Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
В основу архитектуры современных персональных компьютеров положен магистрально-модуль-ный принцип. Модульный принцип позволяет потребителю самому ком...полностью>>
'Бюллетень'
ОАО "Новолипецкий меткомбинат" (НЛМК) завершил монтаж кожуха седьмой доменной печи. По сообщению компании, выполнена сборка пяти секций в е...полностью>>
'Автореферат'
Работа выполнена на кафедре технических средств таможенного контроля и криминалистики Государственного образовательного учреждения высшего профессиона...полностью>>
'Документ'
Я долго сомневалась прежде чем решила опубликовать этот материал. Коровье молоко и кисломолочные продукты не слишком полезны для любого из нас из-за ...полностью>>

Николай Николаевич Никулин. Воспоминания о войне

Главная > Книга
Сохрани ссылку в одной из сетей:

положен двухсотграммовый желтый кубик тола, напоминающий туалетное мыло.

Приготовили, но не успели взорвать, удрали. Мы использовали тол для

обогрева. Подожженный, он медленно горит, испуская вонючий, смрадный дым.

При ночном штурме одной деревни я залег под пулеметным огнем в мокрое

болото и простудился. К вечеру поднялся сильный жар, но болеть было негде.

Мы ночевали на открытой лесной полянке. Мела метель, дул ветер. Чтобы не

простудиться еще больше, я плясал джигу между сугробами. К утру жар спал,

болезнь прекратилась. Очевидно, организм мобилизовал все силы и справился с

простудой.

В феврале мы атаковали большое село со странным названием Медведь, но

немцы стояли там насмерть: они обеспечивали отход основных своих сил,

отступавших из-под Ленинграда и Луги. И здесь, под Медведем, пролилось много

крови... Тут я впервые сбил самолет. Не один, конечно, а вместе со всеми.

"Лапотники" стали пикировать на нас, загнали в канаву. Лежа на спине, мы

стали стрелять изо всех видов оружия -- винтовок, пулеметов и даже

автоматов. Когда один из самолетов выходил из пике, мы всадили ему в желтое

брюхо порядочную порцию металла. Появился дым, самолет грохнулся на ближнее

поле и взорвался. Летчик успел выскочить и спустился на парашюте.

Оправившись от пережитого страха, мы принялись его ловить, несмотря на

сильный обстрел. Это оказался матерый вояка с орденами за налеты на Францию,

Англию и Голландию. Дали ему закурить, но самокрутка плохо держалась в

обожженных дрожащих руках. Прибежали зенитчики, просили отдать им сбитого

немца: за это им будут ордена и звания. Но мы не отдали. Пехота увела его в

тыл. Наше начальство доложило по инстанциям о сбитом самолете. Вероятно, то

же сделали пехотинцы и уж непременно -- зенитчики. Потом армейское

начальство удвоило цифру, а в генеральный штаб она дошла еще увеличенная.

Такова была обычная практика Великой Отечественной войны... Лет через

пятьдесят-сто историки раскопают и опубликуют архивные документы, и на их

основе напишут интересные книги о потерях врага и наших победах...

129

В начале февраля, кажется, четвертого числа, осколок мины ранил меня в

спину. Было это в деревушке Межник, у крайнего дома, обращенного к селу

Медведь. Кстати, именно отсюда, из копны сена, которую мы использовали в

качестве наблюдательного пункта, я видел, как горел в танке известный

военный поэт Сергей Орлов, боя почти не было. Танки только высунулись, и их

сразу подожгли. Тяжелораненого Орлова удалось спасти.

Получив осколок в спину, я выпил водочки, пообедал с товарищами и,

подгоняемый обстрелом, отправился в санчасть, которая была в соседней

деревне, верней, в леске около нее. Там я поругался с врачихой, больно

ковырявшей в ране зондом, но так и не нашедшей осколка. Только в пятидесятых

годах его случайно обнаружил рентгенолог в мякоти левого плеча, после чего

хирург успешно его вырезал.

В палатке, среди легкораненых, нашлось много знакомых, которые

гостеприимно поставили передо мною ведро вареной картошки. Вот это жизнь!

