Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Разнообразие сочетаний показателей экономического развития различных стран не позволяет оценивать уровень экономического развития с какой-то одной то...полностью>>
'Книга'
Клуб «Мир, Книга, Дети» Московского городского Дворца детского (юношеского) творчества приглашает всех желающих - детей и родителей, педагогов, писат...полностью>>
'Документ'
2.Обследование больного с патологией пародонта. Критерии оценки состояния пародонта. Чтение рентгенограмм зубов и челюстей в различные возрастные пер...полностью>>
'Рассказ'
Одно из произведений по теме «Изображение Великой Отечественной войны в литературе»: В.Некрасов «В окопах Сталинграда», В.Быков «Сотников», В.Распутин...полностью>>

Тема трактовка многообразия, различия и культурного и эпистемологического взаимодействия в возрожденческую эпоху

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

ТЕМА 1. Трактовка многообразия, различия и культурного и эпистемологического взаимодействия в возрожденческую эпоху

История философского осмысления разнообразия и различия насчитывает столько же веков, сколько и само человечество. Можно привести самые разные примеры, начиная с древнейших времен и до сегодняшнего дня, иллюстрирующие повышенное и даже болезненное внимание к понятиям своего и чужого, культурного взаимодействия, ассимиляции и конфликта, гомогенности и гетерогенности. Целый ряд антропологов, философов культуры, социологов считает, что сама культура как таковая начинается с осознания и интерпретации разделения на нас и них, на свое и чужое.

Действительно, залогом продуктивного и успешного существования той или иной традиции (культурной, эпистемологической, религиозной, политической и т.д.) выступала и выступает сегодня ее способность успешно и убедительно маркировать себя в противовес другим в положительном смысле и затем навязывать это восприятие остальным. Без сомнения, в наибольшей мере это удалось сделать Европе, начиная с XVI века и до сегодняшнего дня.

Под Европой в данном случае имеется в виду не субконтинент, не какая-то конкретная страна, а скорее сравнительно недавно, по историческим меркам, возникшая эпистемологическая традиция, генерирующая культурные, социальные, политические и иные смыслы в успешной борьбе за провозглашение себя в качестве единственной точки отсчета, нормы, мирового центра. Сама актуализация философского осмысления различия тесно связана с возвышением Европы в эпоху модерности, с возникновением «мировой системы», а следовательно, с капитализмом. Дискурс различия стал необходимым инструментом провозглашения и поддержания европейского превосходства.

Сконцентрируемся на проекте модерна, в котором мы существуем и сегодня, как на периоде, в котором проблема разнообразия и различия не только была и остается центральной, но и имеет совершенно особую интерпретацию, отличную от других периодов и тесно связанную с самой логикой модерности. Попытаемся понять, как, под влиянием каких причин и условий (локальных и глобальных, экономических и социальных, эпистемологических, политических и культурных) менялась интерпретация своего и чужого в разных гео-исторических локалах и как эти представления сталкивались и взаимодействовали друг с другом.

Магической датой, с которой мы начнем наш путь, является XVI век — начало проекта модерна, согласно интерпретации И. Валлерстайна, Э. Дусселя 9, П. Ван дер Веера, К. Бамбаха и многих других ученых. Внутри проекта модерна принято выделять две фазы — фазу открытия Америк, расцвета атлантических коммерческих путей и главенства империй Испании и Португалии — будущего «Юга Европы», и постпросвещенческую фазу постепенного прихода к мировому господству евро-американской цивилизации.

До эпохи Возрождения мировая система экономики, возможно, и существовала, но носила совершенно иной характер, не была обусловлена «глобальным замыслом», по терминологии В. Миньоло, который ей придали христиане к середине XV века. Большое количество разных культурных и эпистемологических систем сосуществовало и сотрудничало друг с другом, причем, как отмечает Дж. Абу-Лугход, «общества, которые были организованы иначе, чем Запад, в тот момент доминировали. Буддизм, конфуцианство, зороастризм и большое число более мелких деноминаций, которые назвали затем язычеством, способствовали развитию коммерции, производства, обмена, предпринимательства и т.д. Среди них христианство играло сравнительно маргинальную роль».

