Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Ці змагання були започатковані у далекому 1960-му. З кожним роком вони набували усе більшої популярності серед його учасників. Свою фізичну досконалі...полностью>>
'Конкурс'
2012 год в России объявлен Годом российской истории. Данная акция позволяет привлечь внимания общества к проблемам гуманитарного знания, актуализиров...полностью>>
'Доклад'
Открытый информационный доклад, представляемый МОУ средней общеобразовательной школой № 1 с углубленным изучением отдельных предметов поможет Вам поз...полностью>>
'Документ'
Церулоплазмин – медьсодержащий белок с голубой окраской. В его состав входит около 90% меди, образуя Cu-α2 –глобулинового комплекс, который содержит ...полностью>>

Николай Николаевич Никулин. Воспоминания о войне

Главная > Книга
Сохрани ссылку в одной из сетей:

В лесу, недалеко от передовой, приводила себя в порядок 311-я

стрелковая дивизия. После февральских попыток прорвать немецкую оборону в

Погостьинском мешке в дивизии почти никого не осталось. Ее пополняли кем

могли. В числе выздоровевших в госпиталях раненых попал в дивизию и я. Мне

не удалось вернуться в свой артиллерийский полк и теперь предстояло испить

чашу пехотинца -- то есть быть убитым или раненым в первых же боях. Это я

отлично себе представлял, а 311-ю мы уже два года видели у себя перед

глазами, так как постоянно поддерживали огнем своих пушек. Наверное и другие

дивизии были такими же, но 311-я казалась особенно ужасной мясорубкой. Через

наше расположение везли в тыл тысячи раненых; продвигаясь вперед, мы

находили кучи трупов солдат этой дивизии. И с командиром 311-й мне удалось

познакомиться. Однажды, в дни тяжелых зимних боев 1942 года под Погостьем,

нашего майора отправили в 311-ю, чтобы согласовать планы артиллерийской

поддержки пехоты, выслушать соображения и пожелания комдива по поводу

организации боя. Я с винтовкой за плечами сопровождал майора. На лесной

просеке мы нашли охраняемую землянку, укрытую многоярусным накатом. Снаряд

такую не прошибет! Когда майор сунулся внутрь, из землянки вырвались клубы

пара (был сильный мороз) и послышалась басовитая начальственная матерщина. Я

заглянул в щель сквозь приоткрытую обмерзшую плащ-палатку, заменявшую дверь,

и увидел при свете коптилки пьяного генерала, распаренного, в расстегнутой

гимнастерке. На столе стояла бутыль с водкой, лежала всякая снедь: сало,

колбасы, консервы, хлеб. Рядом высились кучки пряников, баранок, банки с

медом -- подарки из Татарии "доблестным и героическим советским воинам,

сражающимся на фронте", полученные накануне. У стола сидела полуголая и тоже

пьяная баба.

-- Убирайся к... матери и закрой дверь!!! -- орал генерал нашему

майору.

А 311 -я тем временем гибла и гибла у железнодорожного полотна станции

Погостье. Кто был этот генерал, я не знаю. За провал боев генералов тогда

часто снимали, но вскоре назначали в другую дивизию, иногда с повышением. А

дивизии гибли и гибли...

Но пока был 1943 год, теплое лето, для меня текли славные деньки в

лесу, под солнышком, без особой муштры. Правда, пришлось пройти

трехнедельную подготовку на курсах снайперов: стрельба в цель, изучение

71

оптического прицела, снайперской тактики. Особенно сильное впечатление

произвели уроки бывалого инструктора, который с помощью чучела тренировал

нас, отшлифовывая приемы убийства человека кинжалом, на чучеле были

обозначены уязвимые места, и мы кололи, резали, били, ползая и прыгая

вокруг. Инструктор обрушивал на нас громкие потоки мата, а в промежутках

рассказывал о своих похождениях с бабами в городе Вологде.