Тепло, сухо, есть что пожрать! Да и отоспался я вдоволь. Месяц в госпитале

прошел быстро. И хотя рана еще не зажила, меня выписали: Медведь наконец был

взят, войска двигались дальше, госпиталь тоже переезжал. Скучно было прямо

из госпиталя идти в бой. Наши как раз штурмовали деревню под названием

Иваньково. В сильный мороз мы взяли ее, вероятно, подгоняемые холодом, в

надежде согреться в деревне. Домов, конечно, там давно не было, но немецкие

землянки оказались добротными. Были даже стальные колпаки на некоторых

огневых точках. Ночью нас, разнежившихся и распаренных, контратаковали немцы

и вытеснили из деревни. Помню, удирали вместе с пехотой под плотным огнем --

как только ноги унесли! Утром в пехотном полку устроили экзекуцию:

нескольких человек расстреляли перед строем, возложив на них вину за

поражение. Это Иваньково, кажется, было на немецкой оборонительной линии

"Пантера", и бою за него немцы и наши придавали большое значение. Прорвать

эту линию сходу нам не удалось. Бои затянулись.

В конце марта мы участвовали в другой неудачной операции по прорыву

"Пантеры" -- в боях за станцию Стремутка, что в нескольких километрах южнее

Пскова. Эта Стремутка дорого обошлась нам.

Новелла X. Стремутка

В лисьих норах нет неверующих

Генерал Эйзенхауэр

Иногда в моем сознании, разрывая хаос воспоминаний, возникают вдруг

отдельные яркие картины, словно память останавливает бешено крутящийся фильм

на одном кадре, где все замерло и с фотографической точностью

прорисовывается каждая деталь. Я вижу мрачный пейзаж, освещенный лучами

заходящего солнца. Плоская заснеженная равнина

130

в излучине замерзшей реки. Повсюду воронки и траншеи, валяются

неубранные трупы. А посреди -- громадное подбитое немецкое самоходное орудие

"Пантера"* -- чудовищный обгорелый зверь, покрытый копотью и пятнистой

маскировочной окраской. Она уткнула свой длинный хобот -- пушку -- в землю и

застыла. Из открытых люков, свисая вниз и почти касаясь земли руками, торчат

два обгорелых трупа. У одного -- черное обугленное лицо и светлые,

развевающиеся на ветру волосы, другой весь искромсан осколками...

Был март 1944 года. Мы приближались к Пскову, а немцы отступали, сильно

огрызаясь. Накануне они контратаковали наших, были остановлены, прорвалась

вперед только "Пантера". Она переползла через речку, и только тут ее

прищучили: рядом с железной махиной виднелся невысокий снежный холмик. Здесь

зарыли ивана, уничтожившего "Пантеру" связкой противотанковых гранат...

Вспоминая сейчас эту картину, я содрогаюсь, но тогда, в сорок

четвертом, все выглядело обыденным. Мы размышляли не об ужасах войны, а о

том, как устроиться побезопасней да потеплей: разгребли снег около

"Пантеры", рассчитывая хотя бы с одной стороны загородиться ее стальным

боком от возможного обстрела. Копать землю было нельзя, луговина оказалась

болотистой. Убежище вышло невысоким -- снежные стенки и брезентовая

плащ-палатка сверху вместо крыши. Оно спасало лишь от ветра. Под бок мы

положили дощатые крышки от снарядных ящиков. Потом все легли впритирку рядом

на один бок. Так и спали, поворачиваясь все сразу, по команде. В центре

пыхтела наша радость -- печурка из ведра, раскаленная докрасна, не столько

нас согревавшая, сколько поддерживавшая морально. Правда, к ней можно было

прижать ноги в мокрых валенках -- тогда под палаткой начинало густо пахнуть

горелой падалью. Трудно что-либо придумать уютнее! Разомлевшие и

отогревшиеся солдаты спали сладко. Только иногда кто-нибудь расталкивал едва

уснувшего соседа и, когда тот с трудом приходил в себя, говорил ему: "Петя,

сходи посикай!". Это была злая солдатская шутка, после которой трудно было

уснуть и долго слышалась ожесточенная брань пострадавшего.