Абу-Лугход вторит и Э. Дуссель, размышляя о роли Китая в мировой системе до XVIII века. Он доказывает, в частности, что европейская гегемония, воспринимающаяся сегодня как норма, была невозможна до индустриальной революции. По мнению Дусселя, причины того, что могущественный Китай уступил Европе свое превосходство, как и того, что не китайцы «открыли» Америку, лежали не в том, что Китай был менее могуществен в смысле экономики, культуры, техники и даже науки, а в том, что центром межрегиональной системы, в которой существовал Китай, была территория Индии и Исламского мира, а Америка была за пределами его горизонта и не представляла коммерческого интереса.

До XVIII века европейцы считали Китай более мощной экономической, политической и культурной силой, чем были сами и лишь затем, с развитием европейского экспансионизма, Китай превратился в европейском воображаемом в застывшее в темной ночи восточного деспотизма государство, оставшееся на периферии мировой системы и не дошедшее до капитализма. Уже Адам Смит размышлял над тем, что открытие Америк и, особенно, серебро, а затем и другие ресурсы и продукты нового континента позволили не развитой в то момент в сырьевом и производственном смысле Европе покупать на обоих главных и самых богатых старых рынках — в Китае и в Индии — и довольно быстро свергнуть их со своего главенствующего места производства и распределения. Об этом писал и Макс Вебер. Правда, он придал победе Запада над Китаем и Индией почти мистический религиозный смысл в своих известных рассуждениях о протестантской трудовой этике, индивидуализме и обожествлении собственности.

На самом деле причины упадка китайской и индийской региональных экономических систем, существовавших независимо и до европейской, лежали не в изначальных дефектах азиатского способа производства, по терминологии Карла Маркса, социальной структуры как таковой, а скорее внутренне носили случайный политический характер, а внешне были напрямую связаны с колонизацией мира и постепенным строительством того, что Дуссель называет колониальной матрицей современности, где главная роль принадлежала и принадлежит Европе.

Не менее интересна и конфигурация исламского мира в период, предшествовавший Возрождению, и в ранний период модерности. Переписанная затем в Европе история взаимоотношений христианства и ислама, попыталась скрыть тот факт, что в интеллектуальном смысле исламский мир был в той же мере (а в средневековье, даже в большей мере) наследником Древнегреческой культуры, что и Восточная Римская Империя. Современный исламский философ Мохамед Аль-Джабри отмечает, что в христианском и исламском средневековье философы в одинаковой мере строили свои выкладки на физике Аристотеля. Но затем произошло расхождение. «Временная традиция» европейской современности стала все больше основываться сама на себе и вписывать свое собственное прошлое в свое же собственное настоящее. Отправной точкой в этом логическом процессе стала своеобразная колонизация Средневековья и создание современностью своего «временного колониально-эпистемологического различия» со средними веками. Не случайно, именно в эпоху Ренессанса в европейской истории было установлено различие между «древними» и «современными». Определение «древние» относилось к собственному прошлому Европы, а термин «примитивные народы» касался истории за пределами Европы, которая воспринималась либо как «прошлое» (Китай, Индия), либо как «будущее истории» (Америка), или вовсе как люди без истории (Африка).

В мусульманском мире, согласно Аль-Джабри, тоже произошел исторический и эпистемологический разрыв с прежней традицией, который ярко выражается в фигуре Аверроэса. Последний «вошел в историю, потому что покончил с авиценнизмом «восточной» философии … и с тем модусом, в котором теоретическое мышление — как теологическое, так и философское — представляло критические отношения между религией и философией». Но Аверроэс не ограничивал себя только лишь «разрывом», он предложил и возможность «духа преемственности», которая, к сожалению, часто оказывается забытой сегодня.

Достаточно рано Европа пытается отделить себя от ислама и от восточного христианства (абсолютного и неабсолютного иного), что ярко выразилось в крестовых походах, как неудачных попытках Латинской Европы захватить Восточное Средиземноморье. Латинская Европа оставалась в окружении исламского и тюркского мира, геополитическое доминирование которого было бесспорным. Исламская ойкумена простиралась от Атлантического до Тихого океана. А Латинская Европа была вторичной, периферической культурой, никогда прежде не бывшей центром мировой истории. Эллинизм не был напрямую связан с Европой, как это было представлено позже, задним числом, как не мог претендовать и на столь обширный и всеохватный универсализм, как это было в случае с исламом в XV веке.

Но события эпохи Возрождения и, в частности, объединение восточного и западного христианства для борьбы с турками, а также тот факт что Оттоманская империя отказалась от эллинистических и византийских основ исламского мира, привели к тому, что родился всем известный миф, редко ставящаяся и сегодня под сомнение генеалогия, согласно которой Запад = эллинизм + римское наследие + христианство.

