Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
М. Цветаева Русская поэзия наше великое духовное достояние, наша национальная гордость. Но многих поэтов и писателей забыли, их не печатали, о них не ...полностью>>
'Справочник'
Первое систематизированное справочное краткое научное руководство по эко­логии человека, включающее в себя около 2 тыс. терминов и определений по все...полностью>>
'Бизнес-план'
В учебном пособии рассматриваются вопросы средне- и краткосрочного планирования нового вида деятельности предприятия, открытия нового бизнеса для раз...полностью>>
'Курсовая'
Актуальность работы. Мало найдется других показателей культуры, которые в такой же степени характеризовали бы ее сущность, как понимание времени. В н...полностью>>

Ученые, участники экспедиций и путешественники об Югорской земле Зябловский. Новейшее землеописание Российской империи

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

Ученые, участники экспедиций и путешественники об Югорской земле

Зябловский. Новейшее землеописание Российской империи

 

Часть I.

Глава II. О числе жителей, их поколениях, языках и вероисповеданиях

Отделение I. О числе жителей и их поколениях

§ 46. Народы самоедского племени

Собственно называемые самоеды или самояды кочуют по берегам  Ледовитого моря от реки Печоры до Енисея. Слово «самоед» сделалося у россиян общим наименованием кочующих по упомянутым диким местам народов, и неизвестно, почему дано им такое название, которого они и сами не знают и которого не заслуживают по своему свойству. Разность в их языках показывает разность их происхождения, а посему должно заключать, что они, может быть, не все одного племени.

 

Каменные самоеды

 

Они росту небольшого, имеют голову большую, лицо плоское, нос сплюснутый, глаза малые, рот большой, губы тонкие, уши длинные, волосы черные и жесткие, шею короткую, толстую и четверогранную, бороды редкие, да и те у немногих. Кочуя в диких и почти непроходимых пустынях, не знают они ни счисления времени, ни грамоты, ниже помышляют об учении; хижины свои делают из жердей, кои стоят до половины в земле и покрываются оленьими кожами; вершины сих хижин оканчиваются колпаком, и вверху есть отверстие, которое служит окном… Промыслы их состоят в звериной, рыбной ловле и содержании оленей. Зимним временем почти единственно упражняются в зверином промысле, они бьют белых медведей и песцов, но важнейшая их добыча заключается в ловле диких оленей, коих мясом они питаются, а кожи доставляют одежду, постели и покрышки для их юрт. На зверином промысле, кроме собак и стрел, употребляют ловушки, рогатины, силки и вообще хитрости звероловные производят весьма искусно и рачительно. Летом занимаются они рыбною ловлею, и сей промысел доставляет им знатные выгоды. Домашние олени составляют главное их имение, и всякий почти имеет от 20 до 50, а иные до 100 и 500…

Самоеды, так как и многие кочевые народы, не знают хлеба, а едят зверей, птиц, рыбу, тюленей, китов; оленину и рыбу часто едят сырую. Они с великою охотою пьют теплую оленью кровь, считая оную за надежное средство против цинготной болезни, соли совсем не употребляют. В упоении находят великое удовольствие и потому курят весьма много табаку и едят по примеру остяков и других народов мухоморы и выменивают у русских вино. Самоеды содержат идолопоклонническую веру шаманского толку; шаманы их при идолослужении бьют в бубны, приносят жертвы и делают разные чародейства.

 

Часть II.

§ 37. Тобольская губерния

Кроме россиян, живут там разные татарские народы, вогуличи, остяки и самоеды…

Состоит из 9 уездов, в коих уездные города суть: […]

9) Березов при Сосьве, впадающей в рукав Оби… Жители его занимаются с великою прибылью рыбным и звериным промыслом. К сему уезду принадлежит городок Обдорск, коего окрестная страна именовалася Обдориею.

Примеч. К сей губернии принадлежит заштатный город Сургут, лежащий на правой стороне Оби… Жители его снискивают пропитание от звериной и рыбной ловли. […]

 

Зябловский. Новейшее землеописание Российской империи, сочиненное Зябловским, Санкт-Петербургского педагогического института экстраординарным профессором. СПб., 1807. С. 122–124, 156, 159.

Лерберг А.Х. Исследования, служащие к объяснению древней русской истории

 

А.Х Лерберг – экстраординарный академик С.-Петербургской академии наук. В начале его труда сказано, что «шесть сочинений, заключающихся в сей книге, представлены Лербергом нашей Академии в 1807 до 1813 г.». Первое из них посвящено Югорской земле.

 

I. О географическом положении и истории Югорской земли, о которой говорится в титуле российского императора

1. Введение. Различные мнения о географическом положении Югрии. Предварительное определение оного

[…] Ежели мы спросим, где надобно искать страну, некогда так называвшуюся, то, к удивлению, получаем самые различные ответы.

Татищев (ТИР. II, 424) и Болтин (БЛ. I, 48) указывают на реку Юг, которая, как известно, соединясь с Сухоною, составляет Двину; Миллер (МЛ. 262), а с ним Фишер (ФС. 108) отсылают нас к Ледовитому морю в Пустозерск, в землю лежащую у Печоры и Урала. Им последовал Шлецер (ШН. II, 50, 51. III, 112), который, сверх того, считает Вычегду (впадающую с правой стороны в верхнюю Двину) за южную границу сей земли. Георги (ГОР. II, 13) утверждал, что Югрию составлял берег, простирающийся от Белого моря чрез Урал до Оби. […]

Древняя Югрия находилась не на берегу Белого моря, не у Печоры и Вычегды, не у Юга и вообще не собственно в европейской России, но простиралась между 56˚ и 67˚ северной широты от самого северного конца Урала на восток чрез нижнюю Обь до реки Надыма, впадающей в Обскую губу, и до Агана, который выше Сургута впадает в Обь. К ней принадлежали еще места, лежащие по нижнему Иртышу, Тавде, Туре и Чусовой. С южной стороны граничила она с татарскими владениями, а с северной – с землею прежде бывших самоедов, почему и занимала немалую часть северо-западной Азии и состояла больше из мест, принадлежащих ныне к Тобольской и Пермской губерниям.

2. Послебывшая и древняя Югрия, или Югрия в тесном и обширном значении

Около 1599 года в Московском разряде составлена была большая общая  карта Русского государства; но как она от употребления мало-помалу обветшала, то в 1627 и 1680 годах по царскому повелению снова сделана и с принадлежащим к оной описанием. У нас есть описания обоих сих противней (так!), напечатанные в новейшие времена и доставляющие историку важные приметы для познания древней Руссии1.

В обеих книгах, которые, за исключением немногих мест, согласны между собою из слова в слово, при описании Оби говорится: «А (от) устья вверх (по реке лежат) обдорские грады. А выше обдорских градов – югорские. А выше югорских градов – сибирские (КБЧ. 309; ДРИ. 223)… А те грады по Сысве и по Сосьве – Югра» (КБЧ. 317; ДРИ. 228).

Следственно, в исходе 17, так же как и 16 века, название Югрии относилось к сей стране и земля эта в то время простиралась до обдорских и сибирских городов. Но прежде сих времен и сии обдорские и часть сибирских принадлежали также к Югрии; после отделили их только для удобнейшего управления, а не для разности их жителей, ибо то же самое народное племя, которое жило по Сосьве и Сыгве, находилось также и в стране Обдорской, в Сургутской области и в земле, лежащей по Туре. […]

…Югры есть тот же самый народ, который теперь нам известен под названием вогулов и обских остяков… они населяли прежде Обдорские страны… […]

Также и при ВК Василии Ивановиче (1505–1533) Югрия оставалась под Русскою державою. Для удобнейшего управления сею обширною землею отделены от нее знатные части, как-то: Обдория, или места по обеим сторонам нижней Оби, и Кондия, или земля при реке Конде, впадающей с левой стороны в нижний Иртыш… Под именем же просто так называемой Югрии стали с сего времени разуметь только места по Сыгве и Сосьве и около Березова, ибо и Сургутская область считалась за особенную часть древней Югорской, или Закамской, земли, а южная Югрия, простиравшаяся от сей стороны Уральских гор до пределов прежней Перми и Вятки, названа теперь Тюменскою или Сибирскою областью, потому что была некоторое время под властью тюменских и сибирских ханов. […]

 

1 Первое сочинение вышло под названием «Книга большому чертежу, или Древняя карта Российского государства, поновленная в Разряде и списанная в книгу 1627 года». В СПб., 1792. 8. Второе называется «Древняя российская идрография… изданная Николаем Новиковым. В СПб., 1773. 8.  Оригинальная карта с описанием принадлежит к 1599 г., что можно бы было доказать из самих напечатанных описаний, если бы это не заняло здесь много места.

 

Лерберг А.Х. Исследования, служащие к объяснению древней русской истории А.Х. Лерберга/Изданы на немецком языке по определению Императорской С.-Петербургской академии наук Ф. Кругом / Перевел Д. Языков. СПб., 1819. С. 3–5, 73.

Кастрен М.А. Путешествие Александра Кастрена по Лапландии, северной России и Сибири

 

М.А. Кастрен, финский ученый, лингвист и этнограф, в течение 1838–1844 и 1845–1849 гг. по поручению Академии наук осуществил ряд научных лингвистических и этнографических экспедиций на европейский и сибирский север России.

 

Путешествие в Лапландию, северную Россию и Сибирь. 1841–1844

IX. Пребывание в Обдорске

[…] Хуже всего было то (в Обдорске. – Сост.), что сначала я не мог найти ни одного христианина, который интересовался бы хоть чем-нибудь, кроме барышей и процентов. Да и чего же было ждать от людей, отказавшихся от всех радостей и наслаждений цивилизованной жизни, для того чтобы хитростью и обманом отнимать у простодушных, легковерных туземцев достояние их, добытое трудом и потом. Успех в этом развратил большую часть этих искателей счастья и поверг их в животную грубость, далеко отвратительнейшую грубости дикарей. […]

Обыкновенно одежда жителей почти такая же, как у самоедов и остяков. Многие из них походят на самоедов и тем, что содержат более или менее значительные оленьи стада. Коровы и овцы также нередки, но лошадей нет совершенно; их заменяют здесь олени, а иногда и собаки. […]

Остяки подобно самоедам распадаются на множество небольших родов… […] Каждый род состоит из нескольких семей, имеющих общее происхождение и состоящих в дальнем или близком родстве между собою. У остяков и еще чаще у самоедов встречаются роды, состоящие из сотен и даже тысяч лиц, не могущих уже определить степеней родства между собою, но тем не менее они считают себя родственниками, не заключают между собой браков и почитают обязанностью помогать друг другу. Семьи, принадлежещие к одному роду, не расходятся обыкновенно и во время кочеванья, и богатый делится своим имуществом с бедными того же рода. Остяки вообще бедны и живут большею частью тем, что даст день, а потому и помощь, оказываемая ближнему, состоит обыкновенно в уделении ему денной добычи. Особенно замечательно, что никто между ними не просит милостыни, но каждый почитает себя в полном праве без церемонии пользоваться имуществом своего соседа. Понятно, что, где все мыслят подобным образом, там размолвки должны быть чрезвычайно редки. Между тем каждый род имеет старшину, которого обязанность – сохранение порядка и согласия в роде. Когда два родича поссорятся и не покончат дело полюбовно, оно обсуживается старшиной, который тут же без всяких юридических формальностей произносит решение. Обе стороны обыкновенно бывают довольны его решением, в противном же случае они жалуются высшей инстанции – князю. Многие роды, живущие поблизости друг от друга, признают с незапамятных времен общего главу, которого называют князем; этот титул утвержден формальным постановлением Екатерины Второй за остяцкими князьями Обдорска и Куновата в Березовском уезде. Каждый князь решает в своем округе все процессы, за исключением тех, которые по старым русским законам кончаются смертною казнью. Главная же обязанность князя состоит в сохранении согласия между родами и улаживании споров за луга, рыболовные и звероловные угодья и проч. Ему подчинены все старшины, сам же он зависит только от государственных властей, и преимущественно от губернского правления и земского суда. Сан князя, равно как и старшины, наследствен и переходит от отца к сыну. Если сын несовершеннолетний, то община назначает к нему опекуном дядю или какого-нибудь другого близкого родственника. Если же сына нет, то место умершего занимает ближайший родственник его. Ни князь, ни старшина не получают никакого жалованья, пользуются только добровольными подарками подчиненных.

Кроме родства, лица одного рода связываются еще общим идолослужением. Каждый род имеет издревле своих собственных кумиров, которые часто хранятся и чествуются всем родом жертвами и другими обрядами в особенной юрте. Эти юрты-кумирни состоят обыкновенно в заведывании духовного лица; это лицо в одно и то же время и прорицатель, и жрец, и врач и пользуется величайшим уважением. Так как вся остяцкая религия, в сущности, только магия, то и жрецы по преимуществу прорицатели, или шаманы. Как весь род, так и частные лица обращаются к ним с вопросами в сомнительных обстоятельствах, но шаман никогда не дает ответа прямо от себя: во всяком случае он сперва вопрошает богов и потом уже возвещает решение их.

Он не может, однако ж, вопрошать высшего небесного бога, называемого остяками Турм (Турум), ибо Турм говорит с людьми только гневным голосом грома и вихря. Полагая, что Турм всюду следит за человеком, что от него не скрывается ни добро, ни зло и что он непрестанно воздает каждому по его заслугам, его все-таки почитают существом недоступным для смертного и необыкновенно страшным. Молитвы не доходят до него, он управляет судьбами мира и людей по неизменным законам спрведливости. Его нельзя умилостивить никакими жертвами, ибо он смотрит только на внутенние достоинства людей и по ним распределяет свои дары, не обращая внимания на молитвы и жертвы. Поэтому если в каких-нибудь обстоятельствах остяк имеет нужду в верховной помощи, то он должен обращаться к другим, подчиненным божествам. Последние изображаются различно, и изображения их частью составляют собственность целого рода, частью принадлежат отдельным семействам и лицам. И те, и другие иногда вовсе не отличатся друг от друга, по крайней мере, они большею частью деревянные, имеют человеческий вид и представляют то мужские, то женские существа. Общественные кумиры отличаются от частных только большим украшением. Некоторые одеты в красные одежды с ожерельями на шее и другими украшениями. Лица у многих обложены листовым железом, мужские кумиры облечены нередко в панцирь и с мечом при бедре. Общественные кумиры хранятся, как я уже сказал, в особенной юрте, за неимением же последней, в шалаше или и под открытым небом на отдаленном лесистом холме. Дело в том, что остяки не любят показывать своих кумиров чужим людям и потому устраивают кумирни в отдаленных, никем не посещаемых местах – предосторожность, необходимая уже и потому, что в кумирнях хранятся значительные приношения деньгами и мехами, похищение которых чуждые идолопоклонства соседи нисколько не почитают святотатством. Не знаю, много ли у остяков таких кумирен, но, ехавши в Обдорск, раз я попал совершенно неожиданно в общество остяцких богов, стоявших под густой сенью лиственниц. Все они были голы…  […] Я видел тут же множество оленьих шкур и рогов, развешенных по окружающим деревьям, и притом так, что все они находились перед глазами кумиров. Невдалеке был стан бедного остяцкого рода, для которого эта роща была общественным святилищем. Что касается до частных и семейных кумиров остяков, о них можно сказать то же самое, что было… сказано… о самоедских. Это или необделанные камни и другие предметы необыкновенных, странных форм, или (наичаще) небольшие деревянные кумирчики с человеческим лицом и заостренною головою. У каждой семьи и даже у отдельных лиц есть по одному или по нескольку таких кумирчиков, которых почитают хранителями и возят с собою во всех странствованиях. Как и у самоедов, они хранятся в особенных санях и одеваются в богатый остяцкий костюм, убранный красными тесьмами и другими украшениями. Часто каждому из этих божков приписывается своя особенная сила. Одни охраняют оленьи стада, другие дают хороший лов, третьи пекутся о здоровье, о супружеском счастье и т. д. Когда потребуется, их ставят в шалаш, на оленьи пастбища, на места звериной или рыбной ловли. И тут по временам приносят им жертвы, состоящие в помазывании их губ рыбьим жиром или кровью и в становлении подле них посудин с рыбой или мясом. Таковые частные жертвоприношения может совершать каждый сам, но, когда требуется общая жертва богам, когда нужен совет их целому роду или даже и одному лицу, тогда необходим уже жрец, или шаман, потому что только он может открывать сердца богов и говорить с ними. Шаману же в свою очередь необходим волшебный барабан. Обыкновенная речь не достигает слуха богов – он должен беседовать с ними пением и барабанным боем. Кумир, стоящий перед шаманом, также иногда начинает говорить, но, разумеется, его слова слышит только шаман. Чтобы убедить легковерную толпу в том, что из уст кумира действительно выходят слова, шаман вешает перед ним тесьму, навязанную на конец прямо воткнутой палки, и, когда случайно или хитростью шамана тесьма приходит в движение, тогда каждый убеждается, что в самом деле из уст кумира выходят слышные шаману звуки. Само собою разумеется, что при этом никогда не обходится без жертвоприношений обыкновенно одного или нескольких оленей. По заклании их шаманом шкура и рога развешиваются в честь богам на священные деревья, мясо же кладется перед кумиром и затем вскоре съедается собравшеюся толпою, причем шаман всегда получает свою часть.

 

Роща идолов на нижней Оби

 

Богослужение остяков состоит почти только в призывании богов и умилостивлении их жертвами. Впрочем, иные роды справляют еще и некоторые общественные празднества в честь богов. Из этих празднеств значительнее всех справляемое осенью, когда кочевые остяки возвращаютмя с тундр с богатою добычею к своим братьям, занимающимся рыболовствои в Оби. Оно справляется каждый год разными родами, и в нем участвуют не одни только члены празднующего рода, но и остяки других родов, которые привозят с собою для празднования и некоторых из своих старейших божков. Последние ставятся в той же юрте, в которой хранятся кумиры рода; если же таковой не имеется, то их помещают в особом, нарочно для этого устраиваемом шалаше. […] 

Торжество совершается всегда в ночное время, и вот как описывает его один из очевидцев. Оно началось около  8 часов вечера и продолжалось до 2 часов пополуночи. Прежде всего начали бегать по юртам дети, приглашая остяков к богослужению непонятными дикими звуками с выражением как бы испуга. Мало-помалу народ стал собираться в юрту, предназначенную для празднования. Войдя в нее, каждый остяк троекратно повертывался перед кумиром, садился потом в правой части юрты наземь и принимался разговаривать с соседом, о чем вздумается. Западная часть была отделена занавесью, за которую некоторые уходили, также повертевшись перед кумиром. Когда все собрались, шаман застучал саблями и обитыми железом копьями, заранее принесенными в юрту и положенными на жерди перед кумиром, раздал каждому из присутствующих, за исключением женщин, скрывавшихся за другою занавесью, по сабле и копью, а сам взял в каждую руку по сабле м повернулся спиною к идолу. Остяки же стали рядами на средине и вдоль стен юрты и, держа прямо перед собою саблю, разом повернулись все троекратно. Шаман ударил саблей о саблю, и по данному им знаку все принялись вскрикивать на разные голоса: «Гай!», покачиваясь при этом всем телом с боку на бок. Это вскрикивание повторялось то с большими расстановками, то часто и быстро, и при каждом повторении его, покачиваясь налево и направо, они то опускали сабли и копья к земле, то поднимали их кверху. Эти крики и покачивания, продолжавшиеся около часу, приводили остяков в какое-то исступление, которое возросло под конец до того, что я не мог смотреть без содрогания на их лица, как они ни казались мне сначала интересными. Утомившись криками, они вдруг замолчали, перестали качаться, повернулись снова перед идолом, отдали сабли и копья шаману, который сложил их на прежнее место, и сели наземь в разных частях юрты. Тут распахнулась занавесь, скрывавшая женщин, заиграли домбру, и мужчины и женщины пустились плясать. Пляска, дикая, смешная и часто непристойная, продолжалась очень долго. Затем выступило несколько фокусников или комедиантов в различных потешных нарядах. Их штуки походили во многом на проделки предшествовавшей пляски. Засим шаман снова раздал остякам сабли и копья. Они опять покачались и покричали несколько времени «Гай!», повернулись три раза, ткнули столько же раз копьями в землю, после чего отдали оружие шаману и разошлись по юртам. […] Возвращающиеся с тундр остяки угощают богов отчизны своей роскошными обедами. Закалывают оленей, и шаман подносит к каждому божку особенное блюдо с сырым мясом, мажет губы и лицо кумира кровью, дает ему напиться воды, угощает его всячески. Когда, по мнению шамана, божества наелись достаточно, кушанье принимается и съедается остяками. Все же остающееся от жертвенного пира предоставляется шаману. Подобные общественные жертвоприношения делаются и по многим другим поводам: перед началом какого-нибудь общественного предприятия, перед отправлением в долгое и далекое странствование и т. п. Рассказывали мне, между прочим, что в случае неудачного рыболовства в Оби обдорские остяки навязывают иногда камень на шею оленя и бросают его в реку как жертву.

В этих жертвах и празднествах нельзя, конечно, не признать зачатков религиозного культа, но культа, стоящего весьма еще на низкой степени. Здесь почитают богов не вследствие глубокой религиозной потребности, но по чувству своекорыстия. Им приносят жертвы не для них самих, не из благоговения к их величию и могуществу, но в надежде получить таким образом исполнение своих желаний и удовлетворение своим потребностям. За все, что им дают, требуют и от них даров. Жертва –  или задаток, которым обязывают бога, или же награда за оказанную уже им услугу. Нередко сами боги вперед назначают цену. Само собою разумеется, что как во всех других, так и в этом случае толмачом богов бывает шаман. Запрашивает бог слишком много – шаман заставляет его укорами и угрозами сбавить цену, и он сбавляет. Из этого ясно, что остяки поклоняются своим идолам  не как верховным силам, а как услужливым духам. Только Турм, или небесный бог, пользуется большим уважением, хотя и не имеет своего особенного культа. […]

Подобно самоедам остяки придают клятве великое религиозное значение. Если преступление совершено тайно и потерпевший остяк подозревает кого-нибудь, он может заставить его поклясться. Клятва медведем и у остяков почитается сильнейшею. Как у самоедов, обвиненный разрезает нос медведя ножом и говорит: «Пусть сожрет меня медведь, если я клянусь ложно». Клянутся остяки также и богами своими и с теми же обрядами, как самоеды. Такая клятва почитается также священной, и почти каждый остяк убежден, что ложная ни в каком случае не остается безнаказанною. А потому если обвиняемый сознает себя преступным, то не соглашается на клятву и признается в вине. Поэтому человек, произнесший очистительную клятву, почитается навсегда чистым и безукоризненным. Заеден кто-нибудь медведем, утонул, сгорел или погиб каким-нибудь другим образом – возникает нередко предположение, что он поклялся когда-нибудь ложно. Кроме вышеупомянутых клятв, остяки не знают никакой другой. Свидетели не присягают, им верят на слово; всякий человек, за исключением безумных, принимается в свидетели. Дети могут свидетельствовать против родителей, братья против сестер, супруги друг против друга. Все это обнаруживает в них чувство строгой справедливости и взаимное доверие.

 

Идолы, деревянный волк, зубы мамонта и другие предметы культа

самоедов на священной нарте

1909–1910

Российский этнографический музей. 1707–23

 

В связи с очерком религии кстати будет сказать несколько слов о браке, который имеет у остяков более социальное, чем религиозное значение. Как у самоедов и других близких к ним племен, брак решается отцом или  ближайшими родственниками невесты, сама же она в этом, как и во многих других случаях, касающихся чувствительнейших струн ее сердца, не имеет никакого голоса. Женщина здесь – рабыня в самом тесном смысле этого слова. Но этого мало: она считается нечистым существом и живет в самом глубоком унижении. Временами ее почти совершенно отделяют от прочих членов семьи, за всяким ее движением наблюдают с мучительною тщательностью, окуривают каждое место, на котором она посидит. Чувствуя свое глубокое унижение, она никогда не осмеливается выражать своих желаний и покоряется всем прихотям мужа. Так же беспомощна она и в то время, когда отец, брат или какой-нибудь другой родственник продает ее  более дающему. Ее собственные желания, если она осмелится иметь их, не имеют при этом никакого значения; с нею поступают, как со всяким другим товаром. Ее не выводят на рынок, но тем не менее судьбу ее решает аукцион. Цена молодой девушки различна по местностям. В Обдорске дочь богатого человека стоит от 50 до 100 оленей, бедный человек продает свое дитя за 20 и за 25 голов. Причина большей цены дочери богатого, кроме богатейшего приданого, – надежда жениха на пособие со стороны тестя в будущем. Дорогая жена рассматривается здесь как дорогой товар, приносящий со временем гораздо более прибыли, чем дешевый. Взнос за невесту принимается, впрочем, отцом не как пособие, которое со временем должно возвратить, на как действительная плата за получаемый товар. По понятию остяков, нет ничего справедливее такого вознаграждения отца или воспитателя девушки: ведь он выдает ее в таком возрасте, когда она уже совершенно способна к работе. Кто ж может требовать, чтобы в семье ему чуждой даром вспаивалась, вскармливалась для него жена, которая на всю жизнь делается его рабой и работницей? Отец мог бы оставить дочь свою при себе, и работой своей она вознаградила бы вполне все, что он издержал на ее воспитание. Если же он добровольно отдает свою законную собственность чужому человеку, то справедливость требует, чтобы последний вознаградил его за все труды и издержки, употребленные им на его будущую жену. Одним словом, взносимый за жену выкуп есть вознаграждение отцу за содержание и воспитание дочери. По предварительному соглашению выкуп может быть внесен до свадьбы или после нее. Если он внесен до нее и жених или невеста умрут до совершения брака, то выкуп возвращается. В случае смерти невесты жених за внесенный выкуп может требовать ее сестру, если только она есть. […]

 

Кастрен М.А. Путешествие Александра Кастрена по Лапландии, северной России и Сибири (1838–1844, 1845–1849) // Магазин землеведения и путешествий: Географический сборник. Т. VI: Собрание старых и новых аутешествий. Ч. II. М., 1860. С. 179, 184–188, 189, 190–191.

Завалишин И.И. Описание Западной Сибири

 

В предисловии «Несколько слов читателю» автор подчеркивает, что его труд – это «опыт простого и безыскусственного описания Сибири без претензий на ученость» и что в нем собраны «в одно стройное целое все данные» и составлен «рассказ популярный». Описание относится к середине XIX в.

 

[…] Глава VI. Березов

Вогулы, называющие себя мансы (так!), занимают теперь северную часть Уральского хребта по обеим сторонам его, между реками Камою, Печорою и Обью… 

[…] Город Березов раскинут на трех холмах левого берега реки Сосьвы, которая в 20 верстах ниже его впадает в один из протоков Оби, а на северной стороне города протекает речка Вогулка. Кругом дремучий лес. Летом Березов картинен, представляясь как бы утопающим в зелени. Ныне в нем 2 каменных церкви, 170 домов, 1335 ж. о. п. […]

Глава VII. Северный океан

Мы отправились из Березова 15 июля вниз по Сосьве и вскоре достигли ее устья в 20 верстах от города. Здесь вливается она в громадную Обь. […]

На другой день мы были уже за 200 верст от Березова, миновав село Куноватское, живописно раскинутое на сблизившемся с нами крутом берегу Оби. Чистенькая деревянная церковь и опрятные сельские домики – кто бы мог ожидать за Березовом… на пути к Ледовитолму океану и в такой ужасной пустыне подобного оазиса?! Но разгадка этого благосостояния – богатые куноватские «пески», т. е. рыболовные места. Они лучшие во всем Березовском округе. […]

Вечером мы были уже в Обдорске. Обдорск, по-самоедски Сале-Харат, мыс-город, находится в 375 верстах от Березова вниз по течению Оби и еще глубже на север, под 66˚ 34’ с. ш. и 84˚ 15’ в. д. на правом и высоком берегу реки Полуя, которая в 8 верстах отсюда впадает в Обь. Жителей здесь 143 д. о. п. – тобольских и березовских мелких купцов, мещан и крестьян. Нас поразила особенность Обдорска в эту летнюю пору. Почти все дома (их 51) были наглухо закрыты, и все селение казалось околдованным непробудным сеом. Это объясняется тем, что в летнюю пору все рыбопромышленники и туземцы уезжают с семейством на дальний север, даже до Обской губы, и только пред заморозом рек возвращаются в Обдорск. Он основан в 1593 году, имел прежде деревянное укрепление с башнями (уничтоженное в 1807 г.) и составляет ныне особое земское отделение Березовского округа подобно отделениям Кондийскому и Сургутскому. Это гиперборейское местечко со своей красивой деревянной церковкой и группой хорошо обстроенных домиков очень эффектно, когда на него глядишь с реки. […] Кроме этой приходской церкви, есть еще здесь походная здешней миссии для обращения остяков и самоедов в христианство. С этою церковью миссионеры совершают переезды летом и зимой, проникая в самые отдаленнейшие места инородческих стойбищ. Здесь есть тоже миссионерская школа, в которой обучаются остяцкие и самоедские мальчики. Из них составлен хор певчих. Еще в Березове держат несколько коров собственно для молока. Здесь уже нет другого скота, кроме оленей. Что верблюд для жарких стран и сыпучих песков, то олень для снежных пустынь. Олень бодр и весел зимой, и, чем лютее морозы, тем он крепче. Летом же, напротив того, он хил и болеет. Быстро переносятся на нем не только остяк, самоед, зырянин из Архангельской губернии, но и русский купец, казак, крестьянин. Когда наступает ежегодная Обдорская ярмарка (с 20 декабря до половины января), то невольно изумляешься, откуда могли взяться жизнь и движение в этом вечно, казалось, пустынном уголке. На Обдорскую ярмарку съезжаются тогда до 10 000 человек: самоеды и остяки для взноса ясака и для торговли, вогулы из Туринского и Березовского округов (из Конды и Ляпина), зыряне из Архангельской губернии, тобольские, березовские и сургутские купцы, мещане, крестьяне, казаки. Товары привозятся заблаговременно летом на судах, приплывающих в Обдорск из Тобольска, и состоят в ржаной муке, табаке… сукнах ярких цветолв, красном товаре, чугунной, железной и медной посуде и мелких металлических изделиях. До 120 амбаров бывает тогда наполнено русским и туземным товаром. […] Но остяки и самоеды имеют свою особенную манеру торговать, которая не допускает никакой статистики. Они подходят к амбару купца, оглядывают сперва, нет ли у него кого-либо стороннего, в особенности чиновника, и, удостоверясь, что купец один, быстро входят, заслоняют спиной дверь и, вынув из-под полы соболя или лисицу, торгуются условными знаками. Когда мех спрятан за прилавок, дикари успокаиваются и начинают забирать, что им нужно, или рассчитываться за прежние долги. […]

 

Завалишин И.И. Описание Западной Сибири Ипполита Завалишина. М., 1862. С. 248, 258, 272, 273–274, 275–276.

Губарев К. От Тобольска до Березова

 

I. До Березова

[…] Кондинский монастырь… производит какое-то странное, неопределенное впечатление. Смесь древней архитектуры в церкви с претензиями на новейшую настоятельского дома, низенькие два строения, похожие на казармы, монастырские ворота, имеющие форму военной караулки, общая запустелость напоминают вам скорее упраздненные сибирские крепости, чем миссионерскую обитель. Разрозненные в беспорядке деревянные избы без оград, бродящие по улице в остяцких костюмах (в «парках» и «гусях») фигуры приводят путника в замешательство. Вам все кажется как-то не на месте, как будто все сюда попало насильно или случайно и не радо этому.

Поговоривши с мужичками и не услыхав от них ничего, кроме жалоб на плохое житье и на невыдачу хлеба из казенного магазина, я отправился к главе миссионерства. На крыльце дома мы встретили маститого мужчину; украшавший его крест объяснил его официальное значение в этом пустынном уголке. Мы последовали за ним. Испытанный на расстоянии 290 верст холод и голод, утоленный в теплых комнатах радушного хозяина, отымает у меня право передать то впечатление, какое произвела на меня наружная обстановка. Зная, что маститый старец находится 18 лет на одном месте, я с особенным интересом пустился в разговоры о крае вообще и инородцах в особенности. Из восьмичасовой беседы я узнал, когда проезжал такой-то высокопреосвященный и что он изволил кушать, в котором году был хороший улов рыбы, о проживании его высокопреподобия в летнее время на рыбалке монастырской и между прочим о том, как затруднительно брать остяцких детей для обучения грамоте. Часто сыпались упреки на инородцев в недоверчивости, в пьянстве и в несоблюдении христианских обрядов. Меня всего более удивило, что человек, взявший на себя миссионерскую обязанность, не изучил остяцкого языка. После этого представлены были его превосходительству, с которым я ехал, обучающиеся в миссионерской школе 5 мальчиков, из числа которых нетрудно было узнать 3 остяков. […]

В 1836 году Кондинский монастырь утвержден миссионерским, а в 1844 г. при нем открыто училище для 10 остяцких мальчиков на полном от казны содержании. […]

В настоящее время в монастыре… монашествующих находится: один архимандрит (он же и настоятель), два иеромонаха и один иеродиакон. Один из отцов учит, или правильнее, судя по методе обучения, мучит школьников, другой должен быть в стенах монастыря для исполнения треб и службы. Архимандриту зимою тяжело, неудобно разъезжать по юртам и кочевьям, а летом нужно позаботиться  о рыбалке, исправить загородный дом. Не знаю, нужно ли и сожалеть об этом. Несмотря на двухвековое существование святой обители, под опекой которой находились и исчезли целые поколения, инородцы не имеют ни малейшего уважения, ни малейшей привязанности к миссионерам… […]

Довольно о Кондинске, отправимся далее. Мы снова спускаемся на Обь, то же однообразие, та же глушь, только наледи еще больше затрудняют путь. Но зато здесь остяки удержали свой тип, одежду, обычаи – одним словом, проявляют свою особенность. За 50 верст от Кондиска до Березова исключительно одни остяцкие селения, или юрты. Разбросанные по пригоркам в самом разнообразном беспорядке чумы стоят одиноко, без ограды, без двора, кое-где торчит на сваях неуклюжий амбарчик для склада рыбы, и в конце селения общая изгородь для 5–6 лошадей, если в юртах 20 чумов. Чум – это низенькая бревенчатая, крытая землею хатка, с отверстием вместо трубы. Прямо с улицы дверь, в которой нужно нагибаться до колен при среднем росте, вводит во внутренность жилища остяка. В одну сторону от дверей глиняный чувал, распространяющий при горении дров невыносимый дым по прямой линии, а когда закроют отверстие, исправляющее должность трубы, то делается страшный холод. В другую сторону расположен домашний скарб, против дверей нары, на которых покоятся хозяева, валяются прикрытые оленьими шкурками дети, тут же собаки привязаны, над нарами развешана домашняя утварь и заготовленные на весну и лето пучки тоненьких стружек из тальника для вытирания лица, посуды, полов, детей после обмывания. Эти стружки у закондинских остяков, а равно и у березовских и самоедов, заменяют полотенца. В окнах, которых большею частью по одному и редко по два в чуме, вставлены льдины, пропускающие в комнату полусвет. Стекла в окнах по Березовскому краю редки, они заменяются пузырями. При входе в чум не замечаешь прежней суетливости, угодливости; женщины остаются недвижимы, только, завидя нас, вмиг срывают висящие звериные шкурки и прячут за себя, искоса поглядывая на незваных гостей. Понемногу чум наполняется толпою любопытных; осмотревши вас и устремив глаза на огонь, они стоят неподвижно или рассядутся на нарах. В отворяемые двери врываются клубы холодного пару, от льдины несет сыростью, дым ест глаза. Обратившись к инородцам, умеющим говорить по-русски, я узнал, что им удается  поймать собакою соболя, капканом лисицу, бьют из винтовок белок; показали мне зимние и весенние лыжи, на которых они гоняются за зверями. Сознались, что хозяйки их прятали звериные шкурки из боязни, чтобы мы, как чиновники, не стали просить или вымогать у них. Сначала поглядывали на меня недоверчиво, но когда я объяснил, что я не чиновник и не имею никакого поручения, то были откровенны со мною.

Закондинские остяки считаются христианами, но тайком придерживаются некоторых старых обрядов и верований. Чиновников, или, как они называют, начальников, боятся, а посещения священников избегают. Узнавши, что один живет месяц с женою невенчанный, я спросил: «Отчего же ты не едешь венчаться?»  «Денег нет, – был ответ, – ясак платил недавно, а в церкви поп давай, свечи покупай, и всяк давай денег, а где их взять?» С окончанием зимы они, удаляясь по урманам и по протокам, успевают ускользать от «заботливого» попечения земского и духовного начальства, впрочем, приходится поплатиться иногда, если накроют на поклонении медведю или исполнении других обрядов.

Обитающие на р. Сосьве, на которой находятся две станции до Березова, остяки, избавляясь, по трудности путей в кочевья их, от надзора властей, сохранили еще более свои обычаи, и они достаточнее остяков так называемых котских. Сосьвинцы удержали свои предания, разнообразят время песнями, плясками, имеют свою народную музыку. У меня есть в руках их инструмент под названием «ходынг-сабыл»; он сделан из дерева и имеет форму лебедя с длинною выпуклою шеею, с боку которой прикреплено 10 или 12 струн из оленьих жил или из проволоки, поэтому инструмент и называется означенными двумя словами: «ходынг» – лебедь и «сабыл» – шея.

Они особенно уважают медведя, которого этим именем на их языке называют только охотники, стрелки, а прочие величают «дорогой гость». Сверх того, большая часть остяков-христиан, не говоря уже о неокрещенных и самоедах, дают клятвы в исполнении обещаний, договора и проч. на медвежьих лапах, заставляя иногда и русских при долговых обязательствах исполнять этот обряд. […]

В заключение вообще об оседлых остяках можно сказать, что они, несмотря на склоннсть к пьянству, на праздность, на бедность, чрезвычайно уважают чужую собственность. Воров и мошенников между ними нет, на убийства нкогда не решаются, и разве, напившись, хватят в драке друг друга так, что один не встанет больше. Березовские и обдорские купцы сказывали мне, что, везя в Ирбит рухлядь и возвращаясь оттуда с товарами, они совершенно спокойны при проездах по остяцким юртам и, оставляя возки, уезжают в Березов. «Хоть золото рассыпьте, остяк не тронет», – говорили купцы.