В эту ночь мне было не до сна. Накануне ранило двух наших телефонистов,

пришлось занять их место у аппарата. Братья-разведчики скоро угомонились,

кругом было тихо, стрельба почти прекратилась. Я слышал лишь шаги часового,

бродившего вокруг нашего "дома". По телефону передавали в штаб всякие

скучные сводки, а оттуда шли распоряжения. Часам к трем разговоры затихли,

начальство уснуло. Тогда начался долгожданный еженощный концерт Мони

Глейзера. Моня был телефонистом штаба дивизиона. Маленький, юркий, веселый,

с огромным орлиным носом и карими глазами навыкате, он отличался

музыкальными способностями, пел зычным голосом, был искусным

звукоподражателем: умел

_______________

* Немцы любили экзотические названия: линия "Пантера", танк "Пантера",

танк "Тигр" и т. д.

131

кричать ослом, лаял собакой, кудахтал, кукарекал, имитировал голоса

начальства. Происходил Моня из Одессы, где работал в духовом оркестре,

специализировавшемся на похоронной музыке. "Ежедневно играли у двух-трех

покойников, зарабатывали что надо, всегда было на что выпить, закусить и

сходить к девочкам", -- рассказывал Моня.

Живому и непоседливому Моне трудно было высиживать по четыре-пять часов

у аппарата. Чтобы отвести душу он, ко всеобщей радости, стал петь в трубку.

Концерт широко транслировался по всем линиям связи. Репертуар Мони был

широк: от классических опер и оперетт до одесских блатных куплетов. Иногда

Моня зажимал двумя пальцами свой длинный нос и изображал саксофон: "Пей,

пей, пей! Утомленное солнце нэжно с морэм прощалось!"... Начальство смотрело

на Монины художества снисходительно: его концерты не давали телефонистам

уснуть в самые тяжелые предутренние часы.

Этой ночью Моня начал с арии Виолетты из "Травиаты": "Пр-а-астите вы

навээки за счастие ме-ечтания! -- сладостно тянул он, а потом вдруг

оглушительно, во весь голос. -- Налей-ка рюмку, Роза, мне с марозза! Пэй,

пэй, пай, пээмббб! С адэсскаго кичмана сбежали два уркана! Мяу! Мяу!" "Моня,

отставить!" -- раздался строгий бас командира дивизиона. Стали передавать

распоряжения по поводу дальнейшего нашего наступления. И тут я впервые

услышал странное название Стремутка. Это была станция на железной дороге

между Островом и Псковом, недалеко от последнего. Нам предписывалось

наступать на нее, перерезать железную дорогу и прорвать немецкую

оборонительную линию.

Подготовка к наступлению велась тщательно, продуманно. Начальство

согласовывало действия родов войск: танкисты договаривались с пехотой,

пехота с авиацией. Подвезли кучу снарядов и прочего снаряжения. Все было как

следует, по правилам, да и средств хватало. Сперва была разведка боем --

штрафной батальон прощупывал немцев северней Стремутки, а мы сидели в яме на

нейтральной полосе и засекали цели. Потом наши тяжелые пушки били по дотам,

но без успеха. Бетонные или стальные покрытия выдерживали удары двухпудовых

снарядов. Здесь нужна была артиллерия особой мощности.

На другой день несколько южней началось главное наступление. Пехоте

приказали сесть на танки, а те, кто не поместился, должны были снять шинели

и полушубки, чтобы бегом не отстать от бронированных машин. Мы тоже должны

были бежать с передовыми отрядами. Но снимать свой отличный полушубок я не

захотел. Вспомнилось, как летом 1943 года в Погостье мы оставили перед

атакой свои шмотки, а когда вернулись, я нашел вместо новой шинели грязную

рвань. Какая-то сволочь успела подменить ее. До чего же низка и подла

человеческая натура! Смерть смотрит в глаза, а все же хоть маленько, да надо

украсть у ближнего! Но летом без шинели обойтись можно, а зимой, в мороз,

терять теплый полушубок глупо. Я нашел

132

большой кусок листового железа, -- видимо, остатки крыши разрушенного

дома, -- загнул один его край, приделал толстую веревку и зацепил ее за

танк. Импровизированные сани были готовы. Мы поместились на них со всем

имуществом, оружием и тяжелыми радиостанциями. И в полушубках, конечно.

