Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
30 – Бар «Граффити» 19.00 - Кинотеатр Центральный 1.00 - Кинотеатр Центральный Литературное кафе, посвящённое Ле Клезио (Нобелевская премия 008). Бар ...полностью>>
'Методические указания'
В соответствии с Государственным образовательным стандартом высшего профессионального образования выпускная квалификационная работа является формой г...полностью>>
'Книга'
Академік АПН України Микола Іванович Шкіль: Нарис про життя і діяльність. Бібліографічний покажчик праць до 70-річчя. – К.: НПУ імені М.П.Драгоманова...полностью>>
'Литература'
А., Сергеева В.И. Шт. 3 18 ,00р. 558,00р. Адвокаты, нотариусы, аудиторы, оценщики. Соловьев А.А. Шт. 3 50,00р. 150,00р. Административное право России....полностью>>

Ученые, участники экспедиций и путешественники об Югорской земле Зябловский. Новейшее землеописание Российской империи

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Гондатти Н.Л. Следы язычества у инородцев Северо-Западной Сибири

 

В продолжение двух с половиной лет (в должность вступил 18 апреля 1906 г.) Н.Л. Гондатти был тобольским губернатором, но публикуемое сочинение «Следы язычества у инородцев Северо-Западной Сибири» было им написано много раньше, в 1880-е гг., после завершения его научной экспедиции в северные районы Западной Сибири, куда он отправился в 1885 г. «для специальных антропологических и этнографических исследований и собирания коллекций, характеризующих местную промышленность и домашний быт населения». Он посетил Березов, Обдорск; в Москву вернулся через 11 месяцев. В 1886 г. Императорское общество любителей естествознания, антропологии и этнографии наградило его золотой медалью «за экспедицию в Северную Сибирь, для выполнения которой требовалось много энергии, терпения и трудолюбия и которая дала весьма ценные результаты этнографические и антропологические как в доставленных им коллекциях, так и в массе собранных наблюдений над бытом остяков, вогулов и самоедов». Через 13 лет он вновь побывал в Березовском крае.

Когда в 1906 г. Н.Л. Гондатти стал тобольским губернатором, он в 1906–1908 гг. совершал продолжительные ознакомительные и инспекционные поездки по губернии. Н.Л. Гондатти было присвоено звание Почетного гражданина Березова и Сургута.

В своем труде он писал: «В 1885 году мне удалось побывать в Северо-Западной Сибири, куда я был командирован с целью ознакомления с антропологическим типом населения и для собирания коллекций. Путь мой лежал чрез Нижний, Казань, Пермь, Тюмень на Тобольск, Березов и Обдорск; затем мною были посещены левые притоки Оби – Северная Сосьва с Сыгвой – и правый – Казым… Меня наиболее интересовала Северная Сосьва с Сыгвой… Реки эти интересны в том отношении, что они, как полагают, были в древности одним из местопребываний югры».

 

[…] Население Северо-Западной Сибири в настоящее время (1885г. Сост.)довольно смешанное: не говоря про русских и зырян, здесь сталкиваются три народности:: самоеды, остяки и маньзы (так!), народности, которые прежде играли гораздо большую роль, чем это им суждено теперь; из них остяки населяют главным образом среднее и нижнее течение реки Оби с ее притоками и низовья Иртыша; самоеды живут по низовым тундрам, бродят со своими стадами по берегам Ледовитого моря и его островам, а маньзы, известные у прежних писателей под именем угров или югров и называемые местными русскими то остяками, то вогулами, составляют население рек Северной Сосвы и Сыгвы с их притоками; по типу, языку, обычаям и религии это не что иное, как те вогулы, остатки которых теперь встречаются в виде нескольких семей в Верхотурском уезде Пермской губернии. По мере приближения к востоку, т. е. к Оби, и северу, т. е. к Ледовитому морю, маньзы все более и более теряют свою чистоту, так как на востоке замечается их смешение с остяками, а на севере – с самоедами. Следы подобного смешения видны вообще между всеми тремя народностями, и оно вполне понятно ввиду тех частых браков, которые заключаются между их представителями. С одной стороны, это обстоятельство, с другой, одинаковые условия жизни производят то, что в нравах, в обычаях, в занятиях, в одежде, в принадлежностях домашнего быта, в типе – во всем замечается между ними много общего.