Эта идеологическая «диверсия» приобрела окончательные формы в конце XVIII – начале XIX в., похитив греческую культуру в качестве европейской и западной и затем поместив ее в центр мировой истории. На самом деле, такого явления как единая «мировая история» в тот момент просто не существовало. А место Греции и Рима можно было определить не как центр, а как самую западную границу Евро-Афро-Азиатского экономического и культурного региона.

Вышеупомянутая конфигурация отражена на схеме, предложенной Энрике Дусселем. Она отражает реальные взаимодействия или отсутствие таковых между Грецией и современной Европой. Вторая схема Дусселя показывает путь позднейшего мифа о последовательном развитии от Греции к Европе.

Наиболее важный для судеб планеты этап в восприятии проблемы различия и разнообразия, своего и чужого наступил, начиная с XVI века, с «эпохи Возрождения», эпохи великих географических открытий, в европейской системе координат, и с эпохи глобальной колонизации мира — в неевропейских системах. Этот этап продолжается до сих пор. Разные философские традиции оценивают период в пятьсот лет по-разному. Для одних, это — эпоха постепенного разворачивания проекта модерна, для других это — эпоха колониальности, как неотделимой от модерности темной, обратной ее стороны, третьи вовсе предпочитают игнорировать первый этап эпохи модерна, связанный с господством иберийских стран, путем привычного отнесения их за временные, а затем и территориальные пределы модерности, в средневековье, тем самым конструируя будущее понятие «Юга Европы», куда входит Италия, Испания, Португалия.

Современный перуанский философ-социолог А. Кихано справедливо отмечает, что в XVI веке меняется сам способ классификации людей в мире — рождается понятие Orbis Universalis Christianus, которое в конце концов помогает разделить мир на колонизаторов и колонизированных. Его мысли вторит и Дуссель, отмечая, что «европейская «первая модерность»43 была испанской, гуманистической, денежной, мануфактурной и коммерческой, развившейся благодаря главенству в Атлантике, которая еще далеко не была геополитическим «центром» мировой системы. В «долгой длительности» и в «мировом пространстве» европейская модерность была все еще периферической по отношению к индийскому, китайскому и даже исламскому мирам».

По мнению А. Кихано, именно тогда начал формироваться особый феномен, который хотя и видоизменялся в разные периоды, но продолжал оказывать сильнейшее воздействие на восприятие различия и разнообразия в эпоху модерна. Это феномен «колониальности власти» 25, представляющий собой общую структуру власти, установившуюся в мире с XVI века с формированием атлантического коммерческого пути и так называемого «открытия» Америк. Эта общая структура была создана путем оформления двух фундаментальных осей. Одной из них была система доминирования над субъектностью и установления авторитета в соотношении с идеей «расы», как основного критерия социальной и культурной классификации планеты.

В XVII веке то, что раньше называлось «христианским миром», стало Европой и родилась новая европейская цивилизация. Однако, и в светской системе координат христианство продолжало обладать привилегиями по сравнению с другими религиями, поскольку прочно связывалось с европейской цивилизацией. Сходство задач и общие источники секуляризма и христианства и сегодня очень ясно проявляются в международных отношениях и глобальной политике.

Вторым важнейшим моментом была система контроля и эксплуатации труда, основанная на оформлении известных систем эксплуатации, имеющих отношение к капитализму, и, соответственно, рынку. Учитывая доминирующую роль экономики в этой конфигурации, ее можно назвать «структурой капитала в колониальности власти». Эта новая и современная модель доминирования и эксплуатации — «колониальность власти» — основывалась на насилии и соединяла формирование расы (расизма), контроль труда (капиталистическую эксплуатацию), контроль государства и субъектности (в том числе и в гендерной сфере), и, наконец, важнейший контроль над производством знаний, иначе говоря, создание западной монополии знаний в современной истории. Именно в этом эффективном сочетании лежат корни и причины завоевания глобальной власти евро-атлантической цивилизацией.

Однако, такое определение временных рамок модерна далеко не является общепринятым и даже общеизвестным. Внутри самой западной цивилизации господствует совершенно иной и крайне мифологизированный взгляд на ее собственную и мировую историю. Согласно этому взгляду, проект модерна начинается с Просвещения, с века разума. Тем самым важнейший предшествующий трехсотлетний этап и связанная с ним логика взаимоотношений с иными и конструирования инаковости вымарывается из отредактированной истории человечества. Создается всем знакомый миф линейного, последовательного, однородного исторического развития, со шлейфом столь же векторных генеалогий знания, культуры, искусства.