Артподготовка была мощной. Она подавила сопротивление передовых

немецких отрядов. Танки и пехота преодолели небольшую речку Многа, вошли в

расположение немцев, а затем быстро проскочили несколько километров до

Стремутки и ворвались в нее. Вслед за танком мы неслись на своих санях, как

на тройке, только ветер свистел в ушах. В центре станционного поселка

находилось двухэтажное каменное здание школы. Там располагался штаб

немецкого полка. Мы оказались там, когда вражеский полковник выходил из

дверей, натягивая перчатки, и собирался сесть в легковую машину, чтобы

удрать в тыл. Он рассчитывал, что все будет происходить по обычному

распорядку: передовые войска перебьют русских, задержат их надолго и

отступать надо будет гораздо позже. На этот раз все случилось иначе -- мы

были тут как тут. Пехота прикончила полковника, и наше начальство забрало

автомобиль, кажется, марки "Опель-Адмирал". Победа оказалась неожиданной и

быстрой. Я видел в Стремутке укрепления, разрушенные точным огнем нашей

артиллерии: развалины дзотов, в которых бревна, земля и тела солдат были

взмешаны взрывами. Все шло хорошо.

Мы отцепились от танка и пошли вслед за наступающими. Вечерело. Поляна,

поросшая кустами, лежала перед железной дорогой. Постреливали пушки и

минометы, но на насыпи укреплений не просматривалось. Во всяком случае, на

нашем участке. Странно. Немцы могли бы засесть здесь крепко, как в Погостье.

Мы шли по следам танковых гусениц, ясно отпечатавшихся на снегу. Изредка

встречались пустые гильзы танковых пушек, выброшенные из башен. В воронке

лежал труп нашего солдата, живот его был распорот и раскрыт, словно сундук с

откинутой крышкой. Можно было видеть все внутренности, как на анатомическом

муляже: кишечник, печень, желудок. Неподалеку от насыпи мы встретили

обожженного танкиста, с которым расстались совсем недавно. Его танк только

что сожгли, и вся команда погибла. Дрожащей рукой взял он предложенную нами

цигарку, нервно затянулся, помахал нам на прощание и пошел в тыл.

На железнодорожном полотне было все спокойно, рельсы целы. Ни наших, ни

немцев не видно. У путей стояло какое-то здание, мы забрались туда в надежде

обогреться и устроить на чердаке наблюдательный пункт. Однако, увидев дым,

идущий из труб, немцы забросали снарядами наше убежище, подожгли его.

Пришлось удирать оттуда на мороз.

Усталые и мокрые, мы развели костер. Я снял валенки и начал сушить

портянки на огне. Костер окружили солдаты из пополнения, шедшие впе-

133

ред. Взволнованно они расспрашивали нас, каково на фронте и всех ли

убивают. Новобранцев всегда можно отличить от бывалых солдат. Они суетились,

не находя себе места и предвкушая встречу с фронтом. Бывалые же, как только

выдавалась свободная минута, садились, поставив автомат между коленями, и

расслаблялись, отдыхая всеми клетками своего тела. Однако они могли

собраться в долю секунды, быстро оценить обстановку и, если надо, вступить в

бой. Человек с медленной реакцией редко выживал в войне. Они могли не спать

неделями, но, если была возможность, спали сутками, так сказать, про запас.

У побывавших на фронте вырабатывались защитные реакции, помогавшие им

выжить. Вспоминаю, как в разведке, в лесах под Ленинградом, я, никогда не

обладавший хорошим обонянием, словно зверь, чувствовал запах немецкого

табака за пятьдесят -- семьдесят метров...

Вдруг неподалеку разорвался немецкий снаряд, просвистели осколки. Один

из них, здоровенный и тяжелый, урча, прошелся мне по спине, вырвал весь зад

полушубка и, шипя, упал на снег. Усталый и отупевший, я продолжал равнодушно

сушить портянку, по-видимому, даже не изменившись в лице. Потом потрогал

поясницу, длинно вспомнил немца и его маму, так как понял, что теперь

придется мерзнуть. Новобранцы были ошеломлены, испуганы -- для них

происшествие было диковинным и ужасным...

Между тем в боевых действиях наступила ночная пауза. Немцы включили

радиорепродукторы, и во мраке ночи громко зазвучала знойная мелодия

"Рио-Риты" -- модного в предвоенные годы фокстрота. Мы дремали кто где.

Мороз крепчал. Я залез в воронку, но резкий ветер все время отворачивал полу

драного полушубка, оголяя мне спину. Было очень холодно.

