Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Рабочая программа'
Рабочая программа составлена на основании ГОС ВПО 2 г. специальности (направления) 151001, 151002, 200501 и учебного плана СамГТУ, утвержденного Учен...полностью>>
'Документ'
В Украине разгорается скандал вокруг некогда уважаемого банка «Пивденный». Его обвиняют в захвате ряда активов своих клиентов и рейдерстве. Приводим ...полностью>>
'Конкурс'
заявок на участие в конкурсе на создание юбилейной иллюстрированной, полноцветной книги, посвященной 65-летию муниципального образования Красносельку...полностью>>
'Инструкция'
Новый знакомый, скромно представившийся Ромой или Борей, может запросто оказаться владельцем компании, в которой ты как раз пытаешься освоиться. А та...полностью>>

Николай Николаевич Никулин. Воспоминания о войне

Главная > Книга
Сохрани ссылку в одной из сетей:

(Потом, летом, я видел, как похоронные команды засыпали мертвецов известью

-- во избежание заразы. Но хоронили лишь немногих, тех, кого удавалось

вытащить из-под огня. Обычно же тела гнили там, где застала солдатиков

смерть.)

После долгих блужданий, рискуя попасть в руки наступавшим немцам или

угодить в штрафную роту как дезертиры, мы добрались до станции Мурманские

ворота. Там молодые, розовощекие красноармейцы в ладных полушубках сообщили

нам, что они служат в полку совершенно таком же, как тот, что мы ищем. А наш

полк найти невозможно, он где-то под Тихвином. Поэтому нам надо проситься в

их часть. Начальство, в лице капитана по фамилии Седаш, приняло нас радушно

и приказало зачислить во второй дивизион полка. Этот Седаш, большого роста

крепыш, лысый, веселый, курил аршинные самокрутки и непревзойденно,

виртуозно матерился. Он был способный офицер, только что окончивший

Академию, и дело в полку было поставлено, по тем временам, отлично.

Достаточно сказать, что в августовских боях под Киришами, когда пехота

частично разбежалась, а частично пошла в плен, подняв на штык белые

подштанники, полк Седаша несколько дней своим огнем сдерживал немецкое

наступление. Вскоре за эти действия он стал гвардейским. Седаш впоследствии

стал полковником, успешно командовал артдивизией (под Нарвой и Новгородом в

начале 1944 года), но в генералы не вышел -- по слухам, был замешан в афере

с продовольствием. В 1945 году его тяжело ранило под Будапештом.

Ирония судьбы! Я всегда боялся громких звуков, не терпел в детстве

пугачей и хлопушек, а угодил в тяжелую артиллерию! Но это была счастливая

судьба, ибо в пехоте во время активных действий человек остается жив в

среднем неделю. Затем его обязательно ранит или убивает. В тяжелой

артиллерии этот период увеличивается до трех-четырех месяцев. Те же, кто

непосредственно стреляли из пушек, умудрялись оставаться целыми всю войну.

Ведь пушка стоит в тылу и ведет огонь с закрытых позиций. Но к пушкам обычно

ставили пожилых. Молодежь, и я в том числе, оказыва-

18

лась во взводах управления огнем. Наше место -- на передовых позициях.

Мы должны наблюдать за противником, корректировать огонь, осуществлять

связь. Лично я -- радиосвязь. Мы в атаку не ходим, а ползем вслед за

пехотой. Поэтому потерь у нас неизмеримо меньше. И полк, в который я попал,

сохранился в своем первоначальном составе с момента формирования, тогда как

пехотные дивизии сменили своих солдат по многу раз, сохранив лишь номера.

Все это я узнал потом. А пока мне выдали триста граммов хлеба, баланду и

заменили ленинградские сапоги старыми разнокалиберными валенками.

Как раз в день нашего приезда здесь срезали продовольственные нормы,

так как пал Тихвин и снабжение нарушилось. Здесь только стали привыкать к

голоду, а я уже был дистрофиком и выделялся среди солдат своим жалким видом.