И всему этому населению не предстоит никакой будущности! Не по слухам, но по собственному  наглядному убеждению, говорю, что грустно, безвыходно положение оседлых остяков, находящихся под постоянным надзором чиновничества и прочею нравственно растлевающею опекою, под разорительною кабалою монополистов, купцов Н…х, И…х, Ч…х и других, арендующих за ничтожную сумму лучшие «пески», выжимающих соки за пуд муки и горсть соли.

Встречая во всех чумах грязь, сырость, крайнюю бедность, видя истомленные лица остяков, страдающих глазами и пораженных от мала до велика сифилисом (большая часть детей вся в струпьях), придешь невольно к заключению, что со временем должно само собою сгладиться с лица земли все это население. В 60 лет население остяков в мужском поколении немногим увеличилось, а в женском значительно уменьшилось. С 1790 по 1800 год в Березовском округе считалось остяков оседлых – мужчин 10 635, женщин 10 335, а по последней переписи первых 11 937, а последних 9700.

Тяжело то, что оседлые остяки сами не желают лучшего, не ропщут, не заявляют своих нужд, а покорно мирятся со своей незавидной долею. […]

II. Березов

Памятный по ссылке знаменитых временщиков гор. Березов, расположенный на левом берегу р. Сосьвы, основан еще в 1593 г., но, несмотря на 21/2-вековое существование, походит скорее на деревню. В нем всего три улицы и четвертая береговая, из них по двум весною и летом нет проезда и можно только пройти по намощенным у заборов бревнам. Из 170 домов1 не более десяти порядочных, в том числе два казенных и один общественный, а остальные серые, покривившиеся; на двух холмах по берегу реки, прорезываемых протоками, построены казенные здания. Город скрашивается только двумя каменными церквами, стоящими на живописных и господствующих местностях над самым берегом. С северо-востока р. Сосьва полукругом огибает город; в этом-то месте на двух холмах находился прежний город. Близ Богородице-Рождественской  церкви был острог, где содержались Меншиковы, Долгоруковы; тут находилась и построенная иждивением и личным участием князя Меншикова церковь, следы фундамента которой видны и по настоящее время.

За церковью на самом обрыве Сосьвы, огибающей в этом месте город полукругом, осталось запустелое, старое кладбище, многие могилы подмыты водою, другие обрушились в реку. Между покривившимися набок, пожелтевшими от плесени крестами, вероятно, поближе к церкви был похоронен князь Данила Меншиков, место погребения которого, несмотря на тщательные разыскания, остается до сих пор неизвестным. […]

Общий вид города производит какое-то уныние: всюду глыбы снегу, бедненькие домики, безжизненность, изредка только пробежит смененный с караула казак в «парке» (остяцком верхнем костюме) и оленьих сапогах (пимах) с ружьем на плечах, провезут дрова или воду на собаках. При этом вечные сумерки: солнце, как бы боясь морозов, только сквозит, а не светит. […]

Общество г. Березова состоит, как во всех почти сибирских городах, из одних чиновников с тою только особенностью, что здесь благочинное духовенство стоит во главе народного просвещения… Местных зажиточных купцов очень мало; только одна личность из этого сословия да служащие по откупу появляются среди чиновников. Главные монополисты, держащие в своих руках промышленность этого края и выжимающие последние соки из остяков, проживают вне  Березова, а сюда присылают поверенных своих – кулаков, рыскающих по юртам и по кочевьям.

Современные вопросы, прогрессивные новости в администрации, в литературе и в науках чужды для березовцев, да и движение слова и мысли затруднительно: пока дойдет сюда весть о новости, то она уже состарелась даже внутри Сибири. Общество, за исключением молодых врачей, людей образованных, не обновляется свежими личностями, знакомящими с нынешними потребностями и с обязанностями службы, да на подобных людей и посматривают-то не совсем дружелюбно.

Собираются между собою очень редко. На званых обедах и вечерах барыни и барышни (назвать березовский прекрасный пол женщинами, право, язык не поворачивается) отделяются от мужчин и особняком забавляются яствами и сластями, не сказав во все время раута ни слова с мужчинами. […]

Всмотревшись поближе и обсудивши хладнокровно сушествующий порядок вещей, не станешь удивляться общественному застою, а тем более казнить словом березовских чиновников и обывателей… Содержание ничтожное, не превышающее окладов внутренних округов, между тем дороговизна сравнительно с последними на все жизненные потребности страшная. Мясо привозят за 300 и 500 верст из русских селений, и то только зимою; овощи родятся только согреваемые в земле, как-то: репа, картофель, морковь, а капуста привозится по заказу за 1000 верст и составляет гораздо большую редкость, чем свежий виноград и яблоки в декабре и январе в Омске и Тобольске. Подобная материальная обстановка, исключая всякую мысль о самом незатейливом комфорте, влечет за собою бедность, заставляет постоянно заботится о насущном хлебе, лишает энергии к общественной, служебной деятельности. Далее, изолированность Березова от прочих городов, затруднительность сообщений, потому что почта приходит и отходит один раз в две недели, но в весеннее, летнее и осеннее время, по случаю одного водяного сообщения, когда подымутся ветры, опаздывает неделю и более. По вскрытии льда березовцы по шести недель сидят, точно в осадном положении или словно зачумленные. Всякое сообщение прекращается, в этот промежуток они не получают вестей, не увидят стороннего человека, в довершение всех «удовольствий» питаются одною рыбою. При этом 8-месячная суровая зима, в продолжение которой трудно от постоянных морозов высунуть нос из дому, где с 11/2 часа пополудни уже темно, затворяются ставни и зажигаются свечи. Летом вода и тундры вокруг, невозможно даже пройтись и пешком за город дальше двух–трех верст; таким образом, трудно развлекать себя даже охотою, к которой многие чиновники прибегают как гигиеническому средству, чтобы размять спину и кости после 6-часового сидения на службе. Общественных развлечений никаких нет, да и быть не может. […]

Во время рождественских святок в Березове среди незатейливых развлечений было отрадное настоящее празднество – открытие женской школы. […]

В зале уездного училища собрались все чиновники, почетные граждане (купцы и мещане) и жены их. Особенно отрадно было глядеть на 24-х девочек, стоявших впереди (будущие ученицы). Дети с любопытством посматривали вокруг и друг на друга; пред глазами их совершалось необыкновенное явление: дети важных чиновников, купцов, мещан и казаков смешались вместе; прежде первым не позволялось видеться  и говорить с последними, а теперь они все без различия будут рядом сидеть и учиться вместе. […]

Найдя необходимым обучать грамоте не только сыновей, но и дочерей, березовцы, потолковав между собою, собрали значительную сумму на первоначальное устройство и, обязавшись взносить ежегодную плату, обратились к начальству с требованием об официальном признании женской школы, где до открытия ее уже обучали детей. […]

По окончании обычных обрядностей почтенным гостям сказано было несколько слов о необходимости образования девочек как будущих матерей и о поднятом вопросе о значении женщины в гражданском обществе. Этот спич, не говоря об его новизне для березовцев, имел свои последствия и взволновал тихую жизнь березовцев. В тот же день некоторые из жен, как я узнал, на грубые, деспотические требования мужей отвечали: ты чего кричишь; ты слыхал, что генерал говорит: я не хуже тебя, не раба, а ровная тебе, я мать наших детей, хозяйка дома, блюстительница домашних интересов и прочее? […]

Оставляемые без надзора старшин, бродя по урманам за зверем и по протокам за рыбою, остяки, казалось бы, должны иметь между собою неприязненные столкновения и ссоры, одним словом, легко ожидать частых преступлений при их дикости, неразвитости. Между тем остяки щадят жизнь другого и не посягают на чужую собственность. Инстинктивное ли сознание о безнравственности убийства и воровства или боязнь подвергнуться наказанию останавливают их от этих важных преступлений, не знаю наверно, но криминальные преступления здесь редки.

По собранным мною в Березовском окружном суде сведениям, оказалось, что с 1830 по 1862 год были признаны виновными в уголовных преступлениях и осуждены всего 21 человек2, из числа которых 13 человек судились за убийство и за растление, 4 за угон вооруженною рукою оленей, 2 за кражу оленей и 2 за кражу и корчемство.

Эта ничтожная за 30 лет цифра много говорит о нравственной стороне инородцев […]

 

1 В этом числе 5 казенных и, сверх 170 домов, 3 казенных подвала, 1 пороховой погреб, казначейская кладовая и 1 лавка для продажи соли. Жителей Березова всех, за исключением чиновников, 1254 души обоего пола, считая казаков, а также остяков и самоедов. Эти последние находятся в услужении у чиновников и купцов.

2 В этой цифре заключаются остяки и самоеды и жены их.

 

Губарев К. От Тобольска до Березова // Современник. СПб., 1863. Т. 94. № 1. С. 359–360, 362, 364–366, 367, 369–370, 375, 376–377, 379, 380, 381, 384, 385.

Финш О., Брэм А. Путешествие в Западную Сибирь

 

Немецкие ученые О. Финш, почетный член Германского географического общества, и А. Брэм, автор известного труда «Жизнь животных», в 1876 г. совершили «с научною целью путешествие» в Сибирь, в том числе в Югорскую землю.

И им, как и И.С. Полякову, оказал существенную помощь житель Самарова В.Т. Земцов, приготовив для их путешествия далее на север две крытые лодки. В книге другого самаровца, известного ученого Х.М. Лопарева говорится: «Описание их путешествия появилось в свет в 1879 году; тогда же В.Тр. Земцову прислан был экземпляр этой книги на немецком языке (которого он не знает совершенно) и диплом члена Бременского географического общества»1.

 

В заседании 10-го января 1876 года Обществом (Германским географическим. – Сост.) постановлено было отправить экспедицию в область реки Оби и ассигновано было на это предприятие 5000 марок. […] Сопутствовать мне изъявил согласие знаменитый автор «Жизни животных» доктор А. Брэм, мой давнишний друг и товарищ по избранной специальности. […] В продолжение шести месяцев мы внутри самой Сибири проехали более 12 000 верст… […]

 Главной целью этой книги служит желание распространить более верный взгляд на благодатную во многих отношениях Западную Сибирь и на честных, добросовестных людей, живущих там, чем тот, который до сих пор существовал у нас. […]

Глава XI. На Оби (От Томска до Обдорска)

[…] До Самарова «Бельченко» (пароход. – Сост.) останавливался 4 раза, чтобы запастись дровами, и это дало нам возможность провести часов около двух на берегу… Мы были особенно довольны тем, что нам удалось при этих остановках познакомиться с туземцами, которые, впрочем, производят далеко не благоприятное впечатление. Никогда не видал я, разве кроме индейцев в Калифорнии и лапландцев в Норвегии, такого жалкого народа, как эти так называемые остяки. По крестам, надетым у них на шее, они заявляют себя христианами, но явные следы пьянства и сифилиса свидетельствуют, что христианская религия не особенно способствовала их нравственному развитию.

Малый рост, выдающиеся скулы, маленькие черные глаза, приплюснутый нос, большие толстые губы и длинные черные гладкие волосы придавали им монгольский отпечаток. Черты лица, впрочем, представляли большое разнообразие, равно как и цвет кожи, которая вообще имеет смуглый оттенок, но у некоторых так же бел, как и у русских. Мужчины одеваются, как русские, с тою только разницею, что костюм их поношен и изорван до последней степени. Женщины были одеты в пестрые платья, похожие на рубашки, их всклокоченные волосы были повязаны платком. Особенное внимание обращала на себя одна отвратительно безобразная старуха, у которой щеки до самого угла рта были нататуированы синим рисунком, похожим на ветку дерева. Женщины занимались шитьем своих оригинальных костюмов или сшивали полоски беличьих мехов; другие были заняты печением хлеба, который приготовляется ими самым первобытным способом. Ржаная мука с примесью соли обваривается кипятком, месится в тесто, намазывается на палку и печется или жарится в горячей золе. Оригинальные, конусообразные шалаши из бересты (чумы) тут еще не встречаются. Остяки живут здесь… в жалких землянках или в палатках самой первобытной конструкции, именно состоящих из укрепленного на кольях косого навеса из березовой коры, под которым устроен для защиты от комаров небольшой набойчатый полог, в котором и спит вся семья на оленьих шкурах. Убранство и пожитки вполне гармонировали с крайнею убогостью незатейливого жилья. Они состояли обыкновенно из немногих шкур северного оленя, мешка муки, железного котла, чайника, нескольких деревянных плоских корыт и разной круглой посуды из бересты для воды и съестных припасов. […]

К 71/2 часам наш пароход подошел к правому крутому берегу Иртыша, покрытому роскошным первобытным лесом, а полчаса спустя мы остановились у маленького домика с несколькими амбарами – это было Самарово, лежащее в 25 верстах выше места слияния Оби с Иртышом.

Тут мы должны были оставить пароход, на котором, к сожалению, нам пришлось провести только трое суток и 16 часов почти в позабытом нами комфорте, который был поэтому еще более для нас чувствителен. Мы обязаны им отчасти любезному капитану Александру Павловичу Рассошнику, который вскоре отправился с пароходом по направлению в Тобольск.

Дальнейшее путешествие несколько беспокоило меня, так как с Самаровом прекращалось всякое правильное сообщение вниз по реке и было еще вопросом, в состоянии ли мы будем нанять или купить тут подходящее судно. Представьте же себе наше удивление, когда, едва ступив на берег, мы были обрадованы приветствием заседателя, или окружного начальника, который сообщил нам, что все готово для дальнейшего путешествия!

В этой деревне, название которой было нам едва известно ранее и в которую мы приехали без всяких рекомендаций, о нас позаботились так, как я этого желал бы себе для всех дальнейших поездок и вообще для всех путешественников. Наш великодушный покровитель не был высокопоставленное лицо, ни даже какой-нибудь богач, а простой, как он сам себя называл, рязанский крестьянин Василий Трофимович Земцов по имени. Поселившись лет 25 тому назад в маленькой деревне на Иртыше, бережливостью и трудолюбием он составил себе репутацию зажиточного и влиятельного человека, редкая опытность которого в особенности по предмету рыболовства принесла мне немалую пользу. Этот крестьянин, сознававший все значение предпринятого нами с научною целью путешествия и готовый по мере сил и возможности служить науке, что могли бы взять в пример себе многие из наших богачей, позаботился о нас задолго до нашего приезда.

«В прошлом апреле месяце узнал я, – писал он г-ну Полякову, – что в мае следующего года Бременская экспедиция должна будет на пути в Обдорск проехать через наше село. Сознавая всю громадную пользу этого предприятия и зная, что из Самарова в Обдорск можно достигнуть только в лодке, движимый желанием по мере сил быть полезным экспедиции и оказать ей свое содействие, я построил крытую восьмивесельную лодку, чтобы представить ее в личное распоряжение г-на д-ра Финша».

Хотя это намерение и не было приведено в исполнение, так как, из совершенно справедливого и законного патриотического чувства, за несколько дней до нашего приезда (2-го июля) Земцов уступил лодку своему соотечественнику, г-ну Полякову, путешествующему по поручению Императорской Академии наук, все-таки мы были обязаны ему несказанною благодарностью. Благодаря его предупредительности, для нас были приготовлены две другие крытые лодки, вполне достаточные для нашей цели; не будь их, трудно было бы достать другие. Земцов предоставил нам их безусловно и безвозмездно, и, когда я, в качестве ответственного начальника экспедиции, предложил заключить контракт и определить известную сумму на случай повреждения или потери их, он засмеялся и сказал: «Пустяки! Делайте с лодками, что хотите; если что случится, это уж будет мой убыток. Пустяки!»

Расстояние с версту, от пристани до деревни, мы прошли пешком, любуясь ущельями высокого берега, одетыми великолепными лесами, где нам встретился, между прочим, первый бурундук (Tamias striatus). Ландшафт был настолько соблазнителен, что д-р Брэм тотчас решил отправиться на охотничью прогулку, а я занялся приготовлениями к дальнейшему путешествию.

Самарово (Самаровское) – красивое местечко, считающее около 400 жителей (русских), которые занимаются скотоводством и рыболовством, а также ведут кое-какую торговлю. Довольно беспорядочно расположенные, по большей части красивые деревянные домики ограничивают несколько кривых, угловатых улиц, с высокими мостками по обеим сторонам. Даже в сухую погоду эти мостки были нелишними, а в дождливое время без них нельзя было бы обойтись, потому что улица обращается тогда в топкое, непроходимое болото.

Нас пригласили остановиться у одного из самых богатых обывателей, и если я скажу, что при невероятной дешевизне строевого леса, дом его обошелся в 21 000 р., то легко себе представить, как он был велик и поместителен. Весьма просторные, как обыкновенно в Сибири, комнаты были меблированы почти роскошно; по стенам, кроме обычного, неизбежного украшения, икон в позолоченных ризах, висело еще множество других картин в рамках, портреты императора Александра, Фридриха Вильгельма IV, Наполеона III…

Деревня со своими красивыми деревянными избами, часовней и небольшой церковью, как всегда в Сибири, с зеленым куполом отчетливо виднелась с реки и имела весьма веселый вид. Позади селения, на крутом скате гор, гребень которых был покрыт лесом, взорам нашим представилась весьма приятная и непривычная картина человеческого труда – правильные огороженные гряды. Это были, конечно, не виноградники, а картофельные огороды, так как с Самарова пояс хлебных растений уже кончился…

Благодаря разливу рек, который сократил некоторые изгибы, мне пришлось заплатить до Березова только за 537 в., которые были сделаны нами в трое суток и 11 часов. Это было относительно очень скоро, так как было только втрое медленнее пароходов, ходящих по Оби. Всех станций было 25; по положению они должны были находиться на 15–20 верст одна от другой, но некоторые из них были, однако, и в 45-верстном расстоянии. По статистическим данным, только 8 селений (из которых 6 сел с церквами) населены русскими; прочие же станции, большею частью незначительные, составляют жалкие остяцкие чумы и рыбачьи деревеньки, которые обитаемы только летом, так как зимою остяки уходят на левый берег и там живут на зимовье в особенных зимних хижинах…Из этих 25 станций девять упоминаются Зуевым в 1771 году, следовательно, существуют уже более 100 лет. […]

Из пяти первых русских станций, лежащих на левом низком берегу (Оби. – Сост.), самая большая – село Сухоруковское, состоящее из 30 домов с 200 жителями (между ними 70 человек платящих подати). Мы прибыли сюда в половине восьмого вечера и были встречены заседателем (окружным начальником), который уже несколько дней ожидал нашего прибытия. Еще в Самарове мы слышали о предшествовавших нам экспедициях и одну из них настигли здесь. Еще издали бросилась нам в глаза выкрашенная зеленой краской, совершенно новая лодка, предназначавшаяся нам и названная Поляковым «В. Земцов». […]

Севернее Самарова крестьяне уже не занимаются земледелием, так как все подобные попытки оказались безуспешны. Здесь преобладает картофель, свекла, огурцы и т. п. овощи. Выстроенные из жердей хлевы, какие я встречал уже около Самарова, накрытые высокими стогами сена и видные издали, свидетельствуют об изобилии сенокосных лугов, удобных для скотоводства. И действительно, здесь всюду встречаешь рогатый скот, крупных овец, а в Сухоруковской даже свиней. Однако жители большею частью кормятся продуктами рыбной ловли, для сбыта которых здесь держат множество очень хороших лошадей… Кроме рыбы, здешние жители торгуют мехами и кедровыми орехами. […]

В маленьких остяцких поселениях, состоящих большею частью из нескольких деревянных строений, очень похожих на русские, но только обыкновенно без окон, получали мы и гребцов-остяков. Они оказались такими же опытными и выносливыми, как и русские. Даже женщины и девушки исполняли это дело так же хорошо, как мужчины, хотя непрерывная двух-трехчасовая гребля требует немалого напряжения сил. […]

А их любовь к грязи и нечистоте, – могут мне заметить люди, вычитавшие много неблагоприятного о них в этом отношении. На это я могу ответить, что внутренность остяцких избушек, где они живут, правда, лишь в рыболовный сезон, была очень чиста и опрятна, и крылатые сожители остяков не могли оставлять неприятных следов своего пребывания, так как хозяева хижины заботливо прибили доску под гнездом. Comme chez nous!

С Чемашовской мы попали в такой лабиринт узких рукавов и разветвлений левой стороны, берег которой густо зарос ивами, что когда достигли Сосьвы, то сами не могли дать себе отчета в том, как туда попали.

Поэтому мы были крайне удивлены, когда в два часа пополудни (9 июля) на зеленом холмистом берегу, окаймленном лесом, увидели 20 хорошеньких домиков, между которыми несколько больших каменных, выбеленных, с красными крышами и две церкви. Это был Березов. Итак, более половины дороги до Обдорска осталось за нами!

Несмотря на то что мы, подъезжая к городу, сделали два выстрела и, следовательно, произвели некоторый шум, город казался точно вымершим. Даже когда мы со своими лодками причалили около запасных магазинов, между которыми были принадлежавшие очень хорошо нам знакомой фирме, а именно нашему приятелю Земцову, то и тогда никто не явился к нам навстречу, как это постоянно бывало до сих пор. Итак, мы должны были без «обычной свиты» подняться на берег и отправиться в город, чтоб отыскать там г. Новикова, к которому у нас были рекомендательные письма от Сидорова. По дороге внимание наше было привлечено великолепною вывескою, на голубом фоне ее было написано золотыми буквами: «Ренский погреб». Я невольно при этом вспомнил Бремен и мысленно перенесся в высокие, внушительные комнаты городского винного погреба. Хотя мы вообще не увидели здесь никакого погреба, а обыкновенный деревянный барак, но тем не менее могли надеяться, что бутылки настоящего вина добрались и сюда. Во всяком случае, следовало попробовать. При этом оказалось, что «ренский погреб» не содержал в себе ни одной бутылки виноградного вина, а только русское «вино», т. е. водку, и, сверх того, какие-то микструры, которые продавались здесь под названием коньяка, мадеры, хереса, «шпанских вин» и т. д. За неимением лучшего, пришлось нам довольствоваться этими снадобьями.

Между тем явился встречать нас исправник г. Попов и проводил нас к Новикову. Здесь нас приняли очень приветливо, угостили чаем, но желаемых сведений мы здесь не получили по весьма простой причине: при дальнейшем разговоре оказалось, что г. Новиков совсем не тот, к которому у нас были рекомендации, а только его однофамилец, а тот находился в настоящее время в отсутствии, что, впрочем, нисколько не уменьшило радушия приема.

Так как доктор Брэм желал пополнить свой незначительный запас красного вина, мне тоже нужно было сделать кой-какие покупки, то мы и продолжали осмотр города и вполне ознакомились с ним. Арон Аронович, ссыльный, так называемый «немецкий» еврей из Одессы, отсоветовал нам искать красного вина, так как такового не имеется, что и оказалось справедливым; он очень метко заявил:«Азе хотите вы пить красное вино, пейте зе квас». Мы побывали во всех лавках, трактирах и харчевнях, которыми Березов изобилует, как главный центр торговли водкой2, и туземцы не чувствуют в ней недостатка. В этих ядовитых лавках представлялась нам не столько малоутешительная, сколько оригинальная картина. На этот раз мы любовались уже не видами, а жанровыми картинами: наши ямщики, добрые остяки, некоторые с своими прекрасными половинами, пропивали весь тяжелый заработок многих часов и находились в состоянии соответствующем выпивке. Чтобы убедиться воочию в так часто описываемой способности остяков к пьянству, мы велели подать еще водки и убедились, что рассказчики говорили чистейшую правду. Нежный пол, надо признаться, еще значительно превосходил в этом деле сильный пол: одна красавица выпила целую бутылку водки с такой быстротой, что привела нас в удивление. В извинение ей я должен прибавить, что здешняя водка (15 коп. бутылка) очень слаба и содержит не более 20 процентов спирта и очень много сивушного масла. При питье остяки, выпив рюмку до дна, каким-то особенным манером раскачивали пустую рюмку над головой и крестились, так как остяки «христиане»! Затем они старались поцеловать полу платья и сапоги угощавших их. Имея в виду то мнение, что человек в пьяном виде обнаруживает свой настоящий темперамент, должно заключить, что остяки – беззаботно веселый народ и что они очень нежные супруги, в чем я вообще убедился впоследствии. Так, Марья Павловнв – все остяки носят здесь христианские имена – целовала красное, обрюзглое лицо своего Ивана Петровича, или как бы там его ни звали, с такой горячностью и нежностью, точно в первый раз находилась в его объятиях, и он отвечал ей тем же; одним словом, мы были свидетелями настоящей идиллии из золотых пастушеских времен. Исправник, впрочем, уверял, что эти трогательные сцены всегда оканчиваются супружескими ссорами, но я считал это за клевету. Как мирно, хотя и покачиваясь, идет эта толпа к лодкам, захватив про запас бутылочку! Какая может быть тут ссора?! Но что я вижу?! Нежная Ивановна, едва ли семнадцатилетняя молодая женщина, вдруг падает на землю и бьет свою приятельницу, которая хочет оказать ей помощь; мужчины, без сомнения, к ним присоединятся, и в конце концов исправник, пожалуй, будет прав.

Так как на обратном пути гребцами попали к нам тогдашние участники попойки, то я могу здесь прибавить, что ссора была прекращена в самом зародыше: исправник всю компанию посадил в «кутузку». Освежившись сном, мирно отправились они по домам и пожертвованную им мною запасную бутылку свезли оставшимся лома, что служит доказательством того, что они честно держат слово, несмотря на соблазн.

Березов (по-остяцки Сумывач, по-самоедски Ху-Харн), находящийся под 64° север. шир., – единственный город на Оби к северу от Самарова и место управления округом, простирающимся от Сургута до северной оконечности полуострова Ямала, т. е. более чем на 11 град. широты; но на 10 квадратных верст приходится в нем не более одного жителя. Город, основанный в 1593 году, сто лет тому назад насчитывал до 150 домов; в настоящее время в нем прибавилось не более 50–60; жителей 2000 (1659, по Шванебаху). Большинство последних – русские, потомки казаков, команда которых стоит здесь, но пеших, так как лошадей здесь очень мало. Город расположен, как уже упомянуто выше, на левом высоком, песчаном и глинистом берегу Сосьвы (река горностаев; по-остяцки сосс – горностай), которая на 27 вер. ниже впадает в Малую Обь, на высоте только 88 футов над уровнем моря (Гофман; на 20 ф., по графу Вальдбургу). На одну версту ниже города впадает в Сосьву Малая Вогулка. Рукав последней, протекающий через болотистую котловину, через которую перекинуто два моста, делит город на две части: северную – меньшую и южную – большую.

В первой, на самом краю крутого берега Сосьвы, подле прекрасного первобытного леса, возвышается церковь во имя Богородицы, основанная князем Александром Меншиковым3, который, по всему вероятию, и посадил эти прекрасные лиственницы и пихты. Могила же этого знаменитого государственного мужа и полководца находится не здесь, но возле другой церкви – собора во имя Воскресения Христова.. Она значительно больше первой, но, судя по внешнему виду, требует больших поправок. Между драгоценностями этой церкви, состоящими из приношений князя Меншикова, находится золотой медальон с локоном волос, который он до самой смерти носил на груди. Мы сами не видели ни этих реликвий, ни могилы князя и его товарища – графа Генриха Остермана, так как от них не осталось и следов. Но народ указывает место, где покоится прах дочери Меншикова, бывшей царской невесты. На смертные останки последнего министра нечаянно натолкнулся Гофман в 1848 году. Уральская экспедиция видела могилы Остермана и Меншикова, обозначенные громадными крестами и оградами. Теперь же эти последние видимые знаки, воздвигнутые памяти великих людей, когда-то сильных и могущественных и умерших здесь в изгнании, исчезли совершенно. Для людей образованных вынужденное пребывание в таком месте, как Березов, должно быть ужасно. Даже почти невежественный еврей Арон Аронович, когда я спросил его, как они тут живут, отвечал: «Как ми тут зивем? Как зивые погребены!»

Улицы широки и неправильны, и так как частью проложены на болотистой почве, то, чтобы дать возможность проходить пешеходам, по бокам их сделаны дощатые мостки.

Старые, частью полуразвалившиеся дома разбросаны далеко друг от друга. Многие были теперь необитаемы, и окна их заперты или заколочены, так как обитатели этих домов находились на летнем рыбном промысле. Последний составляет часть заработка обывателей, так как они ведут меновую торговлю сушеной и мороженой рыбой до Тобольска, а также и с туземцами. По словам исправника, ежегодно продается рыбы на 155 000 руб. Небольшой, обнесенный стеклянной галереей базар, так же как и другие лавки, вмещает в себе всевозможные продукты. Между прочими я видел здесь косы со штемпелем «К.К.» привилегированной фабрики в Штейермарке! Торговля мехами играет немаловажную роль, но, кажется, значительно упала. По крайней мере, я нашел цены на малицы и прочую местную одежду из оленьих шкур и вообще на меха далеко не дешевыми. Так, за шкурку песца просили с меня 1 руб. 20 коп., за обыкновенную плохую летнюю шкурку лисицы 2 руб., за зимнюю 4–5 руб., за росомаху 5–51/2 р., за плохого, очень светлого соболя 13–15 руб., северного оленя 2 руб. 50 коп. Я видел только шкуры этих животных, так как теперь сезон меховой торговли еще не наступил и на складах было очень мало запасов мягкой рухляди. От одного из главных скупщиков (так как людей специально занимающихся меховой торговлей здесь не имеется) я узнал, что ежегодно в Березове продается до 200 (очень светлых) соболей4. Настоящего голубого песца здесь не знают, но мне показывали так называемого «крестоватика» (песца в летней шкурке). Черно-бурая лисица попадается очень редко и ценится до 150 руб. и более. Волчьих мехов очень мало в продаже; лосей и медведей совсем нет. Зимою же привозятся с Печоры через Новую Землю белые медведи5 и стоят, смотря по величине и белизне, 5–12 руб. Главной статьей меховой торговли все-таки остается беличий мех. Наиболее значительной статьей торговли можно назвать муку, которая и поныне все тем же более 300 лет известным путем отправляется на Печору. Путь этот идет через Сосьву и Сыгву (по-остяцки Сак-я) к юртам Лепина, куда летом приходят даже большие суда и где ижемские зыряне имеют хлебные магазины. Здесь хлеб лежит до зимы в магазинах и зимою отправляется на Печору, а летом на лодках сплавляют его по Сухер-я в Нак-Соры-я, впадающую в Щугор, откуда приходится делать сухим путем лишь 49 верст.

Земледелие в Березове уже невозможно, так как возделывание картофеля, бобов, гороха и огурцов стоит уже больших трудов; но иногда еще встречаются одинокие георгины. Напротив того, роскошные луга Сосьвы, в настоящую минуту залитые водою и образовавшие необозримое море, доставляют громадное количество сена, вследствие чего, при небольшом числе лошадей, держат значительное количество крупного рогатого скота, много овец, коз и даже свиней. Но самые важные домашние животные для березовцев – северные олени и собаки, служащие для езды и перевозки тяжестей…

В сопровождении исправника посетили мы несколько зимних остяцких юрт (по-остяцки тал-хот), расположенных в конце города и теперь покинутых. Они оказались вовсе не такими плохими, как их изображал Паллас… Они сложены из бревен и весьма целесообразно покрыты дерном. Сбоку проделано окно, бывшее теперь открытым, так как «стекла» растаяли. Вместо стекол, вставляется чистый кусок льда, который примораживается к раме и зимою дает достаточно света для этого люда. Внутри избушки находится сначала как бы прихожая, а затем настоящая жилая комната, которая ради тепла сделана половину в земле. Здесь вдоль стен прибиты лавки для спанья, а в середине расположен очаг. Зимою при большом числе обитателей пребывание тут не должно быть особенно приятно, но я знаю местности в Германии, где люди помещаются нисколько не лучше. Так, в болотистых местностях северной Германии есть дома также без труб, и в них столько же дыма, копоти и вони, как и в остяцких зимних юртах. […]

13 станций, предстоявшие нам до Обдорска и отдаленные одна от другой на 25–50 верст, требовали гораздо больших усилий от гребцов, чем вышележащие. Хотя мы на протяжении 495 верст получали лишь слабосильных с виду остяков, однако они как нельзя лучше могли померяться силами с русскими и довезли нас до Обдорска в трое суток и 2 часа. Зуев (в 1771 году) проехал это расстояние почти во столько же времени (3 дня). […]

Большой Устрам (2-я станция) представил нам картину смешанного русского и остяцкого рыбацкого поселения – русские бревенчатые избы и чумы туземцев, т. е. конические шалаши, устроенные из жердей и покрытые кошмами и берестой. С внутренностью их мы скоро познакомились. Сушка рыбы здесь производится совсем иначе, чем мы видели прежде, именно: рыба вешается прямо на перекладины, соединяющие воткнутые в землю колья, между тем как выше Березова рыба сушится на помосте, устроенном на 4 столбах, к которому ведет примитивная лестница – бревно с зарубками. В случае надобности, дабы собаки не могли воровать рыбу, бревно это отнималось прочь. Остяцкие собаки складом и шерстью похожи на волков (впрочем, встречаются черно-пегие и белые) и как нельзя более гармонируют с подобными поселениями. Чужих людей они встречают весьма трусливо и молча, так что мы сначала думали, что они вовсе не лают… Поселение представляло весьма оживленную картину. Мужчины были заняты развешиванием своей добычи, женщины – ее приготовлением. Одна русская женщина, несмотря на бесчисленное множество комаров, просеивала муку для хлеба, а мальчик растирал на камне соль. […]

В Гоновацкой (11 июля 6 ч. утра) комары заставили нас искать убежища в одном из 5 чумов, дабы можно было съесть обед, состоявший главным образом из рыбы. Посредством весьма практично сделанных опахал (по-остяцки йо-лубза) из крыльев лебедей, гусей или больших белых сов внутренность чума была очищена от этих мучителей. Тлевший кусок сгнившей ивы распространял густые облака дыма и препятствовал комарам проникнуть во внутренность чума, зато вонючий дым так сильно ел глаза, что я с большим трудом окончил свой рисунок. Последний изображает внутренность остяцкого чума, в котором, само собою разумеется, главное место занимает ящик с землею, служащий для разведения огня. На огне кипит котел, а на длинных жердях провяливается очень неаппетитно выглядывающая рыба, развешенная рядом со старыми сапогами и прочим платьем. Большой железный котел (по-остяцки обипут), тщательно закрытый деревянным кружком, содержит в себе весьма невзрачную на вид темную жидкую массу, издающую сильный запах рыбьего жира. Туземцы едят это кушанье с хлебом и со многими другими приправами, даже с ягодами. Впрочем, чум не представляет ничего отталкивающего или отвратительного; по стенам приделаны полки, на них расставлена различная посуда из бересты, заготовленные связки которой лежат у двери, а также наполненные мукой и перьями мешки, приготовленные с немалым трудом из налимьей шкуры и называющиеся пане-шир или пане-сох. Здесь также нет недостатка в образах, которые занимают обыкновенно почетное место против дверей, там же, где у остяков-язычников стоят идолы (по-остяцки лонх). Но здешние жители – еще «добрые христиане», и наш хозяин, не имеющий понятия ни о каких изображениях, кроме изображений святых, когда я показал ему оконченный рисунок его собственного жилища, принялся покрывать его поцелуями, так что я поспешил спасти свою работу от его жирных, лоснящихся губ.

Несмотря на робость и застенчивость женщин, всячески старавшихся скрыть свое лицо от посторонних взглядов, здесь нам их опять дали гребцами. Между ними находилась одна мать, взявшая с собою своего грудного ребенка в весьма практичной берестяной люльке6, покрытой оленьей шкурой. Главную одежду женщин и девушек составляет шуба, украшенная стеклянными бусами; кроме того, на голове у них повязан пестрый платок (по-остяцки оксан) с крупными разводами и обыкновенно обшиваемый самими женщинами длинной бахромой из крапивной пряжи собственного приготовления. Из-под платка висят длинные, большею частью искусственные косы (по-остяцки оох-саву, самоедски – гуш), к которым ради украшения прицеплены оловянные пуговицы, цепочки и т. п. Впрочем, нам не раз, хотя и случайно, удавалось видеть прекрасно сложенные икры и хорошенькие маленькие ножки этих красавиц, цвет лица которых, хотя вообще смуглый, у некоторых был так же бел, как и у нас. Иголки, кусочки сахара и т. п. вещи, которые я всегда имел при себе, делали их доверчивее, а что они любят водку, в этом мы имели уже случай убедиться. В Кушеватской представилось нам тому новое доказательство. Деревушка эта расположена в красивой местности, на правом лесистом берегу Большой Оби. Это единственное русское село с церковью на всем пространстве нашего пути…

Мы прибыли сюда (11 июля в 10 ч. утра) как раз в Петров день, большой праздник, особенно чтимый русскими. Оказалось, что он также почитается и остяками, так как мы еще издали услышали веселое, хотя нельзя сказать, чтобы мелодичное, пение, раздававшееся из одного чума. Мы нашли там трех женщин, которые не только обрадовались сделанным им мною маленьким подаркам, но были растроганы ими до слез. По крайней мере, одна молодая женщина с искусанным комарами грудным ребенком вдруг расплакалась, и мы, не видя других причин, приписали это внезапному приливу чувства благодарности. Может быть, причиной тому было также действие водки, выпитой в честь святого: когда они провожали нас в другой чум, мы заметили, что они-таки сильно покачивались.

В орнитологическом отношении Кушеватская (65° сев. ш.) представляла большой интерес присутствием полевых воробьев; домашних воробьев7 и домашних ласточек здесь уже не было. Воробья видели мы в последний раз в Березове, ласточку на предыдущей станции, по обыкновению, доверчиво гнездившуюся в чуме туземца; ее отсутствие в больших деревянных домах было весьма странно. Прочие породы птиц были все те же: серые вороны, изредка сороки, вьюрки, чечетки (Fringilla linaria), овсянки-карлики, болотные воробьи, большой серый дрозд, пеночки (Phyllopneuste trochilus, borealis et tristis), чеканы, чайки (Larus ridibundus, Larus minutus), крачки (Sterna hirundo) и бесчисленное множество уток, между которыми впервые начали встречаться черные турпаны.