На другой день наступление удачно продолжалось. Мы перерезали шоссе

Псков -- Остров и двигались дальше, несмотря на потери. Однако было ясно,

что немцы постепенно оправляются от неожиданности, подбрасывают свежие силы.

Обстрел с их стороны усилился... К исходу дня я почувствовал, что заболеваю.

Продуло-таки через дыру в полушубке! Я дрожал в лихорадке, зубы мои лязгали.

Видя это, начальство приказало мне отправляться в тыл и отлежаться в шалаше

у пушек. Идти мне предстояло километров восемь-десять. Дорогу я представлял

себе весьма приблизительно: шел по наезженному машинами и танками пути...

Вскоре стало совсем темно. Стрельба доносилась откуда-то издали. Зарево

осветительных ракет вспыхивало у самого горизонта.

Я был совсем один под усыпанным крупными звездами небом. Кругом

простиралась бывшая немецкая оборонительная полоса. Черными холмами

поднимались доты, виднелись орудийные стволы, подбитые танки, машины. Торчал

частокол, увитый колючей проволокой. Фантастическими спиралями подбиралась

она к самой дороге. Кое-где на ней колыхались обрывки тряпья, висели трупы.

Темень скрадывала предметы, отдельные

134

детали разглядеть было невозможно и от этого становилось жутко. Я

настороженно прислушивался к тишине и, сняв предохранитель автомата,

готовился ко всяким неожиданностям.

Взошла луна. Она осветила заснеженное царство смерти. Лихорадка,

которая не оставляла меня, придавала всему окружающему зловещую, бредовую

окраску. Всю ночь тащился я, пересиливая слабость, спотыкаясь о мертвецов,

проваливаясь в воронки, падая, поднимаясь, и казалось мне иногда, что во

мраке и в тишине летают над истерзанной землей бледные туманы, принимающие

очертании человеческих фигур или причудливых животных. Но это были

галлюцинации от жара -- температура у меня поднялась, вероятно, до сорока

градусов, а может быть и выше. Голова кружилась. Часто я терял контроль над

собою и не понимал, где нахожусь. Сохранялось только сознание необходимости

двигаться дальше и не останавливаться ни в коем случае. Когда забрезжил

рассвет, на дороге появились трактора с пушками, едущие мне навстречу.

Счастливое совпадение! Это переезжала вперед наша батарея. Если бы я

разминулся с нею, то не нашел бы никого, заблудился, и Бог знает, чем бы это

все кончилось! Меня посадили на прицеп, укрыли брезентом, а когда приехали

на новое место, положили у печки в шалаше. Пушки стреляли, а я выгонял свою

хворь, почти улегшись на раскаленную печурку. Через день простуда отступила.

Придя в себя, я вылез как-то утром на солнышко и, едва успев

оглядеться, бросился наземь. Инстинкт подсказал мне -- опасность: со

страшным фурчанием прилетел здоровенный снаряд, отскочил от земли и

взорвался. Два батарейца, не обладавшие быстротой реакции, которая

вырабатывается на передовой, были убиты. Так началось 7 апреля 1944 года --

день, когда мне стукнул 21 год.

Назавтра я уже был опять в Стремутке. Мы сидели в большом немецком

дзоте, наполовину разбитом. Из-под бревен обрушенного наката торчала рука и

концы двух сапог. Вытащить бедного ганса не было никакой возможности, он был

крепко зажат. Так и жили в приятном соседстве. У дзота, в канаве, лежали еще

шесть "друзей" в зеленых шинелях. Остатки дзота скоро рухнули во время

обстрела и придавили Мишку Беспалова, который хворал два месяца, а потом

ходил скособочившись.

