Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Урок'
Принятие решения в большинстве случаев заключается в генерации возможных альтернативных решений, их оценке и выборе лучшего варианта. В сложных и отв...полностью>>
'Конкурс'
Всероссийский конкурс лидеров и руководителей молодежных и детских общественных объединений «Лидер XXI века» (далее – Конкурс) направлен на повышение...полностью>>
'Документ'
Споживач купує лише банани та апельсини. Ціна бананів — 2 грош. од., а апельсинів — 1,5 грош. од. Споживач може витрачати на ці товари щотижня 16 гро...полностью>>
'Расписание'
05 1 .30-15.35 1 .00-18.55 1.0 . 01 ТАМОЖЕННЫЕ ПЛАТЕЖИ И ТАМОЖЕННАЯ СТОИМОСТЬ В РАЗЛИЧНЫХ ТАМОЖЕННЫХ РЕЖИМАХ лекция доц. Коровяковский Д.Г. ПРАКТИКУМ ...полностью>>

Николай Николаевич Никулин. Воспоминания о войне

Главная > Книга
Сохрани ссылку в одной из сетей:

мясные изделия. Продукты и вина везли со всех концов Европы. Правда, когда

на фронте было плохо (например, под Погостьем) и немцы, и мы жрали дохлых

лошадей.

Из штаба, по карте командовал армией генерал Федюнинский, давая

дивизиям приблизительное направление наступления. Связь часто рвалась,

разведка работала плохо. Полки теряли ориентировку в глухом лесу, выходили

не туда, куда надо. Винтовки и автоматы нередко не стреляли из-за мороза,

артиллерия била по пустому месту, а иногда и по своим. Снарядов не

хватало...

Немцы знали все о передвижениях наших войск, об их составе и

численности. У них была отличная авиаразведка, радиоперехват и многое

другое.

И все-таки Погостье взяли. Сперва станцию, потом деревню, вернее места,

где все это когда-то было. Пришла дивизия вятских мужичков,

55

низкорослых, кривоногих, жилистых, скуластых. "Эх, мать твою! Была не

была!" -- полезли они на немецкие дзоты, выкурили фрицев, все повзрывали и

продвинулись метров на пятьсот. Как раз это и было нужно. По их телам в

прорыв бросили стрелковый корпус, и пошло, и пошло дело. В конце февраля

запустили в прорыв наш дивизион -- шесть больших, неуклюжих пушек, которые

везли трактора. Больше -- побоялись, так как в случае окружения вытащить эту

тяжелую технику невозможно.

Железнодорожная насыпь все еще подвергалась обстрелу -- правда, не из

пулеметов, а издали, артиллерией. Переезд надо было преодолевать торопливо,

бегом. И все же только сейчас мы полностью оценили жатву, которую собрала

здесь смерть. Раньше все представлялось в "лягушачьей перспективе" --

проползая мимо, не отрываешь носа от земли и видишь только ближайшего

мертвеца. Теперь же, встав на ноги, как подобает царю природы, мы ужаснулись

содеянному на этом клочке болотистой земли злодейству! Много я видел убитых

до этого и потом, но зрелище Погостья зимой 1942 года было единственным в

своем роде! Надо было бы заснять его для истории, повесить панорамные снимки

в кабинетах всех великих мира сего -- в назидание. Но, конечно, никто этого

не сделал. Обо всем стыдливо умолчали, будто ничего и не было.

Трупами был забит не только переезд, они валялись повсюду. Тут были и

груды тел, и отдельные душераздирающие сцены. Моряк из морской пехоты был

сражен в момент броска гранаты и замерз, как памятник, возвышаясь со

вскинутой рукой над заснеженным полем боя. Медные пуговицы на черном бушлате

сверкали в лучах солнца. Пехотинец, уже раненый, стал перевязывать себе ногу

и застыл навсегда, сраженный новой пулей. Бинт в его руках всю зиму трепетал

на ветру.

В лесочке мы обнаружили тела двух групп разведчиков. Очевидно, во время

поиска немцы и наши столкнулись неожиданно и схватились врукопашную.

Несколько тел так и лежали, сцепившись. Один держал другого за горло, в то

время как противник проткнул его спину кинжалом. Другая пара сплелась руками

и ногами. Наш солдат мертвой хваткой, зубами ухватил палец немца, да так и

замерз навсегда. Некоторые были разорваны гранатами или застрелены в упор из

пистолетов.