Все было для меня непривычно, все было трудно: стоять на тридцатиградусном

морозе часовым каждую ночь по четыре-шесть часов, копать мерзлую землю,

таскать тяжести: бревна и снаряды (ящик -- сорок шесть килограммов). Все это

без привычки, сразу. А сил нет и тоска смертная. Кругом все чужие, каждый

печется о себе. Сочувствия не может быть. Кругом густой мат, жестокость и

черствость. Моментально я беспредельно обовшивел -- так, что прекрасные

крошки сотнями бегали не только по белью, но и сверху, по шинели. Жирная

вошь с крестом на спине называлась тогда KB -- в честь одноименного тяжелого

танка, и забыли солдатики, что танк назван в честь великого полководца К. Е.

Ворошилова. Этих KB надо было подцеплять пригоршней под мышкой и сыпать на

раскаленную печь, где они лопались с громким щелканьем. Со временем я в

кровь расчесал себе тощие бока, и на месте расчесов образовались струпья. О

бане речи не было, так как жили на снегу, на морозе. Не было даже запасного

белья. Специальные порошки против вшей не оказывали на них никакого

действия. Я пробовал мочить белье в бензине и в таком виде надевал его на

тело. Крошки бежали из-под гимнастерки, и их можно было стряхивать в снег с

шеи. Но назавтра они опять появлялись в еще большем количестве. Только в

1942 году появилось спасительное средство: "мыло К" -- желтая, страшно

вонючая паста, в которой надо было прокипятить одежду. Тогда наконец мы

вздохнули с облегчением. Да и бани тем временем научились строить.

И все же мне повезло. Я был никудышный солдат. В пехоте меня либо сразу

же расстреляли бы для примера, либо я сам умер бы от слабости, кувырнувшись

головой в костер: обгорелые трупы во множестве оставались на месте стоянок

частей, прибывших из голодного Ленинграда. В полку меня, вероятно,

презирали, но терпели. Я заготавливал десятки кубометров дров для офицерских

землянок, выполнял всякую работу, мерз на посту. Изредка дежурил около

радиостанции. На передовую меня сперва не брали, да и больших боев, к

счастью, не было. Одним словом, я не сразу попал в мясорубку, а имел

возможность привыкнуть к военному быту постепенно.

19

Страницы 20-29 -- фотографии (см. в конце текста)

Обстрелы первоначально не пугали меня. Просто я не сразу понял, в чем

дело. Грохот, рядом падают люди, стоны, брызги крови на снегу. А я стою

себе, хлопаю глазами. Часто меня сшибали с ног и материли, чтоб не маячил на

открытом месте. Но осколки и шальные пули пока меня не задевали. Очень скоро

я нашел свое призвание: бросался к раненым, перевязывал их и, хотя опыта у

меня не было, все получалось удачно -- на удивление профессиональным

санитарам.

В конце ноября началось наше наступление. Только теперь я узнал, что

такое война, хотя по-прежнему в атаках еще не участвовал. Сотни раненых

убитых, холод, голод, напряжение, недели без сна... В одну сравнительно

тихую ночь, я сидел в заснеженной яме, не в силах заснуть от холода. Чесал

завшивевшие бока и плакал от тоски и слабости. В эту ночь во мне произошел

перелом. Откуда-то появились силы. Под утро я выполз из норы, стал рыскать

по пустым немецким землянкам, нашел мерзлую, как камень, картошку, развел

костер, сварил в каске варево и, набив брюхо, почувствовал уверенность в

себе. С этих пор началось мое перерождение. Появились защитные реакции,

появилась энергия. Появилось чутье, подсказывавшее, как надо себя вести.

Появилась хватка. Я стал добывать жратву. То нарубил топором конины от ляжки

убитого немецкого битюга -- от мороза он окаменел. То нашел заброшенную

картофельную яму. Однажды миной убило проезжавшую мимо лошадь. Через

двадцать минут от нее осталась лишь грива и внутренности, так как умельцы

вроде меня моментально разрезали мясо на куски. Возница даже не успел прийти

в себя, так и остался сидеть в санях с вожжами в руке. В другой раз мы

маршировали по дороге и вдруг впереди перевернуло снарядом кухню. Гречневая

кашица вылилась на снег. Моментально, не сговариваясь, все достали ложки и

начался пир! Но движение на дороге не остановишь! Через кашу проехал воз с

сеном, грузовик, а мы все ели и ели, пока оставалось что есть... Я собирал

сухари и корки около складов, кухонь -- одним словом, добывал еду, где

только мог.