Наступление продолжалось. Армия продвинулась клином вперед, почти дошла

до реки Великой, но немцы усилили сопротивление. Мы вылезли в вершину клина,

в только что взятую деревню Оленино. Здесь начался ад. Немецкие орудия

безостановочно лупили с трех сторон -- с фронта и с флангов. Непрерывно

налетали на нас пикирующие бомбардировщики. В каменных фундаментах

разрушенных домов рвались подожженные патроны и снаряды -- там был наш

склад. С жутким воем проносились танковые снаряды: по нам палил новейший

немецкий танк "Тигр". Его семиметровая пушка вышвыривала снаряды со страшной

силой. Кругом все рвалось, кипело, рушилось, грохотало. Взорвался какой-то

грузовик, бог

135

весть зачем заехавший в Оленино. Люди кругом гибли и гибли. Снаряды,

вопреки теории вероятности, нередко попадали в одно и то же место. Мы

выгрызли ямы в каменистой дороге, горбом проходившей среди деревни, и сидели

там. Высунуться было почти невозможно: у стереотрубы, как только ее подняли,

отбило осколками оба рога. Кругом -- гарь, пыль, кучи песка поднимались в

воздух. Автоматы и винтовки засорились, отказали, стали бесполезны. Немецкие

контратаки приходилось отбивать одними гранатами, которых, к счастью, было

вдоволь. Дрались саперными лопатками, ножами, ломами, зубами. Очень помогала

артиллерия, которую вызывали по радио, благо, рация еще была цела. Все

провода телефонной связи порвало в клочья. Из всего пережитого нами этот ад

был сравним разве что с боями под Синявино, Гайталово, Тортолово и Вороново

в 1943 году, но там все продолжалось дольше, а под Стремуткой бои скоро

затихли. Видимо, начальство поняло, что силы сравнялись, что дальше

бесполезно лить кровь, а главное -- началась распутица. Пришла весна, снег

растаял, земля превратилась в слякоть, дороги раскисли, подвоз нарушился. У

немцев под боком были железная дорога и им в изобилии подвозили снаряды. Мы

же несли все на руках, так как машины застревали в грязи. Двадцать

километров, увязая по колено, совсем как в Погостье весной 1942 года, шли

вереницы навьюченных людей. Один тащит две мины, подвешенные на ремне через

плечо, другой -- мешок с сухарями. Третий бредет по лужам со снарядным

ящиком или с гранатами... Ночью кукурузники сбрасывали военное имущество с

парашютами. Однако так долго не повоюешь! Раненых было почти невозможно

вытащить, и они массами гибли в грязи. Продолжать наступление в таких

условиях было безумием. И операцию под Стремуткой прекратили.

В один из последних боев мы перебегали через большое распаханное поле.

Раскисшая земля налипала на ботинки, и на каждой ноге висели комки по

нескольку килограммов весом. Отлеплять их было бесполезно, так как земля

налипала вновь и в еще больших количествах. Мы старались двигаться быстро,

ибо место было открытое, простреливаемое немцами. Однако вместо бега

получался черепаший шаг, отнимавший все наши силы. Задыхаясь, хрипя, вылупив

глаза, стремились мы проскочить опасное место. Но кругом стали рваться

тяжелые мины. Пришлось окунуться в холодную жидкую грязь. Она набралась за

воротник, за обшлага гимнастерок, в ноздри, в уши. Прелестное состояние! Все

же переползли это поле, и только Аглулла Хикматуллин, наш хороший друг,

остался там навсегда.

В конце поля из грязи торчали обломки нашего штурмовика -- ИЛа, сбитого

накануне немцами. Рядом повсюду были разбросаны куски лилового мяса. Это

были останки "сталинского сокола", как называли в те времена наших храбрых

летчиков... Атаки штурмовиков, наблюдаемые нами с земли, были захватывающим

зрелищем. Обычно ИЛы пролетали девяткой. Немецкий передний край весь начинал

содрогаться от выстрелов. Пулеметы,

136

зенитные орудия всех калибров, винтовки изрыгали море огня. Небо

перепоясывали разноцветные трассы. Красные, синие, зеленые, белые --

туманные. Штурмовики обволакивались клубами разрывов, но упрямо шли к цели,

словно презирая смерть. Над нашими головами они выбрасывали бомбы, которые

сперва кувыркались, а потом выравнивались и, набирая скорость, летели по

инерции на немцев. Затем штурмовики выпускали ракеты, похожие снизу на

карандаши. С шипением, оставляя огненный след, мчались они к цели. Обычно

такой налет кончался гибелью одной-двух или даже трех машин, которые либо

разваливались, взорвавшись в воздухе, либо падали на землю, оставляя дымный

след. Летчики часто спасались на парашютах, хотя немцы имели подлое

обыкновение убивать их в воздухе, до приземления. Насколько я знаю, наши не

совершали подобной низости по отношению к врагу... На фронте гибли все,

больше всего пехотинцы и танкисты, но их гибель происходила не столь

зрелищно, как гибель летчиков, которую наблюдали десятки тысяч глаз.