Переходя теперь к описанию следов языческих верований у маньзов, я должен прежде всего оговориться: встретить маньза, который мог бы все рассказать про своих богов, теперь немыслимо: некоторые, особенно молодые, ничего не знают или рассказывают и выдают за свое слышанное когда-либо от русских, так что все, что следует дальше, мне приходилось слышать не от одного лица, а от нескольких десятков рассказчиков и затем слышанное привести уже более или менее в порядок.

 

Вогул из Анья-паула (Иван Гоголев) на р. Сосьве

1909–1910

Российский этнографический музей. 1705–80

 

В настоящее время инородцы Северо-Западной Сибири, за небольшим количеством низовых остяков и самоедов, все крещены и все считаются христианами, но в большинстве случаев только по имени, потому что по-прежнеиу почти все без исключения так же верят в своих богов, так же приносят им жертвы, так же почитают своих шаманов, как это они делали до принятия христианства; вся разница только в том, что теперь они старются все обряды совершать потихоньку, скрываясь главным образом от духовного и светского начальства и опасаясь, как бы оно не взыскало и не наложило бы за это какой-нибудь пени, чего они боятся больше всего. И здесь, как и в других местах, женщины, несмотря на свое несколько приниженное состояние, являются гораздо консервативнее и фанатичнее мужчин, на которых даже оказывают известное влияние в религиозном отношении; гораздо скорее можно узнать какие-нибудь тайны верований от мужчин, чем от женщин, и это, конечно, зависит не от их большей словоохотливости, которая составляет и здесь, как и везде, впрочем, скорее принадлежность слабой половины человечества. […]

Несмотря на известную простоту отношений между богами и инородцами, выражающихся главным образом в жертвоприношениях, между теми и другими существуют посредники в виде жрецов-шаманов, звание которых обыкновенно переходит по наследству не только по мужской, но и по женской линии. Прежде шаманов было гораздо менее, чем теперь; так, лет 80 тому назад на Сыгве и Северной Сосьве был только один, который и разъезжал с места на место, а теперь их восемь. Эти шаманы представляют из себя, по мнению инородцев, людей, более угодных богам, чем остальные, и просьбы которых поэтому могут быть скорее удовлетворены. Обыкновенно шаманы еще с малолетства выказывают некоторые отличительные черты сравнительно с другими детьми, что преимущественно выражается в большей восприимчивости, в большей впечатлительности и вообще в большей нервности; иногда они страдают припадками падучей болезни, приступы которой, однако, объясняются общением с богами; прежде, да даже и теперь иногда, между шаманами встречаются люди, искренно убежденные и верующие во все то, что они проделывают во время припадков или в другие моменты своей жизни, и смотрящие на это, как на проявление божественной силы; но с каждым годом число таких лиц уменьшается и они заменяются известными шарлатанами, которые, пользуясь доверчивостью инородцев, обманывают их, обирают и живут вследствие этого гораздо лучше остальных людей своей народности, что главным образом теперь выражается в большем количестве выпиваемой водки. Между шаманами редко встречаются дряхлые старики, потому что им трудно было бы исправлять свои обязанности, заключающиеся главным образом в приношении жертв, в лечении больных, в гадании и узнавании будущего и воли богов; при всех жертвоприношениях, если только присутствует шаман, а иногда они бывают без него, он играет первенствующую роль: убивает жертвенное животное, режет его на части, собирает кровь, кормит изображения богов, т. е. мажет им губы кровью и ставит перед ними на некоторое время берестяные или деревянные чашки с мясом, которое затем съедает сам же с помощью присутствующих, и вообще он начинает и оканчивает торжество; здесь происходит часто и гадание о разных вопросах, имеющих значение в жизни инородца: о количестве зверя, птицы и рыбы, об охоте, о лесных пожарах и т. д. На Оби у шаманов бывают почти всегда помощники или ученики, которые проделывают обыкновенно все то, что делает сам шаман, но у маньзов этого нет. Жертвоприношения бывают случайные и постоянные: первые находятся в зависимости от каких-нибудь случайных причин и от большего или меньшего усердия инородцев, между тем как вторые являются обязательными и совершаются обыкновенно весною перед началом рыбной ловли, ранней осенью после ее окончания, поздней осенью перед отправкой на зимнюю охоту и затем по возвращении с нее и в других тому подобных случаях.