Как отмечает Дуссель, это «просветительское видение, подобно сплошной цементной стене скрывает, отгораживает от нас старую «разобщенную Европу», Европу «темных веков», которая до XV века, по самым оптимистичным сценариям, была всего лишь периферией исламского, индийского и китайского миров — то есть, «Востока», гораздо более изысканного и развитого со всех точек зрения, нежели «центр» Старого Света….вплоть до конца XVIII века. От Гегеля, Маркса, Конта до Вебера — включая Фрейда, Гуссерля, Хайдеггера, Поппера, Левинаса, Фуко, Лиотара и Хабермаса — европоцентризм продолжает торжествовать, не будучи оспорен никем».

В центре этого представления находится неразрешимая дилемма места и времени, географии и хронологии. Уже в простом факте невозможности ученых договориться по поводу даты начала Нового времени прослеживается характерный для модерности эпистемологический тупик, разрешить который вряд ли удастся силами и средствами самого модерна, не выходя за рамки его системы координат, весьма эффективно создававшей мифы и представления о себе самом и об остальном мире на пути к глобальному господству, но сегодня неожиданно оказавшегося заложником этих мифов и реальности, которую они породили.

Рассмотрение модерности, начиная с XVIII века, как это принято в западноевропейской традиции, представляет собой, по словам В. Миньоло, один из самых эффективных способов приглушения в ней вышеупомянутого колониального элемента и насильственного навязывания Северо-западной Европе и США изначально и объективно центральной роли в мире, поскольку равносильно согласию с радужным самоопределением модерности, предложенным и осмысленным не ранее конца XVIII — начала XIX вв. и основанным на взглядах философов Просвещения. Последние эффективно исключали из нее не только историю завоевания Америк, но и многие другие локальные истории, оставляя место лишь для евро-атлантического глобального замысла.

Э. Валлерстайн и его многочисленные последователи в своем миросистемном анализе справедливо связывают начало современности с «долгим» XVI веком, потому что именно тогда родились основы «колониальности власти», которые по существу остались незыблемыми вплоть до сегодняшнего дня, будучи лишь незначительно переформулированы на втором, постпросвещенческом этапе модерности.

Проект модерна не представляет собой объективной реальности, не является само собой разумеющимся, как пытается представить остальному миру евро-атлантическая цивилизация. Напротив, в своих глобальных замыслах и метанарративах он выступает весьма действенным средством мифологизации сознания на глобальном уровне, порождения особой «зачарованности» мифологией проекта модерна, оправдывающей самое себя, исходя из себя же.

Тема 2. Дальнейшее развитие моделей культурного разнообразия и различия и формирование современных категорий «иного» в эпоху «второй модерности»

С самого начала модерности, то есть, с XVI века евро-атлантическая цивилизация целенаправленно вела формировавшуюся мировую систему к тому состоянию, которое сегодня принято называть глобализацией. Этапами на этом пути были элементы, на первый взгляд, достаточно разнородные — тесная связь и взаимообусловленность христианства и капитализма в XVII—XVIII вв., цивилизаторские миссии, сменившие внешне более религиозное наполнение проекта модерна в постпросвещенческую эпоху, возникновение в XIX веке западных идеологий, обслуживающих будущий проект глобализации — от либерализма до социализма, что привело к формированию особого типа субъектности, свойственного представителям этой цивилизации, наконец, диктат мифологии свободного рынка как панацеи от всех мировых бед, идущий рука об руку с так называемой «управляемой» демократией сегодня.

В евро-атлантической цивилизации, тем самым, были заложены и сознательно развивались вполне определенные черты, которые и привели к ее экономическому, социальному, политическому и культурному доминированию в мире. Вторая модерность является важнейшим этапом на пути формирования западных представлений об «ином» и трактовки культурного и эпистемологического многообразия. В сущности мы и сегодня живем в рамках тех интерпретаций данной проблематики, которые сложились в эпоху второй модерности в Западной Европе.