Многих я потерял в Стремутке. Многим перевязал раны и отправил в тыл на

поправку. Постепенно бои затихали. Мы обосновались в землянке на берегу

речки, в которой плавали трупы. Кругом шло строительство укреплений. Рыли

траншеи, закапывали в землю огромные резервуары с горючей жидкостью --

стационарные огнеметы на танкоопасных направлениях. Начала высыхать земля,

зазеленела травка. Лейтенант Пшеничников стал приводить к себе баб, а мы

смогли спокойно варить себе кашу два раза в день и печь лепешки из ржаной

муки, подобранной в разбитом Оленине. Эту муку мешали с водой и солью, а

затем прилепляли к раскаленному боку печки. Тесто горело, лепешка колола

язык, небо и горло царапала плохо перемолотым зерном, но мы были довольны.

Обстрелы стали реже и сосредотачивались в основном на полотне железной

дороги, шедшей неподалеку. Каждое попадание в полотно накрывало цель, так

как в сухой насыпи настроили впритык одна к другой множество землянок и

укрытий. Нам видно было, как при взрыве в воздух летят бревна, доски,

какие-то тряпки и, возможно, люди. Ночью немцы прилетали на маленьких

самолетах, подражая нашей практике использования учебных У-2 для действий в

темноте. Такой самолет выключал мотор и тихо планировал с высоты,

высматривая на земле огни костров, горящие цигарки или искры, летящие из

печных труб. На эти цели падали бомбы. Наша землянка стояла близко от

тропинки, шедшей на передовую. Однажды ночью сквозь сон я услышал, как два

пехотинца остановились рядом перекурить. Они неторопливо высекали искры

кресалом, сделали по две затяжки, и вдруг в небесах завыло. Потом кругом

загрохотали многочисленные взрывы. Немец сбросил кассету, начиненную мелкими

гранатами, называемую солдатами "фур-фур". Кассета раскрылась в воздухе, и

десятки гранат, как горох, засыпали окрестности. Отгремели взрывы, осыпались

137

комья земли, в небе включился мотор самолета. И тогда послышался голос:

-- Васька, ты жив?

-- Жив, твою мать.

-- Ну, тогда пошли дальше.

Раздались удаляющиеся шаги, и все затихло.

Мы приходили в себя, вымылись в отбитой у немцев бане-землянке у озера,

получили летнее обмундирование. Операция в Стремутке завершилась.

Через несколько дней я смог увидеть своими глазами, каков был масштаб

происходивших здесь боев. По каким-то делам я отправился с передовой в тыл.

Километрах в пяти от фронта я наткнулся на большую лесную поляну, сплошь

уставленную разбитой техникой. Сюда с передовой специальными тягачами

стаскивали разбитые танки, пушки, бронетранспортеры. Среди них были и



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Николай Стариков (3)

    Документ
    Интересна история русских революций. Уже без малого девяносто лет прошло с момента Февраля и Октября, но до сих пор нет внятного объяснения, как и почему полная сил Российская империя рухнула в небытие.
  2. Николай Стариков: «Ликвидация России. Кто помог красным победить в Гражданской войне?»

    Документ
    Новая книга Николая Старикова, автора бестселлеров «Кризис. Как это делается» и «Шерше ля нефть», посвящена событиям Гражданской войны. В ее вихре сгинули российская государственность, территориальная целостность и экономика страны.
  3. Воспоминания

    Закон
    И.Г. Тинин в своих мемуарах повествует о событиях прошлого, участником которых были его близкие, друзья и он сам, что позволяет судить о целой эпохе в новейшей истории России и судьбах русской эмиграции первой волны.
  4. Воспоминания Сайт «Военная литература» (1)

    Литература
    Аннотация издательства: Генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов вошел в историю первой мировой войны как выдающийся полководец. Его талантливо задуманный и блестяще осуществленный прорыв фронта австро-германских войск в 1916
  5. Николая II детство и юность

    Документ
    Царю Освободителю наследует сын его, а твой правнук Александр Третий, миротворец истинный. Славно будет царствование его. Осудит крамолу окаянную, мир и порядок наведет он.

Другие похожие документы..