Наступление продолжалось, сначала успешно. Немцы бежали, побросав

пушки, машины, всякие припасы, перестреляв коней. Убедился я, что рассказы

об их зверствах не выдумка газетчиков. Видел трупы сожженных пленных с

вырезанными на спинах звездами. Деревни на пути отхода были все разбиты,

жители выгнаны. Их оставалось совсем немного -- голодных, оборванных,

жалких.

Меня стали брать на передовую. Помнятся адские обстрелы, ползанье

по-пластунски в снегу. Кровь, кровь, кровь. В эти дни я был первый раз

ранен, правда рана была пустяшная -- царапина. Дело было так. Ночью,

измученные, мы подошли к заброшенному школьному зданию. В пустых классах

было теплей, чем на снегу, была солома и спали какие-то солдаты. Мы улеглись

рядом и тотчас уснули. Потом кто-то проснулся и разглядел: спим рядом с

немцами! Все вскочили, в темноте началась стрельба,

30

потасовка, шум, крики, стоны, брань. Били кто кого, не разобрав ничего

в сумятице. Я получил удар штыком в ляжку, ударил кого-то ножом, потом все

разбежались в разные стороны, лязгая зубами, всем стало жарко. Сняв штаны, я

определил по форме шрама, что штык был немецкий, плоский. В санчасть не

пошел, рана заросла сама недели через две.

На передовой было легче раздобыть жратву. Ночью можно выползти на

нейтральную полосу, кинжалом срезать вещмешки с убитых, а в них -- сухари,

иногда консервы и сахар. Многие занимались этим в минуты затишья. Многие не

возвратились, ибо немецкие пулеметчики не дремали. Однажды какой-то

старшина, видимо спьяна, заехал на санях на нейтральную полосу, где и он, и

лошадь были тотчас убиты. А в санях была еда -- хлеб, консервы, водка. Сразу

же нашлись охотники вытащить эти ценности. Сперва вылезли двое и были

сражены пулями, потом еще трое. Больше желающих не было. Ночью отличился я.

Поняв, что немцы стреляют, услышав даже шорох, я решил ничего не брать, а

лишь перерезал сбрую, привязал к саням телефонный кабель и благополучно

вернулся в траншею. Затем -- раз, два, взяли! -- мы подтянули сани. Все

продукты были изрешечены пулями, водка вытекла, и, все же нажрались всласть!

У железной дороги Мга -- Кириши наше наступление заглохло, а немцы

заняли прочные позиции. Здесь, в большой деревне Находы, от которой сейчас

не осталось и следа, я встретил новый 1942 год. Конец 1941 был омрачен

отвратительным эпизодом. Дня за три до этого начальство нашего дивизиона

получило приказ выйти в немецкий тыл через брешь в обороне и оттуда

корректировать стрельбу пушек. В страшный мороз, по глубоким сугробам, среди

девственного леса шли мы километров двадцать на лыжах. Ракеты, освещавшие

передовую, остались позади. Луна светила. Кругом стояли огромные ели.

Наконец, на полянке обнаружились землянки, вырытые еще летом. Решили в них

отдохнуть и обогреться. Наступил рассвет, и вдруг кто-то заорал:

-- Немцы!

Я находился в крайней землянке и среагировал позже всех. Выбравшись на

свет божий, я никого не увидел и только вдалеке, в лесу, мелькали фигуры

моих убегавших однополчан. Мне оставалось лишь идти вслед за ними. Под елкой

меня встретил напуганный лейтенант с наганом наизготовку.

-- А немцы?

-- Не знаю, не видел...

Оказалось, что была паника, все побежали, а начальство раньше всех. Все

бы ничего, да в горячке в землянке забыли рацию. А я-то и не знал! Решили

вернуться. Но теперь оказалось, что немцы действительно заняли наше место.

Завязалась перестрелка и мы ретировались, несолоно хлебавши. Рация была

потеряна, приказ не выполнен. Перед Новым годом последовали репрессии.