Внутри евро-атлантической цивилизации по-прежнему господствует крайнее мифологизированный взгляд на ее собственную и мировую историю, на понятия модерности, модернизации и глобализации. И в центре этого представления находится неразрешимая дилемма места и времени, географии и хронологии. В западноевропейской и американской социальной философии принято называть современностью лишь период, начиная с эпохи Просвещения. Как отмечалось выше, это связано с успешными попытками западной модерности и западной Европы провозгласить себя в качестве единственной точки отсчета и, одновременно, точки прибытия для всего человечества.

Модерность и парадигма бинарных оппозиций, подобных оппозиции современность/традиция — это примета второй или светской модерности, Западной Европы (главным образом, Англии, Франции и Германии после реформации). Все, что предшествует этой канонизированной истории, и прежде всего, европейское Возрождение, оказывается помещено в разряд пред-модерности или в период ранней модерности. Так путь к модерности прокладывается в очередной раз по узкой геополитической тропе европоцентристского исторического времени, предполагающей превосходство настоящего (а не прошлого) и того типа человека, который основывался на ренессансном идеале, то есть, парадигматического белого европейца, выводя тем самым всех остальных за рамки истории модерности и человечества.

Понятие модерности, начиная с эпохи Просвещения, стало автоматически означать Запад, Историю, Государство, Рациональность, а выпавший из модерности колониальный мир вне пределов Европы стал связываться с традицией, ритуалом, мифом, общиной, эмоциями, изгнанными в сферу того, о чем рассказывается, то есть, лишенного субъектности. В этой парадигме оставалась и остается невидимой и скрытой «колониальность власти» 25 и тот факт, что современность не возможна без колониальности.

Своеобразное сужение мировосприятия европейских мыслителей второй модерности, их интеллектуальная провинциализация, проводившаяся, впрочем, с глобалистскими целями, сформировали и особую биополитику, если воспользоваться термином М. Фуко, биополитику Европы наций и, несколько позднее, наций-государств, отличную от понятия Европы в соотношении с колониальным миром, выработанного в XVI веке Саламанкской Школой и Франсиско де Витория. Как отмечает Миньоло, главным было, вероятно, то, что вторая модерность провозгласила себя единственной подлинной модерностью, закодировав Европу XVI века как традиционную, а также прочно связала дискурсы войны и расы, европейской консолидации как результата успешной колониальной капиталистической эксплуатации и дальнейшего внутри-европейского расового размежевания, как убедительно показал М. Фуко.

Характерное для евро-атлантической цивилизации противопоставление «современности» и «традиции», модернизации и архаики изначально основывалось на непреодолимом превосходстве дискурса и идеала современности, обязательного для воплощения, в то время как понятие традиции было специально изобретено в качестве противовеса модернизации.

Постпросвещенческая модерность касается времени, а скрываемые ею имперско-колониальные отношения — акцентируют пространство, но модерность неразрывно связана с пространством, как бы ни пытались это скрыть ее апологеты. Более того, можно сказать, что модерность неотделима от своеобразной европейской колонизации времени, в результате которой возникли расхожие исторические мифы, стадии развития, периоды, такие, например, как придуманный задним числом миф о тесной и непосредственной связи европейской традиции с греко-римским и иудейско-христианским наследием.

Выше говорилось о Лас Касасе, как, может быть, первом выражении европейского антиколониального мышления. Теперь обратимся к следующему периоду европейского осознания проблемы иного, различия и разнообразия, связанному с эпохой Просвещения. В XVIII веке аргументы Лас Касаса превратились в развитый политический дискурс теории равенства и прав человека. Во Франции это выразилось, в частности, в философской идее «благородного дикаря» как образца для подражания, который сама природа позаботилась предоставить европейскому обществу. Эта струя просветительской философии особенно ярко выразилась в произведениях Ж.-Ж. Руссо. Но и самого Руссо, и его последователей интересовала больше возможность осмысления и переосмысления европейской субъектности через призму образа дикаря. Что при этом чувствовал и кем был сам этот «дикарь», мало кому приходило в голову исследовать. Однако, преуменьшать заслуги Руссо, как и других французских энциклопедистов, в этом смысле не стоит. Их антиколониальный эгалитарный пафос, хотя и был крайне узким и европоцентристским по своей сути, тем не менее стал важной частью борьбы с абсолютизмом и монархической тиранией, против самой возможности насильственного овладения и управления какими бы то ни было народами, в том числе и в колониальной форме. В этот период появляется впервые и критика насилия колониальных режимов во имя прав человека. Вера в фундаментальное равенство всех людей стала более мощным аргументом, чем дискурс благородного дикаря, в борьбе против цивилизаторского сведения людей, не отмеченных благотворным воздействием Европы, к состоянию рабства, бесправия и эксплуатации. И протест против рабства и работорговли стал самым ярким выражением антиколониального импульса в Европе в эпоху Просвещения.