Штабеля трупов у железной дороги выглядели пока как заснеженные холмы,

и были видны лишь тела, лежащие сверху. Позже, весной, когда снег стаял,

открылось все, что было внизу. У самой земли лежали убитые в летнем

обмундировании -- в гимнастерках и ботинках. Это были жертвы осенних боев

1941 года. На них рядами громоздились морские пехотинцы в бушлатах и широких

черных брюках ("клешах"). Выше -- сибиряки в полушубках и валенках, шедшие в

атаку в январе-феврале сорок второго. Еще выше -- политбойцы в ватниках и

тряпичных шапках (такие шапки давали в блокадном Ленинграде). На них -- тела

в шинелях, маскхалатах, с касками на головах и без них. Здесь смешались

трупы солдат многих дивизий, ата-

56

ковавших железнодорожное полотно в первые месяцы 1942 года. Страшная

диаграмма наших "успехов"! Но все это обнажилось лишь весной, а сейчас

разглядывать поле боя было некогда. Мы спешили дальше. И все же мимолетные,

страшные картины запечатлелись в сознании навсегда, а в подсознании -- еще

крепче: я приобрел здесь повторяющийся постоянно сон -- горы трупов у

железнодорожной насыпи.

Миновав несколько подбитых танков KB, дорога спустилась в замерзшее

болото и долго тянулась среди заснеженных кочек и кустов. Потом начались

леса. Настоящая дремучая тайга. Я даже не знал, что близ Ленинграда может

быть такое. Царственные ели огромной высоты. Осины, ствол которых едва могут

охватить два человека. Красота неописуемая! Под одну из елей трактор

подтащил кухню. Как только повар приготовился раздавать горячую баланду,

сверху посыпался снег и тяжело вывалился из ветвей здоровенный немец в

зеленой шинели и пилотке, натянутой на уши. Наше храброе воинство во главе с

поваром бросилось наутек. Однако немец был совсем обморожен, не мог двигать

руками и хотел только сдаться в плен. Его посадили на дерево два дня назад,

приказав стрелять иванов. Но фронт прошел дальше. Не дождавшись возвращения

своих, решил ганс идти сдаваться.

Повар Серегин поразил меня накануне ночью. Я ходил по дороге часовым и

вдруг услышал глухие удары: то повар старательно, с придыханием рубил

топором резиновый сапог на ноге мерзлого мертвеца, второй сапог был уже

оттяпан. "Сырые дрова не горят, а резиной хорошо растапливать котел", --

пояснил мне Серегин. Это была солдатская смекалка в действии.

Потом мы ехали и шли дальше. Останавливались только пострелять и

переночевать. Спали у костра или просто на снегу. Костер греет ту часть

тела, которая к нему повернута. Плюется угольками, прожигает шапки, шинели,

опаляет лица, в то же время спина леденеет от стужи. Но костер все же лучше,

чем ничего. Переночевав, едем дальше. Все время редкий обстрел. Рядом

плетутся пехотинцы, нагруженные как верблюды. По обочине, по целине, быстро

скользят лыжники в белых маскхалатах. Расталкивая всех, прут танки, пуская

снежную пыль и бензиновую вонь. Убитых попадается немного, единицы. Лишь на

одной полянке лежит человек тридцать-сорок, очевидно жертвы налета авиации.

У одного, старшего сержанта, в груди громадная дыра, а на краю ее, на

лохмотьях гимнастерки, горит исковерканный орден.

Бредут раненые. У обочины лежит какой-то странный солдат -- лихорадочно

бредит и лицо у него пунцово-красное. Что с ним? Может быть, он болен? Жар?

Все идут мимо, всем некогда. Проходим сожженные деревни. Вот Зенино: трубы,

груды пепла и в них -- сгоревшие лошади. Через два месяца эти обжаренные

разложившиеся туши без остатка съедят храбрые воины -- казахи, пришедшие

пополнить наши поредевшие полки. Подходим вплотную к Кондуе, Смердыне.

Разносится слух, что разведка

57

уже дошла до Любани и соединилась с выступавшими навстречу. Но дело

застопоривается. Фронт стабилизируется. Несколько подразделений, в частности

лыжные батальоны, вырвавшиеся вперед, гибнут. К тому же в конце марта

начинается оттепель, тают снега, из-под них вновь появляются мертвецы.