Став снайпером, я, однако, был назначен командиром отделения

автоматчиков, так как не хватало младших командиров. Здесь я хватил горячего

до слез. В результате боев отделение перестало существовать.

Служба в пехоте перемежалась с командировками в артиллерию. Нам дали

трофейную 37-миллиметровую пушку и я, как бывший артиллерист (!?), стал там

наводчиком. Когда эту пушку разбило, привезли отечественную сорокопятку, с

ней я и "накрылся". Такова история моей славной службы в 311-й с. д. во

время Мгинской операции 1943 года.

Перед боями нам вручали дивизионное знамя. До этого на лесной поляне

долго проводились всяческие парады и строевая подготовка. Проходя перед

строем, полковник искал двух ассистентов для сопровождения знамени. Но в

дивизии преобладали сутулые великовозрастные дяди либо только что

оправившиеся от ранений полукалеки. Ни у тех, ни у других не было ни

выправки, ни бравого вида. Самым подходящим неожиданно оказался... я,

вероятно, из-за моих многочисленных медалей и гвардейского значка.

Единственное, что не устраивало полковника в моем экстерьере -- старые

обмотки. Сизые, потертые, с бахромой, все в несмываемой грязи и засохшей

крови еще с прошлых боев. "Сменить!" -- скомандовал полковник. Я отправился

в хозяйственную часть, откуда был отослан ни с чем. "Хороши и старые!" --

сказали мне.

На другой день полковник страшно изругал меня и опять велел сменить

обмотки. Я пошел к капитану, начальнику снабжения. Из прочной землянки вышел

румяный человек в плотно облегавшей его округлости новенькой гимнастерке.

Он, видимо, только что сытно пообедал и ковырял спичкой в зубах, я сидел у

его ног, прямо около сияющих хромовых сапожек, и перематывал выданные

обмотки. Он же благодушно смотрел сквозь меня сверху и неторопливо вещал: "И

зачем тебе новые обмотки? Все равно ведь убьют. Хорошо и в старых. Зачем

требуешь?" Я смиренно отвечал, что мне-то, конечно, все равно, но вот

полковник велит...

Смотр прошел с блеском. Приехал пьяный в дрезину генерал -- начальник

политотдела армии или что-то в этом роде. Хриплым, пропитым голосом он

что-то говорил, играл оркестр, мы маршировали, высоко задирая ноги, громко

топая по пыльной земле, и даже были сняты на пленку заезжим кинооператором.

Где-то в киноархиве есть кадры, запечатлевшие мою персону в новых обмотках у

знамени. После этого можно было и в бой.

72

Бои начались 22 июля. Утром мы услышали канонаду. Это началась

артподготовка под Синявино. Задача наступления -- срезать синявинские

позиции немцев, взять Мгу и укрепить связь полублокированного Ленинграда со

страной. Войска были хорошо оснащены. Было множество танков, самолетов,

катюш, автоматического оружия. Боеприпасы подвозили в огромном количестве.

Бывало, что в день выпускали по немцам снаряды, доставленные двумя-тремя

эшелонами! Это был адский обстрел. Земля содрогалась, дым заволакивал небо.

Но как только пехота шла в бой, оживали немецкие позиции и дивизия за

дивизией ложились у подножия Синявинских холмов. Удавалось продвинуться на

сто-двести метров, устлав телами изрытое снарядами пространство. Все было

перепахано, ни единого кустика, ни единой травинки -- одна обожженная земля,

трупы и рваный металл. Это называлось в сводках "бои местного значения", а в

трудах по истории войны характеризуется как "операция по изматыванию

противника и отвлечению сил от Ленинграда". Так оно и было, но ни Синявино,

ни Мги мы не взяли, положив несколько корпусов на близлежащих болотах. Хотя

мы ко всему привыкли в Погостье, здесь оказалось еще страшнее, так как

размах боев и напряженность огня были небывалые. Пришедшие на пополнение

солдаты из-под Сталинграда утверждали, что там было полегче. Но в истории

осады Ленинграда эти бои -- лишь забытый эпизод.