При жертвоприношениях олбыкновенно присутствуют только одни мужчины, а женщины нарочно удаляются подальше от «священного» места, где совершается обряд; разве только жертва приносится дома, когда и женщинам разрешается оставаться. Жертвы состоят из оленей, а если есть какая-нибудь возможность достать лошадь, часто даже за большие деньги, то из нее; последняя жертва считается наиболее приятной богу, да и самому инородцу, так как при всех жертвоприношениях богам, собственно, достается только запах да пар от дымящейся крови и сочного мяса, а все остальное съедается самими жертвователями, для которых лошадиное мясо представляет лакомый кусочек, тем более приятный и дорогой, что он бывает очень редок: лошадей приходится приводить из-за Урала или со среднего течения Оби, что, понятно, соединено с большими хлопотами и затруднениями.

Жертвенное животное, преимущественно белого цвета (темного не любят боги), или душится, или режется, или убивается просто ударом дубины по голове, причем нередко бывает, особенно с лошадьми, что их, еще живых, колют слегка ножами, собирают вытекающую кровь, пьют ее и это продолжают делать до тех пор, пока животное не умирает в страшных мучениях.

Если жертву, большею частью оленя, приносят в жилье, то по стенам развешивают шкурки, лучшие одежды, а оленя мордой ставят к нарочно вынутому из его постоянного хранилища шайтану (где-нибудь в сарае, если он большой), которого вносят и выносят, как и покойника, не чрез дверь, а чрез окно или чрез нарочно сделанное отверстие; если же жертва приносится на воздухе, то на нее накидывается одежда и, в том случае когда она общественная, а не частная, на шею животному набрасывают петлю, которую все тянут к себе, чтобы показать, что и они принимают участие в жертвоприношении; затем в том случае если жертва приносится Яных-Торум, то по окончании всех приготовлений все громко вскрикивают до трех раз (когда жертву приносят другому богу, то этого не делают) и при последнем разе животное бьют чем-нибудь тяжелым, например обухом топора, по голове (лошадь спереди, а оленя сзади); перед этим криком и затем во второй раз перед едой мяса обыкновенно шаманят: просят о чем-нибудь или спрашивают про что-нибудь.

При служении шаманы не надевают особого костюма, а только имеют на голове небольшую шапочку в виде колпака, сшитую из кусочков разноцветного сукна, да в руках бубен, по которому по временам ударяют особой палкой, обтянутой шкуркой какого-нибудь зверька; этот бубен делается преимущественно из лосиной кожи, иногда из оленьей и даже собачьей, натянутой в сыром виде на обруч шириною в два–три вершка и в диаметре до аршина и более; сырая кожа при высыхании плотно обхватывает обруч, затем она еще слегка пришивается к ободку , к которому прикрепляют еще кольца, цепочки, бубенцы и вообще разные предметы, издающие звук; с внутренней стороны вставляются накрест две палки, при помощи которых бубен и держится в руке; при сильных и быстрых движениях, производимых шаманами во время призывания богов, все погремушки гремят, сам бубен при ударе на него издает отчетливый резкий звук, особенно если предварительно его подержать несколько времени над огнем; и вот эти-то звуки приятны богам, и на них-то они идут сообщать свою волю качающемуся часто под конец плясок в судорогах шаману, который произносит в это время несвязные звуки, с благоговением ловимые окружающими и дающие им лишний повод изощрять свою изобретательность на их истолкование и на прославление своих богов. Всего чаще призывается Мир-Суснэ-Хум, как такой бог, который заведует всеми людьми и который стоит к ним ближе всех; для его призывания чаще всего пользуются ночами, когда он совершает свой объезд вокруг земли; для этого в жилье, где происходит гадание, тушат огонь, шаман ударяет несколько раз в бубен, и затем все смолкает и наступает гробовая тишина, среди которой будто бы явственно слышится конский топот, оканчивающийся треском, указывающим на вход бога в жилье, после которого вскоре все прекращается, и шаман, распростертый часто на полу, начинает сообщать то, что ему говорил бог; очень часто перед жилищем на это время предварительно ставится несколько сербряных или вообще металлических тарелочек, для того чтобы божий конь мог стоять не на голой земле или снегу.