Рядами, на местах зимних атак и поодиночке, в сугробах у дороги. То были

раненые, умершие на пути в госпиталь. Их порядочно скопилось за зиму:

забинтованные головы, руки или ноги в фанерных лубках, фиксирующих

раздробленные кости...

Происходит стихийное бедствие: дороги раскисли, болота стали

непроходимыми, ни еду, ни оружие подвезти невозможно. Застревают даже

трактора. Вереницы солдат шлепают по грязи, увязая по колено, а иногда и по

пояс, таща то два снаряда, то мешок с сухарями, то ящик с патронами. Обратно

по слякоти волокут раненых, покрытых коростой из крови и грязи. Жрать

нечего. Хлеба нет. Баланда, которую дают, -- без соли. А вы когда-нибудь

такое пробовали? Армия на грани паралича. Спохватившись, командование

принимает срочные меры для восстановления дороги. Тысячи солдат с топорами и

пилами валят лес, строят гати. Они облепили дорогу как муравьи. Недели через

две дорога готова. Это поперечный настил из тонких бревен, положенных на

толстые лежаки. Езда по такой дороге вытряхивает душу. Раненые, не выдержав

вибрации, умирают, в лучшем случае у них возобновляется кровотечение. Но все

же дорога -- основная артерия войны -- есть, и фронт оживет. Ее обстреливает

противник. "Лапотники" (так называли немецкие пикирующие бомбардировщики

Ю-87 за неубирающиеся колеса) по пять-шесть раз в день, гуськом, со страшным

воем, включив специальные сирены, пикируют на перекрестки. Бомбы

разбрасывают бревна, грязь, машины, людей, но через полчаса движение

возобновляется.

Землянки затопило водой. Вместо них делаем настилы из веток, окруженные

двойными плетнями, заполненными землей. Сверху -- опять бревна и земля. Не

так надежно, но все же укрывает от осколков, и можно спать в тепле. Мы

мокры, покрыты грязью. Валенки сменили на ботинки с обмотками -- идиотское

устройство, все время разматывающееся и болтающееся на ногах. Но переодели

не всех. Однажды, переходя по бревну лесную речку, я встретил солдата в

полушубке и валенках, который брел по колено в воде.

"Что ж ты, друг?" -- спросил я. "Мы из лыжного батальона", -- ответил

он.

Как-то раз я лег спать под кустом на сухое место, для верности положив

под себя лопату -- чисто символическую защиту от сырости. Проснулся в воде,

в насквозь промокшем ватнике. Одежда потом высохла прямо на теле -- и

никакой простуды! Привычных болезней в то страшное время не было. Конечно,

кто-то чем-то болел. Сержант Сарычев, бледный до синевы и худой как скелет,

мучился язвой. Лешка Юдин, храбрый разведчик, страдал глистами. Повар

Серегин хвастался застарелым триппером. Но все это были мелочи жизни.

60

Наступление застопорилось, его пытались продолжить, посылая новые полки

вперед. Теперь речь не шла уже о снятии блокады Ленинграда. Теперь надо было

помочь 2-й ударной армии, попавшей в окружение под Любанью. Шло пополнение

из Татарии, из Казахстана, из Ленинграда. Но немцы оборонялись умело, и

фронт не двигался. Когда наступило лето, мы перешли к обороне. Реже стала

стрельба, опустели дороги. Войска закапывались в землю.

Началась бесконечная работа. Мы выкапывали километры траншей, строили

сотни укрытий, зарывали пушки, машины, кухни, склады. Рыли стационарные

сортиры, так как до этого солдаты загадили все придорожные леса. Я стал

завзятым землекопом, научился рубить срубы, обтесать топором любую нужную

деталь, выковать из жести печку, трубу и т. д. Даже гроб однажды пришлось

ладить. Обычно хоронили солдат, прикрыв их шинелью или куском брезента или

просто так. Но тут убило старшего лейтенанта Силкина. Начальство решило, что

ему полагается гроб, да и времени на подготовку похорон было предостаточно.

И мы построили гроб. Досок не было, пришлось срубить огромную осину и

расколоть ее с помощью клиньев на толстые доски. Гроб вышел чудовищно

тяжелый, корявый, выгнуто-кособокий, похожий на большой сундук. Тащили его

человек двадцать.