22 июля под Синявино начали другие. Наша дивизия пока оставалась под

Погостьем, и лишь один батальон из ее состава предпринял вылазку. С утра его

солдаты перешли ручей Дубок и неожиданно атаковали немецкий земляной забор

на болоте*. Они взорвали участок забора, просочились в глубину немецкой

обороны, перебили нескольких солдат противника, зарубили саперной лопаткой

офицера, успевшего уложить из пистолета несколько наших. Пройдя метров

полтораста, наступавшие были остановлены огнем и залегли. Часа через три

батальон был отрезан атаками с флангов. К вечеру все кончилось. Только стоны

раненых доносились из-за ручья. Тем временем вся дивизия на виду у немцев

подтягивалась к передовой, показывая противнику намерение возобновить атаку

завтра. Помню сумерки, зловещий закат, а мы бежим через болото по гулко

стучащему настилу из круглых бревен. Вокруг рвутся мины, визжат осколки и

пули, клубится дым... Так мы стремились на своем участке дезориентировать

противника относительно места наступления: демонстрировали, или как с

солдатской хлесткостью перефразировал один начальник штаба, --

"менструировали". Он имел в виду большие потери, понесенные нами.

Потом дивизия опять отдыхала в лесу. Мы провели восхитительную неделю

на еловых ветках под навесом из плащ-палаток. Целую неделю

___________________

* Так как дело было на болоте, немцы вместо траншей ставили деревянные

плетни, между которыми насыпали землю. Получалась стена высотой в

полтора-два метра и такой же толщины. Через амбразуры вели огонь, а ров, из

которого брали землю, являлся дополнительным препятствием для наступающих.

73

Страницы 74-75 -- фотографии (см. в конце текста)

проспали, день и ночь, просыпаясь только для еды да от разрыва близко

упавшей бомбы.

Через месяц, 15 августа, уже на исходе безуспешной Синявинской

операции, полки совершили ночной марш на север и вступили в бой под станцией

Апраксин пост между деревнями Тортолово и Гайтолово*. Исходная траншея

начиналась под железнодорожным мостиком через речку Назию. Он сохранился и

по сей день между станциями Апраксин и Назия. (Разъезд 63-й километр.)

Долгое время здесь, на насыпи рядом с рельсами, около моста существовало

кладбище, где похоронили несколько сот убитых -- тех, кого сумели вытащить с

передовой. Со временем могилы заросли, столбики с указанием имен исчезли, и

сейчас никто не знает об этой братской могиле... Дивизия тогда продвинулась

метров на двести, и через неделю, обескровленная, была выведена из боя.

Операция кончилась. Я вновь оказался в госпитале.

Не могу забыть рассвет перед боем. Было часов пять утра. По открытому

месту мы подтягивались к передовой. Едва брезжила заря, Фронт просыпался.

Стали бить пушки, далекий горизонт загорелся разрывами, заклубился дым.

Огненные зигзаги чертили реактивные снаряды катюш. Громко икала немецкая

"корова". Шум, грохот, скрежет, вой, бабаханье, уханье -- адский концерт. А

по дороге, в серой мгле рассвета, бредет на передовую пехота. Ряд за рядом,

полк за полком. Безликие, увешанные оружием, укрытые горбатыми

плащ-палатками фигуры. Медленно, но неотвратимо шагали они вперед, к

собственной гибели. Поколение, уходящее в вечность. В этой картине было

столько обобщающего смысла, столько апокалиптического ужаса, что мы остро

ощутили непрочность бытия, безжалостную поступь истории. Мы почувствовали

себя жалкими мотыльками, которым суждено сгореть без следа в адском огне

войны.