На обширной водной поверхности царствовала могильная тишина; только один раз мы обогнали безобразное судно, называемое баркой… […] Вода сбыла, и потому плоские берега обнажились на большое пространство. Лес по большей части состоит здесь из березы и лиственницы, между тем как прежде преобладали хвойные породы. Вид этот можно назвать типичным для правого, почти неизменяющегося берега Оби.

Мы вполне наслаждались теперь, так как путь наш шел подле левого высокого (во 100 и более футов), местами отвесного, крутого берега. Он повсюду состоял из светлого мергеля, глины и песку и был размыт и подмыт разливавшейся водой. Насколько рыхла была эта почва, можно было видеть во многих местах. Даже незначительных волн, нагоняемых веслами, было достаточно, для того чтобы она отделялась большими глыбами и сыпалась сверху длинными полосами наподобие водопада. […]

Мы уже имели случай видеть дорогой, а именно на станции Кашгарской, многие произведения, свидетельствовавшие о прилежании и ловкости остяков, но нигде эти способности не высказались так резко, как в Паравацских юртах – самой большой остяцкой деревне на нашем пути. Мы прибыли сюда 13-го июля (в 81/2 ч. утра). На широком, покрытом зеленым дерном береговом холме расположено от 10 до 12 хижин, живописно окруженных роскошным хвойным лесом. Хижины, хотя и не обитаемые зимою, были большей частью выстроены из бревен, очень опрятны внутри и обнаруживали некоторый достаток. Не только полы были устланы по бокам циновками (по-остяцки норе), красиво сплетенными из какой-то травы, но и домашняя утварь была лучше и богаче… Они (жители. – Сост.) не принадлежали к бедным родам, существующим исключительно рыбной ловлей, а занимались также оленеводством. […]

 

Предметы, служащие для передвижения

 

Мы имели случай видеть здесь все вещи, обыкновенно употребляемые остяками: начатые и вполне готовые санки для запряжки оленей и собак, лыжи, лодки, весла, все очень чисто и аккуратно сделанное, несмотря на несовершенство инструментов. Особенно понравились нам узкие челноки (по-остяцки хай-шоб), состоящие из выдолбленного древесного ствола и, несмотря на свою легкость, поднимающие шесть человек и более. Замысловатые ловушки (по-остяцки йенанг) для ловли горностаев и белок и самострелы (по-остяцки оксар-жогл) на лисиц возбудили наше удивление. Так же искусно были устроены верши для рыбы (по-остяцки поданг-пон). Они делаются из сосновых или лиственничных дранок, имеют в длину до 12 футов, а в ширину и вышину до 6 фут.

Так как подобный снаряд был слишком громоздок и не мог быть нами взят, то я к своему возвращению заказал его модель и могу прибавить здесь, что честные остяки сдержали слово. В избушках видел я красивые луки, но и здесь, как впоследствии убедился, что инородцы очень неохотно расстаются с ними. Это происходило не исключительно от суеверного мнения, что именно этот лук никогда не дает промаха, но из привязанности к любимому оружию, с которым и мы тоже нелегко расстаемся. Луки остяков (йогль) большей частью сделаны чисто и аккуратно из двух склеенных между собою упругих прутьев березы и лиственницы и иногда обвиты берестой, так же как и тетива из просмоленной конопляной бечевки. Во избежания ушиба от отдачи тетивы, стрелок привязывает к большому пальцу левой руки овальную дощечку (по-остяцки йошкар), которая большею частью делается из оленьего рога. Длина лука бывает от 5–6 фут. Стрелы, сделанные из дерева, имеют обыкновенно в длину от 21/2 до 3 фут. и на конце вилообразно расщеплены, в основании же снабжены 2–4 рядами перьев, вырезанных большей частью из хвоста глухаря. С этими стрелами обыкновенно охотятся за лисицами и крупной дичью, между тем как для охоты за белками употребляются стрелы с тупыми наконечниками из дерева или кости, чтоб не испортить шкурки. Для водяной птицы употребляют стрелы с железным ланцетообразным наконечником, около которого приделана поперечная перекладинка в виде буквы «S», чтобы стрела не могла пробить птицу насквозь.

«Остяк – превосходный стрелок! Часто случалось видеть его в легком челноке на Оби, и, как только приметит он утку или гуся, быстро кладет весла в лодку, лук натянут, и птица падает со стрелою в сердце. Сотни лиц заверяли меня, что никогда не видали, чтоб остяк промахнулся», – так говорит Альбин Кон (Sibirien, p. 37), но это описание очень далеко от действительности. В Тюмени и других местах нам тоже рассказывали об искусстве и ловкости остяков в стрелянии из лука, говорили, что они попадают в цель на сорок сажен (280 футов); но то, что нам привелось видеть собственными глазами, было далеко от этого, хотя тем не менее удивляло нас. Стрелы могли лететь на 120–150 шагов, но на таком расстоянии о попадании в цель не могло быть и речи. Однако если стрела была пущена в густую стаю птиц, то являлась жертва, и этого было достаточно. Впрочем, мы видели, как в тридцати шагах остяки не раз попадали в воткнутую в землю палочку не более 2 дюймов толщиною. Что ни остяки, ни самоеды не проделывают ничего необычайного со своими луками – подтверждают Гофман, Миддендорф и Шренк. […]

От Паравацких юрт правый берег Оби постепенно понижается. Мы покинули его и снова повернули к заросшему ивами рукаву левого берега; принадлежал ли этот рукав к Большой или Малой Оби – осталось для нас нерешенным. Действительно, трудно было составить себе точное понятие о реке среди этого обширного водного лабиринта, тем более что и сведения, сообщаемые туземными жителями, были очень сбивчивы и нередко противоречили одно другому. Река становилась все шире и шире и наконец заняла такое громадное пространство, что то тот, то другой берег исчезал из глаз или становился едва заметным, принимая вид самой узенькой зеленоватой полоски. […]

Вскоре увидели мы на крутом, но не особенно высоком берегу Обдорск – цель нашего путешествия, 10 домов и церковь. Картина приняла более определенные очертания, когда мы въехали в Полуй, заливавший громадные луга, поросшие ивами, и соединявшийся с Обью так, что нельзя было распознать, где кончается первый и начинается другая. […]

Глава XII. Через тундры (От Обдорска до Карской губы и обратно)

16 июля рано утром и после 65-часового пребывания покинули Обдорск – последнее населенное место на Оби. Как обыкновенно в подобных случаях, мы были напутствуемы задушевными, ободряющими словами, советами; ожидание и радость выражались на всех лицах, кроме одного, залитого слезами. Горевал наш остяк Александр, в последнюю минуту заменивший любимого сына своего Павла.

В страхе за судьбу своего первенца, здорового 19- или 20-летнего малого, чадолюбивый отец еще заблаговременно приставал ко мне со слезами и жалобами. Пришлось ему самому заменить сына, так как Зыков был записан в контракте. Мать Зыкова, более заботившаяся и беспокоившаяся о сыне, чем о муже, взяла перевес и откомандировала мужа. Это может служить резким доказательством того, что остячки не рабы своих мужей, как гласит большая часть описаний, но сами повелительницы. Comme chez nous! […]

Пешее хождение по правому берегу на расстоянии более немецкой мили близко познакомило нас с его строением. В противоположность левому, он, как и прежде, высок и состоит частью из отвесных песчаных, глиняных или мергелевых обрывов, покрытых роскошною древесною растительностью, довольно высокими лиственницами, соснами, перемешанными с ивами, березами, ольхами и рябиной, и вообще растительностью, свойственною тундре, т. е. малорослою березою, брусникой, покрытою мхом и морошкой в цвету и осокой. Отвесный берег не опускался, как прежде, к самой реке, но между ним и водою оставалась широкая песчаная полоса, усеянная мелкими, крупными голышами, даже целыми глыбами различных горных пород: сиенита, гранита, порфира, диорита, гнейса, известняка и т. п.

Серые вороны, редкие сороки, красногрудые чечетки (Fringilla linaria), пеночки (Phyllopneuste trochilus) оживляли эти береговые чащи, которые, кроме того, кишели комарами.

Первая станция Князь-юрты (т. е. княжеские юрты) представляла особенный интерес, так как здесь летом в продолжение некоторого времени живет остяцкий князь… Я уже знал эту высокую особу из описания путешествия Кастрена8 и нашел князя очень изменившимся; это главным образом относилось к его одежде, которая ничем не отличалась от одежды простых остяков. Его безбородое лицо, лишенное всякого выражения, с тусклыми серыми глазами, важно вытянутая нижняя губа, морщины на лбу и щеках и гладко зачесанные назад белые волосы напоминали скорее немецкого филистера, чем тип кровного остяка, родословная которого начинается с 1601 года. Со времени свержения Кучум-хана остяки были также обложены данью и мелкие остяцкие князьки лишились своих владений. Царь Борис Федорович назначил правителем Обдорской земли «до берегов Ледовитого океана» лишь одного Василия, который и был обязан управлять всем округом и собирать ясак и десятину. Когда праправнук этого Василия, Тайшин, принял православие, имя его было дано фамилией всему княжескому дому, что было подтверждено9 императрицей Екатериной в 1768 году. Нынешний глава этого дома Иван Матвеевич также носит эту фамилию. Правление его, однако, не было совершенно спокойно. Даже на этом холодном севере произошло народное восстание под предводительством одного претендента, и остяки изгнали своего родового князя, который принужден был бежать из своей резиденции. Это случилось более тридцати лет назад; теперь же Иван Мтвеевич пользуется любовью своих подданных. Я несколько раз спрашивал их, будут ли они повиноваться приказаниям своего князя, и они, казалось, находили вопрос этот совершенно излишним. Преданность эту я находил весьма трогательной, так как у нас никто не стал бы повиноваться князю, который, как Иван Матвеевич, все потерял и ничего более не имеет. Владея прежде 10 000 голов оленей (по Гофману, еще в 1848), он был одним из богатейших владельцев и по праву главой своего народа, но теперь богатство его уменьшилось от эпидемии до 700 штук, и в настоящее время князь – бедняк, который получает от правительства 30 руб. годового оклада и не в состоянии достигнуть своего прежнего блеска. Впрочем, князь и теперь в некотором отношении – повелитель и властитель страны, так как он не только представляет высшую инстанцию во всех тяжебных делах туземцев, но и русские и другие иноплеменники, которые желают поселиться в Обдорске, должны платить ему за это право. Как мне говорили в Обдорске, доходы эти передает он церкви, если они доставляются не водкой, что бывает в большинстве случаев.

Князь встретил меня на берегу и повел в свою юрту, большую, чистую, выложенную у стен красивыми циновками; во всем прочем она ничем не отличалась от других. Надежды мои собрать сведения о стране и ее жителях от «повелителя и отца народа» оказались тщетными: он заявил, что на Шучьей и Карской губе, куда, как говорит Шифнер в предисловии к Кастрену, он отправляется каждое лето, никогда не бывал, но, говоря это, он лгал, так как очень хорошо знал страну и Гофман встретил его там в 1848 году. Но он имел при этом в виду, что в тех местностях будут пастись его стада. Напротив того, князек очень много рассказывал о Петербурге, об императоре Николае, пожаловавшем ему золотую медаль, почетную саблю и т. д. Но о вещах, о которых я его расспрашивал: об истории, сказках, народных преданиях, легендах, – он не мог ничего сообщить мне, и когда я его спросил относительно идолопоклонства, то он стал уверять меня, что оно давно уже исчезло и что все остяки – хорошие христиане. Насчет лет своих князь тоже не мог сказать ничего верного, но полагал, что ему около 60, так же отвечал и на другие вопросы. Он не мог даже сказать, в какое время зимы можно отправляться отсюда в Обдорск на оленях. Я покинул эту высокую особу сильно разочарованный, но подарил ему бутылку водки, чтоб он не мог того же сказать обо мне. Князь принял мой подарок с нерешительностью, говоря, что прежде не пренебрегал этим напитком, а теперь вот уже несколько лет не употребляет его. Но этот зарок был, как видно, не очень серьезен, так как едва успел я напиться чаю и срисовать юрты, как он уже пришел отдать мне визит в моей лодке и стал просить другую бутылку будто бы для своего единственного сына – престолонаследника, занимавшегося приготовлением неаппетитно выглядывавшей рыбы. Так как у нас был очень скудный запас водки, то я должен был отказать князю в его просьбе, и когда он намекнул на «князя» нашей экспедиции графа Вальдбурга, покойно спавшего или притворявшегося спящим, то я отвечал ему, что он подобно ему воздержный человек, не употребляющий спиртных напитков.

Единственно, за что остался я благодарен князю, – это за его убедительную речь к нашему Александру, хорошо на него подействовавшую. Хотя христианин уже во втором поколении, он с трепетом и ужасом относился к страшным волнам Оби и к еще более опасному большому шайтану (большому черту), царствовавшему на Щучьей. Его неутешные слезы иссякли после увещаний князя, и он сделался почти настолько же мужествен, насколько был прежде труслив.

В несправедливости слов князя касательно идолопоклонства мы могли убедиться на второй станции, Кюхате, потому что здесь все туземцы, между ними также самоеды, были еще язычниками.

Кюхат – рыболовное поселение, каких так много встречается на нижней Оби и в области ее устья, но оно больше всех нами до сих пор виденных. Здесь дело ведется на средства одного из важнейших тобольских рыботорговцев, Ивана Николаевича Корнилова, на которого работают 35 русских и столько же туземцев. Последние получают небольшую плату за пользование местом, имеют долю в улове и сверх того делают достаточные запасы на зиму для своего собственного потребления, так как рыба известной величины не годится для соления. Любезный приказчик, под ведением которого находилось это поселение, показал мне его во всех подробностях и дал всему подробные объяснения. Он сам и семейство его живут в легоньколм сарайчике, снабженном лишь самым необходимым. Для русских рабочих служат избы, грубо срубленные из бревен и покрытые хворостом и дерном; в этих хижинах нет ничего, кроме общих нар для спанья, и они нисколько не лучше чумов, где помещаются туземцы. В некоторых рыболовных поселениях, где работает один или очень мало русских, они бывают помещены еще хуже.

Русские рабочие, так же как и все снаряды и обзаведение, к которому принадлежит и корова, отправляются из Тобольска на барке, как только пройдет лед. Весь материал для постройки сараев доставляется также оттуда. Люди нанимаются на 4–5 месяцев и получают за сезон от 20 до 30 руб. и сверх того одежду, состоящую из кафтана (называемого гусь), рубашки, штанов, сапог (бродни), а также пищу, табак и в праздничные дни порцию водки. Мясо дается только на пути туда и обратно. Я вспомнил при этом, что голландские рыболовы в Швеции также очень редко получают мясо, а норвежцы и вовсе не получают его. Впрочем, эти люди вполне довольствуются рыбой; они, как и туземцы, с аппетитом пожирают ее сырую, как наши рабочие сало.

Искусство женщин потрошить и приготовлять рыбу, вследствие беспрестанной практики, дошло до совершенства. Для чистки рыбы употребляется оленья лопатка, заостренная по краям, – инструмент весьма практичный для этой цели. Хотя Паллас (Зуев) с религиозным суеверием заявляет о необходимости продольного разреза, начиная от брюшных перьев, но решительная выгода здешнего метода должна взять перевес. Так же быстро, как делается разрез, в один прием вычищается печень и все содержимое внутренней полости. Мне иногда приходилось видеть, как жадно съедались остающиеся части жира и крови, но никогда я не видал, чтоб «внутренности употреблялись в виде десерта», как рассказывает г. Поляков. Внутренности часто выбрасываются, но иногда сохраняются в сосудах ради стекающего с них жира. Эта маслянистая масса… не скоро портится и служит вместо масла; в нее макают хлеб, а также жгут в ночниках.

 

Приготовление рыбы

 

Употребление сырой рыбы замечается не только между остяками и самоедами, но между всеми жителями северной Сибири, также и русскими. Это считается специфическим средством против скорбута. Обычай этот принят также у японцев… и многих других народов, а «о вкусах не спорят». Я пробовал мясо нельмы и нашел его приторным и безвкусным, так же как прежде семгу в Лапландии, которую там едят без всякого приготовления и приправы. Впрочем, остяки и самоеды умеют так искусно разрезать рыбу, что еда нисколько не возбуждает отвращения, и я часто с завистью смотрел на наших людей, как они с аппетитом завтракали искусно нарезанными полосками двухфутовой рыбы, обмакивая их в жир. Даже маленьких детей, не умеющих еще ходить, нежные матери нередко кормят сырой рыбой.

Соление рыбы в русских поселениях производится так же, как в Норвегии: выпотрошенную рыбу кладут на 8–9 дней в соленый рассол и, когда она достаточно пропитается солью, ее просушивают и связывают в тюки. Но обские рыбаки не умеют так хорошо вялить рыбу, как в Норвегии, чему, без сомнения, содействуют более благоприятные местные и климатические условия последней. Главная ошибка состоит по преимуществу в том, что на Оби употребляется не чистая, а смешанная с другими составными частями (глауберовой и горькой солью) степная соль, которая портит вкус рыбы. Если б употреблялась такая превосходная французская и португальская соль, как в Голландии, Норвегии и др., то, без сомнения, приготовленная рыба была бы лучше, хотя немало виноват в этом несовершенстве первобытный способ заготовления. Недостает также удобной, чистой посуды. Так, в Кюхате, когда не хватает больших, хорошо сделанных бочек для соления, то вырывают ямы, наполняют их водой и сохраняют в них излишек свеженаловленной рыбы; такие ямы дают знать о себе издалека по ужасному запаху. Подобная гниющая рыба, само собою разумеется, должна портить и другую, свежую. По счастью, русский простой народ, для которого предназначается обская рыба, весьма неприхотлив.

По словам приказчика, в Кюхате в сезон, начавшийся в нынешнем году 5-го июня и продолжающийся до начала сентября, с небольшим в три месяца добыто 2000 пудов рыбы и 50 бочек ворвани, всего стоимостью по средним ценам на 5000 руб. Как велики были расходы на это – мне в точности неизвестно. Если вычесть отсюда жалованье рабочим 800 р., и стоимость соли10 (400 пуд. по 70 коп.) 280 р., и провоз (10 коп. с пуда) 200 руб., то уж составится 1300 руб. Если же сосчитать капитал, затраченный на барку, на материал, снаряд и провоз, содержание рабочих и долю туземцев, то составит[ся] уже значительная сумма, и из этих цифр ясно видно, что чистого барыша далеко не так много, как иногда утверждают. Не мешает также иметь в виду, что годы неудачного лова и разные убытки должны также покрываться хорошими годами. То же самое говорили мне другие опытные люди, занимавшиеся рыбным промыслом… 

Смотря по удобству положения аренда… «песков» стоит от 20 до 200 руб. и более. О дозволении ловить рыбу остяки большей частью условливаются сами и так, чтоб улов делился пополам; здесь арендатор должен был делиться с остяками, которым принадлежит эта местность. Для остяка-владельца работали его земляки. При этом обыкновенно условливаются, что туземцы из своей доли возьмут лишь столько, сколько им нужно для себя, а остальное уступят русскому предпринимателю за известную цену. По свидетельству Полякова, девятивершковый муксун выше Самарова стоит рубль, между тем как выше Березова эту цену дают за 8 муксунов, ниже Березова – за 10, ниже Обдорска на Надыме – за 25–30 штук. Чем дальше вниз по течению, тем цены становятся все ниже и ниже. Мера в 9 вершков издавна принята на практике, так же как и правило, что две рыбы меньшей меры идут за одну. Условия эти оказываются совершенно одинаковыми с условиями, существующими в России. Из слов Шренка видно, что в Ладоге единицей меры считается рыба 12 вер. и две рыбы меньшей величины также идут за одну. О целесообразности и справедливости таких условий судить трудно, довольно того, что они существуют.

Если г. Поляков сильно осуждает это произвольное назначение цены, а также и всю «разбойничью систему», применяемую его русскими соотечественниками на обском рыбном промысле, то осуждение это мне кажется также голословным, т. е. без глубокого понимания дела. Если б г. Поляков имел случай познакомиться с большим рыбным промыслом в Голландии, Норвегии или в восточном Финмаркене и с тамошней кредитной системой, он бы мягче судил о своих соотечественниках. Что касается выставленных им цифр, то они могут только смутить человека, не понимающего дела, и уронить его соотечественников особенно во мнении иностранцев. Когда он, например, говорит, что продажа 500 000 пудов обской рыбы в Тобольске доставляет барыша миллион руб., причем собственники рыбных промыслов, остяки, получают за аренду лишь 10 000 руб., то это вычисление его так же неверно, как и вычисление барышей предпринимателей, которые, по его словам, платя не более 200 р. аренды, получают от 10 до 35 тысяч дохода. При таких расчетах читатель может подумать, что счастливый предприниматель положит в карман до 34 00 чистого барыша, в действительности же эта цифра представляет только валовой доход без вычета издержек. Г. Поляков, путешествие которого было отчасти вызвано обществом тобольских рыбопромышленников, не сообщает, однако, какая сумма из дохода расходуется на снасти, жалованье и пр. Как я лишь слегка указал выше, издержки и капитал, затрачиваемые на это предприятие, довольно значительны. Один невод стоит 300 руб. Если Поляков видит благоденствие туземцев в том, чтоб «увеличена была доля туземцев», то дальнейшее описание остяков ясно покажет, какое пагубное употребление сделали бы они из этой доли. Если русский рабочий в Сибири весь заработок свой тратит на водку, не имея ни малейшей наклонности к приобретению, которая, безусловно, необходима для поднятия благосостояния населения, то как же ожидать и требовать этих качеств от туземцев? Неизвестно, верно ли, что большая часть приречного населения испортилась нравственно с прибытием русских рыболовов, но нет сомнения, что туземцы выиграли через это прибытие; к тому же русские имели полное право воспользоваться областью, которая без их предприимчивого духа не приносила бы никому никакой пользы. Кто, как мы, видел в пустынных тундрах туземцев-рыбаков, живущих в нищете среди рыбного богатства, тот должен признать, что те, которые работают на Оби вместе с русскими, пользуются сравнительно значительным материальным благосостоянием. Между тем как остяки прежде запасались рыбой лишь на зиму и, как рассказывает Паллас, иногда голодали, теперь они помогают разрабатывать источник богатства, который приносит им пользу в виде предметов первой необходимости, которых они прежде вовсе не знали или получали от странствующих мелких торговцев, причем нередко бывали ими обманываемы. Справедливо разбирая дело, мы находим, что оно производится так же, как и в других странах. […]

Картина человеческой деятельности оживлялась еще более бесчисленными чайками (Larus affinis), которые с громкими криками носились над сетями и похищали добычу перед глазами рыболовов; иные же сидели на высохших ветвях лиственниц. Осмотрев все в подробности, я направился к ближайшему лесу, состоявшему из прекрасных высоких хвойных деревьев, чтоб поискать там большого «шайтана» (больших идолов). Приказчик, утверждавший, что он один из русских знает это место, из уважения к туземцам не хотел, однако, указать мне его и называл мое предприятие безнадежным, что и оправдалось в действительности. После долгих скитаний я был доволен и тем, что нашел прежнее языческое кладбище, но при срисовывании его должен был бежать от комаров, которые не давали возможности четверть часа поработать карандашом.

Если мне не удалось отыскать большого шайтана, зато я мог по крайней мере утешиться маленьким, который был спрятан в одном чуме. Но я должен был что-нибудь ему пожертвовать и охотно принес первую «жертву идолу». Идол представлял бесформенную массу, завернутую в лисьи и другие меха, с медной бляхой, изображавшей лицо и прикрепленной на месте головы. Добрая хозяйка, несмотря на насмешки мужчин, решилась наконец показать «бабьего идола». Это была кукла, одетая, как остяцкие женщины, у которой вместо лица была медная пуговица. Несмотря на то что я предлагал высокую цену, они не хотели продать мне ни одного из своих богов, и, хотя мужчины смеялись над «богиней Зонгет», однако очень дорожили своим «муштером» (мастером). До сих пор он не покидал их в беде, говорили они, и накажет за это болезнью или даже смертью. Эта приверженность достойна похвалы и доказывает, что у этих нецивилизованных детей природы не все продажно, как предполагают люди цивилизованные, и что они при этом весьма снисходительно относятся к тому, кто делает им такие неделикатные предложения. Старовер, вероятно, иначе отверг бы предложение о продаже какого-нибудь особенно чтимого им образа святого. [...]

Путешествие в тундре, все равно зимою или летом, возможно только на оленях, и для этого нужно не 10 или 20, а целое стадо этих животных. На них Зуев добрался до Кары в 1771 г., Кастрен до Обдорска через Урал. Без них Гофман, Брант, Ковальский, Стражевский не могли бы привести в исполнение удивительные уральские экспедиции 1847, 1848 и 1850 годов. Когда я говорю, что летнее путешествие через тундру не менее затруднительно, если еще не затруднительнее, чем поездка чрез пустыню, то иные, может быть, недоверчиво покачают головой. Но если они прочтут путешествие Гофмана (стр. 168), то они убедятся в справедливости моих слов. Приготовления к такому путешествию должны начаться за месяц; для северо-западной Сибири, напр., на обдорской ярмарке, для того чтобы уговориться с владельцами оленей и нанять достаточное число последних. Уральская экспедиция 1848 года, несмотря ни на какие приказания, не была бы приведена в исполнение, если б обдорский купец Трофимов не отдал добровольно в ее распоряжение всего своего11 стада, состоявшего из 300 голов. Но даже и в том случае, когда все приготовления сделаны удачно, успех еще сомнителен и зависит от разных обстоятельств. Так, Зуев с трудом возвратился из поездки на Собь, потому что волки напали на оленье стадо и все его разогнали. Так, отделение Уральской экспедиции под начальством Стражевского, когда у нее пали все олени, должна была возвратиться12 на Обь пешком, причем подвергалась величайшим лишениям и питалась только ягодами и грибами (Гофман, стр. 167), иначе пришлось бы погибнуть в этих пустынях. Тундра – та же пустыня, хотя и не песчаная, а болотистая, и, если не грозит смертью от жажды, зато призрак голодной смерти восстает со всех сторон. Хотя доктор Брэм, граф Вальдбург и я уже имели понятие о тундре, но решились предпринять пешеходное путешествие лишь по незнанию некоторых обстоятельств и, без сомнения, отказались бы от него, если б знали, что в тундрах свирепствует эпидемия.

После тщательных и многократных, столь же утомительных, сколько и необходимых переговоров с нашими людьми и справок, мы убедились, что и нам необходимы были олени, для того чтоб добраться до Карской губы. [...] По плану следовало послать за оленями двух проводников, которые должны были возвратиться дней через 16. Так как не предвиделось добыть оленей ранее, то и было решено всем двинуться вперед, потому что никто из моих товарищей не соглашался остаться на месте, хотя это и было полезно для сбора коллекций.

Все люди наши также вдруг воодушевились и стали собираться в путешествие по тундре… [...]

Следовало еще сделать некоторые приготовления, сшить сумки и разделить провиант. Для нас, 4 европейцев, было уложено 12 фунтов мясных консервов13, 2 ф. мясного экстракта, 3 ф. чаю, 2 ф. кофе, 4 ф. сахару, 60 плиток бульона, немножко риса и 1 мешок сухарей. По-настоящему этот запас был недостаточен для 4 мужчин на 9 дней, но мы при этом рассчитывали на мясо оленей, белых куропаток и другую дичь. Оружие, боевые запасы (200 зарядов) и небольшое количество белья каждый должен был нести на себе, так же как и спиртные напитки, из которых я взял для себя и Мартына 2 бут. так называемого коньяку. Для людей было взято на каждого по 2 фунта сухарей в сутки, всего 150 фунт., кроме кирпичного чаю, так как они отказались от всего прочего. Им и без того приходилось тащить на плечах наши шубы и немало кухонной утвари, так как они совершенно справедливо заявили, что сани вовсе не годятся для перевозки вещей. [...]

В три часа пополудни 29 июля 11 человек (3 немца, 1 латыш, 1 русский, 2 зырянина, 3 остяка и 1 самоед) выступили со своими ношами в трудный поход; шествие наше напоминало собою караван евреев-разносчиков. [...] Нужно видеть тундру самому, чтоб иметь о ней верное представление. Насколько может видеть глаз, перед вами расстилается беспредельная равнина, покрытая мхом темно-охряного или белесоватого цвета, или бесцветное зеленое поле, поросшее малорослою березой, стелющейся по земле и которую нельзя даже назвать кустарником. Голые сероватые или желтоватые ряды холмов совершенно гармонируют с этой пустыней. Только пруды или озера, со своими зеленеющими берегами, поросшими кустарниками ивы вышиною от 1 до 4 ф. (Salix lapponum, glauca, arbuscula и myrtilloides) представляют для взора приятное разнообразие.

Но еще скорее, чем глаз, утомляет путника ходьба, потому что тут представляются ему трудности, которых не может представить себе человек, делавший большие переходы и военные походы. Нигде не находит он себе твердой точки опоры: всюду почва подается под ним и нога уходит иногда по щиколотку или приходится с трудом вытаскивать ее из перепутанных ветвей малорослой березы. При каждом шаге приходится поднимать ногу необычайно высоко, и такая ходьба ужасно утомляет. Часто приходится пересекать большие болотистые пространства, где ноги вязнут по колени или приходится перепрыгивать с кочки на кочку. Свойства почвы представляют так много трудностей, что, встречая местами голые возвышенности с твердой почвой, воображаешь, что идешь по тротуару.

Первый день пути уже показал нам, что нас ожидает впереди. В 7 часов сделали мы 17 километров и были порядком утомлены и истощены, но ни разу не встретили ни чума, ни пещеры где могли бы укрыться, а принуждены были остановиться в овраге, образовавшемся из кремнистого сланца в берегу маленькой речонки Талбе или Талва-яхе (по-самоедски скалистый овраг), неподалеку от снегового поля, где мы были по крайней мере защищены от сильного северо-западного ветра, но не от мелкого дождя. В местности, где березы и ивы толщиною в палец и возвышаются над землею не более 1 ф., трудное дело – разводить огонь. Немало прошло времени, пока мы получили возможность пить чай в дыму сырого кустарника. Несмотря на шубы, ночью было холодно; при 41/2˚ Р. ниже нуля неприятно спать на открытом воздухе, и в 4 часа утра я разбудил людей, чтобы развести огонь, а в 7 часов мы отправились далее. Этот день (30-го июля) оказался лучше: по крайней мере дождь перестал и под вечер, к величайшей нашей радости, люди заметили следы оленей и наконец увидели два чума. Чтоб обитатели их не убежали при виде стольких людей, мы послали двоих вперед вестниками, а сами медленно следовали за ними со своими ношами. Вскоре мы с радостью увидели в подзорную трубу пасшихся на холме оленей и к вечеру достигли их. Владелец их, остяк Дзеингия, вышел к нам навстречу в красивой одежде – в длинной белой малице с красными обшивками – и предложил довезти нас в двоих санях, запряженных оленями, что заставило нас забыть все невзгоды. Кроме того, что вид красивой оленьей тройки представлял для нас нечто совершенно новое, мы обрадовались, что можем спокойно доехать, но ошиблись в расчете. Доктор Брэм и граф Вальдбург поехали вперед, а я следовал за ними пешком, выслушивая от Степана рапорт, в котором было мало утешительного. [...] Перед нами восстал… враг, перед которым мы были бессильны, – эпидемия на оленей. Еще по пути к ночлегу видели мы трупов с 80, а когда прибыли на место, было и того хуже. Граф Вальдбург, обыкновенно скупой на патроны, стрелял направо и налево. «Недаром, – думал я, – остяк просил его перестрелять молодых оленят, которые были недоступны для его „лассо“». Это были дети матерей, павших от заразы, и шкуры их оставались единственной ценностью от 2000 стада, уменьшившегося до 500 голов. Шкура молодого оленя с мягким, гладким темным волосом стоит в тундре от 21/2 до 3 руб. Так как лагерь снимался с места, то и мы должны были за ним последовать.

 

Пир

 

Едва женщины успели снова построить чумы, на что потребовалось минут 15, как остяк в честь нас зарезал хорошего оленя-самца; удар обуха по лбу положил его на месте, удар в загривок совсем покончил. …Ему воткнули нож в сердце и оставили его там, чтоб не было потери крови. 20 минут спустя разрезанная от горла шкура была уже снята и держалась только на голове и ногах. Когда желудок и внутренности были аккуратно вынуты, началась трапеза, для которой вычищенная полость, наполненная кровью, служила вместо блюда. Как показывает приложенный рисунок, быстро набросанный мною, к досаде туземцев, все участники с жадностью поглощали длинные куски мяса, обмакивая их в еще дымящуюся кровь. Едою невозможно назвать этот свойственный чукчам и лапландцам способ пожирания сырого мяса, причем берется зубами14 длинный кусок мяса, втягивается в рот, насколько возможно, острым ножом обрезается у самых губ и проглатывается. Курносые носы очень удобны для этой операции, но мне всегда приходилось удивляться ловкости, с которой действуют ножом даже дети. Величайшими лакомствами считаются у них глотка, ушная раковина, подколенный жир, кожа с зева и губ и в особенности мозговые кости. Последние ставят на огонь не для поджаривания, а для того, чтоб кости растрескались; тогда мозг проглатывается так же, как и мясо. Печень, сердце, почки и прочие внутренности, за исключением селезенки и легких, считаются также особенно вкусными; ребрами и другим мясом тоже не пренебрегают и едят его с сырым жиром; очень ценятся также сырые, еще кровянистые рога, куски которых иногда отрезаются еще у живого оленя и тотчас же съедаются, а концы тщательно перевязываются. Часто также приходилось мне видеть, как съедали сырой мозг. Как лапландцы съедают наполненный кровью желудок, точно кровяную колбасу, так самоеды употребляют желудок, замороженный со всеми внутренностями, потом сваренный и смешанный с мукою. По словам Шренка (I, стр. 542), это кушанье напоминает «бекасиный помет», которым лакомятся наши гастрономы: Les extremes se touchent! Нельзя не признаться, что такие пиршества, на которых лица всех участников выпачканы кровью, возбуждают отвращение, так как кажется, что видишь толпу людоедов. Только бедность тундры в топливе, мешающая иногда возможности варить кушанье, обусловливает такой метод еды (Шренк, стр. 539 и Кастрен, стр. 273), употребительный не только у остяков и самоедов, но и у зырян и русских, живущих в этих местах. «Стоит преодолеть первое отвращение, – говорит Гофман (стр. 97), – и пища оказывается вкуснее, чем можно предполагать, в особенности жир, покрывающий спину слоем в палец, обмакнутый в кровь, очень вкусен, и если нет тарелок и вилок, то эта манера обрезать кусок у рта самая удобная». Миддендорф также с большим аппетитом ел дымящуюся печень.

Я совершенно согласен с вышесказанным и сожалею, что не могу сказать этого по собственному опыту, так как при виде бесчисленных павших от эпидемии оленей у меня совершенно пропала охота есть оленье мясо. Я велел только поджарить себе мозговую кость и нашел ее превосходной. Наши люди могли наконец наесться мяса досыта, и я не преувеличу, если скажу, что каждый из нас съел от 4 до 5 фунт.15 мяса. Подобное обжорство было им совершенно извинительно, так как они умели также хорошо поститься. Впрочем, я никогда не замечал, чтоб хотя один из них когда-нибудь объелся, что у нас случается нередко; этим они обязаны своим превосходным желудкам.

Мы между тем поместились в чуме или, вернее, разлеглись в нем и угощались чаем. У Дзеингия был настоящий, а не кирпичный чай и очень хорошенькие чашки, даже сахар, который одна из жен его, за неимением другого инструмента, колола ножом, а потом вовсе не аппетитно раскусывала зубами. Дзеингия был покуда один из первых богачей своего народа, и его нельзя было прельстить стеклянными бусами, медными кольцами и т. п. дрянью; только водкой можно было на него подействовать, но при нашем незначительном запасе я мог попотчевать его не более как двумя рюмками – капля на горячий камень. Когда все мудрецы собрались вокруг огня, явился Дзеингия, полуголый16, без шубы, совсем по-домашнему. [...] Сделанные мною женскому полу подарки стоили шкуры песца; так как я имел много свободного времени, то занялся наблюдениями за воспитанием и уходом остяцких женщин за грудными младенцами, другими детьми и щенками, причем заметил довольно большую неопрятность. Дзеингия имел 2 жен, так как этого требовало его положение, уверял он. Они были (подобно Лии и Рахили) одна стара и дурна, другая – молода и красива. И здесь, как у Иакова, дурная была любимая, потому что подарила мужу четверых детей, а красивая ни одного. Это послужило поводом к пренебрежению ею, так как остяки очень чадолюбивы, и, в самом деле, дети – богатство семьи. [...]

Следующий день представил нам ужасную картину смерти: около чума лежало 30 издохших и издыхающих оленей. [...] Поистине ужасно быстрое распространение болезни. Стоит, по-видимому, совершенно здоровое животное, вдруг оно начинает кашлять, фыркать и дрожать, скрещивает передние ноги, падает и – конец. Это совершается иногда в три минуты, большей же частью продолжается около часа. Случается, что животное бросается бежать, кружится, мучимое страхом, старается даже проникнуть в чум, падает, вскакивает, пытается следовать за стадом и издыхает при конвульсивных подергиваниях конечностей или совершенно спокойно, причем жизнь обнаруживается сильно вздымающимися боками и хрипением. Жалко смотреть на телят, когда они, испуская странные, глухие звуки, похожие на хрюканье17, дико мечутся около стада, отыскивая своих матерей, или пытаются сосать уже умерших. Телят-сосунов зараза щадит, первыми жертвами ее делаются слабейшие матки. У издохших живот часто сильно вздут и на губах замечается белая пена. Иные остаются в том положении, в каком застала их смерть, напр., с поднятой головой, точно собираясь лизаться.