Между тем природа кругом оживала. Подсыхала почва, появилась первая

трава, набухали почки. Я, городской житель, впервые ощутил связь с

матушкой-землей, вдыхал неведомые мне запахи и оживал сам вместе с

окружающим миром. Проходила дистрофия, от чрезмерной работы наливались

мышцы, тело крепло и росло -- было мне девятнадцать. Если бы не война, эта

весна в лесу была бы одной из самых прекрасных в моей жизни. Пели птицы,

распускались почки. Однажды утром наш старшина выполз из землянки, пустил

длинную, тугую струю, глубоко вздохнул, оглянулся кругом и резюмировал: "Да.

Весна. Шшепка на шшепку лезеть!"

Войска отдыхали в обороне. Убитых и раненых почти не было. Началась

учеба, даже стали показывать кинофильмы, используя для этого большие

землянки. Как-то одно занятие было посвящено изучению пистолета. Разбирая

его, один из лейтенантов нечаянно выпалил в живот другому. Пуля застряла во

внутренностях. Мы тотчас же погрузили раненого на грузовик и повезли в

госпиталь, держа носилки в руках, чтобы не очень трясло. Но час езды по

бревенчатому настилу вытряхнул остатки жизни из тела бедного лейтенанта. На

могиле его, как водится, написали: "Погиб от руки фашистских захватчиков".

Его фамилия была Олейник.

Везде понастроили бань и наконец вывели вшей. Не всех, конечно, а те

мириады, которые одолевали нас зимою. Теперь осталось по две-три вошки на

брата, и это было сносно. Каждое утро их вылавливали сообща, построившись на

лужайке. В штабных документах это называлось "проверка на группу 0". Все

было засекречено от врага, все было военной тайной.

61

Страницы 62-65 -- фотографии (см. в конце текста)

Ночи стали короче, и в сумерках на дорогах можно было встретить

странные шествия, напоминающие известную картину Питера Брейгеля Старшего.

Один солдат медленно вел за собою вереницу других. Большой палкой он

ощупывал путь, а остальные шли гуськом, крепко держась друг за друга. Они

ничего не видели. Это были жертвы так называемой куриной слепоты -- острого

авитаминоза, при котором человек лишается зрения в темноте. Я тоже прошел

через это, но болезнь не продвинулась дальше начальной стадии. У меня лишь

сузилось поле зрения, и я видел только два небольших участка местности прямо

перед собою. Вокруг них все окружал мрак. Лечить куриную слепоту можно было

витаминизированным сливочным маслом. Но его разворовывали, как разворовывали

и обычное масло. Болезнь стойко держалась среди солдат.

Вообще-то военный паек был очень хорош: в день полагалось девятьсот

граммов хлеба зимой и восемьсот летом, сто восемьдесят граммов крупы, мясо,

тридцать пять граммов сахара, сто граммов водки во время боев. Если эти

продукты доходили до солдата, минуя посредников, солдат быстро становился

гладким, довольным, ублаженным. Но как всегда -- у нас много хороших

начинаний, идей, замыслов, которые на практике обращаются в свою

противоположность. Еда не всегда была в наличии. Кроме того ее крали без

стыда и совести, кто только мог. Солдат же должен был помалкивать и терпеть.

Такова уж его доля. И все же куриная слепота -- это не ленинградская

дистрофия. От нее не подыхали.

Лето вошло в свои права, стало солнечным, зеленым, ягодным. Природа

приласкала горемычных солдат. Фронт окончательно застыл, и нас отвели

обратно к Погостью, где немцы не раз пытались срезать с фланга клин,

вдававшийся в их расположение. Летом мы не узнали знакомых мест. Землянки

затопила вода, растаяли и сравнялись могильные холмики, будто и не было их.

Обстроившись заново, мы зажили сравнительно спокойно.

Августовское наступление 2-й ударной армии, так называемая Синявинская

операция, прошло без нас. Мы слышали лишь отдаленный гул и грохот да видели

армады немецких самолетов, тяжело пролетавших над нами, чтобы зайти в тыл

нашим товарищам, погибавшим в окружении, в которое вновь попала

многострадальная 2-я ударная. Позже до нас дошли слухи о разгроме под

Синявино.