Приехал следователь, были допросы. Нашелся

31

козел отпущения -- начальник рации, симпатичный сержант Фомин. Потом

состоялось заседание трибунала -- спектакль с заранее предопределенным

финалом. Финал, впрочем, оказался лучше, чем мы ожидали -- Фомин и еще один

солдат, укравший мед у хозяйки в Находах, получили по десять лет тюрьмы с

отбытием наказания после окончания войны. Барданосов (так звали укравшего

мед) вскоре искупил свою вину: пуля пробила ему легкое. Выжил ли он, не

знаю. Фомин же долго и хорошо служил с нами, и, очевидно, позже его

реабилитировали. Но в канун Нового года всем было тошно. Вернувшись с

передовой, я уснул в теплой землянке, проспал полночь и даже не услышал

пальбы, которая поднялась в этот час повсюду.

Вскоре мы покинули Находы -- последнюю деревню, которую я видел до

середины 1943 года. Полк перебазировался в болотистое мелколесье около

станции Погостье. Все думали, что задержка здесь временная, пройдет два-три

дня, и мы двинемся дальше. Однако судьба решила иначе. В этих болотах и

лесах мы застряли на целых два года! А все пережитое нами -- это были лишь

цветочки, ягодки предстояли впереди!

ПОГОСТЬЕ

Тот, кто забывает свою историю, обречен на ее повторение

Древний философ

На юго-восток от Мги, среди лесов и болот затерялся маленький

полустанок Погостье. Несколько домиков на берегу черной от торфа речки,

кустарники, заросли берез, ольхи и бесконечные болота. Пассажиры идущих мимо

поездов даже и не думают поглядеть в окно, проезжая через это забытое Богом

место. Не знали о нем до войны, не знают и сейчас. А между тем здесь

происходила одна из кровопролитнейших битв Ленинградского фронта. В военном

дневнике начальника штаба сухопутных войск Германии это место постоянно

упоминается в период с декабря 1941 по май 1942 года, да и позже, до января

1944. Упоминается как горячая точка, где сложилась опасная военная ситуация.

Дело в том, что полустанок Погостье был исходным пунктом при попытке снять

блокаду Ленинграда. Здесь начиналась так называемая Любаньская операция.

Наши войска (54-я армия) должны были прорвать фронт, продвинуться до станции

Любань на железной дороге Ленинград -- Москва и соединиться там со 2-й

ударной армией, наступавшей от Мясного Бора на Волхове. Таким образом,

немецкая группировка под Ленинградом расчленялась и уничтожалась с

последующим снятием блокады. Известно, что из этого замысла получилось. 2-я

ударная армия попала в окружение и была сама частично уничтожена, частично

пленена вместе с ее командующим, генералом Власовым, а 54-я, после

трехмесячных жесточайших боев, залив кровью Погостье и его окрестности,

прорвалась километров на двадцать вперед. Ее полки немного не дошли до

Любани, но в очередной раз потеряв почти весь свой состав, надолго застряли

в диких лесах и болотах.

Теперь эта операция, как "не имевшая успеха", забыта. И даже генерал

Федюнинский, командовавший в то время 54-й армией, стыдливо умалчивает о ней

в своих мемуарах, упомянув, правда, что это было "самое трудное, самое

тяжелое время" в его военной карьере.

Мы приехали под Погостье в начале января 1942 года, ранним утром.

Снежный покров расстилался на болотах. Чахлые деревья поднимались из

сугробов. У дороги тут и там виднелись свежие могилы -- холмики с деревянным

столбиком у изголовья. В серых сумерках клубился морозный туман. Температура

была около тридцати градусов ниже нуля. Недалеко грохотало и ухало, мимо нас

пролетали шальные пули. Кругом виднелось множество машин, каких-то ящиков и

разное снаряжение, кое-как замаскированное ветвями. Разрозненные группы

солдат и отдельные согбенные фигуры медленно ползли в разных направлениях.

Раненый рассказал нам, что очередная наша атака на Погостье

захлебнулась и что огневые точки немцев, врытые в железнодорожную насыпь,

33

сметают все живое шквальным пулеметным огнем. Подступы к станции

интенсивно обстреливает артиллерия и минометы. Головы поднять невозможно. Он

же сообщил нам, что станцию Погостье наши, якобы, взяли с ходу, в конце

декабря, когда впервые приблизились к этим местам. Но в станционных зданиях

оказался запас спирта, и перепившиеся герои были вырезаны подоспевшими

немцами. С тех пор все попытки прорваться оканчиваются крахом. История

типичная! Сколько раз потом приходилось ее слышать в разное время и на

различных участках фронта!