 

Мор оленей

 

Хотя Сидоров описывает, что во время эпидемии у животных отваливаются копыта и даже языки, но он говорит об этом не как очевидец; последнее совершенно несправедливо, а первое относится18 к копытной болезни, которая также иногда свирепствует между оленями. Животные при хороших пастбищах или других условиях могут еще выздороветь от этой болезни или по крайней мере их мясо и шкуры остаются годными для употребления, между тем как павший от заразы олень ни на что не годится. Эта болезнь не что иное, как воспаление селезенки; это ужасная эпидемия, которая и у нас нередко причиняет страшные опустошения среди домашнего скота. […]

Наши советы зарывать трупы, очищать воздух от миазмов, изолировать стада и т. п. принимались туземцами с усмешкой, и, как мы убедились впоследствии, совершенно справедливо. Оленьи стада для приискания пищи вынуждены переходить с места на место; невозможно воспрепятствовать животным подходить к своим павшим товарищам, обнюхивать и облизывать их; о зарывании же трупов при замерзшей на 11/2 фута почве не может быть и речи. Дзеингия в один день лишился 500 штук оленей; тут понадобилось бы 8–10 человек с хорошими орудиями на копание ям. Сжигание трупов совершенно невозможно за отсутствием горючего материала. Итак, туземцы должны все предоставлять на волю судьбы, и, принимая вначале их стоическое хладнокровие за глупость, мы были не правы. При таких обстоятельствах и люди образованные остаются бессильными перед эпидемией!

Когда было пригнано стадо, для наших остяков и самоедов наступил настоящий праздник: опытным взглядом и привычной рукой они стали выбирать животных. Скоро девять оленей, по-видимому, совершенно здоровых, были запряжены в трое саней, в которых лежала наша поклажа, и мы в 4 часа пополудни (31 июля) могли с бодрым духом отправиться в дальнейший путь. Нужно было как можно скорее покинуть зараженную эпидемией страну, в которой на каждом шагу видели мы страшное опустошение. Грозный призрак носился еще над нами как дамоклов меч и мог в несколько часов похитить у нас всех животных. И действительно, в этот же день вечером пал у нас один олень, что, без сомнения, усилило общее беспокойство… [...] Мы шли все к северо-западу и подвигались так быстро, как только было возможно при трудной, часто утомительной дороге. О проложенных дорогах здесь не могло быть и речи, были лишь тропинки, протоптанные леммингами и песцами… Лапландская тундра состоит преимущественно из мхов, здесь же господствует береза-стланка19.[…]

Перед нами расстилалась обширная тундра, возвышавшаяся к одной стороне, слева окаймленная, как поясом, высоким блестящим песчаным берегом, за которым возвышался в живописных, хотя и не в особенно величественных очертаниях Уральский хребет, нежная синева которого там и сям прерывалась белыми снеговыми полянами. [...] Направо виднелась низменность с озерами и болотами, сливавшимися на горизонте с большой водной поверхностью – Карской губой. […]

Занда, так звали остяка, взялся, рискуя своими животными, перевезти нас к морю на двадцати оленях за 15 руб. Путешествие должно было продолжаться «от одного теплого времени до другого», то есть одну ночь; я обязывался остаться у моря только один день и в следующее «холодное время» вернуться назад. Кроме того, я должен был дать в Обдорске письменное удостоверение заседателю, что он, только исполняя наше желание, отложил свое отправление на Щучью. Это было необходимо на случай, если это замедление принесло бы вред стаду, большей частью не ему принадлежавшему. Против этого условия нельзя было возражать, так как Занда был не владельцем стада, а пастухом, и его осторожность в отношении доверенного ему стада заслуживала лишь похвалы.[...]

…в три часа… мы пустились в путь в шести санях. Все стадо следовало за нами, так как Занда непременно хотел взять с собою все 200 штук, и, действительно, это было самое лучшее, иначе многие бы разбежались. Стадо представляло довольно живописную картину: целый лес рогов появлялся то впереди нас, то сзади, то сбоку; их гнали собаки и сын Занда на тройке. [...]

…в 7 часов вечера мы остановились, так как Занды объявил, что мы достигли своей цели и что далее он ехать не может. Нас встретило здесь горькое разочарование: ожидаемых красивых скалистых20 берегов, оживленных морскими животными и суетящимися рыбаками-туземцами, и большого волнующегося морского залива не было и следа. [...] Туманные широкие полосы воды на горизонте, сливавшиеся со многими водяными жилами, были не что иное, как Карская губа… [...] Итак, мы должны были вернуться назад! [...]

Так как от рисунков, как от дополнения текста, требуется главным образом верность, то неверные изображения должны выбрасываться, потому что они вместо разъяснения дают читателю ложное понятие и тем приносят только вред. К этой категории принадлежат два изображения оленьей упряжи в сочинении «Сибирь» Альбина Кона (стр. 35 и 139), а также прекрасная картинка «Езда в санях у самоедов» (Globus. 1877. ст. 116). Что четыре оленя запряжены в ряд – это так, но что они взнузданы, как лошади, управляются одними вожжами и что в санях сидят четверо21 – это совершенно неверно. Всякий имевший случай видеть в Сибири оленью запряжку знает, что не запрягают одного оленя в оглобли (как на стр. 35 у Кона), ни троих гусем с вожжами, укрепленными к рогам (как изображена на стр. 139 оленья почта). Употребляемый во всей Сибири способ22 запряжки оленей очень прост и практичен. Сделанная по набросанному мною эскизу полная жизни картинка Морица Гофмана в Берлине, исполненная художественно и с величайшей естественностью всего лучше изображает езду в тундре. У оленя надет кожаный наплечник в 2–3 дюйма шириной (по-остяцки алак; по-самоедски подъер; в Таймыре делаются такие же, только с подстежкой) от загривка к передним ногам. К этому наплечнику, или хомуту, прикреплены постромки (по-остяцки алакель; по-самоед. са) из толстой кожи, проходящие под брюхом между задних ног к верхней, передней части санных полозьев. Здесь по обеим сторонам находится по одному крюку, сделанному из дерева, большей же частью из из твердой слоновой кости или моржового зуба, снабженного двумя дырочками (по-остяцки лунгали; по-сам. паатсе), через которые проходят постромки, служащие, таким образом, для двух животных. Если запрягается более 2 оленей, то их постромки опять-таки продеваются через крюк и прикрепляются к главным. Такой способ имеет то преимущество, что все животные везут ровно, так как сани задевают ленивого по ногам и заставляют его идти вровень с другими.

 

Летняя езда в тундре

 

К упряжи принадлежит еще седелка шириною от 4–6 дюймов (по-остяцки вундеркель; по-сам. иондина) из бычачьей кожи, которая свешивается с обеих сторон и прикрепляется внизу узким ремнем. К этой седелке приделаны с боков кольца (по-остяцки пелехалзело), чрез которые продеты ремни, связывающие между собою животных, так же как и прикрепленные к рогам вожжи (по-остяцки пелехули-кель). Седелка вожака (оленя с левой стороны) сверх того снабжена с левой стороны украшением вроде дверной ручки, сделанным из меди или слоновой кости, которое служит для поддержки вожжей. Подобные металлические веши туземцы достают от русских и зырян; последние делают медную отливку очень недурно и чисто. Привезенные мною упряжные украшения сделаны очень искусным мастером из зырян и стоили там по нескольку рублей за штуку. Иногда встречаются и другие украшения – кольца, продетые на медной проволоке, которые при движении звенят; всего чаще употребляются они в парадных запряжках для женщин (называемые остяками ние-халзело). Узда очень замысловата и не имеет ничего общего с тем, что у нас подразумевается под этим словом. Узда собственно (по-ост. ох-келт-шан; по-сам. зан) состоит из двух костяных дощечек длиною от 4 до 6 дюймов (из мамонтовых или моржовых костей) и двух изогнутых, такой же длины палочек из оленьего рога. Костяные дощечки связываются между собою изящно сплетенным ремешком и им же прикрепляются к основанию рогов. При этом один шнурок проходит под кадыком, между тем как изогнутая роговая палочка, к которой вожжа прикреплена посредством медного вертящегося костылька (по-остяцки сорнелуйт или ушкелкарти), опирается на основание левого рога. При натягивании вожжи, которая большей частью очень красиво сплетена из кожи, изогнутая роговая палочка нажимает на висок и дает таким образом направление. Хорошо выдрессированные и выезженные животные повинуются вожжам так же хорошо, как лошадь «мундштуку», так как управляется только олень, запряженный слева и несколько впереди других. При натягивании вожжи животное поворачивает налево; если ею ударяют слева по телу, оно поворачивает вправо; при продолжительном натягивании олень останавливается. Все прочие животные следуют примеру вожака, от которого все, следовательно, зависит и который вследствие этого стоит сравнительно дорого – рублей 15 и более. Этот род упряжи не дозволяет быстрых заворотов, и для этого нужно делать большой круг, или же сам возница заворачивает санки и оленей. Для того чтобы подгонять оленей, употребляется длинная палка в 12–15 футов, к концу постепенно утончающаяся (по-остяцки ундинг-су; по-сам. харей), которая иногда состоит из нескольких кусков и сделана весьма тщательно на манер бильярдного кия. Тонкий конец палки снабжен костяным шариком, которым легонько толкают животное в бока. На толстый же конец насажена плоская железка в форме копья грубой русской работы длиною в 1 фут, что придает шестику вид оружия. Но он имеет вполне мирное, практическое назначение: когда останавливаются, то палку эту втыкают в землю и привязывают к ней животных; она же служит опорой саням на косогорах, а при переправе через реки возница, стоя в санях, упирается ею в полозья. Возница сидит обыкновенно с правой стороны, поджав ноги или свесив их, в правой руке держит вожжи, а левой управляет посредством палки. Искусный ездок обыкновенно пускает вперед лучшую тройку или четверню, которая должна при переправах через реки или болота испытывать почву, вообще отыскивать лучшую дорогу. За ней уж обыкновенно следует тройка с возницей, к саням которого привязаны железными цепями или ремнями следующие запряженные сани, так что поезд (сам. аръюм или арьиш) состоит из 10 и более саней. Такой поезд подвигается вперед, разумеется, не быстро, так как олени летом скоро утомляются; они не потеют, а раскрывают рот, как уставшие охотничьи собаки, хрипят и охотно ложатся. Поэтому каждую четверть часа или каждые полчаса необходимо останавливаться на две–три минуты и дать им передохнуть. К тому же они часто перескакивают через постромки, или они попадают им в копыта, из-за чего весь поезд должен останавливаться; в противном случае животное падает и таким образом подвергается опасности задохнуться.

Олень бежит в упряжи с опущенной вниз головой и держит ее всегда набок, так как иначе они постоянно сцеплялись бы рогами. Они никогда не скачут, но бегут легкой рысью. В легких санях без поклажи при свежей погоде мы делали на тройке 10 верст в 4 часа, что считается весьма удовлетворительною ездою. Конечно, быстрота езды зависит от дороги. По песчаной, каменистой или глинистой почве 12–15 верст считаются дневным переходом, и при этом на 2 сильных оленей-самцов полагается не более 4 пудов клади. По тундре, покрытой мохом или березой-стланкой, сани скользят легко; в таком случае кладь может быть в 6 пудов и в день можно сделать от 24 до 25 верст, конечно, если имеется достаточно животных для смены. Эти данные, опирающиеся на наш собственный опыт, а также на свидетельства Шренка и Гофмана, совершенно противоречат словам Кона (Сибирь, стр. 139), который считает поклажу на одни сани в 25 пуд., что слишком преувеличено, так как легкие сани и не выдержат такой тяжести. Совсем иное дело зимой, когда олень избавлен от комаров, оводов и жары и находится в полной силе. Тогда это поистине превосходное упряжное животное. На 2-х оленей-самцов в это время кладут до 15 пудов. По хорошей дороге олень может пробежать от 15–20 верст в час и на нем можно сделать 100 верст не кормя; Шренк (стр. 398) приводит в пример, что туземцы ездят из Пустозерска в Мезень (550 вер.) в 24 часа и даже делают по 200 верст в 12 часов на одних и тех же оленях. Для сравнения могу привести, что в Лапландии хорошие олени расстояние от Карашок-Альтен, равное 27 немецким милям, делают в 18 часов, т. е. бегут не более 101/2 верст в час. Расстояние в 500 вер. от Обдорска до Березова почта проезжает зимою на оленях в 3 дня. По Шренку, расстояние, проходимое упряжным оленем, вообще можно положить а 7 верст в час. В Сибири для упряжи употребляют большей частью «кладеных» оленей и не ранее четырехлетнего возраста; самок и двухлетних животных запрягают лишь в случае эпидемии. Что в этих странах для езды и транспорта можно употреблять только оленей – об этом нечего и говорить. Они незаменимы в тундре, и эти пустыни без их помощи были бы так же недоступны для человека, как Сахара без помощи верблюда.

К 4 часам утра возвратились мы из своего «морского путешествия» к нашему лагерю… [...]

Мы… должны были снова взяться за свои посохи и идти далее в пустынную тундру. Склоны каменистых холмов там и сям были покрыты поистине удивительным множеством цветов. Красные и фиолетовые вики, розовая камнеломка и голубые колокольчики часто раскидывались букетами и представляли резкий контраст с меланхоличными белыми торфяными цветами (по всему вероятию, Dianthus и Eriophorum) и ивовыми сережками. Птичий мир представил нам здесь два новые вида: стаю черноголовых зуйков (Charadrius morinellus), собравшихся, очевидно, для перелета, и белую северную сову (Nyctea nivea); красивая белая птица на лету кажется такой большой, что один из наших людей закричал: «Лебедь!» Она летала необыкновенно красиво, парила на одном месте, потом вдруг опустилась к земле и направилась к вершине холма. У нее было что-то в когтях; вероятно, она поймала лемминга, которого хотел отнять у нее дерзкий поморник. Сова испустила свой похожий на хохот звучный крик: «ху-а-ха-ха» – и стала защищаться, растопырив перья так, что казалась больше филина. К сожалению, мой труд, напряжение сил и пролитый при ее преследовании пот оказались напрасными: мне не удалось подкрасться к пугливой птице. Она здесь, однако, встречается редко: мы за все время видели 3 или 4 экземпляра, Гофман – всего одну (стр. 156). Остяки и самоеды, употребляющие крылья белых сов (ханиншу или ганиншу) вместо вееров, ловят их силками (по-самоед. ханшубния, т. е. дерево птиц). Эти силки состоят из воткнутой в землю жердочки высотой в 11 фут.; кверху она заострена и поддерживает гибкий прут в 11 же фут. длины, который укреплен посредством сторожки и узла, совершенно так же как наши силки, и почти так же снабжен петлей. В безлесной тундре не только совы, но и другие хищные птицы (сарычи и голубятники) охотно садятся на эти жердочки и становятся добычей человека. Как белая сова, так и другие птицы тундры очень пугливы, хотя их никто не пугает здесь выстрелами. Только поморники глупо дерзки, и один раз мне пришлось наблюдать, как подорожник (Plectrophanes lapponica) доверчиво прогуливался по спящему Мартину и ловил комаров, но это была еще молодая птица.

После утомительного пятичасового пути, который подвинул нас вперед не более как на 12 верст, в 9 часов вечера, прибыли мы к чуму и вместе с прочими легли спать на свое место, которое жена Занды уступила нам не особенно охотно, так как мы стеснили ее домашних идолов и прирученных лисиц. Между супругами происходили ссоры из-за чужестранцев, и хотя я и не знал языка, но мог, однако, очень хорошо понять, что остяцкая женщина далеко не покорная раба, как это обыкновенно говорится в книгах. Занде было из-за нас немало неприятностей, так что он наконец успокоил свою дражайшую половину пинком ноги, что в самом деле подействовало. Ночная свежесть была настолько ощутительна, что мы рады были приютиться в чуме, хотя он имел не более 13 фут. в диаметре и, кроме места, занимаемого очагом, нужно было место для спанья 16 человекам. Можно себе представить, как мало пространства досталось на долю каждого и что такой ночлег представлял мало приятности. […]

Когда караван приходит на место стоянки, первым делом распрягают оленей, т. е. снимают с них наплечники и вожжи, сначала с вожака. С прочих же снимают веревку, и они, лишь только хорошенько отряхнутся, немедленно следуют за стадом вместе с санями. Постройка чума, лежащая на женщинах, производится скорее, чем постановка юрты, и требует от 12 до 15 минут. Прежде всего ставятся 4 шеста длиною в 16 футов, скрепленные вверху веревками и образующие четырехугольник, и к нему прибавляются кругом еще другие шесты. Этот легкий остов покрывается сшитыми вместе циновками из березовой коры, как и юрты; верхние циновки прикрепляются к шестам посредством колечек. Такие чумы служат лет по пяти, что доказывает хорошее качество материала.

 

Летний самоедский берестяной чум

 

В самом деле, березовая кора очень прочна, в чем можно убедиться из остатков, которые мы находили в могилах, и из рукописей в развалинах Аблайкита, о которых упоминает Паллас. Внутреннюю обстановку такой переносной23 палатки я уже описывал; иногда она бывает много беднее. Разостланные на полу вдоль стен оленьи шкуры служат постелями, которые нельзя назвать очень удобными и покойными, так как камни нередко дают себя чувствовать. Против двери хозяйка дома хранит свое отборное имущество в тщательно сшитом мешке или в деревянном, обитом жестью сундуке; здесь же обыкновенно помещается домашний идол, заботливо укрытый. Занда хранил таким образом обернутую в красный шерстяной лоскут старую кавалерийскую шпагу, а супруга – куклу, которую я уже описывал. За неимением топлива в тундре, огонь играет здесь очень незначительную роль. Большею частью его достает только на приготовление кушанья. Всякий кусок дерева, без которого можно обойтись, идет на это употребление. Еда вообще была очень скудная, так как наши запасы истощались. Чай, рис, бульон – вот все, что у нас оставалось; к этому нужно было прибавлять охотничью добычу – сивок и белых куропаток. Тундра очень бедна животными и не может прокормить много народа; самое большее добывалось в день не более 10 куропаток. Нужно, впрочем, заметить, что мы, собственно, не охотились, а били только дичь, попадавшуюся нам на дороге. Само собою разумеется, что каждый сам служил себе поваром, то есть поджаривал на лучинках только что выпотрошенную и ощипанную дичь. Если удавалось развести порядочный огонь, то при поворачивании птицы над горячими угольями минут через 15–20 она зарумянивалась снаружи, оставаясь внутри сочной и кровавой, на деле отличной на вкус, не хуже, чем в лучшем ресторане.

Семейство Занды, так же как и наши люди, питались большей частью сырой олениной, хотя, после многократных смертных случаев, они приступали к своему любимому кушанью не с особенной охотой. Как во время войны не думают об экономии, так не думали о том и во время падежа: выбирали лучших животных, убивали по меньшей мере одного, а иногда так и двух оленей в день, и выбирали лишь лучшие куски, на что при настоящих обстоятельствах не было даже возможности пенять на людей. [...]

Вечером 7-го августа расположились мы на берегу прелестного безымянного озера с зеленым островком, на противоположной стороне которого показались первые лиственницы. Они были невелики, но не уродливы, и мы радостно приветствовали эти первые деревья. Чащи ив и тополей сделались роскошнее и все более и более принимали вид кустарников; цветы же, напротив того, отцвели, и зелень берез начала уже желтеть подобно морошке, которая еще была кисла и не совсем созрела, между тем как голубику и клюкву уже можно было есть.

Так как многие из упряжных оленей натерли себе плечи, и вообще все стадо нуждалось в отдыхе, то Занда решил простоять следующий день на месте, и мы волей-неволей должны были сделать то же. Итак, 8-го августа мы отдыхали, и я, чтоб отпраздновать семейный праздник (день моего рождения), закурил последнюю сигару. Охотиться или собирать коллекции не было никакой возможности, потому что миллиарды комаров не дозволяли покинуть дымного чума. Такой день, впрочем, дал мне удобный случай наблюдать обычаи остяков, да и вообще пора было мне заняться любезным семейством нашего хозяина Занды. Я уже упоминал, что госпожа Занда, которая, так же как и ее старик, не знала своих лет, вовсе не была расположена оказывать нам почтение и покорность, а, напротив, обращалась с нами с некоторым пренебрежением. Она не могла уважать голяков, не имеющих оленей, и с своей точки зрения была права. Как сестра Ивана Тайшина и княжеского рода, она была некогда богата, пока не пало все стадо ее мужа. При свойственном всем остякам незнании чисел и времени, она не знала, в котором году это случилось, но помнила, что ее сын был тогда… маленький… следовательно, это случилось 10–12 лет тому назад. Этот многообещающий сын, славный черноглазый парень, 14 или 15 лет, принимавший с одинаковым удовольствием кусок сахару и клочок газетной бумаги для папиросы, значительно поднялся в нашем мнении, когда мы узнали, что он уж человек женатый. Маленькая двенадцатилетняя девочка, которую я считал его сестрой, оказалась его женой, купленной им в прошлом году за двадцать оленей. Почему же эта чета не могла обзавестись собственным хозяйством? Они знали все, что должен знать остяк. Молодой Занда умел так же хорошо обращаться с оленями, как и его отец; умел так же искусно расставлять западни и, сидя у огня полунагой, в шубе, держал себя не хуже любого мудреца своего племени. А маленькая жена? Не выделывала ли она оленьи шкуры так же хорошо, как ее свекровь? Не помогала ли она ей ставить чум, не так же ли запрягала она оленей и не укладывала ли все в сани? Для того чтобы обзавестись своим собственным хозяйством, этой чете недоставало только оленей, чума и детей. Пока они были еще слугами своих родителей; госпожа Занда была осень довольна своей невесткой, которая была очень работяща и послушна. Молодой же Занда мало или, лучше сказать, вовсе не заботился о своей жене. Никогда не делился он с ней полученным куском сахара или сухаря, никогда не помогал ей запрягать оленей или надевать на них сбрую. Только один раз бросил он ей сердце, конечно, не свое, но убитого оленя. Оно упало на грязный пол, и она, вырвав его у сбежавшихся собак, разделила со свекровью и съела его сырое, кровавое. Молодые люди, однако, любили друг друга, но мы, как это всегда бывает, не могли читать в чужом сердце, и матушка Занда, как хорошая хозяйка чума, строго державшая в руках своих бразды правления, не допускала никаких сентиментальностей.

Никогда не приходилось мне видеть ни у самоедов24, ни у остяков женщину в праздности; точно так же и в чуме Занды царствовала постоянная деятельность. Так, должно быть, протекала жизнь наших прародительниц задолго до того, как трудолюбивые жены рыцарей и благородные девицы принялись за веретено и грубый домашний холст. У наших предков прекрасному полу было, очевидно, немало дела и он был более обременен трудом в борьбе за существование, чем теперь.

Что стряпня не особенно обременяет остяцких женщин – видно уже из их образа жизни. Вообще приходится только поставить на огонь котелок, о чем, впрочем, каждый заботится отдельно. Но, если у остяцкой женщины почти нет стряпни, зато у нее руки полны дела, и госпожа Занде редко имела свободных полчаса, чтоб посвятить их своей любимой лисице. Женщины не только помогают в заготовлении зимних запасов, сушении рыбы и т. п., но на них одних лежит обязанность одевать всю семью и приготовлять посуду. Они заготовляют нитки, выделывают шкуры, шьют платья и обувь для себя и прочих членов семьи; плетут прекрасные травяные циновки, сшивают циновки из бересты для дома, чума и т. д.

Орудиями для дубления служат у них прямая и согнутая железка (ост. воль; сам. морро; см. Миддендорф, стр.1419); главным же инструментом для этой цели служит нож (по-остяцки кьеши), лезвие которого имеет 11/2 дюйма ширины и 6 дюймов длины. Ножом действуют они так же искусно, как наши женщины ножницами, которые им неизвестны; они режут им на полоски белый и темный олений мех и делают из него красивые, почти изящные опушки, которыми обшивают шубы, подушки, рабочие мешки и т. д. Кроят они обыкновенно на «рабочем ящике» (по-остяцки ешенабшико) – крепком, сделанном из одного куска ящике, суженный и изогнутый конец которого часто бывает испещрен красивой резьбой.

Материалом для шитья служат, как известно, высушенные и очищенные от жира оленьи жилы (ост. лон), которые представляют собою тончайший материал, лучше которого невозможно и желать. Жилы с хребта (шеш-лон) доставляют более грубые нитки, ахиллесова тетива (хур-лон) – более тонкие. Последние (верим-лон) выделываются так тонко, что служат для вышиваний на коже. При громадном количестве убиваемых оленей женщины семейства Занды были постоянно заняты собиранием полезного материала и его обработкой. Для этого не нужно было ни прялки, ни веретена; ручные приемы их весьма просты. Жилы делятся на чрезвычайно тонкие нити; делают это зубами: разрезав, тянут их чрез зубы и сучат ладонями рук или на щеке в тонкие нити, которые крепостью не уступают пеньковой пряже. Для наматывания их употребляют простое деревянное мотовильце. Еще более, чем нитками, занимались теперь приготовлением оленьих ножек главным образом потому, что здесь полезное соединялось с приятным. Отделяли ноги в коленке, подрезали кожу у копыта, захватывали ее зубами, сдирали с кости, и последняя оголялась. Одним ударом ножа ее раскалывали и с жадностью проглатывали сочный мозг. Даже грудной малютка вдовы, двухлетний мальчуган, очень хорошо знал эти мозговые кости, протягивал к ним руки и, если ему их не давали, то начинал кричать. Сырое мясо вместе с материнской грудью составляло главную пищу этого грудного младенца, и его личико было большей частью испачкано кровью, как и у его маменьки, которая очень мало заботилась о чистоте, но зато обращала большое внимание на наряд своего детища. Рубашек или какого другого белья остяцкие дети не носят и довольствуются, так же как родители их, одной шубой. Наша вдова разукрасила шубу своего малютки бусами и побрякушками и не менее наших матерей гордилась своим ребенком и его нарядом. Наши матери упали бы в обморок, если б увидели, как маленькие остяцкие дети действуют ножом, и этого им никто не запрещает. Я видел однажды четырехлетнего ребенка, который возился с оленьими рогами; хотя на это требовалось довольно много силы, он упорно продолжал свою работу и с удовольствием пожирал отрезываемые куски. Подобный же эпизод рассказывает Шренк (I. ст. 538). Вследствие таких упражнений, дети научаются действовать ножом – этим главным орудием в их жизни, в то время когда наши дети едва научаются есть ложкой; и мне никогда не случалось видеть, чтобы остяцкий ребенок обрезался.

За ужином обыкновенно вместе с оленьим мясом являлся большой чайный чугун и выпивалось громадное количество кирпичного чая. После этого отправлялись спать, если только я не задерживал разными расспросами, что случалось нередко. Один из людей отправлялся, впрочем, караулить стадо, что всегда производилось на тройке оленей. Хотя мы ни разу не встречали в тундре волков (сам. вунга или вюнга-зарник (Шренк); остяцки чартаха), но тем не менее они там водились и причиняли немало вреда оленьим стадам. У старика Джунши они в одну ночь зарезали и разогнали 30 штук оленей. Таких разогнанных и прибежавших из другого стада оленей считают даром неба, немедленно убивают и съедают. Как у лапландцев, так и у остяков олень – единственное искушение, при котором честность их терпит крушение. Но зыряне сохраняют таких забеглых оленей, кладут на них свои метки и таким образом завладевают целыми стадами самоедов, пример чему приводит нам Шренк (напр., на стр. 514). По уверениям наших людей, зыряне и самоеды нередко воспитывают и так приручают волков, что они вместе с собаками караулят стада. Это сказка, которой они сами не верят, так как, по тщательным исследованиям, оказалось, что никто из них не видал такого ручного волка. [...]

Утренний туалет состоит в причесывании длинных волос, которые мужчины также заплетают в две косы; редко, впрочем, употребляют при этом гребень. А между тем это было бы необходимо как для семейства Занды, так и для наших людей. Не раз видал я, как отец Занда искал в голове молодого Занды, а невестка в голове матери и т. д. Тут царствовала похвальная готовность служить друг другу, только маленькая Занда должна была сама чистить свою голову, потому что супруг ее был нелюбезен и в этом отношении. Но маленькая женщина умывалась по крайней мере аккуратно каждый день, и как следует – водой, а не на манер богатой жены Дзеингии, которая набирала в рот воды и выливала ее на руки. Что полотенца у этих людей излишни – разумеется само собою, по крайней мере полотенца, как мы их понимаем. Но у них есть свои утиральники, и очень практичные, хотя не тканые. Посредством особого рода струга (по-остяцки волдаб), состоящего из куска дерева, выдолбленного в длину с поперечным расщепом, куда вставляется лезвие ножа, как железка в струге, они скоблят лиственничное и ивовое дерево. Образующиеся от этого стружки представляют тонкую, эластичную, мягкую массу, впитывающую воду подобно губке. Этот материал (по-самоедски пио-ворро; по-остяцки вотлеб) женщины всегда имеют при себе в своих рабочих мешках или в вышеупомянутых рабочих ящиках. Они служат для вытирания лица, рук, посуды и для других целей. Так, мужчины, набив нос нюхательным табаком, затыкают ноздри, как пробкой, наскобленным деревом, чтоб продлить это высочайшее наслаждение, женщины же затыкают… но я ограничусь одним этим примером, потому что невозможно назвать все способы его применения.

Но мы должны снова собираться в путь. Снятие остяцкого лагеря (Миддендорф говорит то же самое и об асса-самоедах) представляет всегда одну и ту же оживленную картину, которую всегда видишь с удовольствием, несмотря на то что терпение путешественника каждый раз подвергается испытанию, так как в сборах проходит от 11/2 до 2 часов.

 

Лагерные сборы

 

Прежде всего нужно согнать стадо и окружить его, что значительно облегчается необычайною кротостью и послушанием сибирских оленей. Без этого невозможно было бы трем пастухам на тройках собрать стадо в 2000 или более штук, причем, конечно, необходимы собаки. Последние принадлежат к мелкой породе шпицев или шавок, большей частью белые, черные или пегие и с необычайной выносливостью и усердием соединяют большую смышленость, ни в чем не уступая нашим пастушьим собакам. Для маленького стада Занды достаточно было надзора его и его сына; при криках «Гау, гау, ге, ге!» животные, пасшиеся на довольно большом пространстве, медленно направлялись к лагерю. Когда соберется все стадо, его замыкают в веревку, которую держат 3 или 4 человека на 3 фута высоты от земли… Внутри этого круга два или три человека выбирают упряжных оленей. Последние, угадывая их намерение, пытаются избегнуть своей участи, но здесь, однако, никогда не бывает такой беспорядочной беготни, как в Лапландии. В большинстве случаев олени позволяют брать себя руками и послушно следуют за тем, кто ведет их за ухо или за рога, чтоб привязать к веревке, которая образует круг. Лишь изредка пытается олень прорваться через веревку, хотя ему было бы легко перескочить через нее и избавиться от своей обязанности. Впрочем, хорошо дрессированные собаки умеют скоро нагонять беглеца и возвращать его назад, если еще прежде того он не будет пойман арканом. Последний сплетен из узких ремешков, имеет от 70 до 100 футов длины и всегда висит на руке стадовладельца. Туземцы отлично умеют действовать им. Через изящно отделанную косточку ноги продевается петля, эта петля набрасывается на рога оленя и весьма редко не достигает цели… Покуда мужчины надевают на животных хомуты и запрягают их, женщины снимают чумы и укладывают их в сани с прочим имуществом. Затем, как только госпожа Занда, которая, так же как и ее невестка, управляет оленями не хуже самого Занды, займет свое место, караван трогается в путь. Хотя поезд наш состоял только из 18 саней, в которые были запряжены 45 оленей, следовательно, был сравнительно невелик, все же он представлял красивую картину. Олени большей частью идут шагом, довольно медленным, но в болотистых низменностях, где сани скользят легче, весь поезд часто едет на рысях и нагоняет нас, пешеходов, хотя бы мы вышли задолго до него. При ежедневно возобновлявшихся потерях в упряжных животных и при их утомлении, мы не могли и думать и сидении в санях… Впереди нас, позади и с боков бежавшие животные оказывали нам услуги, спугивая дичь, именно куропаток (Lagopus albus). Выводки последних (сам. хондже; ост. суха-сова или шоха) уже достигали величины серой куропатки и поднимались стаями, которые без оленей остались бы нами незамеченными. Вообще не особенно пугливые куропатки поднимаются разом и вскоре потом опускаются. Но как бы хорошо ни было замечено место, редко удается снова поднять их одиночным выстрелом, потому что, скрываясь в кустах березы-стланки или ивы, куропатки проделывают поистине необычайные штуки. Иногда целая стая их точно проваливается сквозь землю.

Говоря о запряжке, я совсем забыл описать сани. Как в упряжи нет ни пряжек, ни каких-либо металлических вещей, так и в санях отдельные части их скреплены деревянными клиньями или корневыми мочками. Вообще все свидетельствует о прочной, в отдельных частях весьма искусной работе, эластичности и применимости ко всем неровностям тундры. Хотя иногда и слышишь скрип и треск, но редко что ломается. В таких случаях туземцы легко поправляют беду, так как всегда имеют при себе топор, буравчик, немножко дерева и кожаные ремни, чего вместе с ножом совершенно достаточно для поправки. Менее чем в полчаса посредством деревянных клиньев делаются под сани новые полозья. Иногда для более скорой езды употребляются более легкие сани, называемые по-русски «нарты» (по-остяцки йер или йорногель; по-самоедски хан или ган), с низеньким передком и высокой спинкой… Такие нарты служат для более скорой езды, и на них садится только один человек, между тем как большие по величине и более тяжелые служат для перевозки имущества. Сани для поклажи (по-самоедски гнату) не имеют спинки и делаются гораздо ниже и длиннее. Длина их около 10 футов, высота от 11/2 до 2-х футов, полозья впереди в 3 фута ширины, позади 31/4 фута. Кроме вышеупомянутых саней, туземцы большею частью имеют при себе еще другие, по форме похожие на гроб… в них они возят свои лучшие меха, хлебные запасы и вообще такие вещи, которые портятся от мокроты. Самоедских сабу, что значит нечистый, – сани, о которых упоминает Шренк (стр. 473) и подробно описывает, я не видал, хотя в нашем поезде и были сани с соответствующим назначением. Они не содержали, однако, имущества женщин, которое, по его словам, считалось нечистым, а в них находилось в ящике гнездо молодых лисиц, которые вместе с испортившимися остатками мяса распространяли чувствительный для обоняния запах и со своим жалобным тявканьем служили не особенно приятной придачей к семейству Занды. Туземцы охотно выкапывают из нор обыкновенных песцов (Cаnis lagopus; по-самоедски сирного; по-остяцки на-улебг), воспитывают их и потом снимают шкурку. Но перед этим для лучшего развития волоса их освобождают из тюрьмы, т. е. в начале зимы привязывают их на чистом воздухе. Пока детеныши еще малы, женщины нежно ухаживают за ними и до некоторой степени приручают их. Кроме молодых песцов, у жены Занды было еще семейство животных, в особенности лелеемое и составлявшее самое лучшее, дорогое достояние семьи. Одно из них отличалось особенной окраской: у него не только брюшко, но и спина были черные, хотя прочие его 5 братьев и сестер были все цвета обыкновенных лисиц. Цена настоящей черной лисицы25 доходит иногда до 200 руб.; дороги также и те лисицы, которые имеют темный мех, приближающийся к черному. Даже эта маленькая лисичка стоила не менее 20 руб., и старик Занда рассчитывал променять ее не менее как на 10 оленей.

Можно себе представить общий переполох, когда в одно прекрасное утро оказалось, что лисичка, драгоценное достояние семьи, убежала. Она освободилась от привязывавшей ее веревки и, несмотря на всю свою прирученность, исчезла.

Несчастье это произвело как на туземцев, так и на наших людей гораздо более сильное впечатление, чем смерть Хата, и госпожа Занда потребовала от меня, как от «хозяина», вознаграждения за убытки, потому что по милости нашего общества ее лисицы были потревожены и вследствие этого одна сбежала. Старик Занда лучше останется на месте и станет искать беглянку. На это я объявил ему, что мы отправимся далее одни и он потеряет таким образом свои деньги. Итак, молодая чета осталась одна отыскивать лисичку, что им, по-видимому, было весьма приятно: в первый раз оставались они одни, на свободе. Молодой Занда, очевидно, прикидывался более холодным, чем это было в действительности. Вечером, когда они возвратились с поисков, его маленькая женка более обыкновенного закрывала свое лицо и все шепталась со свекровью и посмеивалась, быть может, только над лисицею, которая, конечно, не нашлась. Так как беда редко приходит одна, то то же случилось и теперь: наша единственная так называемая «серебряная» чайная ложечка пропала (она стоила 30 коп.). Я сказал «ничего», но люди разложили все свои вещи, что, конечно, было хорошо тем, что доказало невинность наших зырян, на которых падало подозрение, что они, потихоньку убив лисицу, воспользовались ее мехом. Госпожа Занда хотела было разобрать свои сани, чтоб показать, что у нее также нет этой драгоценной вещи, но я сам прекратил ее занятие и потребовал, чтоб отправлялись в путь. Впрочем, к общему успокоению, ложка вскоре нашлась.

