китай, а вовсе не интервенцию, равным образом нет и "внутренней угрозы". Однако в этом случае официальные идеологи вынуждены были бы отвергнуть советскую аксиоматику: положения о "мировой революции", о постоянной военной угрозе со стороны "империалистических правительств", о заговорах "врагов внутренних" - ее неотъемлемые элементы.

Пришлось прибегнуть к экивокам, объясняя, что "шанхайский переворот" - событие хоть и досадное, но не столь значительное, как утверждают оппозиционеры; "мировая революция" все равно далека; война, конечно, неизбежна, только начнется еще не скоро; Красная армия способна разгромить всех агрессоров; что же до "врагов внутренних", то они никакой реальной силы не представляют. Да и вообще нет нужды всем и каждому постоянно рассуждать о "международном положении": на то есть правительство, а гражданам СССР надлежит выполнять его решения.

На тезисах официальной пропаганды и строится сюжет "Двенадцати стульев". Действие в романе начинается 15 апреля 1927 года, "шанхайский переворот", главная газетная новость, обсуждается героями, однако обсуждается между прочим, как событие вполне заурядное, никого не пугающее и не обнадеживающее, все соображения героев романа о "международном положении" подчеркнуто комичны, и тем более комичны попытки создать антисоветское подполье. Авторы последовательно убеждают читателя: в СССР нет питательной среды для "шпионской сети", "врагам внешним", даже если они сумеют проникнуть в страну, не на кого там всерьез опереться, угрозы "реставрации капитализма" нет. Это хоть и не согласовывалось с недавними и позднейшими пропагандистскими кампаниями, но идеально соответствовало правительственному "заказу" в конкретной ситуации - полемике с Троцким.

К лету 1928 года роман уже не казался столь злободневным, как в 1927 году: политическая обстановка изменилась, "левая оппозиция" была сломлена, Троцкий удален с политической арены. Кроме того, Сталин отказался от союза с Бухариным, и теперь Бухарин числился в опаснейших оппозиционерах - "правых уклонистах". А в полемике с "правыми уклонистами" официальная пропаганда вновь актуализовала модель "осажденной крепости". Ирония по поводу близкой "мировой революции", "империалистической агрессии", шпионажа и т. п. теперь выглядела неуместной.

Ильф и Петров оперативно реагировали на пропагандистские новшества, вносили в роман изменения, но заново переписывать его не стали. Все равно главная идеологическая установка "Двенадцати стульев" оставалась актуальной: надежды на "скорое падение большевиков" беспочвенны, СССР будет существовать, что бы ни предпринимали враги - внешние и внутренние. С этой точки зрения "Двенадцать стульев" - типичный "юбилейный роман". Однако антитроцкистская, точнее, антилевацкая направленность его оставалась вне сомнений, и характерно, что уже опальный Бухарин цитировал "Двенадцать стульев" в речи, опубликованной "Правдой" 2 декабря 1928 года.

Впрочем, рассуждения относительно сервилизма авторов здесь вряд ли уместны. Начнем с того, что антитроцкистская направленность, ставшая идеологической основой романа, была обусловлена не только "социальным заказом". Нападки в печати на Троцкого многие интеллектуалы воспринимали тогда в качестве признаков изменения к лучшему, возможности, так сказать, "большевизма с человеческим лицом". Участвуя в полемике, Ильф и Петров защищали, помимо прочего, нэп и стабильность, противопоставленные "военному коммунизму". Они вовремя уловили конъюнктуру, но, надо полагать, конъюнктурные расчеты не противоречили убеждениям.

Так уж совпало, что иронические пассажи по поводу советской фразеологии были с весны по осень 1928 года свидетельством лояльности, а "шпионские страсти", разглагольствования о "мировой революции" всемерно вышучивались в эту же пору как проявления троцкизма. С троцкизмом ассоциировалась и "левизна" в искусстве, авангардизм. Потому главными объектами пародий в "Двенадцати стульях" стали В. В. Маяковский, В. Э. Мейерхольд и Андрей Белый. Подробно эти пародии, а равным образом некоторые политические аллюзии, рассмотрены в комментарии.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Двенадцати стульев, описанной мемуаристами и многократно пересказанной литерату-роведами, вымысел практически неотделим от фактов, реальность - от мистификации

    Документ
    Вистории создания «Двенадцати стульев», описанной мемуаристами и многократно пересказанной литерату-роведами, вымысел практически неотделим от фактов, реальность — от мистификации.
  2. Евгений Петров, Илья Ильф

    Документ
    И. Ильф и Е. Петров завершили роман «Двенадцать стульев» в 1928 году, но еще до первой публикации цензоры изрядно сократили, «почистили» его. Правка продолжалась от издания к изданию еще десять лет.
  3. Библиотека Альдебаран (6)

    Документ
    И. Ильф и Е. Петров завершили роман «Двенадцать стульев» в 1928 году, но еще до первой публикации цензоры изрядно сократили, «почистили» его. Правка продолжалась от издания к изданию еще десять лет.
  4. Подготовленная Пушкинским Домом ан СССР «История русской литературы» в четырех томах обобщающий проблемный историко-литературный труд, участники которого ставили своей главной задачей исследование

    Исследование
    Авторы первой части 1-го тома— «Русская литература X — первой четверти XVIII века»: Л. А. Дмитриев (глава третья, глава четвертая), Д. С. Лихачев (Введение, Заключение), Я.
  5. Библиотека Альдебаран (44)

    Литература
    Предметом первого тома является древнерусская литература и литература XVIII в. Здесь освещается своеобразие исторического пути русской литературы X – первой четверти XVIII в.

Другие похожие документы..