Между тем наши пушки заняли позиции, открыли огонь. Мы же стали

устраиваться в лесу. Мерзлую землю удалось раздолбить лишь на глубину

сорока-пятидесяти сантиметров. Ниже была вода, поэтому наши убежища

получились неглубокими. В них можно было вползти через специальный лаз,

закрываемый плащ-палаткой, и находиться там только лежа. Но зато в глубине

топилась печурка, сделанная из старого ведра, и была банная, мокрая теплота.

От огня снег превращался в воду, вода в пар. Дня через три все высохло и

стало совсем уютно, во всяком случае, спали мы в тепле, а это было великое

счастье! Иногда для освещения землянки жгли телефонный кабель. Он горел

смрадным смоляным пламенем, распространяя зловоние и копоть, оседавшую на

лицах. По утрам, выползая из нор, солдаты выхаркивали и высмаркивали на

белый снег черные смолистые сгустки сажи. Вспоминаю, как однажды утром я

высунул из землянки свою опухшую, грязную физиономию. После непроглядного

мрака солнечные лучи ослепляли, и я долго моргал, озираясь кругом.

Оказывается, за мною наблюдал старшина, стоявший рядом. Он с усмешкой

заметил:

-- Не понимаю, лицом или задницей вперед лезешь...

Он же обычно приветствовал меня, желая подчеркнуть мое крайнее

истощение, следующими любезными словами:

-- Ну, что, все писаешь на лапоть?

И все же жизнь в землянках под Погостьем была роскошью и привилегией,

так как большинство солдат, прежде всего пехотинцы, ночевали прямо на снегу.

Костер не всегда можно было зажечь из-за авиации, и множество людей

обмораживали носы, пальцы на руках и ногах, а иногда замерзали совсем.

Солдаты имели страшный вид: почерневшие, с красными воспаленными глазами, в

прожженных шинелях и валенках. Особенно трудно было уберечь от мороза

раненых. Их обычно волокли по снегу на специальных легких деревянных

лодочках, а для сохранения тепла обкладывали химическими грелками. Это были

небольшие зеленые брезентовые подушечки. Требовалось налить внутрь немного

воды, после чего происходила химическая реакция с выделением тепла,

держащегося часа два-три. Иногда волокушу тянули собаки -- милые, умные

создания. Обычно санитар выпускал вожака упряжки под обстрел, на нейтральную

полосу, куда человеку не пробраться. Пес разыскивал раненого, возвращался и

вновь полз туда же со всей упряжкой. Собаки умудрялись подтащить

35

волокушу к здоровому боку раненого, помогали ему перевалиться в лодочку

и ползком выбирались из опасной зоны!

Тяжкой была судьба тяжелораненых. Чаще всего их вообще невозможно было

вытянуть из-под обстрела. Но и для тех, кого вынесли с нейтральной полосы,

страдания не кончались. Путь до санчасти был долог, а до госпиталя измерялся

многими часами. Достигнув госпитальных палаток, нужно было ждать, так как

врачи, несмотря на самоотверженную, круглосуточную работу в течение долгих

недель, не успевали обработать всех. Длинная очередь окровавленных носилок

со стонущими, мечущимися в лихорадке или застывшими в шоке людьми ждала их.

Раненные в живот не выдерживали такого ожидания. Умирали и многие другие.

Правда, в последующие годы положение намного улучшилось.

Однако, как я узнал позже, положение раненых зимою 1942 года на

некоторых других участках советско-германского фронта было еще хуже. Об

одном эпизоде рассказал мне в госпитале сосед по койке: "В сорок первом нашу

дивизию бросили под Мурманск для подкрепления оборонявшихся там частей.

Пешим ходом двинулись мы по тундре на запад. Вскоре дивизия попала под

обстрел, и начался снежный буран. Раненный в руку, не дойдя до передовой, я

двинулся обратно. Ветер крепчал, вьюга выла, снежный вихрь сбивал с ног. С

трудом преодолев несколько километров, обессиленный, добрался я до землянки,

где находился обогревательный пункт. Войти туда было почти невозможно.

Раненые стояли вплотную, прижавшись друг к другу, заполнив все помещение.

Все же мне удалось протиснуться внутрь, где я спал стоя до утра. Утром

снаружи раздался крик: "Есть кто живой? Выходи!" Это приехали санитары. Из

землянки выползло человека три-четыре, остальные замерзли. А около входа

громоздился штабель запорошенных снегом мертвецов. То были раненые,

привезенные ночью с передовой на обогревательный пункт и замерзшие здесь...