Мы шли весь день (9 августа) и снова вступили в пояс26 деревьев, который начинается под 671/2˚. Эти первые встреченные нами деревья были не уродливые лиственницы, какие большей частью встречаются на границе древесной растительности в высоких горах, но красивые деревья в 20 футов вышиною, которые образовали, если не леса, то рощи по берегам озер или аллеи на гребне холмов. Теперь не было более недостатка в горючем материале… […]

В полночь я разбудил старика, и к часу (11 августа) стояли 6 саней, в которые были запряжены 20 оленей. Прочее стадо осталось здесь под присмотром молодого Занды, которому я дал полтора рубля на основание будущего его хозяйства, и дал их серебром; такого богатства он никогда не видал еще в своем кошельке. У туземцев этой местности серебро представляет настоящую редкость, и они не умеют отличать пятиалтынного от двугривенного: в ходу у них большей частью медная монета, иногда встречаются и кредитные билеты. […]

Мы сделали всего 410 верст, из них 210 в течение 121/2 дней большей частью пешком (потому что на санях пришлось проехать не более 52 верст), следовательно, средним числом 17 верст в день. […]

Глава XIII. Остяки и самоеды

[...] Самоедский же язык, хотя также очень благозвучен, совершенно отличен от остяцкого и служит разговорным языком у обоих народов, так как в противном случае они не понимали бы друг друга. Как остяцкий, так и самоедский языки распадаются опять-таки на наречия и оттенки наречий. [...] Наречие, на котором говорят остяки в Березове, почти одинаково с вогульским языком и настолько разнится от обдорского наречия, что представители обоих наречий не могут понимать друг друга. […] Остяки и самоеды освобождены от воинской повинности, но платят подати, которые прежде состояли в мехах, теперь же в деньгах. [...] У них, как у всех нецивилизованных народов, водка – главная причина материального разорения и физического вырождения, и г. Поляков, без сомнения, прав, обвиняя своих соотечественников в том, что они привозят водку и приучают к ней туземцев. При всем том пьянство у остяков и самоедов развито не более, чем у большей части сибирских народов. [...] Но между тем как сибиряки пьянствуют по привычке, туземцы напиваются лишь случайно по самой простой причине: потому что они по большей части слишком бедны. Лишь при каком-нибудь особенном случае инородец может напиться допьяна, и этими случаями он пользуется так же хорошо, как русские и как это делается в цивилизованных странах. Но пьяниц по профессии, какие встречаются в Голландии и Англии, не говоря уж об Ирландии, между остяками и самоедами я никогда не видал. Притом же народ этот чрезвычайно добродушен; как замечает не без юмора Кастрен, даже в сильном опьянении остяки самым добродушным образом таскают друг друга за волосы, но далее этого нейдут. Эта черта, как я говорил уже выше, доказывает доброе сердце. И, действительно, все наблюдатели единогласно утверждают, что остяки и самоеды одарены очень хорошими качествами. Наиболее выдающиеся из них – честность, миролюбие и гостеприимство. Кастрен справедливо говорит: «В нравственном отношении все остяцкое племя отличается честностью и правдивостью, чрезвычайной услужливостью, благодушием и человеколюбием». Подобное же мнение о самоедах высказывает священник в Обдорске; Кастрен из собственного опыта также указывает на многие прекрасные черты этого народа (стр. 176 и 235) и вместе с тем приводит примеры некоторых бессердечных поступков русских и зырян. У остяков и самоедов убийство случается разве раз в 50 лет, и можно почти сказать, что у них это преступление неизвестно. Как глубоко коренится в них честность – в этом убедились мы в тундре. Миддендорф рассказывает не только об оставленных в тундре санях и лисьих капканах, но даже и о бочке водки (стр. 1430). Воруют только оленей, но эти дела редко доходят до начальства, так как в подобных случаях туземцы улаживают дела полюбовно. У них положено за правило, что вор за одного оленя должен отдать двух27. Вместе с расположением к благотворительности (Кастр., стр. 230) у них сильно развита любовь к детям. Кастрен описывает много случаев усыновления детей. Гостеприимство – также одна из отличительных черт их характера. К сожалению, последнее нередко ведет к разорению, так как у них принято обычаем, что богатый должен кормить бедняка до тех пор, пока у него самого ничего не останется. На эту помощь смотрят как на нечто обязательное, не заслуживающее даже благодарности. Кастрен говорит, что в языке самоедов не существует слово «благодарю», но дайте самоеду глоток водки, и он пойдет за вас на смерть. Я в самом деле начинаю думать, что слово это выдумано плутом с целью избавиться от обязательства дешевой ценой. Несмотря на множество слепцов и других нуждающихся, мы никогда не видали нищих.

Миддендорф обращает также внимание на высокое уважение к старости и на кротость детей. Мы сами никогда не видали грубых драк между остяцкими детьми, как это бывает у нас, и удивлялись их миролюбию. Постоянно без приказаний делили они между собою полученные кем-либо гостинцы и никогда не заводили ссор, которые у нас разрешаются родителями: кто умнее, пусть уступит. Что касается учтивости и хорошего обращения, то эти дети природы могли бы служить примером для наших детей, так как остяки и самоеды гораздо менее грубы, чем мы. Если б эти простые люди, с именем которых образованный человек соединяет понятие о грубости, видели, что между нами, несмотря на культуру и просвещение, часто совершаются гнусности и зверства людьми «образованными» а иногда под предлогом опьянения пускается в дело нож и совершаются насилия, то они по справедливости могли воскликнуть: мы, дикие, – лучшие люди!

Происходят ли эти нравственные поступки «от инстинкта или чувства справедливости», как полагает Кастрен, – судьям нашим было бы это безразлично, так как они смотрят лишь на факты. Если же основываться на последних, то окажется грустная истина, что нравственные качества этих «дикарей» бывают тем ниже, чем эти дикари ближе соприкасаются с европейцами. Так, Кастрен сообщает, что обдорские остяки около Обдорска, «живущие в полнейшей дикости», – самые нравственные; то же подтверждает Миддендорф относительно самоедов. [...] Православная миссия удовольствовалась, как мне кажется, одним крещением и постройкой церквей, о школах же вовсе не позаботилась. В этом можно убедиться из исторического описания Шренка (стр. 242–245) миссии в большеземельских тундрах. Она была основана под руководством архимандрита Вениамина в 1822 году и обратила в христианство почти всех западных самоедов к 1830 году; только от 500 до 600 человек уклонились и частью скрылись за Урал. Это произошло не вследствие насильственных мер со стороны миссии, но потому, что разрушение жертвенных мест привело в ужас туземцев. [...] На Средней Оби стали обращать остяков и вогулов в 1712 году, у Обдорска – в 1727. В последнем в настоящее время находится местопребывание миссии, на всю обширную область Тобольской губернии состоящей из одного монаха-миссионера, который посещает летом все рыболовные места до самого Надыма, и не раз проникал даже до р. Таз. Этот миссионер старается действовать только увещаниями, посещает чумы, рассказывает о Боге и Христе и убеждает инородцев креститься. Не желающие того обыкновенно спешат покинуть чум, так как вообще все инородцы боятся миссионеров и крещения. Миддендорф приводит несколько примеров притеснений и вымогательств со стороны духовных лиц, что бросает сильную тень на миссию. В Обдорском округе вряд ли это случалось. Во время ярмарки в Обдорск собирается много туземцев и миссия становится тогда особенно деятельной: приглашают туземцев в дом миссии и стараются уговорить креститься. Так как их угощают чаем, то, по всему вероятию, нередко случается, что многие из любезности изъявляют готовность к крещению и что между ними бывает много охотников креститься вторично. Сведения, сообщенные мне псаломщиком обдорской церкви, ясно показывают, что о святости и цели крещения туземцы имеют или самое поверхностное понятие, или вовсе никакого. Кто видел, впрочем, в высшей степени плохое состояние миссионерской школы в Обдорске, в которой учится 8 человек остяцких детей, тот не станет удивляться, а найдет естественным, что для туземцев все христианство заключается в кресте. Кто носит на шее крест и умеет сотворить крестное знамение, тот и христианин – более ему ничего и не нужно. […]

Так как честность тесно связана с любовью к правде, то туземцам не знакомо клятвопреступление. Клятва, произнесенная над медвежьей лапой или куском шкуры в руках, на которой туземец делает надрез, говоря: „Пусть меня медведь съест, если я поклялся в неправде“, имеет полное значение даже на суде. Поляков сообщает (стр. 52) прелестную легенду, на основании которой остяки считают медведя, сына Турома (по-остяцки очне; самоед. хайбиде), создателя вселенной, за божественного представителя на земле. [...] Во всяком случае, туземцы умеют платить доверием за доверие; в этом мы убедились достаточно. Когда подтвердились наши уверения, что мы не купцы, не миссионеры и не чиновники, от которых они не без основания ожидали обмана, крещения или повышения податей, когда они увидели, что мы не ожидаем от них никаких подарков, а за все платим, тогда подозрительность их исчезла, и мы не имели ни малейшего повода на них жаловаться. Притеснения со стороны европейцев изменили также характер туземцев, сообщили им скрытность, задумчивость, вялость и безучастность, которые легко принять за тупоумие и которые часто объясняют их тяжелым образом жизни. При более же близких сношениях с туземцами замечаешь, что они, напротив, веселого нрава. Даже во время трудного странствования по тундре наши остяки беспрестанно напевали монотонные песни, и наши гребцы часто весело шутили и смеялись между собою. Только раза два выходили между ними ссоры, но никогда дело не доходило до драки. [...] Вообще самоеды кажутся живее и именно расторопнее остяков. Очевидные при первой встрече робость, страх и застенчивость исчезают при продолжительной совместной жизни и происходят вовсе не от трусости. [...]

Что люди, обладающие такими хорошими качествами, не лишены умственных способностей – это само собою разумеется. Но суждение о них, составленное по односторонним старинным источникам, из которых брали то, что казалось почуднее и интереснее, весьма неопределенно и фальшиво, тем не менее распространено до сего времени. Если первые русские, пришедшие в соприкосновение с самоедами, гнушались ими за то, что они едят сырое мясо, то неудивительно, что Isbrants Ides принял их за людоедов. [...] Подобной-то субъективности, лишенной опыта, мы обязаны суждением, что остяк стоит на самой низшей степени развития. Если нельзя отрицать того, что туземцы до сих пор не делали никаких попыток, чтоб улучшить свое положение и достигнуть высшей степени образования, то при более верном обсуждении всех обстоятельств, этого невозможно и ожидать. Климатические и физические особенности страны полагают непреодолимые границы стяжанию, а при известной бедности крупные предприятия недоступны туземцам. Таким образом, оказывается, что чисто практические причины лишают туземцев образованности цивилизованных наций. […]

Что у остяков и самоедов существует своя поэзия, мы знаем от Кастрена (стр. 174–184) и Шренка, который в отрывке «Народные песни и сказки самоедов» (стр. 332–336) приводит прелестную песню о цветах. [...] Не имеется недостатка и в инструментах для аккомпанемента народных песен. Видели мы давидову арфу, которую остяки называют хотанг, т. е. лебедь, по Палласу, дернобой. Это плоский ящик с резонансом, передняя часть которого выгнута наподобие шеи лебедя; на нем посредством деревянных колышков навязаны проволоки. «Лебедь» бывает иногда с разными украшениями, и конец арфы в виде птичьей головы есть продукт художественного мастерства остяков, который стоил бы немалого труда нашим деревенским художникам. Туземцы умеют отлично клеить и обладают лучшим для этой цели материалом – рыбьим клеем. Еще более искусства требует длинная цитра (по-остяцки нарежух; домбра, по Палласу, стр. 66) – плоский ящик длиною от 3 до 4-х футов, шириною от 8 до 10 дюймов, резонанс которого, как у «лебедя», усиливается посредством вложенной туда стеклянной или металлической пластинки. Через перекладину на колышки, сделанные из клиновидных костей утки, натянуто 5 струн, приготовленных из кишок. На обоих инструментах играют пальцами, и они издают очень гармоничные звуки. Третий инструмент гораздо проще, это нечто вроде скрипки; он похож на русскую балалайку, и, по всему вероятию, она служила для него образцом. На нем только три струны, и играют на них волосяным смычком обыкновенно женщины, отчего и произошло его название – ниэ-нарежух, т. е. женская скрипка. […]

Оленьи санки, вызывающие сначала сострадательную улыбку, оказываются на опыте в своем роде бесподобным произведением. То же самое можно сказать о 24-футовом челноке, состоящем из одного выдолбленного ствола, к которому с обеих сторон посредством корневых мочек прикреплены борта. Щели заливаются смолой, а для обмазки служит глина, смешанная с рыбьим жиром. Превосходные, необычайно легкие весла, лыжи, орудия и т. д. по чистоте отделки не оставляют желать ничего лучшего и пристыдили бы многих из наших ремесленников. Даже чум (по-ост. хорнот, сам. мё), покрываемый то берестой (лунг-хорнот), то шкурами (тал-хорнот), представляет в своем роде совершенное жилище и во многих отношениях превосходит грубые бревенчатые избушки русских рыбаков, которые даже не всегда дают себе труд сделать непроницаемую для дождя крышу, хотя у них нет недостатка в материалах и вспомогательных орудиях. Во всяком случае, бревенчатые и дощатые дома туземцев, часто очень красивые, превосходят русские. Что остяки и самоеды не так тупоумны и простоваты, как кажутся, о том свидетельствуют разные устраиваемые ими ловушки. О прекрасных рыбьих садках я уже упоминал, также о прочных канатах из корней, приготовлению которых, т. е. канатов, русские научились у остяков. Кроме того, они умеют делать из трав прочные веревки, которыми связывают столбы рыболовных забоек. Национальные рыболовные сети остяков холтимон (калдан, колыдан), которые они главным образом употребляют, вряд ли могли бы быть заменены чем-нибудь лучшим, а между тем устройство их очень просто. К двухсаженной перекладине, посредине которой привязан в виде грузила камень, прикрепляется мешкообразная сеть, отверстие которой держится открытым при помощи двух тонких бечевок. Последние тотчас же дают знать, когда рыба войдет в сеть.

Хотя у остяков и самоедов огнестрельное оружие все более и более входит в употребление, но все-таки оно еще до сих пор еще не вытеснило лука и стрел. Причина тому – частью дороговизна цен огнестрельного оружия, частью то, что, за исключением крупной дичи (лося, оленя, медведя), лук и стрелы гораздо практичнее ружья. Это станет ясно всякому при виде охоты за белками. Тысячи беличьих шкурок, занимающих первое место в сибирской меховой торговле, большей частью добыты луком и стрелами. [...] Различные ловушки для белок, горностая, соболя, лисиц и т. д. и между ними наиболее замысловатый самострел, предающий хитрую лисицу в руки еще более хитрого остяка, показывают не только тонкое знание нравов диких зверей, но также обнаруживают глубокое соображение их изобретателя и мастера. Немало труда стоило нам установить такие ловушки, и немало забавлялись туземцы над нашею неловкостью.

Как ни искусны самоеды и особенно остяки в деревянных изделиях (на Верхней Оби вся домашняя утварь русских изготовлена остяками), но никогда не видал я их занимающимися кузнечным мастерством. Кастрен (стр. 193) уверяет, что они сами куют наконечники стрел и необходимые для ремесленника железные инструменты. Это относится к остякам, живущим по среднему течению Оби; живущие же по нижнему течению кузнечного дела не знают. Поляков полагает, что остяки умели обрабатывать железо еще до прибытия русских. Глиняная посуда встречается у туземцев очень редко, и, как я убедился на опыте, делать ее они не умеют, причиной чему сама тундра. [...]

 

Домашняя утварь

 

Кто увидал бы грубо сделанных топором идолов, тот не поверил бы, что остяки и самоеды умеют делать истинно художественные произведения. Костыльки и украшения для оленьей упряжи, изготовляемые из ножных костей, сделаны не только чисто и аккуратно, но иногда изящно и с большим вкусом. [...] По тщательном сравнении русских орнаментных украшений, я убедился в том, что прекрасные рисунки туземцев принадлежат им самим. Рисунки эти по преимуществу изображаются на берестяной посуде или на вышивках, вообще на женских работах. О красоте и художественности этих работ, которым удивляется и Миддендорф (стр. 1423), я уже упоминал выше, говорил также о бодрости и трудолюбии остяцких и самоедских женщин, которые во многих отношениях обладают большою ловкостью. Их превосходный способ выделки кож с помощью мозга и яичного желтка приведен в Политехническом журнале Динглера в качестве нового изобретения… [...]

 

Узоры, вырезываемые из бересты

 

Что касается положения остяцких и самоедских женщин, то, конечно, нельзя отрицать, что положение это подчиненное и что, как у всех первобытных народов, женщина наиболее обременена работой. Тем не менее28 описания, подобные описаниям Кострова, изображают положение это в чересчур черном цвете и вводят в заблуждения.

«Грязная, заваленная работой женщина, которая ведет рабскую жизнь, за что ее презирают, бьют, убивают (по словам Кастрена, остяк забивает жену до смерти, самоед свою даже съедает), должна работать как лошадь; добродетельна ли она или порочна – все равно с нею обращаются одинаково. На ее руках весь дом, и вся ее заслуга и главная обязанность состоит в попечениях о потомстве».

Что касается побоев до смерти и съедения, то статистика убийств совершенно опровергает это, и все эти обвинения не что иное, как клевета на нравственность и характер целого племени, клевета, основанная на случае, рассказанном Кастреном (стр. 238), в котором дело идет о поступке сумасшедшего. Другой случай, также сообщаемый Кастреном (стр. 56, а не Палласом), имел место у обрусевших, но грубых остяков на Иртыше и составляет исключение, так же как упоминаемый Поляковым29 пример из жизни обдорских остяков. Совершенно несправедливо обращать исключение в общее правило, даже если Кастрен (стр. 56) и справедливо говорит о дурном обращении с остячками на Иртыше. По моим наблюдениям, подтверждаемым Миддендорфом (стр. 1460), остяцкие и самоедские женщины по нижнему течению Оби не подвергаются дурному обращению, а что они в домашних и семейных делах имеют даже голос, это доказали нам жена Зыкова и мадам Занда. Много раз видел я женщин, обедавших вместе с мужчинами и присутствовавших на представлениях шаманов. Жена Мамруна сопровождала его в гости. Миддендорф сообщает подобные примеры между самоедами (стр.1446). Правда, что в некотором отношении женщина считается нечистой (Шренк, стр. 474; Мидденд., стр. 1463) и относительно ее имеется много предрассудков. По словам Шренка и Миддендорфа, женщины не могут участвовать в некоторых религиозных торжествах и считается дурным предзнаменованием, если женщина пересекла следы саней, и т. д. Но и у нас во многих вещах мужчины составляют исключение, и наши охотники при выходе на охоту считают встречу старой женщины нехорошей приметой. После этого нечего и сравнивать суеверие сибирского крестьянина с суеверием остяков.

Что женщина не считается вообще нечистым существом, как это говорит Зуев (стр. 71), видно уже из того, что она является действующим лицом в мифологии остяков и самоедов; из того, что ее хоронят с почетом, что она участвует при служении шамана и в религиозных торжествах, противно мнению Кастрена и Ковальского (стр. XXVIII). Что же касается обременения ее работой, то и это не совсем справедливо; напротив, труд у них распределен довольно равномерно между обоими полами и мужчинам вовсе не приходится тунеядствовать подобно нашим предкам. Кто знает положение наших низших сословий и кто видел, как мучаются наши женщины в бедных местностях, того нисколько не удивит труд жительниц Оби. И, конечно, в обоих случаях невозможно сравнивать этих тружениц со светскими дамами, играющими на фортепиано, читающими романы и занимающимися нарядами. [...]

Домашняя жизнь и внутренняя обстановка дома или чума хотя и бедна, однако в общем мы нашли ее лучшею, чем ожидали по описаниям путешественников. Зуев описывает остяков настолько нечистоплотными, что они будто никогда не моются; Кон (стр. 33) идет еще дальше Зуева, а Поляков (стр. 49) уверяет, что остяка слышно издали по невыносимому зловонию. Такое мнение мне кажется чересчур преувеличенным и основнным на исключениях. Хотя нельзя отрицать, что в рыболовных местностях именно перед окончанием промыслов пахнет не особенно аппетитно, но это зловоние происходит от известных обстоятельств. Что деревянные избы, так же как и чумы, остяков имеют приличный, чистый вид, я упоминал не раз. Самый образ жизни предохраняет от скопления нечистоты, так как летом рыбный промысел приводит в беспрестанное соприкосновение с водой, что зимою может быть уже весьма редко. [...]

Что чувствительное обоняние неприятно поражается присутствием остяка, это весьма возможно, но запах этот впитывается в одежду подобно саже в одежде трубочиста. Меховое платье, к сожалению, стирать30 нельзя, а потому в нем разводится множество насекомых, которыми прародители наши были так же богаты, как остяки и самоеды, и которые перевелись или по крайней [мере] уменьшились вследствие стирки. Очень практичны против этих мучителей выделанные из выгнутого оленьего рога скребки для спины (см. рисунок у Миддендорфа на стр. 1462). Надо, однако, сознаться, что в дело пускались иногда и зубы, но это подражание обезьянам можно извинить недостатком орудий истребления.

Способ питания так же прост, как и домашняя обстановка. Кроме рыбы, различные способы приготовления и сушения которой подробно описывает Зуев (Пал., стр. 47), главной пищей служит им оленье мясо и различная дичь. Некоторые виды животных в известных местностях считаются нечистыми, напр. гагара (Миддендорф, стр. 1463). Лакомым кусочком, по словам Полякова, считается желудок белки, наполненный кедровыми орехами, и, вероятно, совершенно основательно. Печеный хлеб составляет необходимую пищу остяков и самоедов; едят его, как рассказывает Поляков, с рыбьей икрой и кровью. Овощи, за исключением разных ягод, которые едят с жиром, играют очень незначительную роль в их хозяйстве. Женщины как лакомство жуют березовую смолу. Если туземцы не сеют хлеба, то это происходит чисто от климатических условий, а потому Кон совершенно неосновательно ставит им это в укор…

«Питье остяка – водка», – говорит Поляков (стр. 49), но забывает прибавить: «в торжественных случаях»; в обыкновенное же время остяк довольствуется водою. Насколько остяки и самоеды любят табак, я уже упоминал: они такие же страстные курильщики, как и нюхальщики. Ими самими растираемые листья нюхательного табака они смешивают с золой березового трута. Нередко приводилось мне видеть, как они, взяв здоровую порцию табака из своего табачного рожка, клали его в рот и жевали. По словам Полякова, они также примешивают нюхательный табак в водку, чтобы придать ей еще более опьяняющие свойства. Высшая степень опьянения известна у них под названием корейта-унда.

Для высекания огня употребляют они обыкновенно сталь и кремень, а также превосходный трут (ост. зан), собираемый ими с березы.

[…] Рыболовством занимаются преимущественно остяки, живущие на Оби, между тем как самоеды занимаются более оленеводством. Впрочем, никто не занимается исключительно одним промыслом: каждый рыболов, смотря по времени года, расставляет западни, разводит оленей, по крайней мере насколько позволяет тундра, так как без последних он обойтись не может. […] Что касается охоты, то мы, благодаря времени года, видели собственными глазами только снаряды, очень разнообразные. Мы слышали, между прочим, что остяки – самые предприимчивые и неутомимые охотники в лесных местностях; сюда они отправляются зимою на лыжах и, таща за собой сани со съестными припасами, выслеживают диких зверей и остаются в лесу по нескольку дней. Как они могут, не замерзая, проводить по нескольку ночей под открытым небом при жестоких зимних холодах – рассказывает Гофман (стр. 32). Впрочем, остяки ловят более западнями, в которые попадают даже лоси, но во время оттепели, когда снег плохо держит тяжелых животных, они преследуют их на легких лыжах и убивают. Медведя остяки отыскивают в берлогах и овладевают им посредством самострелов и тому подобных снарядов. […]

Остяки и самоеды одеваются почти одинаково. […] Главная одежда мужчин – малица, широкая, мешковатая шуба, спускающаяся до щиколоток, мехом внутрь и с широкой опушкой из оленьей или собачьей шкуры. Ворот у шеи так узок, что голова пролезает в него с трудом; вокруг шеи воротник, который ниспадает на спину. Рукава у пройм так широки, что руки легко можно высвободить, внизу же они узки и обыкновенно оканчиваются перчатками (по-остяцки хандопос; по-самоедски овай), сделанными из грубой шкуры с оленьих ног. Узкий поперечный разрез с внутренней стороны кисти в высшей степени практичен и позволяет свободно действовать руками. Так как мездра не выдерживает сырости, то малицу покрывают материей. Эта и для русских, живущих в тех местах, необходимая одежда стоит от 20 до 30 рублей. Зимою сверх малицы, летом без нее надевают такую же шубу, достающую только до колен, – парку (по-самоедски савока или совок), мехом наружу и оканчивающуюся шапкой, которая у остяков имеет наушники. Парка делается обыкновенно из темной оленьей шкуры, с широкой белой обшивкой и часто украшена пестрой вышивкой. Иногда, особенно в летнее время, парка шьется мехом внутрь и сверху обшита материей с пестрой суконной обшивкой. Парка стоит от 10 до 18 рублей. Зимой носится еще третья очень широкая шуба, спускающаяся до щиколоток, с колпаком вроде башлыка и перчатками, называемая на нижней Оби гус или гуш. Надевается она в самые жестокие морозы, особенно в дороге, и делается из самого толстого и длинношер-стого меха оленя мехом наружу. Парка застегивается кожаным кушаком с пряжкой и медными украшениями (по-самоедски низовой или ни; по-остяцки похлем-антеб-кель). Посредине на медной цепочке привешен нож, рукоятка которого богато изукрашена насечками (по-остяцки кеши-сотоб). […]

Остяки приготовляют также из кожи налима нечто вроде непромокаемого плаща. О коротких штанах… из дубленой оленьей кожи я уже упоминал, так же как и о чулках, доходящих выше колена (пимы или пиви), прикрепленных кожаными ремнями. Они шьются из параллельно нарезанных полосок оленьей шкуры и сшиты вдвойне волосом внутрь и наружу. Полоски эти украшены узкими пестрыми нашивками из сукна. Подошвы этих пимов делаются из шероховатой кожи с берцовых суставов оленя, а головки пимов – из толстой белой шкуры. Летом обыкновенно носят простые кожаные пимы с подошвой из тюленьей шкуры.

Голову накрывают зимой шапками (сам. сова) из двойной мягкой шкурки молодого оленя, с длинными наушниками. […] Летом туземцы ходят большей частью с непокрытой головой, и нечесаные волосы… придают им дикий вид. Но остяки сплетают свои волосы в две косы, ниспадающие на плечи и перевитые красными лентами; самоеды же, напротив, обрезают волосы на затылке и спереди, и они закрывают у них половину лба, как у наших светских дам.

Женское платье очень сходно с мужским; оно состоит главным образом из нижней (по-самоедски янды) и верхней шубы (по-самоедски и остяцки паны, паница); только женские шубы, по весьма естественным причинам, открыты спереди и завязываются узкими кожаными ремешками. Богатые женщины подпоясывают шубу сплетенными лентами, которые крепко застегиваются большим прорезным медным кольцом. Кольца эти изготовляются зырянами и стоят очень дорого, именно от 2 до 3 лисьих шкур за штуку. […] Главную роль у остячек играют большие узорчатые платки (по-остяцки охсан…), которые они сами отделывают длинной бахромой из крапивной пряжи; они служат также вуалями для защиты лица от комаров и от взоров мужчин. Как известно, на это у остяков есть свои правила, так, напр., невестка не должна показываться ни деверю, ни свекру, но понятно, что правило это не всегда соблюдается. Зимою они носят шапки (по-самоедски савок или ниэ-саву; по-остяцки миль), сходные по форме с нашими обыкновенными капорами; делаются эти шапки из шкуры оленя или росомахи с лисьей опушкой, а назади привешена медная цепочка, к которой прикреплены металлические подвески, а именно: у богатых женщин медные и бронзовые медали, стоимостью равняющиеся шкурке песца (от 1 до 2 рублей и более), у бедных же простые медные пуговицы, наперстки и тому подобные побрякушки. […] Шум, который еще издали дает знать о приближении туземной женщины, еще более усиливается цепями и другими металлическими украшениями, прикрепленными между двумя косами…Косы (по-остяцки оохсаву; самоед. гуш) обыкновенно обвиваются красными шерстяными лентами. Так как косы должны быть возможно длинные, то они часто бывают фальшивые или наставленные, как и у цивилизованных женщин.

Серьги (остяцк. палепохель-хорам) из пуговиц, наперстков и т п. вдеваются в уши посредством тоненького ремешка; кольцами остячки также не пренебрегают. Последние (ост. сорне-луйт) доступны даже для самых бедных, так как сделаны из меди и продаются по копейке за штуку, поэтому неудивительно, если на каждом пальце остячки бывает столько колец, сколько их может на нем поместиться.

Из шейных уборов в большом ходу бусы нитками, а также смешанные с металлическими побрякушками и старыми монетами. Пестрые бумажные платья вроде рубашки, которые носят летом остячки в Березове и его окрестностях, также украшены красивым шитьем и узорами из бус и стекляруса. Эти летние платья шьются из самодельной ткани, выделываемой из крапивной пряжи. Здешняя крапива (Utrica cannabina Pall.; по-остяцки урторн или урподн) у остяков служит культурным растением всюду, где только растет в диком виде, и отличается от наших видов большим ростом. Из нее приготовляются также очень крепкие веревки, и из нее же женщины ткут материи. Всего более употребляется крапива для этой цели на Иртыше и Средней Оби.

Татуировку на лице я видел только у одной женщины, но не раз замечал продольные полоски, вытравленные на руках и локтях. Во всяком случае, татуировка, о которой упоминает Зуев, не в употреблении. По Миддендорфу, она применяется самоедами при лечении некоторых болезней, заменяя наши сухие банки.

Женские пими такие же, как у мужчин, лишь с более изящными и красивыми нашивками; такие же короткие штаны из тонкой дубленой оленьей шкуры, спереди с нагрудником, который завязывается на спине. Особенный кушак (самоед. таши-пиме; ост. вороб), сделанный из одной полосы оленьей кожи, который остячки и самоедки носят под штанами вместе с компрессом из стружек ивы, служит в высшей степени практическим целям и заслужил одобрение врачей, которым я показывал этот снаряд. […]

Куклы (ост. аган) служат, как и у нас, любимой детской игрушкой. Это более или менее удачные миниатюрные изображения женской фигуры, у которой лицо весьма оригинально заменяется клювом утки-морянки. Мальчики с раннего возраста упражняются в стрельбе из лука, и в этих упражнениях так же поощряются родителями, как и наши мальчики, играющие в солдатики.

Как трудно при здешних климатических условиях воспитывать детей в самом нежном возрасте, подробно описывает Миддендорф (стр. 1496) по собственным наблюдениям. Само собою разумеется, что множество детей погибает. Но уцелевшие зато обладают крепким телосложением. Действительно, я не видал там ни одного калеки, и все остяки и самоеды, закаленные суровым образом жизни (Паллас говорит: «Неестественной пищей»), обладают хорошим здоровьем и доживают до глубокой старости. По крайней мере, старики встречаются очень часто, хотя никто из них не знает в точности своих лет. Чаще всего туземцы подвергаются глазным болезням, именно воспалению глаз, чему причиной дым, комары, блеск снежной поверхности и постоянное сидение против огня.. Миддендорф, однако, совершенно справедливо удивляется крепости их зрения: «Если старик жалуется на слабость зрения, то это значит, что он видит много лучше, чем наши старики». У туземцев в виде предохранительного средства имеется множество различных очков. Одни из них называемые остяками семкарти, какие я привез с собою, состоят из куска простого стекла, весьма крепко вделанного в меховую шкурку; эти очки носят они против резкого ветра. Еще очень практичную вещь представляет повязка, которую носят на лбу (сем-лобес, т. е. глазная защита); делается она из лисьей шкурки, длинные волосы которой свешиваются на глаза и весной защищают глаза от ослепительного блеска снега. Впрочем, мы много раз встречали слепых с бельмами. Они пользовались участием своих соплеменников, но также работали, например помогали грести. Сифилис, ужасные признаки которого сперва неприятно поразили нас, по нижнем течению реки встречается реже; в тундре же его совсем нет. […]

Неудивительно, что, за неимением врачей, все способы лечения у туземцев основаны на суеверии и разных шаманских штуках. Единственный способ лечения от ломоты, колик и т. п. состоит в том, что на больном месте сжигают маленькие кусочки трута. …Приятель мой Джунши носил, напр., на поясе медвежий зуб (ост. очне-пенг) как верное средство от боли в пояснице, которое он не продал бы ни за какую цену. Я не позволил себе осмеять его талисман и веру в него, так как вспомнил цепочки от ревматзма, королевский напиток, чудесный эликсир и тому подобные спасительные средства цивилизованных шаманов. Дальнейшие рассуждения о таких предметах привели бы нас к тому убеждению, что мы во многих отношениях более достойны сожаления, чем остяки и самоеды! […]

Для родильниц остяки устраивают обыкновенно маленькую землянку в стороне от прочих домов; там же женщины проводят время ежемесячного нездоровья, так как в этот период они, как и у евреев, считаются нечистыми. После того они подвергаются особенному окуриванию… В тундре, если только это возможно, устраивается особый чум (сам. съямай-мия, т. е. нечистая палатка, Шренк), родильная изба, и роды, большей частью легкие, происходят при пособии опытных женщин. Как только ребенка выкупают в тепловатой воде, его тотчас же укладывают на мягкую оленью шерсть, и таким образом немедленно по появлении своем на свет он знакомится с постоянным спутником всей своей жизни. Вскоре по рождении ребенку дается имя, большей частью случайно, по названию вещи, имеющей отношение к окружающей обстановке, как напр. черный, кривой, хромой, лес, ольха, ветвь, волк и т. д. (такие имена приводит Лепехин. Путешествие. II., стр. 255). Девушки также получают имена, но супруги обыкновенно называют друг друга «мой муж», «моя жена» (ост. ими, самоед. ниэ – жена; ост. тае, самоед. хазовав или ниэнзав – муж). Три или четыре дня спустя в честь новорожденного гражданина мира устраивается пир, т. е. убивается один или несколько оленей; в пире этом принимает участие и мать. Из этого видно, что она не считается нечистой в продолжение двух месяцев, как говорит Шренк о самоедках (стр. 480 и 481). Матери кормят грудью детей до пятилетнего возраста, как мне рассказывали и что подтверждает Миддендорф. По достижении совершеннолетия родителями также дается пир, причем смотря по состоянию убивается от одного до пяти оленей.

Важнейшее событие в человеческой жизни – брак – у остяков и самоедов справляется также торжественно. Брак у всех азиатских народов представляет не что иное, как гражданский договор, и жена покупается у отца за калым (ост. тани). […] При сватовстве состояние тоже имеет у них значение с тою только разницей, что спрашивают, сколько нужно заплатить за девушку, а не сколько за ней приданого, как спрашивается у нас. […] Особенно богато одаренные девушки, как и у нас, привлекают множество женихов, и Миддендорф говорит (стр. 1452): «Далеко разносится слава такой девушки, что ясно показывает, что самоеды умеют ценить умственное превосходство женщины не менее европейцев». Так как остяки и самоеды имеют случай видеть девушек на некоторых празднествах, то и личная склонность не совершенно исключена при заключении браков. Когда я поздравлял Иорку с превосходным выбором такой красивой жены, то он спросил: «А разве у вас это делается иначе?» Следовательно, и красота имеет у них немалое значение.

По всему вероятию, между родителями бывает заблаговременно взаимное соглашение, потому что в большинстве случаев жених при появлении своем получает подарок от отца невесты, и начинаются переговоры о калыме. Как только его определят, что происходит не без торга, то тотчас же отец невесты отправляется к родителям жениха за получением калыма. Последний бывает различен смотря по средствам. Старик Занда заплатил за свою невестку 20 оленей, между тем как Иорка отдал за свою прекрасную Унингу 150 оленей, 60 песцов-крестоватиков, разных лисиц и пр. вещей, всего на 700 руб. Миддендорф также упоминает о калыме за самоедскую девушку, состоявшем из 5 голубых и 45 простых песцовых, 5 волчьих шкур, 90 оленей и 8 аршин красного сукна; некоторую часть калыма родители невесты удерживают у себя. Невеста же в день свадьбы, т. е. уплаты калыма, получает от своих родителей и родственников подарки, следовательно, приходит не с пустыми руками. Что расставание с родительским чумом не обходится без слез – это само собою разумеется; иногда даже жениху приходится употреблять для этого насилие. Если мать невесты жива, то на торжественном поезде она сама везет дочь в чум жениха, где родители последнего поджидают их для начала пира. Мать остается первую ночь в чуме зятя и на другой день уводит дочь домой, откуда зять сам должен взять ее навсегда. Как на русских свадьбах, так и на остяцких и самоедских количество выпитой водки служит мерилом богатства и веселья. Что происходит на них – подробно описывает Кастрен (стр. 215–223), присутствовавший на свадьбе. «Когда мы явились, то пир был уже в полном разгаре. Некоторые уже угостились до такой степени, что в бесчувствии лежали на снегу с непокрытыми головами, и ветер засыпал их снегом. Но вот идет супруг; покачиваясь, переходит от одного из лежащих к другому, наконец находит свою жену и ложится подле нее в снег. Одного беднягу привязывают к саням и отправляют домой. В чуме еще того хуже! Здесь лежат и сидят мужчины, и женщины, и старики, и молодые девушки. В числе распростертых на полу находился и жених. Невеста же, напротив, была менее пьяна, чем другие девушки». Полигамия, несмотря на то что допускается, встречается очень редко, и то между богатыми людьми. Кастрен видел только один случай, что у остяка было 3 жены.

Брачными законами самоедов, у которых деверь может жениться на своей невестке, свекор на вдове сына, однако, строго воспрещаются браки в кровном родстве, о чем упоминает Шренк (стр. 376–386), а также Кастрен (стр. 299). По словам Шренка, неверность обоих супругов составляет нередкое явление, так как самоедам незнакомо чувство ревности. Поляков также говорит, «что супружеская верность представляет для остяка чуждое понятие, между тем как сам он требует от жены безусловной верности». Я лично должен воздержаться от всякого суждения по этому поводу, но, по слухам, измены не особенно часты. Суровая жизнь сама налагает благодетельные границы, а холодный климат подавляет чувственность.

Гораздо разноречивее, чем о свадебных обрядах, известия о погребальных обычаях, главная причина чему то, что все они основаны на рассказах. Даже Кастрен, видевший языческие похороны (I., стр. 271), впадает в противоречия и пишет: «Многие самоедские и финские народы привешивают своих умерших, именно детей, к верхушкам деревьев». Подобное замечание, так же как ошибочные данные, приводимые Зуевым (стр. 75), вводят компиляторов в заблуждение. Так, например, Альбин Кон (стр. 29), совершенно призвольно перенося упомянутое сведение на остяков, говорит, «что они вешают умерших на ветви деревьев и предоставляют их на съедение росомахам и орлам»…

На самом же деле высокое уважение к умершим составляет отличительную черту характера остяков и самоедов, которые в отношении похоронных торжеств и погребения имеют совершенно одинаковые обычаи. Кастрен видел на Средней Оби, около Лумпокольска, остяцкое кладбище в прекрасной роще, между тем как русское было совершенно заброшено. То же самое замечали и мы всюду, где русские и туземцы жили поблизости друг от друга. Это почитание мертвых представляет новое доказательство одного из хороших качеств, отличающих эти народы и заслуживающих уважение образованных людей. Для кладбищ большей частью выбираются самые красивые, почти поэтические местности в лесу или на узких, дюнообразных холмах тундры, обросших деревьями, насколько это позволяет северная природа. С этих возвышенных местностей можно окинуть взором всю тундру, все реки и озера, словом, всю местность, в которой покойный провел свою жизнь. Такие красивые местности пользуются у туземцев большим почетом, и сюда они издалека привозят своих покойников.