В один из солнечных дней августа нас построили и в зловещей тишине

огласили знаменитый приказ No 227, вызванный критическим состоянием на

фронтах, в частности отступлением под Сталинградом. Приказ, подписанный

Хозяином, был как всегда лаконичен, сух, точен и бил в самую точку. Смысл

его сводился примерно к следующему: Ни шагу назад! Дальше отступать некуда!

Будем учиться у врага и создадим заградительные отряды, которые обязаны

расстреливать отступающих; командиры и комиссары получают право убивать

трусов и паникеров без суда... Так ковалась

66

будущая победа! Мурашки побежали по телу. Мы еще раз почувствовали, что

участвуем в нешуточном деле.

Потом началась зима, опять холода. Теперь они переносились легче, был

опыт, но все же мучений было предостаточно. В конце 1942 года нас подняли с

насиженных мест и передислоцировали на новые позиции, километров на

пятьдесят северней, под станцию Апраксин пост. Мы расположились на берегу

речки Назии. Наши пушки должны были стрелять по деревням Синявино,

Гайтолово, Тортолово, Вороново, по Круглой роще и другим знаменитым на

Волховском фронте местам. Все они для меня столь же памятны, как и Погостье.

Здесь протекала моя счастливая юность. Деревья на берегах речки Назии были

изувечены, земля в воронках. Сквозь тонкий слой снега, сдуваемый резкими

ладожскими ветрами, видно множество осколков. У дороги -- десятки могил. Все

это следы августовской операции, которая начиналась и заканчивалась именно

здесь. Вглубь немецких позиций уходила просека со столбами высоковольтной

электропередачи. По просеке и шло наступление. Теперь нам предстояло

повторить его, но несколько северней, и прорвать блокаду Ленинграда. А пока

шла подготовка и разведка.

Очень неприятно сидеть на ветру на высоте тридцати метров над землей на

верхушке металлической высоковольтной вышки. Ветер пронизывает насквозь,

вышка вибрирует, высота страшенная -- голова кружится. Да и немец

постреливает. Знает, гад, куда мы забрались. Отгораживаемся фанерой или

брезентом от ветра и сидим, наблюдаем, засекаем немецкие батареи. Кругом

накапливаются войска. Среди них -- лыжный батальон, совершивший

многокилометровый переход от железнодорожной станции. Распаренных людей

расположили на голом холме, на лютом ветру для ночевки. А мороз -- почти

двадцать пять градусов! Чтобы согреться, лыжники развели костерки из своих

лыж и палок.

Новый 1943 год я встретил на посту, стоя часовым на морозе у землянок.

Я был счастлив. Только что мне прислали посылку из Сталинабада, где

оказалась моя чудом выжившая семья. Среди других вкусных вещей в посылке

было замерзшее как камень яблоко. Оно издавало невообразимый, сказочный

аромат, которым я упивался, мало думая о немцах. В двенадцать часов все

кругом загрохотало и заухало. Это была обычная встреча Нового года -- со

стрельбой в белый свет, пусканием ракет и пьяными криками.

Потом были жесточайшие бои по прорыву блокады, залитая кровью роща

Круглая, Гайтолово, где полегли полки и бригады. После прорыва блокады меня

зачем-то послали в район строительства новой железной дороги на Ленинград.

Ночью, с грузовика, я видел, как это делалось. Тысячи людей тащили рельсы,

шпалы, копали землю, забивали костыли. Над ними курился морозный пар,

ушанки, завязанные на подбородке, делали головы бесформенными, скрывали

лица. Казалось, работают

67

не одушевленные существа, а какие-то насекомые. Судорожно, торопливо,

как термиты, восстанавливающие свое разрушенное жилище.

В феврале мы снова в Погостьинском мешке. Участвуем в попытке

прорваться на Смердыню -- Шапки, чтобы соединиться с ленинградцами, взявшими

Красный Бор. Опять атаки, гибель дивизий, продвижение на 200-300-500 метров

и остановка. Кончились люди. В одном из боев 1943 года угодил в госпиталь и

я, но это другая история.