Об одном из последующих боев у меня сохранился фрагмент записи,

сделанной тогда же, в 1943 году, в госпитале, под непосредственным

впечатлением событий. Вот он.

15 августа

"...тительное название "боец" -- это что-то вроде "скакуна" или

"волкодава" или "ломовика" -- порода животного". Подходим к передовой.

Дивизия растянулась по траншеям. Как всегда путаница. То бежим, то ждем

чего-то. Сравнительно тихо. Раз только хлопнул по дороге снаряд. Укрылись в

воронке. Узбеку рассадило приклад автомата. Дыра больше пятачка. "Жаль, не в

ногу, к жене бы поехал!" -- бормочет он. На дне воронки -- каска. Пнул ее

ногой -- тяжело: в ней полчерепа, вероятно, с прошлого года. Идем дальше.

Траншеи сходятся под железнодорожным мостиком. Оттуда один путь -- в пекло.

В траншее тесно. Навстречу ползут

_________________

* Недавно я узнал, что в расчете на победу наше командование назвало

эти бои "Операцией Брусилов". Операция не удалась и об этом названии забыли.

76

раненые, окровавленные и грязные, с изжелта-серыми лицами, запекшимися

губами и лихорадочно блестящими глазами. Кряхтение, стоны, матерная брань.

Траншея узка, и, чтобы разойтись, приходится протаскивать встречные носилки

между ногами идущих вперед... Долго ли осталось еще нам жить? Говорят, в бой

пойдем сразу, предыдущей дивизии хватило на два часа... "Бьет! Бьет,

стерва!" -- отвечают раненые на расспросы... От мостика пушку нельзя тащить

лошадьми: опасно, их может убить. Вылезаем из траншеи и впрягаемся сами.

Земля ухабистая -- воронка на воронке. Тяжело... Слух напряжен и болезненно

ловит каждый шорох. Вот... Летит! Кубарем катимся в траншею, глубже, ниже, в

яму, руками во что-то липкое... Грохот разрыва, падает земля. Пронесло.

Встаем. Яма -- сортир.

16 августа

Ночью закопались в землю недалеко от немцев. Сидим в ямах. Вылезти и

встать нельзя -- убьет. Кажется, что ветер состоит из осколков. Чтобы

чем-нибудь занять время, забыться, играем в тут же выдуманную игру: двое

выставляют из ямы автоматы прикладом кверху: чей скорей разобьет, тот

выиграл... Эти автоматы остались от прошлых атак, они валялись на земле

разбитые, ржавые, уже не годные для дела. Свое оружие мы берегли, как зеницу

ока: обертывали портянкой затвор, чтобы уберечь его от туч пыли,

поднимавшейся во время артиллерийского обстрела. Это оружие -- гарантия

нашей жизни при неизбежной встрече с врагом. Пушку разбило. Ствол загнут

крючком.

В полдень идем с пакетом в тыл. Трое. Сперва ползком, как змеи, до

траншеи, а потом бегом, дальше. Сто, двести, триста метров. Ноги едва

двигаются, дыхание с хрипом и свистом. Останавливаться нельзя. Те, кто

пытался отдыхать, лежат теперь по обеим сторонам траншеи, и кровь тонкими

черными струйками стекает по глинистым стенкам, скапливаясь на дне липкими

лужицами... Начинается обстрел. Немцы, очевидно, заметили нас и бьют из

легких минометов удивительно точно. Разрывы ближе и ближе. Грохот рвет

барабанные перепонки. Падаю и вжимаюсь в нишу в стенке траншеи. Разрывы

совсем рядом, кажется, что над головой... Мина ударила в бруствер и, обдав

меня комками земли, шлепнулась рядом со мною. Она прокатилась некоторое

расстояние по наклонной плоскости и застыла сантиметров в пятидесяти от

моего носа. Волосы встали у меня дыбом, по спине побежали мурашки. Как

зачарованный смотрел я на эту красивую игрушку, выкрашенную в ярко-красный и

желтый цвета, поблескивающую прозрачным пластмассовым носиком! Сейчас

лопнет! Секунда, другая... Минута... Не разорвалась! Редко кому так везет!