Иногда обряд шаманства происходит так: шаман садится на переднее место задом к народу, причем перед собой никого не сажает, берет топор и подвешивает его острием кверху за шнурок, протянутый от ручки до клинка, на согнутые четыре пальца правой руки и указательный левой, начинает качать его и потихоньку нашептывать, затем уже и объявляет волю бога; иногда, вместо топора, употребляют нож, а лучше всего старинную шпагу.

Шаманят еще и так: берется небольшая скамейка, под нее кладется топор или нож, на нее ставится шкатулка с богами и их приношениями, и шаман приступает к нашептыванию и производству разных движений около скамейки; чрез несколько времени он заставляет того инородца, которому он шаманит, приподнять шкатулку; если она подымается в первый раз легко, во второй трудно, в третий еще труднее, а в четвертый легко, то успех будет полный; если нет, то плохо. Кроме этого, поступают еще и следующим образом: в темную ночь в жилье какого-нибудь богатого инородца собирается народ, и мужчины, и женщины, шаман кладет металлическую доску на пол, на нее стрелы с железными наконечниками и начинает призывать бога, ударяя этими стрелами по доске; чрез несколько времени жилье содрогается, потолок около чувала расползается и является Мир-Суснэ- Хум, который указывает на свое появление ударами стрел по доске; иногда при этом он мучит шамана, и настолько сильно, что он падает замертво, причем стрелами бывает будто бы истыкано все его тело; зажигать при этом огонь нельзя, иначе обмерший, валяющийся в судорогах шаман обязательно умрет, и притом немедленно; раз у одного шамана стрела прошла, по его рассказам, от сердца до пяток, и он остался цел и невредим, даже еще здоровее стал. Раз во время оспы у одного остяка погибла вся семья, и наконец он сам захворал; призывает он шамана, тот начинает бить в бубен, шептать что-то про себя, наконец начинает плясать, вертится и кружится всю ночь, потом объявляет, что остяк умрет, так как он не любит правды; и хотя на другой день больному стало лучше, так что он мог даже рассказать, как у шамана, который в одну из перемен гаданья ел, изо рта лезли маленькие люди с острыми головами, т. е. моэнквы, но, действительно, он все-таки умер. Насколько верят в той местности разным фокусам шаманов, можно видеть, например, из такого случая, переданного мне несколькими русскими, принимающими его за безусловную истину: раз остяк стал бороться с русским, его не поборол, а руку себе испортил; тогда в тот же день вечером собрались шаманить и шаманили всю ночь; на другой день один шаман приходит к русскому торговцу и просит у него несколько аршин разноцветного сукна как бы в дар богам, в благодарность за то, что больной вполне выздоровел, и хотя утром можно было видеть, что больная рука насквозь проткнута во время шаманства узким ножом и что из раны шла обильная кровь, но вечером не было и следа не только крови, но и самой раны.

Звание шаманов довольно выгодно, немудрено поэтому, что есть немало охотников, которые не прочь сделаться ими, но, как я уже говорил, звание это более или менее наследственно, а затем оно соединено с некоторыми обязанностями, которые главным образом заключаются в умении проделывать разные фокусы и в нервности натуры; между шаманами встречаются такие, которые славятся на несколько сот верст в окружности и которые приглашаются в случае необходимости богатыми инородцами.