Вместе с тем, не все было так радужно. Уже в первых документах европейского Просвещения, в особенности, в его англосаксонском варианте, содержатся ростки будущей дискриминации и аннигиляции неевропейских иных, в форме выработки особой логики, системы аргументов, которая помогла бы оправдать насилие и попрание прав огромных групп людей. В светскую эпоху второй модерности сделать это именем бога было уже нельзя. Нужны были другие аргументы. Кроме того, быстро ставший общепринятым тезис о равенстве всех людей также оказывался препятствием на пути дискриминации. Но, как показала история, он легко мог быть обойден западноевропейским сознанием, что вскоре и произошло.

Как отмечалось выше, современный/колониальный мир был создан и поддерживался посредством геополитической организации мира, которая в конечном счете основывалась на этно-расовых началах. При этом, в XVI веке раса еще не имела того смысла, который приобрела в XVIII и тем более в XIX вв. Но, как отмечает В. Миньоло, «расовые классификации, начиная с XVIII века основанные на цвете кожи, а не на чистоте крови, нельзя понять, не принимая во внимание именно фактор чистоты крови. Переход от чистоты крови к цвету кожи идет параллельно с переходом от главенства религиозных дискурсов, основанных на вере, к главенству светских дискурсов, основанных на разуме. Постоянство наборов знаний, которые распределяются между «очарованными» и «современными» местами, между современным и традиционным знанием, между африканской философией и философией как таковой, было связано с пластичностью современности в том, как она использует колониальность власти и, следовательно, западный «расизм». В «современном пространстве», эпистемология была сначала христианской, а затем уже белой. В «очарованных пространствах» мудрость, а не эпистемология была поначалу нехристианской (и именно поэтому христианство оставалось заодно с его критиками, светскими философами), а потом — цветной…»

Обратимся к хорошо известному автору Джону Локку, одному из столпов западной модерности, чья философия легла в основу нациестроительства и политической системы Западной Европы и США, и попытаемся вслед за современным философом и теологом освобождения Францем Хинкеляммертом проанализировать, как Локку удалось совершить логическую подмену и вывернуть понятие прав человека наизнанку, обернув его против неевропейского иного. Именно дискурс прав человека был использован, порой задним числом, в оправдании насилия против колонизированных народов, уничтожения культур и цивилизаций, их геноцида со стороны Запада. Так, аборигенные цивилизации Америки обвинялись европейцами в человеческих жертвоприношениях, африканцев обвиняли в каннибализме, индийцев в сжигании вдов на поминальном костре, а китайцев — в опиумных войнах.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Учебная программа курса «от философии мультикультурализма к философии транскультурации» москва

    Учебная программа курса
    1. Курс «От философии мультикультурализма к философии транскультурации». Программа курса / Тлостанова М.В., д. филол. н., проф. Кафедры сравнительной политологии ФГСН РУДН, 2009.
  2. Литература (по всем темам курса)

    Литература
    Жанр этой книги обозначен как "краткий очерк". Разумеется, это не является апелляцией к слывшему в свое время "катехизисом" исторической науки, а ныне основательно забытому сталинскому "Краткому курсу истории ВКП(б)".
  3. Введение в философию

    Документ
    И. Т. Фролов - академик РАН, профессор (руководитель авторского коллектива) (Предисловие; разд. II, гл. 4:2-3; Заключение); Э. А. Араб-Оглы - доктор философских наук, профессор (разд.
  4. Фролов И. Т. и др. 3-е изд

    Документ
    И. Т. Фролов - академик РАН, профессор (руководитель авторского коллектива) (Предисловие; разд. II, гл. 4:2-3; Заключение); Э. А. Араб-Оглы - доктор философских наук, профессор (разд.
  5. Сборник статей под редакцией Гайденко П. П. Введение

    Сборник статей
    Коллинг- вуда, Н.Уайтхеда и др. можно найти - в виде общей постановки вопроса - многое из того, что сегодня историки науки подтвержда- ют путем детального анализа огромного эмпирического материала, накопленного за последнее столетие,

Другие похожие документы..