Как оказалось, и дивизия почти вся замерзла в эту ночь на открытых ветру

горных дорогах. Буран был очень сильный. Я отделался лишь подмороженным

лицом и пальцами...".

Между тем, в месте нашего расположения под Погостьем (примерно в

полукилометре от передовой) становилось все многолюдней. В березняке

образовался целый город. Палатки, землянки, шалаши, штабы, склады, кухни.

Все это дымило, обрастало суетящимися людьми, и немецкий

самолет-корректировщик по прозвищу "кочерга" (что-то кривое было в его

очертаниях) сразу обнаружил нас. Начался обстрел, редкий, но продолжавшийся

почти постоянно много дней, то усиливаясь, то ослабевая. К нему привыкли,

хотя ежедневно было несколько убитых и раненых. Но что это по сравнению с

сотнями, гибнущими на передовой! Тут я расстался с сослуживцем, приехавшим

вместе со мною из ленинградской радиошколы. Это был некто Неелов. Осколок

пробил ему горло, как кажется, не задев жизненных центров. Он даже мог

говорить шепотом. Перемотав ему

36

горло бинтом, я отвез его на попутной машине в санчасть,

расположившуюся километрах в пяти от нас в палатках.

Странные, диковинные картины наблюдал я на прифронтовой дороге.

Оживленная как проспект, она имела двустороннее движение. Туда шло

пополнение, везли оружие и еду, шли танки. Обратно тянули раненых. А по

обочинам происходила суета. Вот, разостлав плащ-палатку на снегу, делят

хлеб. Но разрезать его невозможно, и солдаты пилят мерзлую буханку двуручной

пилой. Потом куски и "опилки" разделяют на равные части, один из

присутствующих отворачивается, другой кричит: "Кому?" Дележ свершается без

обиды, по справедливости. Такой хлеб надо сосать, как леденец пока он не

оттает. Холод стоял страшный: суп замерзал в котелке, а плевок, не долетев

до земли, превращался в сосульку и звонко брякал о твердую землю... Вот

закапывают в снег мертвеца, недовезенного до госпиталя раненого, который то

ли замерз, то ли истек кровью. Вот торгуются, меняя водку на хлеб. Вот повар

варит баланду, мешая в котле огромной ложкой. Валит пар, а под котлом весело

потрескивает огонь... На опушке леса я наткнулся на пустые еловые шалаши.

Вокруг них разбросаны десятки черных морских бушлатов, фуражки с "капустой",

бескозырки с ленточками и множество щегольских черных полуботинок. Здесь

вчера переодевали в армейскую теплую одежду морских пехотинцев, пришедших из

Ленинграда. Морячки ушли, чтобы больше не вернуться, а их барахло, никому не

нужное, заметает редкий снежок... Дальше, с грузовика выдают солдатам белый

(!) хлеб. (Жрать-то как хочется!!!) Это пришел отряд "политбойцов". Их

кормят перед очередной атакой. С ними связаны большие надежды командования.

Но и с морской пехотой тоже были связаны большие надежды... У дороги стоят

повозки и передки орудий. Сами орудия и их персонал ушли в бой. Барахло,

очевидно, уже никому не принадлежит, и расторопные тыловички обшаривают этот

обоз в поисках съестного. У меня для такой операции еще не хватает

"фронтовой закалки"... Опять кого-то хоронят, и опять бредут раненые... С

грузовика оглушительно лупит по самолету автоматическая зенитная пушчонка.

Та-тах! Та-тах! Тэтах!.. Но все мимо...