Как можно дальше огибаю ее и догоняю товарищей.

Бежим дальше. Перекресток траншей. Из ямы испуганный голос: "Бегите,

бегите быстрей! Здесь простреливается!" Еще дальше. Выбиваем-

77

ся из сил, сбавляем шаг. В траншее труп без ног, с красными обрубками

вместо колен. Волосы длинные, лицо знакомое. "Да ведь это снайперша из

соседней роты. Та, которая пела в самодеятельности! Эх!" -- бросает на бегу

передний и перепрыгивает через тело. Медлить нельзя, прыгаю и я. Нога

скользит по глине, падаю на труп. С шипением выдавливается сквозь сжатые

зубы воздух, а из ноздрей вздуваются кровавые пузыри... Идем обратно (у нас

будет новая пушка). Вечереет. Тихо. Изредка с ворчанием проносятся

противотанковые болванки, рикошетом отскочившие от земли. Наверное, на

передовой действуют танки. Но до них пока далеко, и здесь можно идти во весь

рост. Нас трое: пожилой солдат посередине, по бокам я и молодой, недавно

прибывший из тыла паренек. Он еще не привык и не может скрыть страха...

Вдруг неожиданный рев, какой-то шлепок. Лицо и грудь забрызгало чем-то

теплым и мокрым. Инстинктивно падаю. Все тихо. Протираю глаза -- руки и

гимнастерка в крови. На земле лежит наш старичок. Череп его начисто срезан

болванкой. Кругом разбрызган мозг и кровь. Молодой стоит и отупело смотрит

вниз, машинально стряхивая серо-желтую массу с рукава. Потом начинает

икать... Беру документы убитого и веду паренька под руку дальше. Наверное, у

него припадок... Сдал фельдшеру... У перекрестка траншей -- десяток трупов.

Сели отдохнуть, не зная, что на них наведена немецкая пушка. Одним выстрелом

всех растрепало и разорвало в клочья.

18 августа

С 14 числа не спал. Сидим в тех же ямах. Новую пушку закопали глубже

прежней, и пока она цела. День назад прилетел из тыла свой снаряд и

взорвался в пяти шагах от нас. Хорошо, что были в яме. Отделались синяками:

взрывом швырнуло к нам ящик с боеприпасами, который кое-кому проехался по

спинам... Снаряд выворотил из земли покойника, еще свежего. Сегодня он

греется на солнышке и попахивает. Здесь в земле целые наслоения. На глубине

полутора-двух метров можно найти патроны, оружие, одежду, старые валенки.

Все взмешано... Впереди, на нейтральной полосе, штук сорок танков. Одни

рыжие, сгоревшие. Другие еще целые, но неподвижные -- их расстреливают немцы

из тяжелых мортир. Перелет, недолет, опять перелет. Трах! Многотонный танк

разлетается в куски. Каково танкисту! Ведь он не имеет права покинуть

подбитую машину. На эту тему в танковых частях сложилась песенка, названная

"гимном танкиста":

Как-то вызывает меня особотдел:

-- Что же ты, мерзавец, с танком не сгорел?

-- А я им говорю,

В следующий раз уж обязательно сгорю...

Один танк стоит близко от нас, передом к нашим траншеям. Он возвращался

из атаки, когда был подбит. Вокруг башни его намотаны человечес-

78

кие внутренности -- остатки десанта, ехавшего на нем в атаку...

Снаряды, предназначенные немцами для этого танка, летят в нас. Глубже

вжимаемся в землю... Стихло.

Лейтенант отползает в сторону, а через минуту возвращается бледный,

волоча ногу. Ранило. Вспарываю сапог. Ниже колена -- штук шесть мелких

дырочек. Перевязываю. Он идет в тыл. До свидания! Счастливо отделался!..