Врачебная деятельность шаманов сводится опять-таки к призыванию богов, к нашептыванию и даванию некоторых средств, про которые установилось мнение, что они полезны. В настоящее время, когда существует медицинская помощь, хотя и слабая, в виде немногих докторов и фельдшеров, инородцы, вообще большие любители лечиться, берут у них всевозможные лекарства, особено касторовое масло, хину, железный купорос (для присыпки ран), свинцовую примочку (при болезни глаз) и т. д., но, помимо таких средств, у них существуют и свои. При всех болезнях прежде всего обращаются к шаманам с просьбой узнать у богов, отчего то или другое лицо заболело, так как, по мнению инородцев, всякая болезнь насылается богами и есть признак их недовольства тем человеком, который заболел; шаманы прежде всего засталяют принести какую-нибудь жертву, состоящую из оленей, одежды и шкурок; затем дают пить нашептанную воду, водку, кровь; мажут рыбьим жиром и оленьим или еще чаще медвежьим салом; окуривают бобровой струей или березовой и лиственничной накипью, трут медвежьим клыком и т. д. Одни и те же средства употребляются большею частью при разных болезнях; только когда болит желудок, тогда всегда дают внутрь с водой или водкой порошок, наскобленный с медвежьего клыка, или настой из лиственничной накипи, употребляемый также и при страданиях грыжи; при сифилисе пьют настой, сделанный из одной травы – мос-хум-сахы, растущей в верховьях горных речек; при болях спины и зубов натирают больные места медвежьим зубом и иногда посыпают соскобленным с него порошком; других каких-нибудь еще определенных средств не имеется; всякий лечит и лечится по собственному усмотрению.

Шаманы являются, понятно, главными сторонниками и защитниками язычества, которое, наряду с пьянством, в настоящее время является одною из главных причин обеднения инородцев, так как всякое «призывание» бога, всякое гадание соединено с большими на устройство жертвоприношений затратами, тем более что шаман нередко предъявляет большие требования, говорит, что бог требует, например, пяток собольих шкурок, кусок красного сукна, пять фунтов медных украшений и тому подобных вещей, т. е. более или менее ценных, или что он желает получить в жертву оленя или лошадь с каким-нибудь пятном на голове, спине или ноге, и инородец до тех пор не успокоится, пока не исполнит приказанного: пойдет в работу, продаст все, что у него есть, но добьется своего, и воля бога, вернее сказать, прихоть шамана будет исполнена; даже в случае смерти больного, над которым шаманили, родственники умершего считают своим долгом исполнить все предъявленные требования; если же больной выздоравливает и не в состоянии сейчас же исполнить требуемой богами жертвы, то он делает из бересты изображения оленя, лошади и т. д., кладет их в свою шкатулку и держит их там до тех пор, пока все не будет исполнено; тогда эти изображения сжигаются. Что касается соственно до изображений идолов, то, как уже было сказано, они делаются из дерева, из металла и очень редко из кости; идолы общественные преимущественно вырезаются в деревьях, продолжающих еще расти; идолы же домовые и частные представляют из себя часто просто совершенно необделанные палочки, обернутые шкурками или платками; в последнее время инородцы стали приобретать у зырян и у русских простые детские игрушки и признавать их за изображения своих богов в настоящем их виде или в том, какой они иногда принимают, являясь людям, и какой у них был в то время, когда они боролись между собой и с разными богатырями и великанами. При таком превращении русских игрушек в изображения инородческих богов не происходит какой-нибудь церемонии, а просто вещь кладется в ту шкатулку, где обыкновенно хранятся «священные» предметы – изображения богов, одетых каждый в свою одежду или в свой платок, и этого вполне достаточно для признания их «священными» и поклонения им. При раскопках старых могил приходилось иногда находить маленькие литые изображения фигур человеческих, птичьих и каких-то звериных, подобных тем, которые известны под названием «чудских» и которые в большом количестве находятся также в Приуральском крае, особенно в его северной части; по рассказам стариков, эти изображения не делались на месте, а откуда-то привозились и почитались как идолы.