Вдруг серия разрывов снарядов. Дальше, ближе, рядом. На земле корчится

в крови часовой, который стоял у штабной землянки. Схватился за ногу пожилой

солдат, шедший по дороге. Рядом с ним девчушка-санинструктор. Ревет в три

ручья, дорожки слез бегут по грязному, много дней не мытому лицу. Руки

дрожат, растерялась. Жалкое зрелище! Солдат спокойно снимает штаны,

перевязывает кровоточащую дырку у себя на бедре и еще находит силы утешать и

уговаривать девицу: "Дочка, не бойся, не плачь!"... Не женское это дело --

война. Спору нет, было много героинь, которых можно поставить в пример

мужчинам. Но слишком жестоко заставлять женщин испытывать мучения фронта. И

если бы только это! Тяжело им было в окружении мужиков. Голодным солдатам,

правда, было не

37

до баб, но начальство добивалось своего любыми средствами, от грубого

нажима до самых изысканных ухаживаний. Среди множества кавалеров были

удальцы на любой вкус: и спеть, и сплясать, и красно поговорить, а для

образованных -- почитать Блока или Лермонтова... И ехали девушки домой с

прибавлением семейства. Кажется, это называлось на языке военных канцелярий

"уехать по приказу 009". В нашей части из пятидесяти прибывших в 1942 году к

концу войны осталось только два солдата прекрасного пола. Но "уехать по

приказу 009" -- это самый лучший выход. Бывало хуже. Мне рассказывали, как

некий полковник Волков выстраивал женское пополнение и, проходя вдоль строя,

отбирал приглянувшихся ему красоток. Такие становились его ППЖ*, а если

сопротивлялись -- на губу, в холодную землянку, на хлеб и воду! Потом крошка

шла по рукам, доставалась разным помам и замам. В лучших азиатских

традициях!

В армейской жизни под Погостьем сложился между тем своеобразный ритм.

Ночью подходило пополнение: пятьсот -- тысяча -- две-три тысячи человек**.

То моряки, то маршевые роты из Сибири, то блокадники (их переправляли по

замерзшему Ладожскому озеру). Утром, после редкой артподготовки, они шли в

атаку и оставались лежать перед железнодорожной насыпью. Двигались в атаку

черепашьим шагом, пробивая в глубоком снегу траншею, да и сил было мало,

особенно у ленинградцев. Снег стоял выше пояса, убитые не падали, застревали

в сугробах. Трупы засыпало свежим снежком, а на другой день была новая

атака, новые трупы, и за зиму образовались наслоения мертвецов, которые

только весною обнажились от снега, -- скрюченные, перекореженные,

разорванные, раздавленные тела. Целые штабеля.

О неудачах под Погостьем, об их причинах, о несогласованности,

неразберихе, плохом планировании, плохой разведке, отсутствии взаимодействия

частей и родов войск кое-что говорилось в нашей печати, в мемуарах и

специальных статьях. Погостьинские бои были в какой-то мере типичны для

всего русско-немецкого фронта 1942 года. Везде происходило нечто подобное,

везде -- и на Севере, и на Юге, и подо Ржевом, и под Старой Руссой -- были

свои Погостья...

В начале войны немецкие армии вошли на нашу территорию, как раскаленный

нож в масло. Чтобы затормозить их движение не нашлось другого средства, как

залить кровью лезвие этого ножа. Постепенно он начал ржаветь и тупеть и

двигался все медленней. А кровь лилась и лилась. Так сгорело ленинградское

ополчение. Двести тысяч лучших, цвет города. Но



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Николай Стариков (3)

    Документ
    Интересна история русских революций. Уже без малого девяносто лет прошло с момента Февраля и Октября, но до сих пор нет внятного объяснения, как и почему полная сил Российская империя рухнула в небытие.
  2. Николай Стариков: «Ликвидация России. Кто помог красным победить в Гражданской войне?»

    Документ
    Новая книга Николая Старикова, автора бестселлеров «Кризис. Как это делается» и «Шерше ля нефть», посвящена событиям Гражданской войны. В ее вихре сгинули российская государственность, территориальная целостность и экономика страны.
  3. Воспоминания

    Закон
    И.Г. Тинин в своих мемуарах повествует о событиях прошлого, участником которых были его близкие, друзья и он сам, что позволяет судить о целой эпохе в новейшей истории России и судьбах русской эмиграции первой волны.
  4. Воспоминания Сайт «Военная литература» (1)

    Литература
    Аннотация издательства: Генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов вошел в историю первой мировой войны как выдающийся полководец. Его талантливо задуманный и блестяще осуществленный прорыв фронта австро-германских войск в 1916
  5. Николая II детство и юность

    Документ
    Царю Освободителю наследует сын его, а твой правнук Александр Третий, миротворец истинный. Славно будет царствование его. Осудит крамолу окаянную, мир и порядок наведет он.

Другие похожие документы..