Однако в душе у меня смутное сомнение: таких ран от снаряда не бывает. Ползу

в ту воронку, куда уходил лейтенант. И что же? На дне лежит кольцо от

гранаты с проволочкой... Членовредительство. Беру улики и швыряю их в воду

на дне соседней воронки. Лейтенант ведь очень хороший парень, да к тому же

герой. Он получил орден за отражение танковой атаки в июле 1941 года, на

границе. Выстоял, когда все остальные разбежались! Это что-нибудь да значит.

Теперешний же срыв у него неслучаен. Накануне он столкнулся в траншее с

пьяным майором, который приказал ползти к немецкому дзоту и забросать его

гранатами. Оказавшийся тут же неизвестный старший сержант пробовал

возражать, заявлял, что он выполняет другое приказание. Рассвирепевший

майор, не раздумывая, пристрелил его. Лейтенант же пополз к доту, бросил

гранаты, не причинившие бетонным стенам никакого вреда, и чудом выполз

обратно. Он вернулся к нам с дрожащими глазами, а гимнастерка его была бела

от выступившей соли. Бесполезный риск выбил лейтенанта из равновесия и

привел к членовредительству...

От дивизии нашей давно остался один номер, повара, старшины да мы,

около пушки. Скоро и наш черед... Каша опять с осколками: когда подносчик

пищи ползет, термос на его спине пробивает... Хочется пить и болит живот:

ночью два раза пробирался за водой к недалекой воронке. С наслаждением пил

густую, коричневую, как кофе, пахнущую толом и еще чем-то воду. Когда же

утром решил напиться, увидел черную, скрюченную руку, торчащую из воронки...

Гимнастерка и штаны стали как из толстого картона: заскорузли от крови

и грязи. На коленях и локтях -- дыры до голого тела: проплзал. Каску бросил

-- их тут мало кто носит, но зато много валяется повсюду. Этот предмет

солдатского туалета используется совсем не по назначению. В каску обычно

гадим, затем выбрасываем ее за бруствер траншеи, а взрывная волна швыряет

все обратно, нам на головы... Покойник нестерпимо воняет. Их много здесь

кругом, старых и новых. Одни высохли до черноты, головы, как у мумий, со

сверкающими зубами. Другие распухли, словно готовы лопнуть. Лежат в разных

позах. Некоторые неопытные солдаты рыли себе укрытия в песчаных стенках

траншеи, и земля, обвалившись от близкого взрыва, придавила их. Так они и

лежат, свернувшись калачиком, будто спят, под толстым слоем песка. Картина,

напоминающая могилу в разрезе. В траншее тут и там торчат части втоптанных в

глину тел; где спина, где сплющенное лицо, где кисть руки, коричневые, под

цвет земли. Ходим прямо по ним.

79

20 августа

Около недели не смыкал глаз, да и не хочется. Последние дни --стрельба

из пушки по площадям и по вспышкам, то есть в белый свет, ползание из конца

в конец по передовой под обстрелом и кровь, кровь, кровь. Народа осталось

совсем мало. Вечером приказ: выдвинуть пушку на острие прорыва для поддержки

пехоты. Иду на рекогносцировку. Передовые отряды пехотинцев сидят в ямах

вокруг холмика с плоской вершиной. На эту площадку, метров пятьдесят

шириной, и надо притащить пушку. Светит луна, огромная, желтая. На рыжем

песке длинные, уродливые тени от исковерканных танков. Удивительно тихо.

Выбираюсь на площадку. Едва приподнялся -- с трех сторон хлестнули пулеметы

и трассирующие пули провыли разноцветными молниями над головой. Не то, что

пушку притащить, человеку нельзя появляться здесь. Возвращаюсь,

докладываю...