Казалось бы, на этом можно закончить повествование о битве под

Погостьем. Но неожиданно в девяностые годы оно получило продолжение. Бывший

солдат немецкой армии Хендрик Виерс, мучимый, как и я, воспоминаниями о

войне, приехал к нам с намерением посетить места боев. Он остановился в

Киришах, у учительницы немецкого языка, которая перевела для него мою

небольшую газетную статью о Погостье. Позже он узнал мой телефон и позвонил

мне из Германии. Оказывается, он воевал в Погостье как раз напротив меня,

нас разделяло пространство менее пятидесяти метров, мы могли бы убить друг

друга, но, к счастью, остались живы. Когда Виерс вновь приехал в Россию,

состоялось наше знакомство. Мы проговорили дня три, и это был мой первый

вполне дружеский контакт с бывшим противником. Виерс оказался все

понимающим, нормальным человеком. Бельгиец по национальности, он попал в

немецкую армию, испытал все ужасы войны под Ленинградом, да еще, возвращаясь

домой из отпуска по морю, подвергся атаке нашей подводной лодки. Корабль

утонул, а Виерс с трудом спасся. В то же время его родной дом и дом его жены

в городе Эмдене были разрушены английской авиацией. После капитуляции

немецкой армии Виерс четыре года провел в плену в СССР.

Мы быстро поняли друг друга, оба жертвы той проклятой войны, и он

поведал мне следующую историю о своем участии в битве у Погостья.

"Я был солдатом I роты 333-го полка 225-й дивизии Вермахта, которая в

начале войны с Россией находилась во Франции. В декабре 1941 года дивизию

срочно перебросили под Ленинград, так как положение немецкой армии стало там

критическим. Мы двигались от Виньякура во Франции, где температура была

+16°, через Данциг, Либаву, Ригу до Нарвы -- морем, по железной дороге,

затем пешком на Кондую и далее на железнодорожное полотно у Погостья и

заняли позицию в 400 метрах от станции в сторону разъезда Жарок. Мы

находились на насыпи железной дороги с 16 января 1942 года. У нас не было

зимней одежды, только легкие шинели, и при температуре -40, даже -50° в

деревянных бункерах с железной печкой было мало тепла. Как мы все это

выдержали, остается загадкой до сих пор. Потери от обморожений были высокие.

При этом мы должны были стоять на посту по два часа, а для обогрева был лишь

час. Дни были короткие, а ночи длинные, с постоянными снегопадами. Едва

брезжил рассвет, толпой атаковали красноармейцы. Они повторяли атаки до

восьми раз в день. Первая волна была вооружена, вторая часто безоружна, но

мало кто достигал насыпи.

68

Главные атаки были 27 и 29 января. 27-го красноармейцы четырнадцать раз

атаковали нашу позицию, но не достигли ее. К концу дня многие из нас были

убиты, многие ранены, а боеприпасы исчерпаны. Мы слышали во тьме отчаянные

призывы раненых красноармейцев, которые звали санитаров. Крики продолжались

до утра, пока они не умирали. В эту ночь к нам на насыпь пришли работники

штаба батальона и привезли на санях пулемет с патронами. Даже командир

батальона не стыдился помогать нам и переходил от поста к посту, чтобы

поддержать наше мужество.

В этот день, 27 января, пали и были ранены многие мои друзья. Списки

потерь с каждым днем увеличивались. К 10 февраля мы потеряли шесть

командиров рот и многих других командиров. Вспоминаю еще один эпизод. После

того как в день моего рождения, 29 января, русские саперы взорвали насыпь

железной дороги, проделав огромную дыру, к нам пришел незнакомый офицер,

собрал нескольких солдат, среди которых был и я, и приказал нам штурмовать

эту дыру. На другой ее стороне было два русских пулемета. Мы должны были

прыгать в яму. Офицер говорил нам о необходимости выполнить приказ, о

военном суде... Но как только он поднял руку и поднялся сам на край дыры,

тотчас же был ранен. Санитары отвезли его в тыл, и мы были избавлены от этой

атаки.

Так как русская армия преодолела насыпь железной дороги и двинулась из

Погостья в направлении поляны Сердце, мы должны были перейти с улицы деревни

Погостье в лес, где была сооружена новая линия обороны в виде опорных

пунктов. Здесь мы понесли очень большие потери. На расстоянии ста метров от

улицы Погостья был наш первый оборонительный пункт. Там я был ранен 8

февраля в голову и отправлен в лазарет в Тосно. Здесь выяснилось, что рана

моя легкая... Через четырнадцать дней я снова был на фронте в районе Шала.