 

Остяцкое кладбище

 

Если справедливы сведения Гофмана (стр. 60), Шренка (стр. 523) и Миддендорфа, по которым остяки и самоеды зарывают своих покойников в землю, то этот способ погребения составляет исключение или относится лишь к некоторым округам, как напр. Лепинскому (Ковальский, стр. XXVII). Не все путешественники говорят только о том, чему были очевидцами. Так, Ковальский только два раза находил языческие могилы. Вообще же туземцы кладут ящик с трупом поверх земли, по крайней мере, так делается у обитателей Нижней Оби и тундры. Мерзлая почва не позволяет рыть могилы, в чем я убедился по смерти Хата; даже в середине лета, когда это было бы возможно, я находил новые, сколоченные из досок ящики для покойников. Поэтому утверждение Кастрена, что зимой хоронят поверх земли, а летом в земле, совершенно ошибочно. […] Климат довольно долго предохраняет покойника от гниения, и доски ящика, если разрушаются со временем, то все-таки покрывают собою кости. Разрастающаяся на могиле береза-стланка служит для ее укрепления и обозначает место погребения по прошествии многих лет, когда от могил русских не остается никакого следа. По поперечному разрезу таких березок, привезенных мною с могил, профессор Нордлингер определил возраст их в 40 лет. […]

Я должен упомянуть еще об одном обычае, который до сих пор, кажется, упускался из виду. Поблизости посещенных мною могил я всегда находил идольский домик. У Черного Яра, на открытой тундре правого берега, их было два. Они представляли собою миниатюрные модели остяцких зимних хижин, величиною не более собачьей конуры, и были покрыты берестой, сверх которой ради защиты ее от ветра лежал древесный ствол. Дверь запиралась деревянной задвижкой. Внутри находилась кукла, одетая по-остяцки, также разная домашняя утварь: ложки, чашки, ножи и т. д. Очаг и олений череп свидетельствовали, что и здесь происходила жертвенная трапеза. Насколько обычай этот связан с погребением – узнать мне не удалось, но полагаю, что эти идолы и домики, так же как домашняя утварь, – дань, приносимая умершим. […]

Глава XIV. Обратный путь (От Обдорска до Бремена)

Основание Обдорска находится в связи с миссией, которая открыла здесь свои действия в 1727 году и для безопасности которой была построена небольшая крепость. Зуев в 1771 году нашел еще здесь 25 казаков под начальством атамана… Зуев уже застал здесь церковь, выстроенную, как кажется, первым остяцким князем-христианином, и 5 домиков. Ковальский в 1848 году нашел уже 50 домов и 270 человек жителей. Сидоров же в 1863 году насчитывает только 42 дома и около 150 жителей. По сведениям, доставленным мне любезным заседателем, в 1876 году было там 67 домов и 485 жителей, между ними 150 зырян, пришедших сюда с Печоры, и почти столько же остяков, большей частью поденщиков, остальные – русские, преимущественно мещане из Березова. […] Делами управления заведуют двое старшин равного с князем происхождения: Иорка Мамрун и Дзеингиэ, или Дсеуни Тоболджин. […] Обдорская область состоит, кроме того, в ведении березовского исправника, который ежегодно во время ярмарки собирает здесь ясак, и управляется с 1825-го года заседателем.

Самый город или, вернее, местечко состоит из деревянных домиков, построенных большей частью из необычайно толстых барочных досок. Из того же материала делаются дороги для пешеходов, или тротуары, иногда очень широкие, но неправильные; тротуары эти при дождливой погоде становятся почти непроходимыми. Иванов в 20-х годах нашел лишь 4 дома со стекольными рамами, но теперь было уже совсем наоборот. Дома, разбросанные на широком пространстве, содержатся гораздо лучше, чем в Березове, и есть даже несколько двухэтажных красивых домиков, как напр. тот, в котором помещается миссия. Купцы и достаточные жители устроились здесь почти так же комфортабельно, как в Тобольске или Тюмени. Как там, так и здесь нет недостатка в тараканах, и я упоминаю об этом космополитическом насекомом потому, что во времена Палласа оно еще не проникало до Самарова. […]

Необыкновенно жалкая школа миссии… в ней насчитывается от 30 до 40 учеников. Учением занимаются лишь с 7-го ноября по 1-е мая. […]

Обдорск – самое северное поселение Западной Сибири и самое значительное из всех лежащих под тем же градусом широты. По вычислению Ковальского, он находится под 66˚30΄ на 47,91 фут. выше уровня моря. Обдорск лежит на правом берегу Полуя, который на 4 версты ниже впадает в Большую Обь… С высокого… холма, на котором возвышается церковь, открывается необыкновенно красивый вид. Отсюда виден Полуй с его различными притоками среди роскошного луга; на востоке синеется высокий берег Оби, покрытый лесом, и все это на западе замыкается Уральским хребтом, так называемыми «Обдорскими горами». По мнению Эрмана, проведшего в Обдорске зиму 1828 года, горы эти отстоят отсюда лишь на 75 верст… Окрестности Обдорска состоят из пустынной тундры, там и сям покрытой березой-стланкой или дюнообразными песчаными холмами, так как деревья давно вырублены. Еще Зуев в 1771 г. упоминает о голых окрестностях. Дрова приплавляются сюда верст за 10–20, с Полуя и Оби, и составляют довольно важный предмет торговли, так как осенью пароходы закупают их здесь… Ниже Обдорска начинаются кусты, а по ту сторону Шайтанки находится нечто вроде лесочка. Каждое утро женское население города отправлялось туда в лодках за ягодами, которыми так изобилуют северные леса. Здесь преобладает морошка, вообще очень любимая во всех северных странах и растущая на тундристой почве, также много здесь мелкой, но неоычайно сладкой поляники. Кроме того, есть черника, голубица, клюква, брусника и вороница, или водяница (Empetrum nigrum). Клубника растет значительно южнее Обдорска. Всего более удивляли нас великолепные кусты шиповника (Rosa acicularis)… И между тем как они (жительницы Обдорска. – Сост.) с весельем и песнями занимались этим делом, мужчины были заняты трудною и утомительною косьбой богатых лугов, расстилавшихся по левому берегу Полуя, которой еще не производилось во времена Ковальского (1848).

О возделывании культурных растений на открытом воздухе в Обдорске может еще менее речи, чем в Березове; как там, так и здесь встречаются, однако, жители, которые ради забавы сажают в парниках репу, бобы и картофель. Это стоит больших трудов: тщательно просеянную осенью землю сносят в подвал, здесь она зимует, так как в противном случае она слишком бы поздно растаяла и нельзя было бы сажать в нее семена. Наш хозяин Перлов также имел парники. Посаженный им 20-го июня картофель (привезенный из Тобольска) был вырыт в конце сентября до наступления морозов и пришелся сам-третей; в теплые же годы дает сам-10, но картофелины бывают очень мелкие. […]

Уверения Зуева, что коровы живут здесь не более 5 лет, а лошади только один год, совершенно неверны, потому что эти животные постепенно здесь распространяются, несмотря на то что при продолжительных и суровых зимах не может быть и речи о скотоводстве. Действительно, во всем Обдорском округе в 1876 было только 110 лошадей, 142 штуки крупного рогатого скота (очень хорошего), 12 свиней и 18 овец… […]

Гольдмахер не занимал высокой должности, хотя и состоял в связи с тамошней администрацией, так как был одним из трех здешних ссыльных. Гирш Гольдмахер, одесский еврей, говорил, как все его соплеменники, тарабарски немецким языком, что нам было все-таки приятно, и представлял собою одну из наиболее интересных личностей в Обдорске. Он вел здесь торговлю рыбой, мелочным и другим товаром, а также мясом, так как он один бил рогатый скот. Этим промыслом занимался он и в Одессе, откуда ездил в Турцию. При этом следует упомянуть, что однажды с ним отправилась в Стамбул хорошенькая еврейская девушка, которая была принята в гарем одной высокопоставленной особы. Это было очень выгодно, но кончилось очень дурно, потому что похищение обнаружилось, вмешалась полиция и Гольдмахера отправили на 9 лет в Сибирь. Ему оставалось пробыть здесь еще один год, что не значило, однако, что он может возвратиться домой. Таких ссыльных часто забывают, и неудивительно, если Гольдмахер убедился в этом на опыте. Он, без сомнения, живет здесь по-здешнему очень хорошо, так как имеет два дома, небольшую лавку и зарабатывает достаточно денег, правда, что не без больших трудов. […]

Хотя Кастрен жалуется на неприветливость обдорских жителей, мы, напротив, видели совершенно противоположное, и я надеюсь, что мои спутники вместе со мною единодушно засвидетельствуют свою душевную благодарность обдорцам за их приветливость и услужливость, в особенности же любезному заседателю г. Павлинову. […]

Чем выше подвигались мы по реке, тем убыль воды в ней становилась заметнее. Кижгорт, или Кашгарская, пятая станция (6 сентября) на правом высоком, крутом берегу, к которой мы прежде непосредственно причаливали, теперь отделялась от реки широкой береговой полосой, состоявшей из суглинка и ила. […] Мы познакомились здесь также с очень простым способом освещения. В старом горшечном черепке горит светильня из пеньковой пряжи в рыбьем жире. Она дает хорошее красное пламя, без запаха и чада.

Растительность вокруг поселения была необыкновенно роскошна; трава имела более двух футов высоты. Немного в стороне от юрт нашел я странную хижину. Она состояла из бревен, положенных наискось и обмазанных глиной, а сбоку ее стояла особенная труба, сплетенная из прутьев и тоже обмазанная глиной. В такие хижины остячки уходят родить и там проводят после того шесть недель – обычай очень хороший. […]

8-го сентября после полудня достигли… приветливого поселения, единственной русской деревни между Обдорском и Березовом. Кушеват состоит из церкви и десяти или 12 домиков, в которых насчитывается до 40 жителей, большей частью русских. Оно лежит у пересохшего теперь рукава Оби, далеко от берега, от которого отделялось широкой глинистой полосой. Здесь есть также казенный хлебный магазин, который всегда можно узнать по красной крыше. Так как жители почти все на рыбных промыслах, как всегда бывает в это время года, и староста также, то мы должны были сами позаботиться о съестных припасах… Отправились по большим домам узнавать, нет ли яиц, молока, мяса и т. д. По счастью, добрый священник Федор Истлеевский был дома, и чрез него получили мы все нужное. Он даже продал нам своего прекрасного шестимесячного теленка, и только за 4 руб. Яйца мы покупали по 2 копейки за штуку, фунт масла за 20 коп. и фунт сахару по 60 коп. Добыли мы также картофеля, величиною с волошский орех, выращенного в парнике и еще цветшего. […]

Мы узнали о необыкновенном способе ловить уток посредством воздушных сетей, так называемых перевесов (по-ост. пилчар)… В чаще берегового леса мы часто видали просеки, которые от реки вели к видневшимся вдали озерам. В этих искусно проложенных просеках деревья со стороны воды были обтянуты сетью в 60–70 футов вышины и 70–100 футов ширины. Сеть эта падает, когда утки влетят сюда, и таким образом последние становятся пленницами. Утки при перелете охотно пользуются этими дорогами. Этот способ ловли практикуется обыкновенно во время перелета с 8 до 15 мая и с 15 августа до октября. Ловля бывает особенно изобильна ранним утром, вечером и в лунные ночи, но продолжается и днем. Даже и тогда они не замечают охотника, который сидит в нескольких шагах от сети без всякого прикрытия. Иногда в одну ночь попадает в сеть до 50 штук… Остяки убивают уток самым простым способом, перегрызая зубами зашеек. Масса добытых таким образом уток сушится для зимнего запаса в дыму чума, что придает им не особенно аппетитный вид. […]

Поселения остяков, к которым мы приставали (на пути из Березова в Самарово, до Кондинского. – Сост.), точно так же как и их обитатели, принимали все более и более обруселый вид. Чумы из березовой коры давно уже исчезли, и, вместо зимних жилищ оригинальной остяцкой архитектуры, начали попадаться бревенчатые избы, почти на уступавшие русским, некоторые из них имели окна со стеклами. Тем не менее мы еще имели удовольствие видеть национальное увеселение остяков, а именно «медвежью пляску» (по-ост. ошни-як или лонгельдал), выполняемую после убиения медведя на следующем затем празднике или пирушке, так как без водки при этом, понятно, не обходится. Вероятно, пляска эта производит тогда гораздо более эффекта, чем теперь, когда был только один танцор. Танцор этот, старый, седой остяк, единственный из семи остяков видевший в своей жизни медведя, действительно был очень смешон в своей маске, наскоро сделанной из березовой коры (тонди-веш). Он старался подражать различным движениям и ухваткам медведя, странно махал руками и неуклюже прыгал кругом, все это к нескончаемому восторгу собравшихся туземцев, очевидно, считавших исполнителя артистом своего дела. […] Зуев говорит, что, кроме медведя, лось, журавль и другие животные служат им также танцмейстерами, т. е. остяки стараются по возможности естественно подражать движениям этих животных; во всяком случае, это свидетельствует о их большой наблюдательности. […]

После полудня 18 сентября прибыли мы к Кондинскому монастырю, живописно расположенному на правом высоком берегу и состоящему приблизительно из двадцати домов и большой, но некрасивой церкви, выстроенной из кирпича, единственной между Березовом и Тобольском. Она была выстроена в 1731 году, монастырь же с первой деревянной церковью был основан в 1656 году, при царе Алексее Михайловиче… Монахи все находились на сенокосе и должны были вернуться к вечеру… Когда я уже намеревался вернуться к лодке, пришел монах и стал приглашать нас в монастырь, где отец Бенедикт, заступавший место игумена и настоятеля, принял и угостил нас очень любезно. Между прочим, нам подали соленые огурцы – настоящее лакомство для этой страны. Он полагал, что мы пробудем довольно долго, и уже велел приготовить для нас комнаты в большом, просторном монастырском доме, в котором также находилась школа. После того как я сообщил ему о наших желаниях, он тотчас же изъявил готовность исполнить их и, приказав согнать телят, предложил мне выбрать одного из них. Правда, прошло довольно много времени, пока зарезали теленка и собрали прочие припасы: хлеб, яйца, молоко, масло и т. д. Было уже 9 часов вечера, когда я возвратился к лодке и мы продолжили путь, но мне нечего было сожалеть об этой задержке. Отец Бенедикт оказался человеком очень образованным и без предрассудков, он много рассказывал мне о том, какую трудную жизнь ведут здесь монахи… Кроме деятельности чисто практического характера, как заготовки сена, рыбной ловли, выполняемых самими монахами за недостатком рабочих рук, кроме обычных монашеских служб, на обязанности братии лежат также преподавание в школе и миссионерство. А то и другое вместе на деле очень трудно выполнимо.

Отец Бенедикт только тем и пустил школу в ход, что выдавал ученикам книги и письменные принадлежности бесплатно. О своих зимних поездках с миссионерскими целями он рассказывал ужасные вещи. Остяки, давно уже сделавшиеся «добрыми христианами», часто не крестят детей своих, пока они малы. Если случится такому ребенку тяжело заболеть, то отец спешит в монастырь просить помощи и в большинстве случаев уверен, что с крещением ребенок получит исцеление. Тогда приходится ехать очень далеко, через леса, часто в самые холодные ночи, нередко рискуя замерзнуть. Отец Бенедикт не раз подвергался этой опасности. При таких трудных условиях жизни неудивительно, что монахи бывают не особенно довольны, когда их переводят в Кондинский монастырь, и что, вместо положенных по штату двенадцати братьев, их всего только пять. Вместе с отцом Бенедиктом я осматривал внутренность церкви, в которой два придела: один летний, другой зимний с печами; вообще же в ней не было ничего замечательного, кроме некоторых старинных чеканных работ, между которыми наибольшего внимания заслуживал громадный, прекрасной работы серебряный оклад Евангелия, весивший около двух пудов.

С искреннею благодарностью простились мы с любезным настоятелем, отказавшимся принять какую-либо плату за отданные нам съестные припасы. […]

Главные рыболовные места находятся ниже Обдорска… По словам исправника, ниже Березова находится 134 рыболовных места. Одна фирма Корнилова в Тобольске имеет их около тридцати. […]

 

Рыбный промысел Корнилова на южном берегу Обской губы

 

Обская рыба укладывается в баржи, одна только фирма Ивана Николаевича Корнилова нагружает рыбою 8 барж и отправляет их вверх по течению при помощи буксирных пароходов. […]

Насколько значительна эта торговля, можно видеть из того, что привозит ежегодно на рынок одна фирма Корнилова. Ею продается около 400 пуд. нельмы по средней цене 31/2 за пуд; 12 000 п. муксуна (3 р.); 20 000 пудов среднего муксуна и чокура (2 р. 20 коп.); 5–6000 п. пыжьяна (1 р.); 25 000 п. сырка и мелкого муксуна (1 р. 20 коп.); 4000 п. щуки (от 50 коп. до 1 р.); 1000 п. налима (от 60 до 1 р.); 3–4000 п. осетров (31/2 р.–4) и 40 п. икры (28–30 р.). К этому следует еще прибавить рыбий клей, который стоит 11/2 руб. за фунт. Эти цифры относятся лишь к соленой рыбе, составляющей не более 4-й части всего привозимого на рынок количества, которое бывает не менее 250 000 пуд. По Латкину, это количество вдвое более, именно 500 000 пуд. стоимостью в 1 миллион руб. Но я останавливаюсь на первых доставленных мне цифрах, потому что никакой статистики не имеется… Кроме соленой рыбы, привозится на тобольский рынок значительное количество свежей, т. е. мороженой. Один Земцов посылает туда зимою 150 пуд. нельмы (4–6 руб.), 100 пуд. щуки (от 1 р. 40 к. до 2 р.), 1500 пуд. язей (по 2 р.) и 1500 п. осетров (по 31/2 р.). Эта рыба поймана частью подо льдом, частью ранее и затем посажена в запруженный рукав, откуда берут ее по мере надобности. Этого рода торговлей свежей рыбой занимаются обские жители почти до самого Березова, вследствие чего они и держат много лошадей для отправки рыбного товара. […]

Приготовление обской рыбы весьма несовершенно, о чем я уже упоминал выше, и обская рыба не может занять места на иностранных рынках, но так как она удовлетворяет потребностям страны и сходит с рук, то рыбные торговцы не заботятся об улучшениях. Впрочем, мороженая рыба идет с Оби до Екатеринбурга, Москвы и Петербурга. […]

 

1 Лопарев Х. Самарово, село Тобольской губернии… Изд. 2-е, испр. и доп. СПб., 1896. С. 70 –71.

2 Поляков сообщил нам, что в Березове 5 водочных складов и в каждом из них ежегодный оборот равняется 50–70 000 руб.

3 Как живо было еще между жителями Березова воспоминание о нем 30 лет тому назад и как оно было разукрашено – можно видеть из рассказов казаков, сообщаемых Кастреном.

4 В 1830 году Белявский нашел в Березове: медведей 50, горностаев 10 000, бобров 50, лисиц 500, соболей 800, волков 200, белок 100 000, зайцев 500, песцов 15 000 (между ними 10 темных), росомах 30, речной выдры 40, лосей 300, северных оленей 10 000.

5 Зимою белые медведи от Вайгачского пролива и берегов Карского моря, по рассказам Гофмана, доходят иногда до Усть-Цыльмы, следовательно, на 100 вер. внутрь страны. Зуев в 1771 году получил медвежонка в Обдорске и живого привез его Палласу в Красноярск.

6 Эти люльки, по-остяцки онтоб, делаются самими женщинами двояким способом. Одни для детей самого раннего возраста без спинки; для тех же, которые могут держать голову и сидеть, – со спинкой.

7 Домашние воробьи встречаются на севере Норвегии до Лофодена, но его нет ни в Тромзе (691/2), ни севернее; напротив того, домашняя ласточка постоянно выводит там детей и встречается даже в Гаммерфесте и в Вадзе (70. 4).

8 «Путевые заметки и письма 1845–1849 года», изданные Антоном Шифнером (в Петербурге, 1856 г.). Здесь был сделан прекрасный литографический портрет князя во время его пребывания в Петербурге в 50-х годах; несмотря на разницу лет, князь сохранил большое сходство с этим портретом. На нем князь представлен в фантастическом костюме, пожалованном ему государем, в котором я и видел его в Обдорске, когда он снимался со всем своим штатом у случайно заехавшего фотографа.

9 Документ этот приведен буквально в путевых заметках Гофмана (стр.24 и 25); там же приведены и сведения о родословной Тайшина.

10 Я считаю пуд соли на 5 пуд. рыбы, но не знаю, верно ли это. На Печоре на 16 пуд. рыбы употребляют 2 п. соли, так как везти ее приходится недалеко. Но этого количества недостаточно, и много рыбы портится.

11 Гофман (стр. 117 и 133). Они почти все пали жертвой эпидемии, но благородный человек отказался как от платы за наем, так и от вознаграждения за убыток и писал Гофману: «Потеря эта для меня очень чувствительна, но делать нечего, так, видно, угодно Богу. Для службы своему государю и Отечеству я не пожалею своей крови и детей своих». Прекрасное доказательство того, что и в Западной Сибири теплые сердца бьются самоотверженной любовью к науке. Как мало у нас Трофимовых!

12 То же самое случилось с богатым зырянином Филиппом Орловым в 1849. Он в короткое время потерял от эпидемии все свое стадо в 8000 голов и сам с большим трудом достиг Усы (Гофман, стр. 183).

13 Всего было у нас 50 жестянок мяса, 75 жестянок овощей и 48 фунтов консервов из техасской говядины, и теперь оставалась еще у нас половина запаса. Всего лучше сохранился сгущенный бульон в плитках.

14 По ошибке рисовальщика разрез делается влево сверху вниз, что хотя возможно, но не характеристично. Деревья на заднем плане также не свойственны этой местности.

15 Гофман приводит поразительный пример тому, сколько может съесть мяса зырянин (стр. 70).

16 Самоеды и остяки в этих местах не носят рубашек или исподнего платья, а потому, скинув шубу, являются по пояс голыми. Бедра же покрываются кожаными штанами вроде купальных, а на ногах у них длинные кожаные сапоги (пиве или пимэ), которые прикрепляются под коленями ремнями.

17 Это относится только к телятам и маткам; в прочих случаях страдают, радуются, борются они молча, говорит Гофман (стр. 58), не слыхавший никогда никакого звука при яростной борьбе самцов во время течки. Дикие олени в Норвегии ведут себя совсем иначе: «… громкими криками призывает олень соперников» (Brehm’s Thierleben. 2 изд. 3. Стр. 123).

18 Болезнь эту описывает Гофман (стр. 128), экспедиция которого понесла через нее большие утраты, и Шренк (II. Стр. 383).

19 Как быстро в этих широтах развивается растительность – описыает Гофман (стр. 123): «Теплый дождь, сильно ливший во все время грозы 20-го июня, произвел вокруг нас волшебную перемену. В несколько часов на лиственницах развернулась молодая хвоя и молодой лист Bеtula nana покрыл землю зеленым ковром».

20 Описание Зуева (Пал. 3. стр. 29–33) дает о том понятие. 19-го июля 1771 г. достиг он морского берега и до 26-го шел вдоль или в виду морского залива, переходил через различные небольшие речки, между которыми Тальвотта (Таль-Ота) и Оо (Ой-Яха) были самыми большими, и остановился на полтора дня пути от Кары. По описанию его, берег частью плоский и песчаный, частью состоит из глинистой и песчаной высокой стены. Выкидного леса не было нигде. 22 июля показалось море, очень мелкое около берегов, покрытое плавучими льдинами; прилив поднимался на сажень, иногда же бывал очень слаб. Кроме некоторых рыб и морских животных (медуз, раковин), Зуев не упоминает ни о каких других; но здесь он нашел небольшие кусочки янтаря (по-русски морского ладана). Гофман (стр. 142) совершенно так же описывает характер берегов Ой-Яха, но упоминает о плавучем стволе (березы) с Печоры, о низком приливе и двух чайках. Зеебом слышал на Печоре, что в Карской губе встречаются два вида гаги.

21 Так как этот рисунок был приложен и к «Экспедиции Норденшильда в 1875 г.», то я спрашивал у знаменитого путешественника во время его пребывания в Германии, действительно ли так ездят на Вайгаче, на что он, улыбаясь, отвечал: «Рисунок сделан не с натуры, а по фантазии парижского художника».

22 Дурно нарисованное, но весьма верное изображение дает нам Гофман (стр. 57), и при этом весьма подробное описание запряжки, также Шренк (II. Стр. 394–397) и Миддендорф (стр. 1265). Напротив того, все, что говорит об оленьей упряжи Гейглин (Reisen n. d. Polarmeer II. стр. 129), совершено непонятно.

23 Постройка и обстановка чума описаны с мельчайшими подробностями у Шренка (I. ст. 325–329) и у Кастрена (ст. 272).

24 Миддендорф также восхваляет трудолюбие и деятельность самоедских женщин.

25 Черная лисица – случайный, а не местный вариетет обыкновенных лисиц и встречается во всех полярных странах. Ее мех очень дорог. Достойны внимания заметки о лисицах Гофмана (стр. 38, 148, 155) и Брандта (стр. 14), также о волках и песцах (стр. 13, 15).

26 По Ковальскому, на восточном склоне пояс деревьев начинается гораздо севернее, чем на западном (Гоф. Путешествие. Ст. XXXI и 194). Важные сведения дает Шренк (I. Ст. 258, 272; II. Ст. 465 и 438–482. О пограничной линии древесной растительности в северо-восточной части Архангельской губернии).

27 Шренк сообщает факт, что самоед, обманувший русского, укравший у него чуть не все стадо оленей, содержал русских сирот. Высшая мораль христианского учения «люби ближнего своего, как самого себя» замечается, следовательно, и у язычников.

28 Женщина у племен Томской губернии // Воскресный листок Петербургской газеты 1876 года. № 36.

29 Поляков замечает, однако, «что приведенный пример не составляет исключения».

30 Зуев рассказывает, впрочем, что остячки делают мыло, но я об этом ничего не узнал и почти не видал его в употреблении.

 

Финш О., Брэм А. Путешествие в Западную Сибирь д-ра О. Финша и А. Брэма. М., 1882. С. 1, 3, 5, 307–308, 315, 316–317, 318–322, 326–332, 334–342, 350–360, 376–378, 379–384, 385–386, 388–389, 396, 400–402, 405–411, 414–416, 417–426, 429, 431, 443, 452–459, 460–467, 469–478, 480, 495–496, 497, 511, 512, 513–514, 516, 519, 520–521, 522–523, 526, 534–535, 537–539, 549, 550, 551.

Голодников М.К. Поездка на Обдорскую япмарку

 

Почтовые станционные дома в Тобольском округе сносны; дороги и лошади превосходны; со въездом же в Березовский округ путевые обстановки резко изменились. Станции, содержимые остяками и состоящие из чумов, или грязных избушек, неудобны и холодны, русских печей нет, их заменяют плетенные из тальника и обмазанные глиною чувалы; стеклянных окон также нет: стекло здесь заменяет квадратный пласт льда, вставленный в единственное, кроме двери, отверстие чума.

[…] Остяки – народ весьма любознательный, проезжающего прямо или через прислугу его не упустят расспросить, кто он, куда едет, зачем и скоро ли возвратится назад; женщины их застенчивы до крайности: они не только не вступят в разговор с проезжающим русским, но даже, стараясь спрятать от него свое лицо, закрывают его грязным рукавом истасканной малицы или грязною тряпицею, покрывающею голову; в случае же надобности пройти мимо незнакомого мужчины, проходят боком, отворачивая голову в сторону. Грамотные остяки очень редки.

 

На берегу р. Оби (осенью в Обдорске)

 

[…] Обдорск, или, правильнее сказать, село Обдорское… лежит под 66˚ с. ш. и 85˚ в. д. в 375 верстах на север от Березова на правом возвышенном берегу реки Полуя. По живописному и здоровому местоположению своему, по количеству торговых капиталов и по красоте и удобству строений село это значительно превосходит Березов; жаль только, что в нем нет того, что необходимо для всякой мало-мальски населенной местности: нет ремесленников, кузнеца, слесаря, плотника и даже каменщика. […]

Ныне в Обдорске для управления инородцами находится участковый заседатель и две инородные управы: одна остяцкая и другая самоедская; для распространения же христианства существует духовная миссия, состоящая из иеромонаха со священником из белого духовенства, и две церкви: местная деревянная и миссионерская походная, с которою совершают свои разъезды и летом, и зимою. Жителей в Обдорске считается ныне мужского пола 251 и женского 234 души, в том числе православного вероисповедания 472, католического 1 и еврейского 6, раскольников числится также 6 человек. Домовладельцев 213 человек обоего пола; не имеющих домов, и в том числе зырян Архангельской губернии, постоянно живущих в Обдорске, 206 человек обоего пола и лиц находящихся в услужении 66 человек. Строений церковных 2, общественных 2, частных 67 и инородческих изб 14. Затем 1 хлебозапасный магазин, 5 лавок и 29 амбаров.

В находящемся при церкви миссионерском училище обучаются в настоящее время закону Божию, чтению, письму и первым четырем правилам арифметики 48 мальчиков, в том числе 14 самоедских и остяцких, и 17 девочек, всего 65 человек.

[…] Обдорск славится на севере Сибири своею ярмаркою, существующею уже более 200 лет. Ярмарка эта, совпадая со времнем взноса березовскими инородцами в казну ясака, именно с 25 декабря по 25 января, была, по всей вероятности, даже и последствием этого факта. На Обдорскую ярмарку каждогодно съезжаются тобольские и березовские купцы, самоеды, остяки и зыряне… […]

Рассчитавшись с казною, инородцы приступают к промену привезенных ими товаров, как-то: звериных шкур, оленьих кож, рыбы, мамонтовой кости, птичьего пера и проч. – на необходимые в домашнем быту их потребности, именно: печеный хлеб, мясо, ситцы, холст, мережу, табак и разного рода деревянную и чугунную посуду. […]

 

Голодников М.К. Поездка на Обдорскую япмарку // Тобольские губернские ведомсоти. 1878. № 14. Часть неофициальная. С. 2, 4.

Поляков И.С. Письма и отчеты о путешествии в долину р. Оби

 

Как показывает само название труда, он появился в итоге командировки И.С. Полякова в 1876 г. в Западную Сибирь, куда он был направлен Академией наук. В предисловии к книге он писал: «Целью представляемых здесь „Писем и отчетов“ было обрисовать наиболее выдающиеся черты характера природы и обитателей в пройденной мною местности…» При этом надо еще отметить, что и генерал-губернатор Западной Сибири Н.Г. Казнаков обратился к И.С. Полякову с просьбой собрать во время его командировки сведения, касающиеся рыболовства в исследуемых им местностях: «каковы условия и порядок аренды рыболовных угодий», «не настала ли пора принять рациональные и регулирующие меры против хищнического рыболовства», «каково положение рабочих, нанимаемых на рыбные промыслы»1 и др.

По этому поводу видный знаток края Г.А. Пирожников писал: «В 1876 году И.С. Поляков… произвел обследование Тобольского Севера, подтвердившее жестокую эксплуатацию рабочих рыбопромышленниками. По распоряжению генерал-губернатора Западной Сибири Казнакова принят был ряд мер в защиту промысловых рабочих: сокращение продолжительности рабочего дня, требование к хозяевам построить жилые помещения с соблюдением гигиенических норм по планам Губернского строительного комитета, столовые, бани, улучшить питание, одежду. Но мероприятиям этим не суждено было осуществиться. Рыбопромышленники не выполняли распоряжений, и администрация была бессильна в борьбе с ними»2.

Говоря об исследованиях, проведенных И.С. Поляковым, нельзя не упоминуть о жителе Самарова В.Т. Земцове-купце, «рязанском крестьянине», как он называл себя, который много способствовал их успешному проведению, предоставив в собственность первому новый «крытый восьмивесельный каюк», создававший хорошие условия для путешествия. В письме И.С. Полякову В.Т. Земцов подчеркивал важность его командировки, задача которой, как он писал, «исследовать нашу жизнь во всех отношениях». Интересно отметить, что И.С. Поляков, уезжая по возвращении с севера из Самарова и оставляя подаренный ему В.Т. Земцовым каюк, сказал: «Получивши каюк в дар от В.Тр. Земцова, я в свою очередь предоставляю его в пользование всех тех лиц, которые явятся в долине Оби с научными целями, и таким образом прекрасная лодка пусть будет на суровом севере рассадником идей человеколюбия, истины и справедливости»3.

 

[…] Остяк мало плодовит, причем на детях его, в силу ненормальных условий питания и ухода, тяготеет чрезвычайная смертность; не считая остяков, совершенно бездетных, у большинства  из общего количества детей умирает до 2/33/4. Кроме того, есть остяки остающиеся на всю жизнь холостыми, так как приобретение жены сопряжено с платой калыма, и обыкновенно в таких размерах, которые не для всякого мыслимы. Редкий остяк в состоянии сейчас же уплатить калым, обыкновенно уплата длится год, два и более; некоторые остяки, во избежании платы, подговорив себе жену, уводят ее воровски, тайно от родителей невесты – обычай, который, может быть, полезно было бы поощрять, а не преследовать, как это было сделано недавно со стороны духовных властей, воспретивших венчать невест, уведенных воровски, без согласия их родителей. Привожу здесь отрывок из биографии остяка Василия Киприянова из Ендырских юрт, 31 года. У него есть жена, платил за нее калыма 150 руб., деньги брал у покойного отца Ивана, священника сухоруковской церкви, под проценты; отдавал орехом по 70 к. за пуд вместо 1 р.  20 к., лосинами по 3 р. за штуку вместо 5–6 р., соболями по 4 р. за штуку вместо 6–8 р., белками по 7 коп вместо 10–14 к.; весь долг выплатил в течение 14 лет. Ребят не было. Воровать невесты было нельзя, так как два старшие брата уже воровали, иначе на семью пошли бы нареканя от своих же собратий-остяков. Другие примеры могут быть в том же роде, вот показание молодого остяка из Низямских юрт Тимофея Алачева… […]  Первая (жена. – Сост.) ему стоила 100 р., но скончалась, вторая 90 р., но в обоих случаях он остался бездетным, а деньги должен был брать у еврея в Кондинске по 10% в месяц. Последствия остцкого брака очевидны: для приобретения средств к уплате калыма остяк ставит себя часто в безвыходное экономическое рабство, а приобретая себе жену за деньги, он смотрит на нее, как на купленный им товар, как на свою собственность, которою он, конечно, может располагать по своему личному произволу; жена в глазах остяка имеет те же права, как его собственный олень или теленок, которых он может казнить и жаловать. Чисто животный взгляд на женщину в особенности ясно выражается у северных остяков, помимо распространенного здесь многоженства, остяк-отец приобретает для своего сына, еще малолетнего, лет 10, жену, также очень молодую, и вскармливает ее до надлежащего возраста… […] Есть случаи, когда малоцивилизованные народы, выбирая жен из племени более развитого, сами мало-помалу переходят на более высокую степень развития. Такое явление отчасти имеет место и между остяками. По Иртышу есть некоторые места, где остяки берут себе жен по преимуществу из русских, так как за них не требуется калыма или, если требуется, то малый (деревня Кошелева); в некоторых местах они смешались с русскими до такой степени и так уже обставили свой быт и хозяйство, что их трудно признать за остяков, такова деревня Базьяны, где остяки имеют и дома совместно с русскими. Но такого рода примеры сравнительно редки даже по Иртышу… […] В общей сложности остяк до сих пор остался первобытным человеком, и в случае если ему как-нибудь удается жениться на русской женщине, то не он подчиняется ее влиянию, а старается привить ей те привычки и верования, которые сам он получил в наследство от своих древних предков. И если русская женщина решается выйти за остяка и быть косвенным образом, хотя и напрасно, проводником более человеческих привычек, то только под влиянием крайней нужды и бедности, ибо в жизни своей она все-таки не привыкла переносить то, к чему расположен и привычен остяк. Так, в юртах Воронинских остяк принуждал насильственно свою жену-русскую признавать своих идолов, фетишей, т. е. склонял, как здесь говорят, к своей вере, сопровождая свои убеждения обычными в его положении побоями и истязанием. Другой пример у меня здесь в Обдорске налицо: молодая девица из Березова по воле своих бедных родителей должна была выйти в замужество за остяка, уже обжившегося около русских и состоявшего даже при церкви трапезником; остяк с первых дней женитьбы выказал свой характер, бранил и укорял в том, что жена не принесла ему капитала, начал варварски бить ее, после побоев в холод выгонял ее, полунагую, на улицу, так что в соседях она должна была искать себе спасения, иногда бросал ее с высоты, например с лестницы, топил в воде; в особенности несогласия возрастали потому, что остяк водил свою супругу на различные религиозные языческие празднества, по обыкновению, устраиваемые остяками после удачного или неудачного лова рыбы, зверя… когда жена отказывалась есть (так поступила бы, по моему мнению, даже всякая порядочная собака) конину и коровье мясо, сваренные в одном котле вместе с грязью и всякими другими нечистотами, остяк считал себя посрамленным перед своими собратьями и вымещал на своей супруге все свои огорчения, истязая ее побоями и выгоняя из дому. […]

Глубоко врезались в моей памяти …места, в которых остяк совершает свои редигиозные обряды. Одно из таких я видел верстах в 5-ти от Обдорска, вверх по р. Полую, в Пасерцовых юртах. Это ряд бревенчатых лачуг, расположенных на правой стороне долины Полуя, среди рощ из мелкого березняка, прерывающегося безлесными моховыми полянами с растущими на них приземистыми кустами голубичника, полярной березы (B. nana), также покрытыми морошкой (Rubus chamaemorus), клюквой, воронцом (Empetrum nigrum); изредка идут в Полуй ручейки, долины которых или травянисты, или заросли ивовыми кустарниками. Березняк, как растительность наиболее выдающаяся и, видимо, тщательно охраняемая, сосредоточил в себе наиболее следов остяцких религиозных празднеств. У подножия многих березок, дающих от одного корня несколько отпрысков, или небольших стволов, навалены кучи оленьих рогов; среди них тут же выдаются простые поленья разных величин, с некоторым подобием глаз, носа и рта. Это местопребывание очень древнего Пената, теперь уже забытого; сам он, полугнилой, покрылся мхом и лишайниками, так же как вся масса окружающих его оленьих рогов. Далее около юрт встречаются истуканы – деревяшки, более новые, может быть, еще до сих пор имеющие поклонников. Но главнейший находится под лиственницей, одиноко стоящей среди рощи и почитаемый наиболее, чем другие деревья. Лиственница невысокого роста, довольно корявая, сучковатая; ее ветви идут горизонтально почти под прямым углом к стволу, образуя шатер; у ствола лиственницы стоит, прислонившись, истукан; он представляет из себя полено до 2-х аршин вышиной; верхняя часть его, изображающая голову и лицо, вся увешана целым снопом всякого рода суконных лент, красных, черных и пр.; этими лентами совершенно закрыто лицо его как бы для того, чтоб оно не было доступно глазу смертных или, может быть, потому, что в истукане остяки хотели изобразить нечто грозное и суровое; последнее вероятно и потому, что  по правую сторону деревяшки на ветви висит половина военной сабли с рукояткой – признак воинственности Пената, у ног которого находятся  ящички с разным хламом, с рубашками, лоскутками сукна, обломками железа; тут же под деревом, между разрушившимися шкурами, находятся другие, более мелкие болванчики, около же них черепа съеденных лисиц, песцов и пр. Это истукан родовой, который, видимо, переносился в юрту старейшего в роде; отстранив лохмотья с его лица, можно было видеть в поперечной щели, соответствующей губам, остатки разных яств, перемежающихся со слоями дыма, который садился на него в юрте.