По верованиям маньзов, на небе живут три бога, из которых два имеют золотые дома, расположенные выше облаков; им прислуживают существа, подобные людям, но никогда не бывавшие на земле. Главный бог, родоначальник прочих – Корс-Торум, вид которого совершенно неизвестен, так как из людей его никто не видал, и если про него знают кое-что, то это благодаря только другим богам, имеющим довольно частые сношения с землей; сам он на землю никогда не сходит и только в случае необходимости посылает своего старшего сына Нуми-Торум (Яных-Торум или Войкан-Торум) посмотреть, что делают люди и обо всем донести ему. Нуми-Торум, по наружности подобный человеку, весь блестит, как золото, от роскошной одежды, но оружия при себе, как и его отец, никогда не имеет … […]

 

Могила в Сокуря-пауле (Щекурьинское) на р. Сыгве (Ляпине)

1909–1910

Российский этнографический музей. 1705–92

 

В воде живет, кроме Вит-Хон – морского царя… еще Вит-Куль, он послан с неба в воду Нуми еще в то время, когда жили богатыри; живет он обыкновенно в заводях и питается исключительно землей, чтобы ее облегчать, для чего он и послан; что же касается до Вит-Хон, живущего в Ледовитом море за устьем Оби, где у него построен золотой дом, то его послал Нуми с неба после сотворения рыбы, чтобы он следил, сколько у какой рыбы будет икры, и чтобы отпускал необходимое ее количество на потребности человека.

На этом мы и покончим рассказ о богах и скажем несколько слов про богатырей… Богатыри, похатур или одыр (оба слова, признаваемые маньзами за свои), и великаны прежде жили на небе и прислуживали богам; они были долговечны (их жизнь продолжалась до 300–400 лет); как они созданы – сведений решительно нет никаких; затем, когда их стало много, они были спущены на землю; здесь они начали бороться и драться между собою, главным образом из-за женщин, и довели дело до того, что рассерженный Нуми устроил потоп, во время которого они все и погибли. После потопа хотя и были богатыри, но это вновь спущенные с неба. […]

Про богатырей существует масса преданий… […]

 

Кладбище в Сокуря-пауле (Щекурьинское) на р. Сыгве (Ляпине)

1909–1910

Российский этнографический музей. 1705–91

 

Обыкновенно умершего стараются похоронить в тот же день, когда он умер… До кладбища, расположенного у маньзов и верховых остяков обыкновенно где-нибудь в лесу, тело, вполне одетое, несут на руках или везут на оленях, которые при этом обязательно убиваются на свежей могиле и преимущественно посредством удавления: на шею закидывают петлю, привязывают за свободный конец к дереву и затем ударами заставляют оленя бежать в ту или другую сторону, так что он душит самого себя, после этого ему в сердце втыкают деревянную спицу; шкуры этих оленей зарывают тут же рядом с могилой, мясо съедают, а кости кладут к покойнику. Могила у маньзов и верховых остяков вырывается не глубже двенадцати вершков или одного аршина и имеет бока, выложенные деревом или берестой; в такую яму опускают лодку, обыкновенно однодеревку, большею частью с отпиленной кормой и носом и с уплощенным дном, и сверху закрывают берестой или досками; по неимению лодки, тело кладут в ящик, по форме все-таки похожий на лодку. Поверх ямы на высоте одного или двух вершков от земли делается крышка, уплющенная и только слегка покатая в обе стороны; крышка эта состоит из ряда тонких бревен, расположенных продольно и покрытых очень искусно сверху и снизу слоями бересты, отчего, несмотря на малую глубину могилы и на то, что тело землей не засыпается, запаха на кладбищах не бывает. Наконец, вершков на 6–8 от земли возвышается еще крыш[к]а, устроенная совершенно подобно предыдущей. Вещи кладутся, особенно мелкие, во внутреннюю часть, и только более крупные (лыжи и т. п.) находятся нв крышке гроба; сверху же могилы обыкновенно лежат опрокинутые нарты, весло, олений шест, иногда лодка. Интересен тот факт, что над инородцем, умершим вдали от родины, например на Оби во время рыбной ловли, на родине всегда совершают обряд погребения, причем так же вырывают могилу, так же кладут разные вещи и даже так же совершают нечто вроде поминок, как это бывает и с обыкновенными покойниками. После того как гроб опущен в могилу, начинают варить какое-нибудь мучное или мясное кушанье, вываливают затем все сбоку гроба, пробивают дно у котла и кладут его тоже в могилу. У самоедов и низовых остяков, кстати сказать, могил обыкновенно не роют, а тело кладут прямо на материк, причем сверху покрывают опрокинутыми нартами. У них же существует обычай, чтобы жены после смерти мужей делали из бересты, дерева и шкурок куклы, долженствующие олицетворять покойника, и в продолжение шести месяцев класть ее с собой спать, угощать едой и т. д.; если этого не делать, то тень умершего будет мстить. Кукла эта помещается всегда в почетном месте, которое при жизни составляло принадлежность хозяина. Это время считается временем траура, и редко какая-нибудь из вдов решится вновь выйти замуж ранее истечения положенного срока. Одежда и украшения на кукле делаются подобными настоящим, а иногда какая-нибудь старательная вдова вырезает даже лицо и раскрашивает его разными красками. […]