Утром приказ: пушка во что бы то ни стало должна быть на месте. Вот

оно! Настало наше время! Приказ надо выполнять! Ха! Там, где даже ночью

опасно идти согнувшись, столпились мы кучей и во весь рост. Нас двадцать

один -- так много, потому что пушку надо почти нести на руках, настолько

избита и вздыблена земля... До немцев меньше ста метров, я думаю, что они

различают звездочки на наших пилотках. Но почему они молчат? Десять минут

назад на этом самом месте снайпер снял высунувшегося из ямки пехотинца,

который еще лежит здесь, зияя окровавленной глазницей. Снайпер безусловно

видит нас. Чего он ждет? Ни одного выстрела, словно немцы удивлены нашей до

дикости глупой безрассудности, и с интересом смотрят, что будет дальше.

Медленно тащимся вперед. Вот она, смерть! Играет как кошка с мышью! Скорей

бы уж!.. Утро прохладное, солнышко светит ярко, приветливо. На голубом небе

ни облачка... Проходим бывшую нейтральную полосу -- в прорыв. Земля здесь

вся всковыряна -- ни одного живого места... Осталось совсем немного. Тихо.

Неожиданно сзади -- хлопок. Толчок в спину поднимает меня в воздух! Лечу и в

сотую долю секунды думаю: "Конец!"... Очнулся в глубокой воронке. Кругом ни

пушки, ни людей, только в воздухе клубы дыма и бумажки... Какая-то сила

поднимает меня на ноги, бегу до траншеи и дальше по ней. Пробежав немного,

падаю без чувств. Очнулся от грохота и ударов комьев земли по спине.

Началось словно извержение. Десятки снарядов рвутся там, где недавно была

наша пушка. Ползу дальше, в тыл. Левая рука кровоточит... В траншее кровь,

нога в сапоге с обрывками штанины. Дальше бесформенный комок из шинели,

костей и мяса, от которого в холодном воздухе поднимается легкий парок и

исходит непередаваемый запах еще теплой крови. По шинели узнаю -- наш

солдат, тащивший пушку... Снова теряю сознание.

80

22 августа

Очнулся в яме около другой пушки нашей батареи. Сюда меня притащили

вчера... Оказывается, мы наехали на противотанковый фугас и взорвались. Из

двадцати одного человека осталось двое -- я и один легко раненый. Семнадцать

человек не нашли. Лишь случайно, метров за сорок от взрыва обнаружилась нога

с куском живота. Она упала на землянку командира пехотного батальона...

Чувствую себя ужасно, голова разрывается. Контузило. В яме подо мною вода: с

вечера был дождь. Приподняться нет сил, лишь ворочаюсь, как тюлень, поднимая

брызги. Знобит. Раненая рука пухнет, и не мудрено, столько грязи кругом...

...Что теперь? Уйти? Удрать? -- Некуда. Если побежишь от страха --

смерть за дезертирство. Глупо. Останешься -- тоже смерть, других путей нет.

Но задумываться ни о чем не приходится... У пушки двое. У меня жар, до

бреда. В таком состоянии стреляю прямой наводкой по дзоту противника --

выстрелов сорок. Летят щепки, двое немцев выскакивают и удирают. Нас

засекли, едва успеваем укрыться. Мины хлещут около пушки...

...Из передовой траншеи идут двое раненых пехотинцев. Один ковыляет,

опираясь на винтовку как на костыль, у другого рука подвешена на грязной,

кровавой портянке. Оба страшно ругаются и не обращают внимания на обстрел.

"Ну, ребята, впереди вас никого нет. Было нас семеро, сейчас добила

артиллерия. Теперь вы -- передовые войска!"... Приятный сюрприз! Как в том

анекдоте: двое русских -- фронт...