На весь Березовский округ, кроме никем не читаемых официальных изданий, выписывается одна только газета «Сын Отечества». По приезде в Обдорск с Надыма я встретил здесь номера этой газеты, вышедшие еще в то время, когда я был в Петербурге. Из книг здесь разве только в виде исключения можно встретить у какого-нибудь зырянина сказку об Еруслане Лазаревиче. Да, впрочем, если б в Обдорске и было больше книг и газет, то, по малому количеству грамотных, читать их было бы некому; здесь самые капитальные жители в крайнем случае могут только подписать свою фамилию, что, впрочем, не мешает им наживать в год по нескольку тысяч дохода… Гражданской школы в Обдорске не существует; есть только школа миссионерская, помещающаяся в нижнем, почти подвального характера этаже миссионерского здания: это низенькая, небольшая комната с маленькими окнами, которые зимой совершенно закрываются льдом; нужно быть крайне невзыскательным, чтобы провести несколько лет в учении среди этой конуры, да и наставники к тому же таковы, что их самих следовало бы посадить на школьную скамью и учить самым элементарным правилам граматики и нравственности… […]

 

1 Дунин-Горкавич А.А. Тобольский Север. Общий обзор страны, ее естественных богатств и промышленной деятельности населения. 1904. Прилож. II. С.22.

2 Пирожников Г.А. Обь-Иртышский Север // Югра. 1994. № 8. С. 46

3 Цит. по: Лопарев Х. Самарово, село Тобольской губернии… Изд. 2-е, испр. и доп. СПб., 1896. С. 66.

 

Поляков И.С. Письма и отчеты о путешествии в долину р. Оби, исполненном по поручению Императорской Академии наук, И.С. Полякова // Записки Императорской Академии наук. СПб., 1877. Т. 30, кн. 1. Приложение № 2. С. 52–53, 54–55, 114–115, 163–164.

Павлов А. 3000 верст по рекам Западной Сибири

 

«Летом 1876-го года, – рассказывал А. Павлов в «Предисловии» к книге, – по инициативе И.И. Игнатова я сделал вояж по рекам Западной Сибири, между гг. Тюменью и Томском, с целью ознакомления с современным экономическим положением берегового населения, в особенности инородческого по реке Оби. Но, не связывая себя специальными задачами, я совершил поездку как простой любознательный путешественник, знакомясь по возможности с бытом, характером, промыслами и торговлей прибрежных жителей рек Туры, Тобола, Иртыша и Оби, вследствие чего получилась небольшая сумма общеэтнографических сведений. Ими я хочу поделиться с читателями этой книги.

Свою поездку я начал в Тюмени и окончил в Томске, в продолжение нескольких месяцев поживши между русскими, татарами, остяками и самоедами – аборигенами и прищельцами».

 

 

[…] Остяки, обитающие по берегам Иртыша, все обращены в христианство и, можно сказать, обрусели, наполовину забыли родной язык и приобрели все дурные привычки русского населения. Наиболее они предаются пьянству. В религиозном отношении подчиняются требованиям церковных обрядов: крещению, похоронам, но при чисто внешних представлениях о таинствах и первобытном суеверии. Живут они небольшими деревнями в таких же избах, как и русские. Остяцкая изба бедна, да и русская не богата. Как русские, так и остяки употребляют на строения лес сосновый, лиственничный и еловый. Прежде употребляли кедр, но ныне это запрещено. […]

Но что такое остяк?1

Пред вами невысокого роста, неуклюжая, сонная фигура аборигена, с плоским лицом, с узенькими загноившимися глазами от дыма своего шалаша и болезней; выражение грязно-желтого лица тупое, окаймленное нечесаными длинными прядями черных волос. Это остяк. Зимой он одевается в оленьи шкуры, шитые оленьими жилами2, летом в рубахе и портах из грубого крапивного холста, а иногда из налимьей или осетровой кожи. Живут остяки деревнями, строения которых русские люди называют безразлично от татарских юртами… У остяков, если юрта и срублена из бревен, то скорее есть подобие не дома, а нашей русской бани: «по-черному», без пола, без печи. Чаще же юрты остяков – просто землянки, т. е. вырытая в земле яма, защищенная сверху берестяною, покрытою землею крышею. В таких юртах остяки живут зимою, а летом они, отходя от зимовищ к более удобным для промыслов местам, строят передвижные жилища из тонкого леса и бересты конусообразно и вроде навеса под 45°. В последнем случае юрта повертывается по погоде своей защищенной стороной против ветра, что легко исполняют находящиеся постоянно при юрте хенщины и дети. Обстановка в такой юрте весьма несложная и не показывает ни достатка, ни удобств хозяйственных приспособлений. Обыкновенно в углу юрты сваливается весь домашний скарб: какой-нибудь разломанный сундучишко, две-три берестяных коробки собственого изделия и куча тряпья, до которого нельзя дотронуться, чтобы не получить десяток отборных, но неприятных насекомых.

Перед юртой разводится огонь, где жители приготовляют себе пищу. Еще у Нестора приводится легенда об югорцах, которых Александр Македонский загнал в «полуночные страны, их же нечистоту видел: ядоху скверну всяку…». Современный остяк неразборчив в пище: он ест рыбу, мясо лося, оленя, крысы и т. п. при самом нехитром приготовлении, часто без соли по дороговизне ее, а если и солит, то очень мало. Одно из гастрономических блюд остяка – «урак», растертый в порошок сушеный язь. Это кушанье приготовляется просто: кипятят воду и всыпают в нее тертую рыбу. Если есть соль, то немного солят. Единственную приправу из зелени я видел дикорастущую траву, называемую черемша, употребляемую вместо лука.

Хлеб для остяка – почти такая же редкость, как и соль. Из муки они варят похлебку, приправляя кровью и внутренностями животных, а также рыбьим жиром. Печение хлеба заключается в том, что тесто, приготовленное, как клейстер, насаживается на нарочно для этого выстроганную лопатку и жарится над огнем. Воткнутая в землю наклонно над огнем лопатка поворачивается к огню то той, то другой стороной, пока тесто совершенно не пропечется.

Остяки особенно любят сырую рыбу, сырое мясо оленя и теплую кровь животных. Но, разумеется, лакомиться мясом оленя не всегда и не каждому удается. Им чаще питаются звероловы и жители отдаленных от берегов Оби закоулков, где более встречаются дикие олени и в лучшем состоянии находится оленеводство. Когда режут оленя, в остяцких юртах торжественное событие. Группа остяков окружает только что зарезанное животное, и лишь его освободят от верхних покровов, как остяки, живо работая острыми ножами, глотают кусок за куском теплое сырое мясо, макая его в кровь или запивая ею.

Но вот еще одно лакомство. Его дают во время сбора кедровых орехов белки. В то время внутренности белки, кишки, наполнены их любимой пищей – орехами. Эти кишки вынимаются и едятся остяками с величайшим наслаждением, ибо представляют какую-то ореховую колбасу.

Остяки Сургутского края, за исключением самых северных малодоступных поселений, находящиеся в соприкосновении с русским населением и русскими властями, считаются христианами. Миссионерская деятельность нашего духовенства на севере Тобольской губернии идет уже около двух столетий, но, к сожалению, до сих пор не достигла желанных результатов. Причина неуспеха миссионерства заключается главным образом в обособлении умственного развития этих инородцев, неподвижностью нравственного и материального прогресса. Чем теснее делается сближение остяка с русским, тем очевиднее он теряет свою бытовую самостоятельность и вымирает, не получая от пришельцев ничего, кроме кабалы, нищеты, порока и болезни. Мысль остяка не движется далее какого-то тупого, пассивного отношения к пришельцам и их эксплуатации и рабского суеверия во внешних впечатлениях.

Остяки вообще скрытны, на откровенность их нельзя вызвать, да и не суметь даже при желании остяка быть откровенным все по той же причине умственной неподижности.

Культура остяка не пошла далее фетишизма, да и то весьма сбивчивого, неопределенного, что доказывается массою разнообразных идолов, часто без истории и сказаний, как бы случайных. Письменности остяки не имеют. Но тем не менее несправедливо думать, что остяки не способны цивилизоваться и представляют собою расу вымирающую, некультурную. Современное положение их действительно таково: они исчезают с лица земли, но уничтожение их могло бы если не остановиться, то замедлиться внесением в их быт более правильной системы развития и, что важнее всего, лучших условий материального благосостояния. Когда остяк случайно пользовался благоприятными обстоятельствами в своем развитии, он доказывал недюжинную восприимчивость. Укажем на два примера. В 1876 году на съезде ориенталистов в Петербуге был березовский остяк, грамотный и толковый, не хуже русского, а несколько лет назад в тобольской гимназии обучался остяцкий мальчик и по успехам считался в ряду лучших учеников3.

Великое дело миссионера заключается очищением души от первородного греха и затем прибавляет в жизнь инородца несколько таинственных и непонятных обрядов, усвоить внутренний смысл которых остяк не имеет средств ни в языке, ни в сношениях с русским населением. Остяк проводит жизнь на реке, в глуши урмана, в беспредельных тундрах севера для того, чтобы показаться с дорогою добычею на торжок в русское селение, получить за добычу грош и тут же пропить его, вдобавок задолжавшись на следующий улов за кусок гнилой рвани или пуд муки, перемешанной наполовину с землей.

Остяк неповоротлив, беспечен, ленив, говорят этнографы. Таким он кажется с первого взгляда. При ограниченной сумме некультурных потребностей, это естественно. К тому же природа довершает свое дело. Но не нужно забывать и того, что в былые годы остяки-оленеводы считали свой скот тысячами штук, да и тепреь нередко на местных ярмарках можно встретить остяка с несколькими сотнями мелкого зверя: белки, бурундука и т. п. Шкура медведя или лося стоит недюжинной изворотливости. Рыбная ловля на обширной Оби во время бури, когда волны вздымаются сажени на три, в маленькой лодочке – обласке – также бросает иной свет на приведенное положение.

Остяк – работник севера. Здесь все достается его руками, и доставалось бы больше и лучше, но в этом виноват не остяк.

При ничтожном заработке, обманах скупщиков и хозяев и при других самых неблагоприятных жизненных условиях, в которых приобрели господство пьянство и сифилис, остяки сохранили качества первобытных народов – добросердечность и честность. Убийств между ними почти не случается, а если и бывают, то не из корыстных видов; воровство считается важным преступлением и не свойственно этому народу.

При всей своей наружной тупости и ограниченности потребностей остяк проявляет наклонности к поэзии, имеет музыкальные инструменты (конечно, своеобразные) и в немногих изделиях бытовых принадлежностей тщится создать рисунок, красивый узор.

Музыкальных инструментов мне известно два: домбра и «лебедь». Первый вроде гуслей со струнами из оленьих жил, второй наподобие арфы. Домбра употребляется для гаданий и, кажется, имеет суеверно-религиозное значение; «лебедя», к сожалению, я не видал и говорю о нем на основании показаний LX Списка населенных мест Российской империи. На домбре гадают следующим образом: один остяк играет на инструменте и поет (напев заунывный, похожий на причитание), другой бросает небольшую лопатку4, подклеенную с одной стороны тонкой оленьей шкурой. Куда поверется лопатка, по ее направлению определяется счастье или несчастье в загаданном предприятии или судьбе человека.

В каждой остяцкой юрте можно найти берестяную коробку изделия туземцев. На коробке вырезан рисунок, какой-нибудь прихотливый узор, но не изображение; оружие остяка, лук, мешок для него из оленьей шкуры, колчан для стрел также покрываются узорами. Но встретить попытку сделать на упомянутых вещах изображение человека или животного мне нигде не приводилось. Быть может, такие изображения не присущи домашней обстановке, а составляют принадлежность верований народа. Я не буду повторять того, что известно об остяке как об язычнике. По преданиям, у остяков было много идолов из дерева, меди и даже золота. Металлические идолы исчезли. Но осталось много деревянных, грубо обтесанных болванов, какие иногда удается приобретать путешественникам. Впрочем, доступ в остяцкие капища весьма затруднителен. […]

 

Узоры, изображаемые на коробе

 

Ныне Сургутский край (округ Тобольской губернии) обнимает огромную площадь на северо-востоке губернии, по реке Оби, пограничную двум губерниям: Енисейской и Томской. Сургутский округ разделяется на 12-ть инородческих волостей, центром которых находится уездный город Сургут, на 257 версте от села Самарова. Инородческие волости управляются старшинами, избираемыми из средв инородцев же. Каждый старшина избирается на трехлетие5.

Остяки считаются по ревизии, произведенной в 1828 году. Каждый остяк мужского пола до 16-ти лет платит половину ясака, а с 16-ти – полный ясак.

 

Следуюшая таблица покажет численность остяцкого населения6:

 

Волости

1828 г.

1858 г.

1875 г.

м. п.

м. п.

ж.п.

всего

1. Салымская

131

168

165

158

323

2. Подгорно-Юганская

153

188

226

191

417

3, Больше-Юганская

264

302

391

319

710

4. Мало-Юганская

137

155

191

165

356

5. Селиярская

46

61

38

49

87

6. Пимская

68

78

156

136

292

7. Трем-Юганская

176

174

202

192

394

8. Аганская

48

52

83

63

146

9. Ваховская

322

316

396

392

788

10. Лумпокольская

437

440

620

569

1189

11. Салтыковская

200

195

397

335

732

12. Пирчинская

162

201

262

218

480

 

Следовательно, остяцкое население мужского пола в Сургутском крае, по сведениям 1828 года, 2144 ч.; 1858 г. – 2330 (более на 186 человек); 1875 г. – 3127 (более против 1858 года на 793 ч., а против ревизии 1828 г. на 983 ч.). Женского пола в 1875 году – 2787 ч. […]

Из всех волостей только в четырех находятся подобия русских построек – дома, а именно: в Салымской 16-ть домов; в Селиярской 7 дом.; в Ваховской 15 д. и Пирчинской 44 д.

Юрт по волостям насчитывается:

1. Салымская                                 43

2. Подгородно-Юганская             42

3. Больше-Юганская                     78

4. Мало-Юганская                        45

5. Селиярская                                13

6. Пимская                                     69

7. Трем-Юганская                         87

8. Аганская                                    20

9. Ваховская                                   94

10. Лумпокольская                        92

11. Салтыковская                          81

12. Пирчинская                             47

 Всего                                             711

 

Оленеводство в Сургутском крае стоит в настоящее время в таком положении.

Оленей в волостях:

Салымской нет

Подгородно-Юганской                 18

Больше-Юганской                         141

Мало-Юганской                             28

Селиярской                                    нет

Пимской                                         501

Трем-Юганской                             568

Аганской                                        234

Ваховской                                      нет

Лумпокольской                              90

Салтыковской                               250

Пирчинской                                   нет

 

В четырех волостях оленеводства не. В остальных восьми оно составляет цифру «1830». На каждую юрту тех волостей, в которых есть олени (514-ть юрт), приходится по три оленя (без дробей).

Припомним то время, когда у остяков прошлого столетия считались олени тысячами. Оленеводство как питание и способы передвижения у остяков очевидно упадает. Посмотрим теперь цифры о собаках, также имеющих важное значение по сродству с оленями в вопросе о передвижении инородцев и по самобытной помощи человеку в звероловстве.

 

Собачья упряжь

 

Собак к 1875-му году в Сургутском крае было.

Волости:

1. Салымская                             198

2. Подгородно-Юганская         156

3. Больше-Юганская                 307

4. Мало-Юганская                    125

5. Селиярская                             33

6. Пимская                                  74

7. Трем-Юганская                     202

8. Аганская                                 60

9. Ваховская                              479

10. Лумпокольская                   307

11. Салтыковская                     210

12. Пирчинская                        268

 Всего                                        2419

 

На каждую юрту приходится по три собаки (без дробей).

Кроме оленей и собак, остяки Сургутского края имеют и другой скот, а именно:

 

Лошадей

Рогатого скота

Овец

1. Салымская

129

15

9

2. Подгорно-Юганская

87

3, Больше-Юганская

17

4. Мало-Юганская

1

3

5. Селиярская

71

46

7

6. Пимская

11

7. Трем-Юганская

45

8. Аганская

16

9. Ваховская

319

10. Лумпокольская

160

11. Салтыковская

66

12. Пирчинская

242

87

Итого

1170

151

16

 

Скотоводство в Сургутском крае при обилии лугов, казалось бы, могло развиться в больших размерах, но оно поставлено в неблагоприятные условия, кроме отдаленности рынков (тобольского и томского), громадными и продолжительными разливами рек. Вода на лугах стоит до половины августа. Потом вскоре наступают холода, и трава не может дать достаточного роста. При бессеннице и суровости зимы, продолжающейся до 8 месяцев, скот гибнет в значительном количестве.

 Хлебопашеством ни инородцы, ни русское население этого края не занимаются, кроме одного священника в селе Юганском. Уже многолетняя практика юганского священника о. Тверитина доказала возможность хлебопашества под 61° с. ш. В поощрение развития земледелия священнику о. Тверитину отведено правительством в потомственное владение 15 десятин пахотной земли. В селе Юганском есть его мукомольная мельница.

Для продовольствия населения ржаная мука доставляется сплавом по Оби, преимущественно из Томской губернии. В 1875 году муку продавали в Сургуте от 45 до 60 к. за пуд.

Но, кроме вольного подвоза хлеба, для инородцев устроены хлебные магазины от казны, в которые хлеб заготовляется начальством на капитал, ассигнованный в 1768 г. в количестве 50 т. р. Капитал этот именуется «инородческим хлебным запасным капиталом». Он в настоящее время возрос до 260 т. руб. Приращение образуется от наложения 6% на стоимость заготовленного хлеба. Расценка хлеба на 1876-й год была утверждена по 833/4 копейки. Хлеб из магазинов остяки берут ежемесячно в долг и расплачиваются рухлядью, которая принимается от них по ценам, установленным торговцами.

Кроме хлеба и соли, остяки берут из запасных магазинов порох, свинец и дробь, выходя на промысел зверя два раза в год7.

Соль из казенных магазиноа выдается по 1 р. 141/4 к. за пуд; порох 863/4 коп. за фунт; дробь 141/4 копеек за фунт; свинец 18 коп. за фунт.

Из частных базарных цен в Сургуте приводим следующие: мука пшеничная 70–75 коп. за пуд; ржаная 50 коп. за пуд; горох 1 р. 20 к. за пуд; просо 1 р. 40 к. за пуд.

Хлеб из магазинов выдают вольнонаемные вахтеры из местных отставных казаков. При сургутском же магазине находится смотритель, получающий жалованье 120 руб. в год. Он, кроме продажи хлеба инородцам, заведует выдачей провианта казачьей команде, а также продажею остякам пороха, дроби и свинца, заготовленных на тот же «хлебный» капитал.

Вахтеры получают по 80 р. в год.

В Сургутском крае девять хлебных магазинов. В них к 1–му января 1876 года состояло запасов хлеба 44 700 п. 14 фун. налицо и в долгах 8890 п. 19 ф. (в том числе 1627 пуд. 37 фун. отпущено в провиант казакам и 1957 п. 11 ¼ ф. растрачено вахтерами) […]

Они (остяки. – Сост.) управляются старшинами, выбранными из своей среды на трехлетие. В некоторых волостях бывает по два и по три старшины, получающих жалованье по 24 р. в год каждый.

Старшина есть посредник между населением и сургутским начальством, которому доставляется ясак и прочие сборы. […]

Кроме ясака, наибольшие сборы с остяков падают на земско-обывательскую гоньбу и содержание церквей. Впрочем от последнего сбора избавлены две волости: Трем-Юганская и Салтыковская, не имеющие церквей в своем районе.

Все налоги остяками уплачиваются очень исправно до копейки, тогда как за русским населением округа считается недоимка, хотя и незначительная. Русские крестьяне, кроме Сургута, живут в пяти селах и трех деревнях…

Во всех селах по одной церкви и хлебному магазину, а в д. Тундринской питейный дом. Жители занимаются рыбною ловлей, заготовляют дрова для пароходов, а некоторые по тракту от Сургута содержат обывательскую гоньбу, хлеба не сеют. Скотоводство для домашности имеют в таком размере:

 

 

Лошадей

Рогатого скота

Овец

Свиней

Собак

С. Юганское

48

39

15

15

Локосовское

32

37

18

11

Н. Лумпокольское

26

33

19

4

В. Лумпокольское

11

22

10

3

Ларьятское

10

12

6

20

Д. Пилюшина

51

44

21

10

9

Тундринская

98

120

29

21

18

Кунинская

163

81

68

30

29

Итого

439

388

186

72

98

 

Оленей держат только в двух селах: Юганском – 8 и Ларьятском – 10.

Все крестьяне, живущие в Сургутском округе, составляют одно общество, управляемое старостою и двумя кандидатами. Староста получает жалованья 40 р. в год, а кандидаты по 20 р. Крестьяне обложены подушной податью и другими сборами. Всех платежей причитается с них в год 855 рублей 171/4 коп.8

Натуральной повинности, кроме отбывания подводной гоньбы, ниже Сургута крестьяне не несут. Мостов и перевозов нет. Сообщение летом водою; для этого у каждого домохозяина свои лодки.

 

Город Сургут стоит не на самой Оби, а на речке Бардоковке, впадающей в Обь справа. Пароходная пристань Белый Яр находится ниже Сургута на девять верст. Она не представляет ничего особенного: просто крутой глинистый берег, на котором построено несколько амбаров для продажи разных продуктов проезжающим и сарай для бойки скота для продовольствия арестантов, препровождаемых в Томск.

Летом добраться до Сургута – единственный способ в лодке. Впрочем и к самому Сургуту в начале весны подходят пароходы для выгрузки соли и хлеба. Тогда р. Бардоковка поднимается высоко, покрывает широко берег между Сургутом и Обью и самый город оказывается как бы на берегу Оби. […]

В нем (Сургуте. – Сост.) обывательских домов:

 казачьих                      121

 мещанских                   21

 крестьянских               25

 Итого                        167

 

Дома все деревянные с самым ничтожным процентом новых построек.

Затем казенные общественные и промышленные здания:

каменная церковь                  1

хлебный магазин                   1

соляной магазин                   1

пороховой погреб                 1

денежная кладовая               1

караулок                                 2

общественных домов           5

лавок                                      4

кузниц                                    3

винный склад                        1

питейных домов                    3

Итого                                    23

 

Жителей в Сургуте:

 

м. п.

ж. п.

всего

Мещан

45

75

120

Казаков

329

439

768

Крестьян

108

104

212

Разночинцев

28

16

44

Итого

1144

 

Жители занимаются рыбной ловлей, куплей и продажей рыбы и зверя, мелочной торговлей и доставкой дров для пароходов […]

Скотоводство в Сургуте:

 

У казаков

У мещан

У крестьян

Лошадей

239

35

60

Рогатого скота

206

40

50

Оленей

5

Овец

27

10

10

Свиней

8

Собак

10

17

Итого

472

108

137

 

Огородничество здесь скудное, и на него вообще обращается мало внимания. Однако родится иногда хорошо картофель, репа, морковь, редька, лук, свекла и огурцы.

Жители этого маденького и вполне захолустного городка, как видно выше, большею частью состоят из казаков, исполняющих те же обязанности, что и местные военные команды других городов. Крестьяне составляют одно общество с живущими по деревням в Сургутском округе. Мещане же платят подворный налог, составляющий вместе с другими сборами 131 рубль 121/2 коп. в год. Податные сословия Сургутского края от воинской повинности избавлены.

Из казенных учреждений в Сургуте находятся окружное полицейское управление (в составе исправника и секретаря; ни полицейских надзирателей, ни участковых заседателей нет), почтовое отделение, две начальных школы (мужская и женская) и больница.

Почта приходит в Сургут всего два раза в месяц, и то не особенно исправно. Летом она идет от Тобольска в обыкновенных земских лодках. Если хорошая погода, то она приходит в Сургут на 13-й – 14-й день после отхода из Тобольска. Что странно, так это предпочтение почтового ведомства доисторического способа перевозки почты пароходному сообщению. В Томской губернии г. Нарым, находясь в таких же условиях, как и Сургут, получает летом почту еженедельно сос срочными пароходами; для Сургута же почему-то этого не заведено.

В двух сургутских училищах обучалось в 1875 году 47 мальчиков и 18 девочек из русского населения. Остяки в эти училища не привлекаются, но для них предположены и разрешены особые инородческие училища в селах Юганском и Ларьятском. К сожалению, «по неассигнованию Тобольской казенной палатой собранной уже с инородцев суммы на содержание мальчиков в учебное время, учащихся в них никого нет»9. К улучшению училищной части для русского населения у местных жителей будто бы нет средств, что, впрочем, и вероятно, ибо край хотя и богатый, но богатства его сосредоточиваются в руках единичных личностей.

К обучению остяков относятся очень скептически и уверяют, что из этой попытки толку не будет никакого. Первая причина: у остяков мальчики с ранних лет – уже работники, а лишиться лишних рук при остяцкой бедности для них, само собою, невыгодно. Другая причина также немаловахная и заключается в безусловном отчуждении остяков от сообщничества с русскими или, вернее, в той тупой боязни, при которой остяк, посещая город, прикидывается не знающим русского языка, хотя часто знает его весьма порядочно. Боязнь и недоверие к русским отчасти мешают и сохранению здоровья остяка. Я говорю «отчасти», потому что медицинская часть на севере Тобольской губ. сама по себе находится в самом ограниченном состоянии. Например, на всю громадную северную плошадь, состоящую из Березовского и Сургутского округов, имеется только один врач, живущий в Березове, за тысячу верст от Сургута, где под его ведением состоит больница.

Сургутской больницей заведует лекарский помощник. Более половины его пациентов всегда бывает сифилистических. Так, в 1875 году в городской больнице из 50 больных (в продолжение года) было 26 сифилитиков10.

Остяки всеми мерами стараются уклониться от лечения русских врачей, и залучают больных в больницу только после медицинского, можно сказать, насльственного осмотра в их юртах. А между тем смертность между остяками поразительная. Так, в 1876 году в юртах, расположенных по реке Ваху, умерло от оспы 300 человек […]

Собственно, о Сургуте как о городе сказать более почти нечего. Нравы его населения нетронутые, мирные, т. е. в нем нет воровства и других преступлений, присущих поселениям бойких мест трактовых дорог. Нередко в Сургут съезжаются остяки целыми семействами то по своим общественным делам, то с целью сбыть добычу и пображничать. Некоторые остяки, посещая город, принаряживаются. Мужчины в черных или серых кафтанах дешевого сукна, женщины одеваются ярче. На них то красный, то синий кафтан, иногда опушенный звериной шкурой или обложенный полосой позумента. На головы молодых остячек накинуты шали… При встрече родственника остячка закрывает лицо.

Женщина в семье остяка несет тяжелое ярмо труда и рабства. Впрочем мне приводилось видеть и нежные, идиллические отношения супругов […]

Остячки любят своих детей, хотя уход за ними самый первобытный. Когда родится мальчик, то мать посвящает его звероловству или рыболовству. Она берет свой послед и зашивает его в берестяной кузовок, куда кладет также сухих листьев и платок. Кузовок этот она весит в первом случае в лес на дерево, а во втором над рекой, для того чтобы родившемуся покровительствовал лесной или водяной боги […]

В Сургутском округе учреждено три ярмарки, или съезда остяков и торговцев для мены товаров; в то же время остяками уплачивается и ясак. Одна из ярмарок бывает в Сургуте в декабре месяце; одна в селе Ларьятском в мае и одна в селе Юганском в июне. Оборот ярмарок, по официпальным сведениям, превышает 3 т. рублей. Но торговля остяков не ограничивается этими тремя ярмарками. Русские торговцы и скупщики ездят по остяцким становищам в разное время года, выменивая и покупая звериные шкуры и рыбу. Также остяки непосредствеено доставляют свою добычу тем торговцам, у которых кредитуются или, вернее, находятся в неоплатном долгу. […]

К торговле звериными шкурами и рыбою у остяков прибавляется еще промысел, хотя и не так значительный. Это шейки гагар, которые идут на меха в местном употреблении. Мех составляется очень красивый и относительно дорогой. Каждая шейка продается от 5 до 10 к.

Ярмарки в двух названных селах происходят под наблюдением местного начальства, не дозволяющего русским торговцам при мене или торге спаивать остяков вином. К сожалению, это запрещение редко достигает цели. Остяка и так нетрудно обмануть, а пьяного положительно обирают. Дорогой зверь тогда идет за бесценок. Еще большим обманом в торговле остяки подвергаются в своих становищах, по которым разъезжают скупщики, находящиеся тогда совершенно вне всякого надзора начальства. Остяк и не пьяный сбивается в счете денег, в особенности он не дает толку в переводе ассигнаций на серебро. Вот по этому поводу откровенный рассказ одного торговца.

Поехал я зимою на низ11 по одному спешному делу. Попадается на пути остяк с отличной черно-бурой лисицей, рублей 50 стоит. Торговаться с остяком не было времени, а знаю: за мной выехали н-ские покупатели. Спросил остяка, где он живет, и пообещал заехать в его юрты. «Пятьдесят рублей, – говорю, – дам, только жди». Дня через два завернул за лисицей. Торгаши уже там. Лисица по рукам ходит. «Купили?» – «Нет, остяк 50 р. просит, а мы 30 выдавали». Взял я лисицу, посмотрел, повертел, да и говорю: «Плоха, и 12 р. жаль дать, а не то тридцать». А сам положил шкуру на колено и провел по ней рукой, чтобы показать торговцам: купим пополам. Вижу, смекнули. Отдаю зверя остяку и говорю: «Продавай им, а мне не надо». Торговцы тоже отперлись от выдаванной цены. Начали снова торговаться. Предложили 20 р. с. Остяк не соглашается. «Ну, – говорю, я, – даю решительную цену –55 руб. ассигнациями». Подумал остяк – и по рукам. Совсем дурак: по его счету 55 р. ассигнациями больше 20 целковых.

Приведенный рассказ характерен еще в том отношении, что рассказанное обстоятельство не представляется предосудительным нашим торговцам на севере.

 

1 Слово «остяк» – татарское, «учитяк», т. е. дикий. 

2 Зимняя одежда остяка – малица, парка и гусь. Малица есть длинная рубаха, надевается шерстью к телу. Парка – такая же одежда, но носится шерстью наружу. В сильный мороз остяк надевает поверх парки гусь – тоже из оленьих шкур с пришитою шапкою. Обувь зимой состоит из таких же сапог или, вернее, чулок. Одежда остяков описана в учебниках, хотя она не всегда так тепла, как о ней рассказывают, и не всегда так изукрашена, как видно на картинках и на выставках.

3 Этот мальчик умер, не окончив курса.

4 По объяснению местных жителей села Тымского, эта-то лопатка и называется «лебедем», но она ничуть не похожа на арфу.

5 Старшины получают жалованье от общества.

6 Цифровые данные за последнее время мною получены при содействии П.Ф. Боярского, которому считаю уместным выразить глубокую благодарность.

7 В первый раз с 7 января по 10-е мая, во второй – с 1-го ноября по 25 декабря.

8 С 368 д. муж. пола; из них 108 живут в Сургуте.

9 Из официальной бумаги.

10 Из них умер один. Выздоровело 25 (?). Других болезней 24 ч. Выздоровело 22; умерло 2.

11 Вниз по реке.

 

Павлов А. 3000 верст по рекам Западной Сибири. Очерки и заметки из скитаний по берегам Туры, Тобола, Иртыша и Оби А. Павлова. Тюмень, 1878. С. 71, 80–87, 91–93, 96–101, 106, 107–109, 111–117, 118, 120–121.

Даль Х. Описание двух экспедиций в реку Обь

 

Х. Даль – учитель в навигационном училище в Гайнаше в Лифляндии. В 1876 и 1877 гг. был начальником экспедиция, целью которой являлось исследование судоходности устья Оби.

 

[…] Чем дальше подвигаемся к северу, тем больше становится комаров, которые пляшут вокруг нас роями и жалят. Зато мы могли здесь вполне наслаждаться великолепным видом разлившегося Иртыша, посреди которого Самаровское казалось небольшим островком. Самаровское, село, очень красиво расположенное на холме в 150 фут. вышиною, вершина которого покрыта хвойным лесом, еще издали бросается в глаза путешественнику. Самаровское в отличие от других русских селений не имеет улицы, а представляет кучу разбросанных изб. Церковь и дома более зажиточных рыбаков довольно красивы. […]

Для облегчения торговли и для сбыта северных продуктов в Обдорске бывает ежегодно в январе ярмарка, на которой в качестве местных произведений являются меха (в сыром виде), рыба, перья и пух, мамонтовая кость, оленьи шкуры и пр. Эти предметы или продаются за деньги, или вымениваются на сукно, платки, ситцы, железные и медные изделия, выделанные меха, табак, чай, сахар и другие необходимые для остяков и самоедов предметы. Обороты этой ярмарки в 1876 году дошли до 65 320 р. […]

По Оби существует только паровое судоходство…[…] Теперь, после того как г. Поклевский построил в 1852 году первый пароход в Тюмени, мы видим уже много отличных пароходов, плавающих по Иртышу, Туре, Тоболу, Оми и по Оби. […]

 

Даль Х. Описание двух экспедиций в реку Обь членами Императорского общества для содействия русскому торговому мореходству графом А.Е. Комаровским, А.К. Трапезниковым, А.М. Сибиряковым, В.Н. Собашниковым и И.В. Чернядевым в 1876 и 1877 годах / Составлено начальником экспедиции Х. Далем. М., 1877. С. 22, 108, 109, 110.

Гондатти Н.Л. Следы язычества у инородцев Северо-Западной Сибири

 

В продолжение двух с половиной лет (в должность вступил 18 апреля 1906 г.) Н.Л. Гондатти был тобольским губернатором, но публикуемое сочинение «Следы язычества у инородцев Северо-Западной Сибири» было им написано много раньше, в 1880-е гг., после завершения его научной экспедиции в северные районы Западной Сибири, куда он отправился в 1885 г. «для специальных антропологических и этнографических исследований и собирания коллекций, характеризующих местную промышленность и домашний быт населения». Он посетил Березов, Обдорск; в Москву вернулся через 11 месяцев. В 1886 г. Императорское общество любителей естествознания, антропологии и этнографии наградило его золотой медалью «за экспедицию в Северную Сибирь, для выполнения которой требовалось много энергии, терпения и трудолюбия и которая дала весьма ценные результаты этнографические и антропологические как в доставленных им коллекциях, так и в массе собранных наблюдений над бытом остяков, вогулов и самоедов». Через 13 лет он вновь побывал в Березовском крае.

Когда в 1906 г. Н.Л. Гондатти стал тобольским губернатором, он в 1906–1908 гг. совершал продолжительные ознакомительные и инспекционные поездки по губернии. Н.Л. Гондатти было присвоено звание Почетного гражданина Березова и Сургута.

В своем труде он писал: «В 1885 году мне удалось побывать в Северо-Западной Сибири, куда я был командирован с целью ознакомления с антропологическим типом населения и для собирания коллекций. Путь мой лежал чрез Нижний, Казань, Пермь, Тюмень на Тобольск, Березов и Обдорск; затем мною были посещены левые притоки Оби – Северная Сосьва с Сыгвой – и правый – Казым… Меня наиболее интересовала Северная Сосьва с Сыгвой… Реки эти интересны в том отношении, что они, как полагают, были в древности одним из местопребываний югры».

 

[…] Население Северо-Западной Сибири в настоящее время (1885г. Сост.)довольно смешанное: не говоря про русских и зырян, здесь сталкиваются три народности:: самоеды, остяки и маньзы (так!), народности, которые прежде играли гораздо большую роль, чем это им суждено теперь; из них остяки населяют главным образом среднее и нижнее течение реки Оби с ее притоками и низовья Иртыша; самоеды живут по низовым тундрам, бродят со своими стадами по берегам Ледовитого моря и его островам, а маньзы, известные у прежних писателей под именем угров или югров и называемые местными русскими то остяками, то вогулами, составляют население рек Северной Сосвы и Сыгвы с их притоками; по типу, языку, обычаям и религии это не что иное, как те вогулы, остатки которых теперь встречаются в виде нескольких семей в Верхотурском уезде Пермской губернии. По мере приближения к востоку, т. е. к Оби, и северу, т. е. к Ледовитому морю, маньзы все более и более теряют свою чистоту, так как на востоке замечается их смешение с остяками, а на севере – с самоедами. Следы подобного смешения видны вообще между всеми тремя народностями, и оно вполне понятно ввиду тех частых браков, которые заключаются между их представителями. С одной стороны, это обстоятельство, с другой, одинаковые условия жизни производят то, что в нравах, в обычаях, в занятиях, в одежде, в принадлежностях домашнего быта, в типе – во всем замечается между ними много общего.