Каждую ночь мы возили из Погостья на санях наших убитых. В районе Шалы

саперы взрывали землю и в образовавшихся ямах хоронили убитых.

Тем временем железная дорога была уже в руках противника, как и лес по

обе стороны поляны Сердце. Мы построили там между дорогой и насыпью новую

позицию, с которой отбивали атаки русских танков и отрядов сибиряков, очень

хорошо экипированных для зимних условий. Так как здесь у нас почти не было

противотанковых средств, мы вынуждены были с боями отойти в направлении

деревни Кондуя. Из нашей роты к тому времени почти никого не осталось.

Отрезанные от батальона, мы должны были бороться за жизнь. Иссякали

боеприпасы и продовольствие. Нам приходилось искать пищу в рюкзаках павших

красноармейцев. Мы находили там замерзший хлеб и немного рыбы.

Ситуация дли нас была крайне плоха. Все же была у нас 88-миллиметровая

пушка со снарядами, и это в некоторой степени сдерживало русские танки. Мы

утратили представление о времени -- от страшного мороза ручные часы

перестали действовать. Наконец, к нашей радости, нас

69

обнаружил немецкий самолет, а затем ночью пришла помощь -- танк. Этот

танк пробил свободный проход и освободил нас, примерно 30 человек, из

окружения. В начале марта мы отошли к поляне Сердце и расположились в

маленьком лесочке на дороге из Погостъя. Появился русский танк. Он стрелял

из пушки и пулеметов и гонялся за отдельными солдатами, а мы, лежа без

движения на земле, наблюдали эту игру до тех пор, пока боеприпасы в танке не

кончились и он, повернувшись, не двинулся в сторону Погостья.

Я хорошо помню, как однажды в маленьком лесу на дороге в Погостье мы

встретили так много убитых русских, что пришлось обходить их, свернув в

сторону. Позже, на дороге от поляны Сердце, километрах в двух от Кондуи, мы

опять встретили множество павших солдат противника. На поляне Сердце

находился штаб нашего полка. Однажды утром со стороны Кондуи пришло

пополнение -- маршевый батальон. Он был обстрелян из небольшого леса и

направлен на штурм противника. Почти все, участвовавшие в штурме, погибли...

В мае 1942 года мы были передислоцированы с этого участка фронта на более

спокойный, к Ораниенбаумскому мешку, для приведения себя в порядок и

пополнения".

К рассказу Виерса можно добавить, что почти все солдаты и офицеры,

приехавшие с ним из Франции, были убиты, ранены или обморожены.

Хендрик Виерс скончался в июне 2006 года.

70

311 С. Д.

Нечего нам здесь ждать, кроме кровавой бани...

Маршал Говоров о Невской Дубровке

Лето 1943 года под Ленинградом было жаркое. В болотах под Погостьем

выросли травы, густая зелень лесов скрыла солдатские могилы. Можно было

подкормиться ягодами и грибами, которые изредка удавалось собирать.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Николай Стариков (3)

    Документ
    Интересна история русских революций. Уже без малого девяносто лет прошло с момента Февраля и Октября, но до сих пор нет внятного объяснения, как и почему полная сил Российская империя рухнула в небытие.
  2. Николай Стариков: «Ликвидация России. Кто помог красным победить в Гражданской войне?»

    Документ
    Новая книга Николая Старикова, автора бестселлеров «Кризис. Как это делается» и «Шерше ля нефть», посвящена событиям Гражданской войны. В ее вихре сгинули российская государственность, территориальная целостность и экономика страны.
  3. Воспоминания

    Закон
    И.Г. Тинин в своих мемуарах повествует о событиях прошлого, участником которых были его близкие, друзья и он сам, что позволяет судить о целой эпохе в новейшей истории России и судьбах русской эмиграции первой волны.
  4. Воспоминания Сайт «Военная литература» (1)

    Литература
    Аннотация издательства: Генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов вошел в историю первой мировой войны как выдающийся полководец. Его талантливо задуманный и блестяще осуществленный прорыв фронта австро-германских войск в 1916
  5. Николая II детство и юность

    Документ
    Царю Освободителю наследует сын его, а твой правнук Александр Третий, миротворец истинный. Славно будет царствование его. Осудит крамолу окаянную, мир и порядок наведет он.

Другие похожие документы..