Недалеко в воронке стонет приползший откуда-то раненый в живот:

"Вынесите, истекаю кровью!" Что делать? Сам едва двигаюсь, левая рука

разбита и опухла. Осведомляюсь, перевязан ли. Перевязан. "Ползи как-нибудь

сам!" -- кричу. "Помоги ему", -- говорю соседу. Молчит. Не настаиваю. Это

дело его совести, а если, помогая, доберется до тыла, минуя осколки и пули,

могут счесть за дезертира. Для раненых ведь существуют санитары. Только где

они? Раненый охнул и, кажется, умер...

Нас двое... Пить хочется... Ждем... Ползет какой-то капитан с наганом в

руке. Пьяный, ругается. Спрашивает, есть ли снаряды, предупреждает, что

ожидается немецкая разведка. Откуда он знает? Матерится снова. Приказывает

ни в коем случае не отходить, грозит расстрелом. Бедняга, ему тоже не

сладко... Опять одни... Нужно бы идти в тыл: болит рука, разрывается голова,

но боюсь, не хватит сил выбраться или добьет по дороге...

Идут немцы -- капитан, оказывается, был прав. Их человек сорок. Идиоты!

Идут во весь рост и галдят! А подкрадись -- взяли бы нас живыми. Очевидно,

пьяные. И у них тот же патриотизм!.. Бежать? Куда? Не убежишь. Сидеть на

месте? Убьют! Здесь нет человеческих чувств... Стрелять! Навожу пушку через

ствол, в пояс приближающихся. Другой заряжает картечью. Стреляю. До немцев

близко. Видно, как сталь режет и рвет человеческие тела... Что я чувствую?

-- Ничего. Думаю? Мыслей нет. Голова пустая.

81

Даже страха нет. Автомат, а не живое существо. Откатом орудия чуть не

до кости раздавило палец на раньше раненой руке, и никакой боли! На губах

кровавая пена, рубашка мокрая от пота. Сила нечеловеческая, ногти ломаются

на пальцах, хрип вырывается из глотки... По щитку пушки хлещут автоматные

пули. Еще и еще стреляем. Немцы залегли... Сосед ахнул и осел. Разрывная

пуля вошла в один бок и вырвала другой с рубахой. Совершенно спокойно думаю

-- "Ну, теперь все!" Сил больше нет, падаю около пушки. Солнышко заходит...

Сзади какие-то крики. Слышна родная матерная брань. Бегут наши, со страшно

выпученными глазами, паля во все стороны из автоматов... Контратака...

...Таких эпизодов во время войны было немало, но теперь не хочется о

них вспоминать, тем более писать на эту тему. В 1943 году было совсем иначе.

Пережитое казалось важным, актуальным, хотелось рассказать о нем ближнему.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Николай Стариков (3)

    Документ
    Интересна история русских революций. Уже без малого девяносто лет прошло с момента Февраля и Октября, но до сих пор нет внятного объяснения, как и почему полная сил Российская империя рухнула в небытие.
  2. Николай Стариков: «Ликвидация России. Кто помог красным победить в Гражданской войне?»

    Документ
    Новая книга Николая Старикова, автора бестселлеров «Кризис. Как это делается» и «Шерше ля нефть», посвящена событиям Гражданской войны. В ее вихре сгинули российская государственность, территориальная целостность и экономика страны.
  3. Воспоминания

    Закон
    И.Г. Тинин в своих мемуарах повествует о событиях прошлого, участником которых были его близкие, друзья и он сам, что позволяет судить о целой эпохе в новейшей истории России и судьбах русской эмиграции первой волны.
  4. Воспоминания Сайт «Военная литература» (1)

    Литература
    Аннотация издательства: Генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов вошел в историю первой мировой войны как выдающийся полководец. Его талантливо задуманный и блестяще осуществленный прорыв фронта австро-германских войск в 1916
  5. Николая II детство и юность

    Документ
    Царю Освободителю наследует сын его, а твой правнук Александр Третий, миротворец истинный. Славно будет царствование его. Осудит крамолу окаянную, мир и порядок наведет он.

Другие похожие документы..