Переходя теперь к описанию следов языческих верований у маньзов, я должен прежде всего оговориться: встретить маньза, который мог бы все рассказать про своих богов, теперь немыслимо: некоторые, особенно молодые, ничего не знают или рассказывают и выдают за свое слышанное когда-либо от русских, так что все, что следует дальше, мне приходилось слышать не от одного лица, а от нескольких десятков рассказчиков и затем слышанное привести уже более или менее в порядок.

 

Вогул из Анья-паула (Иван Гоголев) на р. Сосьве

1909–1910

Российский этнографический музей. 1705–80

 

В настоящее время инородцы Северо-Западной Сибири, за небольшим количеством низовых остяков и самоедов, все крещены и все считаются христианами, но в большинстве случаев только по имени, потому что по-прежнеиу почти все без исключения так же верят в своих богов, так же приносят им жертвы, так же почитают своих шаманов, как это они делали до принятия христианства; вся разница только в том, что теперь они старются все обряды совершать потихоньку, скрываясь главным образом от духовного и светского начальства и опасаясь, как бы оно не взыскало и не наложило бы за это какой-нибудь пени, чего они боятся больше всего. И здесь, как и в других местах, женщины, несмотря на свое несколько приниженное состояние, являются гораздо консервативнее и фанатичнее мужчин, на которых даже оказывают известное влияние в религиозном отношении; гораздо скорее можно узнать какие-нибудь тайны верований от мужчин, чем от женщин, и это, конечно, зависит не от их большей словоохотливости, которая составляет и здесь, как и везде, впрочем, скорее принадлежность слабой половины человечества. […]

Несмотря на известную простоту отношений между богами и инородцами, выражающихся главным образом в жертвоприношениях, между теми и другими существуют посредники в виде жрецов-шаманов, звание которых обыкновенно переходит по наследству не только по мужской, но и по женской линии. Прежде шаманов было гораздо менее, чем теперь; так, лет 80 тому назад на Сыгве и Северной Сосьве был только один, который и разъезжал с места на место, а теперь их восемь. Эти шаманы представляют из себя, по мнению инородцев, людей, более угодных богам, чем остальные, и просьбы которых поэтому могут быть скорее удовлетворены. Обыкновенно шаманы еще с малолетства выказывают некоторые отличительные черты сравнительно с другими детьми, что преимущественно выражается в большей восприимчивости, в большей впечатлительности и вообще в большей нервности; иногда они страдают припадками падучей болезни, приступы которой, однако, объясняются общением с богами; прежде, да даже и теперь иногда, между шаманами встречаются люди, искренно убежденные и верующие во все то, что они проделывают во время припадков или в другие моменты своей жизни, и смотрящие на это, как на проявление божественной силы; но с каждым годом число таких лиц уменьшается и они заменяются известными шарлатанами, которые, пользуясь доверчивостью инородцев, обманывают их, обирают и живут вследствие этого гораздо лучше остальных людей своей народности, что главным образом теперь выражается в большем количестве выпиваемой водки. Между шаманами редко встречаются дряхлые старики, потому что им трудно было бы исправлять свои обязанности, заключающиеся главным образом в приношении жертв, в лечении больных, в гадании и узнавании будущего и воли богов; при всех жертвоприношениях, если только присутствует шаман, а иногда они бывают без него, он играет первенствующую роль: убивает жертвенное животное, режет его на части, собирает кровь, кормит изображения богов, т. е. мажет им губы кровью и ставит перед ними на некоторое время берестяные или деревянные чашки с мясом, которое затем съедает сам же с помощью присутствующих, и вообще он начинает и оканчивает торжество; здесь происходит часто и гадание о разных вопросах, имеющих значение в жизни инородца: о количестве зверя, птицы и рыбы, об охоте, о лесных пожарах и т. д. На Оби у шаманов бывают почти всегда помощники или ученики, которые проделывают обыкновенно все то, что делает сам шаман, но у маньзов этого нет. Жертвоприношения бывают случайные и постоянные: первые находятся в зависимости от каких-нибудь случайных причин и от большего или меньшего усердия инородцев, между тем как вторые являются обязательными и совершаются обыкновенно весною перед началом рыбной ловли, ранней осенью после ее окончания, поздней осенью перед отправкой на зимнюю охоту и затем по возвращении с нее и в других тому подобных случаях.

При жертвоприношениях олбыкновенно присутствуют только одни мужчины, а женщины нарочно удаляются подальше от «священного» места, где совершается обряд; разве только жертва приносится дома, когда и женщинам разрешается оставаться. Жертвы состоят из оленей, а если есть какая-нибудь возможность достать лошадь, часто даже за большие деньги, то из нее; последняя жертва считается наиболее приятной богу, да и самому инородцу, так как при всех жертвоприношениях богам, собственно, достается только запах да пар от дымящейся крови и сочного мяса, а все остальное съедается самими жертвователями, для которых лошадиное мясо представляет лакомый кусочек, тем более приятный и дорогой, что он бывает очень редок: лошадей приходится приводить из-за Урала или со среднего течения Оби, что, понятно, соединено с большими хлопотами и затруднениями.

Жертвенное животное, преимущественно белого цвета (темного не любят боги), или душится, или режется, или убивается просто ударом дубины по голове, причем нередко бывает, особенно с лошадьми, что их, еще живых, колют слегка ножами, собирают вытекающую кровь, пьют ее и это продолжают делать до тех пор, пока животное не умирает в страшных мучениях.

Если жертву, большею частью оленя, приносят в жилье, то по стенам развешивают шкурки, лучшие одежды, а оленя мордой ставят к нарочно вынутому из его постоянного хранилища шайтану (где-нибудь в сарае, если он большой), которого вносят и выносят, как и покойника, не чрез дверь, а чрез окно или чрез нарочно сделанное отверстие; если же жертва приносится на воздухе, то на нее накидывается одежда и, в том случае когда она общественная, а не частная, на шею животному набрасывают петлю, которую все тянут к себе, чтобы показать, что и они принимают участие в жертвоприношении; затем в том случае если жертва приносится Яных-Торум, то по окончании всех приготовлений все громко вскрикивают до трех раз (когда жертву приносят другому богу, то этого не делают) и при последнем разе животное бьют чем-нибудь тяжелым, например обухом топора, по голове (лошадь спереди, а оленя сзади); перед этим криком и затем во второй раз перед едой мяса обыкновенно шаманят: просят о чем-нибудь или спрашивают про что-нибудь.

При служении шаманы не надевают особого костюма, а только имеют на голове небольшую шапочку в виде колпака, сшитую из кусочков разноцветного сукна, да в руках бубен, по которому по временам ударяют особой палкой, обтянутой шкуркой какого-нибудь зверька; этот бубен делается преимущественно из лосиной кожи, иногда из оленьей и даже собачьей, натянутой в сыром виде на обруч шириною в два–три вершка и в диаметре до аршина и более; сырая кожа при высыхании плотно обхватывает обруч, затем она еще слегка пришивается к ободку , к которому прикрепляют еще кольца, цепочки, бубенцы и вообще разные предметы, издающие звук; с внутренней стороны вставляются накрест две палки, при помощи которых бубен и держится в руке; при сильных и быстрых движениях, производимых шаманами во время призывания богов, все погремушки гремят, сам бубен при ударе на него издает отчетливый резкий звук, особенно если предварительно его подержать несколько времени над огнем; и вот эти-то звуки приятны богам, и на них-то они идут сообщать свою волю качающемуся часто под конец плясок в судорогах шаману, который произносит в это время несвязные звуки, с благоговением ловимые окружающими и дающие им лишний повод изощрять свою изобретательность на их истолкование и на прославление своих богов. Всего чаще призывается Мир-Суснэ-Хум, как такой бог, который заведует всеми людьми и который стоит к ним ближе всех; для его призывания чаще всего пользуются ночами, когда он совершает свой объезд вокруг земли; для этого в жилье, где происходит гадание, тушат огонь, шаман ударяет несколько раз в бубен, и затем все смолкает и наступает гробовая тишина, среди которой будто бы явственно слышится конский топот, оканчивающийся треском, указывающим на вход бога в жилье, после которого вскоре все прекращается, и шаман, распростертый часто на полу, начинает сообщать то, что ему говорил бог; очень часто перед жилищем на это время предварительно ставится несколько сербряных или вообще металлических тарелочек, для того чтобы божий конь мог стоять не на голой земле или снегу.

Иногда обряд шаманства происходит так: шаман садится на переднее место задом к народу, причем перед собой никого не сажает, берет топор и подвешивает его острием кверху за шнурок, протянутый от ручки до клинка, на согнутые четыре пальца правой руки и указательный левой, начинает качать его и потихоньку нашептывать, затем уже и объявляет волю бога; иногда, вместо топора, употребляют нож, а лучше всего старинную шпагу.

Шаманят еще и так: берется небольшая скамейка, под нее кладется топор или нож, на нее ставится шкатулка с богами и их приношениями, и шаман приступает к нашептыванию и производству разных движений около скамейки; чрез несколько времени он заставляет того инородца, которому он шаманит, приподнять шкатулку; если она подымается в первый раз легко, во второй трудно, в третий еще труднее, а в четвертый легко, то успех будет полный; если нет, то плохо. Кроме этого, поступают еще и следующим образом: в темную ночь в жилье какого-нибудь богатого инородца собирается народ, и мужчины, и женщины, шаман кладет металлическую доску на пол, на нее стрелы с железными наконечниками и начинает призывать бога, ударяя этими стрелами по доске; чрез несколько времени жилье содрогается, потолок около чувала расползается и является Мир-Суснэ- Хум, который указывает на свое появление ударами стрел по доске; иногда при этом он мучит шамана, и настолько сильно, что он падает замертво, причем стрелами бывает будто бы истыкано все его тело; зажигать при этом огонь нельзя, иначе обмерший, валяющийся в судорогах шаман обязательно умрет, и притом немедленно; раз у одного шамана стрела прошла, по его рассказам, от сердца до пяток, и он остался цел и невредим, даже еще здоровее стал. Раз во время оспы у одного остяка погибла вся семья, и наконец он сам захворал; призывает он шамана, тот начинает бить в бубен, шептать что-то про себя, наконец начинает плясать, вертится и кружится всю ночь, потом объявляет, что остяк умрет, так как он не любит правды; и хотя на другой день больному стало лучше, так что он мог даже рассказать, как у шамана, который в одну из перемен гаданья ел, изо рта лезли маленькие люди с острыми головами, т. е. моэнквы, но, действительно, он все-таки умер. Насколько верят в той местности разным фокусам шаманов, можно видеть, например, из такого случая, переданного мне несколькими русскими, принимающими его за безусловную истину: раз остяк стал бороться с русским, его не поборол, а руку себе испортил; тогда в тот же день вечером собрались шаманить и шаманили всю ночь; на другой день один шаман приходит к русскому торговцу и просит у него несколько аршин разноцветного сукна как бы в дар богам, в благодарность за то, что больной вполне выздоровел, и хотя утром можно было видеть, что больная рука насквозь проткнута во время шаманства узким ножом и что из раны шла обильная кровь, но вечером не было и следа не только крови, но и самой раны.

Звание шаманов довольно выгодно, немудрено поэтому, что есть немало охотников, которые не прочь сделаться ими, но, как я уже говорил, звание это более или менее наследственно, а затем оно соединено с некоторыми обязанностями, которые главным образом заключаются в умении проделывать разные фокусы и в нервности натуры; между шаманами встречаются такие, которые славятся на несколько сот верст в окружности и которые приглашаются в случае необходимости богатыми инородцами.

Врачебная деятельность шаманов сводится опять-таки к призыванию богов, к нашептыванию и даванию некоторых средств, про которые установилось мнение, что они полезны. В настоящее время, когда существует медицинская помощь, хотя и слабая, в виде немногих докторов и фельдшеров, инородцы, вообще большие любители лечиться, берут у них всевозможные лекарства, особено касторовое масло, хину, железный купорос (для присыпки ран), свинцовую примочку (при болезни глаз) и т. д., но, помимо таких средств, у них существуют и свои. При всех болезнях прежде всего обращаются к шаманам с просьбой узнать у богов, отчего то или другое лицо заболело, так как, по мнению инородцев, всякая болезнь насылается богами и есть признак их недовольства тем человеком, который заболел; шаманы прежде всего засталяют принести какую-нибудь жертву, состоящую из оленей, одежды и шкурок; затем дают пить нашептанную воду, водку, кровь; мажут рыбьим жиром и оленьим или еще чаще медвежьим салом; окуривают бобровой струей или березовой и лиственничной накипью, трут медвежьим клыком и т. д. Одни и те же средства употребляются большею частью при разных болезнях; только когда болит желудок, тогда всегда дают внутрь с водой или водкой порошок, наскобленный с медвежьего клыка, или настой из лиственничной накипи, употребляемый также и при страданиях грыжи; при сифилисе пьют настой, сделанный из одной травы – мос-хум-сахы, растущей в верховьях горных речек; при болях спины и зубов натирают больные места медвежьим зубом и иногда посыпают соскобленным с него порошком; других каких-нибудь еще определенных средств не имеется; всякий лечит и лечится по собственному усмотрению.

Шаманы являются, понятно, главными сторонниками и защитниками язычества, которое, наряду с пьянством, в настоящее время является одною из главных причин обеднения инородцев, так как всякое «призывание» бога, всякое гадание соединено с большими на устройство жертвоприношений затратами, тем более что шаман нередко предъявляет большие требования, говорит, что бог требует, например, пяток собольих шкурок, кусок красного сукна, пять фунтов медных украшений и тому подобных вещей, т. е. более или менее ценных, или что он желает получить в жертву оленя или лошадь с каким-нибудь пятном на голове, спине или ноге, и инородец до тех пор не успокоится, пока не исполнит приказанного: пойдет в работу, продаст все, что у него есть, но добьется своего, и воля бога, вернее сказать, прихоть шамана будет исполнена; даже в случае смерти больного, над которым шаманили, родственники умершего считают своим долгом исполнить все предъявленные требования; если же больной выздоравливает и не в состоянии сейчас же исполнить требуемой богами жертвы, то он делает из бересты изображения оленя, лошади и т. д., кладет их в свою шкатулку и держит их там до тех пор, пока все не будет исполнено; тогда эти изображения сжигаются. Что касается соственно до изображений идолов, то, как уже было сказано, они делаются из дерева, из металла и очень редко из кости; идолы общественные преимущественно вырезаются в деревьях, продолжающих еще расти; идолы же домовые и частные представляют из себя часто просто совершенно необделанные палочки, обернутые шкурками или платками; в последнее время инородцы стали приобретать у зырян и у русских простые детские игрушки и признавать их за изображения своих богов в настоящем их виде или в том, какой они иногда принимают, являясь людям, и какой у них был в то время, когда они боролись между собой и с разными богатырями и великанами. При таком превращении русских игрушек в изображения инородческих богов не происходит какой-нибудь церемонии, а просто вещь кладется в ту шкатулку, где обыкновенно хранятся «священные» предметы – изображения богов, одетых каждый в свою одежду или в свой платок, и этого вполне достаточно для признания их «священными» и поклонения им. При раскопках старых могил приходилось иногда находить маленькие литые изображения фигур человеческих, птичьих и каких-то звериных, подобных тем, которые известны под названием «чудских» и которые в большом количестве находятся также в Приуральском крае, особенно в его северной части; по рассказам стариков, эти изображения не делались на месте, а откуда-то привозились и почитались как идолы.

По верованиям маньзов, на небе живут три бога, из которых два имеют золотые дома, расположенные выше облаков; им прислуживают существа, подобные людям, но никогда не бывавшие на земле. Главный бог, родоначальник прочих – Корс-Торум, вид которого совершенно неизвестен, так как из людей его никто не видал, и если про него знают кое-что, то это благодаря только другим богам, имеющим довольно частые сношения с землей; сам он на землю никогда не сходит и только в случае необходимости посылает своего старшего сына Нуми-Торум (Яных-Торум или Войкан-Торум) посмотреть, что делают люди и обо всем донести ему. Нуми-Торум, по наружности подобный человеку, весь блестит, как золото, от роскошной одежды, но оружия при себе, как и его отец, никогда не имеет … […]

 

Могила в Сокуря-пауле (Щекурьинское) на р. Сыгве (Ляпине)

1909–1910

Российский этнографический музей. 1705–92

 

В воде живет, кроме Вит-Хон – морского царя… еще Вит-Куль, он послан с неба в воду Нуми еще в то время, когда жили богатыри; живет он обыкновенно в заводях и питается исключительно землей, чтобы ее облегчать, для чего он и послан; что же касается до Вит-Хон, живущего в Ледовитом море за устьем Оби, где у него построен золотой дом, то его послал Нуми с неба после сотворения рыбы, чтобы он следил, сколько у какой рыбы будет икры, и чтобы отпускал необходимое ее количество на потребности человека.

На этом мы и покончим рассказ о богах и скажем несколько слов про богатырей… Богатыри, похатур или одыр (оба слова, признаваемые маньзами за свои), и великаны прежде жили на небе и прислуживали богам; они были долговечны (их жизнь продолжалась до 300–400 лет); как они созданы – сведений решительно нет никаких; затем, когда их стало много, они были спущены на землю; здесь они начали бороться и драться между собою, главным образом из-за женщин, и довели дело до того, что рассерженный Нуми устроил потоп, во время которого они все и погибли. После потопа хотя и были богатыри, но это вновь спущенные с неба. […]

Про богатырей существует масса преданий… […]

 

Кладбище в Сокуря-пауле (Щекурьинское) на р. Сыгве (Ляпине)

1909–1910

Российский этнографический музей. 1705–91

 

Обыкновенно умершего стараются похоронить в тот же день, когда он умер… До кладбища, расположенного у маньзов и верховых остяков обыкновенно где-нибудь в лесу, тело, вполне одетое, несут на руках или везут на оленях, которые при этом обязательно убиваются на свежей могиле и преимущественно посредством удавления: на шею закидывают петлю, привязывают за свободный конец к дереву и затем ударами заставляют оленя бежать в ту или другую сторону, так что он душит самого себя, после этого ему в сердце втыкают деревянную спицу; шкуры этих оленей зарывают тут же рядом с могилой, мясо съедают, а кости кладут к покойнику. Могила у маньзов и верховых остяков вырывается не глубже двенадцати вершков или одного аршина и имеет бока, выложенные деревом или берестой; в такую яму опускают лодку, обыкновенно однодеревку, большею частью с отпиленной кормой и носом и с уплощенным дном, и сверху закрывают берестой или досками; по неимению лодки, тело кладут в ящик, по форме все-таки похожий на лодку. Поверх ямы на высоте одного или двух вершков от земли делается крышка, уплющенная и только слегка покатая в обе стороны; крышка эта состоит из ряда тонких бревен, расположенных продольно и покрытых очень искусно сверху и снизу слоями бересты, отчего, несмотря на малую глубину могилы и на то, что тело землей не засыпается, запаха на кладбищах не бывает. Наконец, вершков на 6–8 от земли возвышается еще крыш[к]а, устроенная совершенно подобно предыдущей. Вещи кладутся, особенно мелкие, во внутреннюю часть, и только более крупные (лыжи и т. п.) находятся нв крышке гроба; сверху же могилы обыкновенно лежат опрокинутые нарты, весло, олений шест, иногда лодка. Интересен тот факт, что над инородцем, умершим вдали от родины, например на Оби во время рыбной ловли, на родине всегда совершают обряд погребения, причем так же вырывают могилу, так же кладут разные вещи и даже так же совершают нечто вроде поминок, как это бывает и с обыкновенными покойниками. После того как гроб опущен в могилу, начинают варить какое-нибудь мучное или мясное кушанье, вываливают затем все сбоку гроба, пробивают дно у котла и кладут его тоже в могилу. У самоедов и низовых остяков, кстати сказать, могил обыкновенно не роют, а тело кладут прямо на материк, причем сверху покрывают опрокинутыми нартами. У них же существует обычай, чтобы жены после смерти мужей делали из бересты, дерева и шкурок куклы, долженствующие олицетворять покойника, и в продолжение шести месяцев класть ее с собой спать, угощать едой и т. д.; если этого не делать, то тень умершего будет мстить. Кукла эта помещается всегда в почетном месте, которое при жизни составляло принадлежность хозяина. Это время считается временем траура, и редко какая-нибудь из вдов решится вновь выйти замуж ранее истечения положенного срока. Одежда и украшения на кукле делаются подобными настоящим, а иногда какая-нибудь старательная вдова вырезает даже лицо и раскрашивает его разными красками. […]

Вот те следы языческих верований, которые мне удалось подметить у маньзов. При настоящих условиях язычество для них более доступно и привлекательно, чем христианство, которого они в большинстве случаев совершенно не понимают; при жертвоприношениях, при гаданиях они сознают, что делается, они сроднились с этим и вместе с тем тут они являются почти такими же действующими лицами, как и шаманы, что для них, конечно, опять-таки служит завлекающим мотивом; привсех языческих обрядах они наедятся, напьются, напляшутся и напоются, так как при них всегда бывает и пляска, и пение; одним словом, эти обряды являются для них не только средством общения с богами, но и местом развлечения и наслаждения, чем, конечно, никогда не может быть христианство.

 

Гондатти Н.Л. Следы язычества у инородцев Северо-Западной Сибири. М., 1888. С. 4–5, 9–17, 36–37, 42–43, 50.

Котто Э. De Paris au Japon a travers ia Siberie

 

Э. Котто, французский путешественник, в своей книге рассказал, в частности, о своем впечатлении от села Самаровского, в котором он останавливался на короткое время летом 1881 г.

 

[…] В это время года и под этою широтою солнце оставляет горизонт только после 10 часов, чтобы снова появиться немного ранее двух часов утра – собственно, нет ночи: лучи закатывающегося солнца смешиваются с лучами восходящей утренней зари, в полночь видно довольно ясно и можно читать без свечки. Самарово – красивое поселение, выстроенное у подножия холмов, покрытых густым лесом. Церковь с белыми куполами занимает в нем середину. Прежде на месте его стояла столица остяцкого царства, но уже давно как жители ушли и водворились в отдаленных долинах. Ныне единственные здесь жители – русские, занимающиеся рыбною торговлею и перевозною промышленностью. Станция, где нагружают дрова (пристань), находится в трех верстах от селения, и мы не имели времени идти туда. Несмотря на поздний час, рынок с провизией очень оживлен. Вот некоторые цены, которые могут дать понятие о крайней дешевизне рыбы и дичи: красивый дикий гусь стоит 15 копеек, пара уток 10 к., пара курочек, птиц величиною с куропатку, 5 к.; можно красивую рыбу иметь за 2 к., а две щуки весом вместе фунтов 20 предлагаются за 15 или 20 копеек. Но если жизненные припасы стоят недорого, то мануфактурные продукты Европы взамен того достигают довольно высокой цены. Камни-валуны для «кибасьев» невода привозятся издалека; рыболовы пользуются здесь свинцовыми гирьками, дабы держать свои сети в воде.

 

Самаровская церковь

1893

 

 Котто Э. De Paris au Japon a travers ia Siberie. Paris, 1881 (Путешествие от Парижа в Японию через Сибирь). Приводится по: Лопарев Х.М. Самарово, село Тобольской губернии, и округа. Хроника, воспоминания и материалы о его прошлом Хрисанора Лопарева. Изд. 2-е, испр. и доп. СПб., 1896. С. 80.

Исаев А.А. От Урала до Томска: Из путевых заметок

 

[…] В десяти верстах от устья Иртыша лежит большое село Самаровское. Оно имеет около 200 дворов, училище, почтовую контору. Но все продукты, которые оно может предложить путешественникам, крайне однообразны, почти все они являются дарами природы в тесном смысле этого слова; рыба разных пород, утки, молоко, грубый полубелый хлеб – вот вся та «продажа», с которой самаровские женщины приближаются к пристани в ожидании парохода. Я расспрашивал, не изготовляет ли здесь население каких-либо изделий из дерева, кости, рога или кож, как на крайнем севере Архангельской губернии, но получил на это отрицательный ответ. Насколько изделия фабричной и заводской прмышленности высоко ценятся в этом крае, видно из того, что бабы, продающие молоко, с большим колебанием уступают вам бутылку даже за хорошую цену: по их словам, там очень трудно добывать стеклянную посуду.

Редкость населения и болотистый характер местности являются такими фактами общественной жизни, которые медленно поддаются изменению. Но непростительно, что этот край, довольно оживленный в течение летних месяцев, остается без телеграфного сообщения. […] Вопрос о проведении здесь телеграфа поставлен на очередь уже давно, о нем идет деятельная переписка. Несколько лет тому назад для этой цели были собраны сибирским купечеством 10 000 рублей, но дальнейшая судьба их осталась неизвестною.

Десять верст к северу от с. Самарова Иртыш впадает в Обь. От самого селения можно различать далеко на горизонте довольно широкую темную полосу; кажется, будто до нее две–три версты, а между тем пароход идет около часа. Обь сравнительно даже с большими реками европейской России очень широка и полноводна. […]

Берега Оби развертывают перед путником картину самую унылую и безотрадную. От Самарова и вплоть до села Тымского, на протяжении около 1000 верст, глазу решительно не на чем остановиться. Почти нет поселений, кроме изредка разбросанных остяцких юрт… […] На всем тысячеверстном расстоянии путник видит только окружной город Сургут, отстоящий довольно далеко от пристани, село Тымское с небольшою церковью и двумя десятками дворов и несколько мелких поселков в два–три дома. […]

 Инородцы имеют вид жалкий и приниженный. Они одеждой почти не отличаются от русских, но слабое, тщедушное сложение, малый рост, четырехугольные смуглые лица, черные как смоль волосы, а главное какое-то задумчивое выражение лица резко отличают их от русского населения и сразу выдают более слабую расу. Мне припоминаются описания остяков, которые были сделаны Палласом и другими учеными-путешественниками в 60-х и 70-х годах прошлого века. И теперь эти слабые аборигены живут при совершенно тех же условиях, как более 100 лет тому назад: то же рыболовство и звериный промысел, те же жалкие юрты, та же оспа, которая производит огромные опустошения; та же забитость и покорность своей судьбе… […]

 

Исаев А.А. От Урала до Томска: Из путевых заметок // Вестник Европы. СПб., 1891, сентябрь. Т. 5, кн. 9. С. 69–70, 71, 76.

Лыткин Н. Путевые заметки. Село Самапрвское

 

Самаровская пароходная пристань

1891

 

На правом берегу Иртыша, в 20 верстах от впадения его в Обь, у подошвы высокой и очень живописной горы, расположилось с. Самаровское. Вид на село с проходящего мимо парохода недурен. В 2-х верстах от Самарова ниже по течению Иртыша устроена пароходная пристань. Пристань эта принадлежит здешнему же жителю В.Т. Земцову и устроена довольно хорошо… Над пристанью величественно поднимается с крутым спуском гора, обросшая прекрасным лесом. Особенно красивы кедры, величественно раскинулись они по склону горы… Лес этот, по-видимому, оберегается здесь заботливо, ибо при выходе с пристани сейчас же бросается в глаза надпись на столбе: «Рвать шишки, ломать ветви кедров и раскладывать костры в лесу строго воспрещается». На берегу около пристани стоит небольшой домик для пассажиров и несколько строений для служащих на пристани. Есть также и «ренсковой» погреб, в котором можно получить недорогие вина, чай, сахар, табак, конфекты и проч. […]

Как красиво Самарово издали, так некрасив и неприветлив вблизи застроенный берег его. Размытые водой лачуги, масса плавающего и гниющего навоза и, наконец, мутная, грязная вода производят крайне неприятное впечатление. Надобно заметить, что весь приречный край села застроен хлевами и скотными дворами, которые во время наводнений сплошь затопляются. Сверху этих хлевов положительно вокруг всего села сложено в стогах сено. При входе на берег село получает уже несколько лучший вид. Главные улицы довольно прямы и благодаря твердой с крупной галькой почве не грязны. По всем почти улицам проложены из толстых плах тротуары или, правильнее сказать, мостики. Устройство этих мостиков вызвано, как надобно полагать, тем, что с горы протекает много ручьев, которые во время дождей, шумно протекая по улицам, проносят с собою песок и глину. Что же особенно неприятно поражает проезжающего на улицах с. Самаровского, так это масса плах, бревен, жердей и щеп, валяющихся в беспорядке повсюду. Даже площадь около церкви и та завалена лесом…

Близ горы на небольшой площадке возвышается прекрасная трехпрестольная каменная церковь, построенная в 1815 г. во имя Покрова Пресвятой Богородицы и приделов Знамения Божией Матери и Святителя чудотворца Николая. Внутри церковь содержится хорошо, чисто и имеет довльно богатый и красивый иконостас… Кроме церкви, в селе есть еще две часовни.

Большинство домов в Самарове двухэтажные, некоторые из них отличаются и красотой, как наприм. дома Шейминых, Земцова и Кузнецова. Есть, конечно, много и лачуг, и домов почти без всяких хозяйственных пристроек. Всех же домов считают 175. Одно училище, волостное правление, два питейных заведения, 6 лавок и почтовая земская станция.

 

Лыткин Н. Путевые заметки. Село Самапрвское // Тобольские губернские ведомости. 1890. № 34. Неофициальная часть. С. 13.

Гурский И.В. Поездка на Северный Урал

 

И.В. Гурский, преподаватель тобольской гимназии, принимал участие в экспедиции на Северный Урал для исследования залежей медной руды летом 1892 г. Путь экспедиции пролегал, в частности, через село Самарово – будущую столицу Ханты-Мансийского автономного округа.

 

[…] Кондинск, или Кондинский монастырь... Это небольшое селение состоит из нескольких десятков деревянных изб; жители его – по большей части русские; остяки живут лишь на окраинах села, и то в небольшом числе… При монастыре имеется школа, в которой обучается 12 девочек-остячек.

[…] Остяцкие юрты Нары-Кары на левом гористом (сажен 5–10) берегу Малой Оби, называемом здесь Полуденной горой… Юрты Нары-Кары состоят из 25–30 бедных остяцких изб, разбросанных на горке и на ее прибрежном откосе, без всяких признаков дворов. Лошадей здесь уже не встречается; единственные животные, которых мы здесь видели, – это остяцкие собаки. Осмотрели здесь несколько юрт, обстановка которых вообще производит неприятное впечатление по своей грязи и неряшливости. Это деревянные избы, иногда совершенно без окон; в других есть одно-два тусклых маленьких окошечка. Внутри деревянный пол; в одном углу глиняная печь (чувал) наподобие камина, с трубой, проходящею чрез потолок; крыши встречаются не везде. Внутри, вдоль одной или двух стен, ряд перегородок, образующих несколько отдельных тесных помещений наподобие стойл в хлевах или конюшнях; в этих стойлах спят отдельные члены семьи, но нередко в таком стойле можно видеть и собаку. В одной только более богатой юрте мы видели два деревянных стула и столик; обыкновенно же сидят на низких лавках вдоль стен или прямо на полу. Все здешние остяки – христиане и имеют у себя иконы; идолов нигде не было заметно. Остяки здесь – вообще очень разговорчивый и веселый народ; немногие из них говорят по-русски, и то очень плохо. Остяцкие женщины малорослы, скорее похожи на девочек, с некрасивыми широкоскулыми смуглыми лицами и черными как смоль всклоченными волосами. Костюм их состоит из рубахи, поверх которой надето также нечто вроде рубахи, большею частью коричневого цвета из более плотной материи с красной и белой прошвой по краям; почти все они босы, носят большие платки, которыми закрывают свои лица от посторонних. […]

 

Остяк из Нары-Кар на р. Оби

1909–1910

Российский этнографический музей. 1706–160

 

Город (Березов. – Сост.) стоит на невысокой (в 5–7 сажен высоты) горе при впадении Казянки в Сосьву, на левом берегу последней. Издали ясно видны были собор, полицейское управление с каланчой, церковь (Богородицкая) и несколько деревянных домиков. Положение Березова очень живописно, но самый городок производит с первого взгляда впечатление мизерного… Березовцы недовольны своим городом, и особенно зимней стужей и скукой. Большое неудобство составляет также и здешняя дороговизна на хлеб и мясо. […] Гребцами нашими из Березова были типичные сосьвинские остяки, в красных рубахах с накинутыми поверх красными ситцевыми платками или шерстяными шалями, в высоких сапогах из оленьей кожи и с заплетенными в две косы длинными волосами. Растительность на бороде и верхней губе очень скудная, и то только у настоящих брюнетов, у остяков же с более светлыми волосами совсем нет ни бороды, ни усов… Часа в 2 пришли (на лодке. – Сост.) в Тенгинские юрты, состоящие из 4 чумов и расположенные на низком месте (Малая Обь), кругом залитом водою и заросшем тальником. Это были первые виденные нами чумы. Строятся они или в виде конуса, или напоминают солдатскую лагерную палатку и состоят из вбитых в землю кольев, обтянутых берестой. Около чумов было несколько коров и остяцких собак, а также развешена рыба и разложены оленьи шкуры; стояло несколько остяков и остячек; внутри чумов остячки занимались сушением рыбы на огне, разложенном прямо на земляном полу чума. Дым выходил в круглое отверстие вверху. Дальше плыли все время по Большой Оби.

 

Площадь в Березове (центр города)

 

(Куноватские юрты – Сост.) состоят из нескольких чумов, расположенных на низкой болотистой почве; кругом еловый и кедровый лесок.

В селе (Кушеват. – Сост.) новая деревянная церковь, несколько двухэтажных и одноэтажных домиков и «волость»; население большею частью русское, остяцкие чумы расположены лишь на краю села. […]

 

Гурский И.В. Поездка на Северный Урал. С картой и чертежом (Из дневника) // Ежегодник Тобольского губернского музея. Тобольск, 1893. Вып. 1. С. 6, 8–9, 10–11, 12–13.

Карьялайнен К.Ф. Путевые записки

 

Карьялайнен – известный финский ученый, этнограф, фольклорист. «Путевые записки» К.Ф. Карьялайнена  в переводе В. Болотова были опубликованы в 1911 г. в ряде номеров «Сибирских вопросов».

 

IV. С Иртыша на Обь

II. Большое село Самаровское – одно из важнейших мест здесь, легко выдерживающее сравнение с городами Березовом и Сургутом, но населено оно не остяками, а русскими. […]

Самаровские крестьяне земледелием и скотоводством почти не занимаются. Правда, на склонах песчаных холмов позади села виднеются клочки в ладонь величиной с картофелем или огородными овощами, но самаровцу никогда, по-видимому, не приходится порадоваться обильному урожаю… […] Скотоводство развито несколько больше: коров держат лишь для домашних потребностей, а лошадей даже и много – для зимней перевозки товаров. Главный промысел – рыбная ловля, этот важнейший источник зажиточности Самаровского… Большая часть самаровцев, однако, занимается рыболовством в небольших размерах, почти только для собственной надобности, так как крупный промысел на песчаных берегах Оби и Иртыша требует капитала, а такой в Самаровском найдется всего человек у пяти. Они арендуют у остяков прибрежные «пески», а кроме того, скупают у них или, вернее сказать, выменивают их добычу на свои товары… […]

По зажиточности Самаровское стоит гораздо выше других поселений, возникших на остяцких землях, хотя теперь и его звезда, по-видимому, закатывается. Но, разбогатев материально, человек нередко беднеет духовно. По своему развитию Самаровское даже убого. Есть там почтенные старики, но молодое поколение вообще похвалить нельзя. Правда, оно отлично одевается, по-господски, но… […]

 

Карьялайнен К.Ф. Путевые записки / Пер. с финского В. Болотова // Сибирские вопросы. 1911. № 47–49. С. 123, 125, 126.

Борисов А.А. У самоедов. От Пинеги до Карского моря

 

[…] Свадебных песен я не слыхал, да и вообще песен у самоедов нет; когда он едет на оленях, он часто просто мурлыкает на однообразный мотив свою импровизацию, или сидит пьяный и, однообразно в такт с боку на бок покачиваясь, мурлыкает о том, что у него есть жена, есть много собак или оленей, есть ружье, что он поедет на зверя, а назад возвратится усталый, озябший и жена его встретит, она уже сварила «котел» и приготовила чайник; весной придут русаки и дадут ему водки и т. д. и т. д. Или, например, одна самоедка, которую мне приходилось наблюдать, взяла почему-то два неприличных русских слова и, покачиваясь с боку на бок, в такт пела их без конца. Вот и вся поэзия. Сказки тоже никогда не говорят ни о любви, ни о поэзии; напротив, всегда о насущном хлебе: они помирали с голоду; шли, замерзая в снегу, но вот дошли до рыбного озера, наловили рыбы, наелись; или: убили «дикаря» (дикого оленя) и тоже наелись; или вот: на них напали дикие великаны-«тугусеи» (очевидно, тунгусы), покорили их и держали, вместо оленей, в запряжке, возили на них возы, а также перекочевывали и сами с места на место. Вот и все сказки и былины самоедов. […]

 

Борисов А.А. У самоедов. От Пинеги до Карского моря. Путевые очерки художника Алексадра Алексеевича Борисова. СПб., б. г.

1

Смотреть полностью


Скачать документ

Похожие документы:

  1. Образ сибири в русской журнальной прессе второй половины XIX начала ХХ в

    Диссертация
    Актуальность темы. Образ Сибири в общественном сознании россиян – тема, которая в большей степени обсуждается на уровне обыденного сознания, достаточно редко привлекая внимание исследователей-гуманитариев.
  2. Н. М. Тупиков. Словарь древнерусских личных собственных имён. 1903 г

    Документ
    Адрианов С.А. Пермская старина. Сборник статей и материалов преимущественно о Пермском крае. Александра Дмитриева. Выпуск 5. Покорение Угорских земель и Сибири.

Другие похожие документы..