Вот те следы языческих верований, которые мне удалось подметить у маньзов. При настоящих условиях язычество для них более доступно и привлекательно, чем христианство, которого они в большинстве случаев совершенно не понимают; при жертвоприношениях, при гаданиях они сознают, что делается, они сроднились с этим и вместе с тем тут они являются почти такими же действующими лицами, как и шаманы, что для них, конечно, опять-таки служит завлекающим мотивом; привсех языческих обрядах они наедятся, напьются, напляшутся и напоются, так как при них всегда бывает и пляска, и пение; одним словом, эти обряды являются для них не только средством общения с богами, но и местом развлечения и наслаждения, чем, конечно, никогда не может быть христианство.

 

Гондатти Н.Л. Следы язычества у инородцев Северо-Западной Сибири. М., 1888. С. 4–5, 9–17, 36–37, 42–43, 50.

Котто Э. De Paris au Japon a travers ia Siberie

 

Э. Котто, французский путешественник, в своей книге рассказал, в частности, о своем впечатлении от села Самаровского, в котором он останавливался на короткое время летом 1881 г.

 

[…] В это время года и под этою широтою солнце оставляет горизонт только после 10 часов, чтобы снова появиться немного ранее двух часов утра – собственно, нет ночи: лучи закатывающегося солнца смешиваются с лучами восходящей утренней зари, в полночь видно довольно ясно и можно читать без свечки. Самарово – красивое поселение, выстроенное у подножия холмов, покрытых густым лесом. Церковь с белыми куполами занимает в нем середину. Прежде на месте его стояла столица остяцкого царства, но уже давно как жители ушли и водворились в отдаленных долинах. Ныне единственные здесь жители – русские, занимающиеся рыбною торговлею и перевозною промышленностью. Станция, где нагружают дрова (пристань), находится в трех верстах от селения, и мы не имели времени идти туда. Несмотря на поздний час, рынок с провизией очень оживлен. Вот некоторые цены, которые могут дать понятие о крайней дешевизне рыбы и дичи: красивый дикий гусь стоит 15 копеек, пара уток 10 к., пара курочек, птиц величиною с куропатку, 5 к.; можно красивую рыбу иметь за 2 к., а две щуки весом вместе фунтов 20 предлагаются за 15 или 20 копеек. Но если жизненные припасы стоят недорого, то мануфактурные продукты Европы взамен того достигают довольно высокой цены. Камни-валуны для «кибасьев» невода привозятся издалека; рыболовы пользуются здесь свинцовыми гирьками, дабы держать свои сети в воде.

 

Самаровская церковь

1893

 

 Котто Э. De Paris au Japon a travers ia Siberie. Paris, 1881 (Путешествие от Парижа в Японию через Сибирь). Приводится по: Лопарев Х.М. Самарово, село Тобольской губернии, и округа. Хроника, воспоминания и материалы о его прошлом Хрисанора Лопарева. Изд. 2-е, испр. и доп. СПб., 1896. С. 80.

Исаев А.А. От Урала до Томска: Из путевых заметок

 

[…] В десяти верстах от устья Иртыша лежит большое село Самаровское. Оно имеет около 200 дворов, училище, почтовую контору. Но все продукты, которые оно может предложить путешественникам, крайне однообразны, почти все они являются дарами природы в тесном смысле этого слова; рыба разных пород, утки, молоко, грубый полубелый хлеб – вот вся та «продажа», с которой самаровские женщины приближаются к пристани в ожидании парохода. Я расспрашивал, не изготовляет ли здесь население каких-либо изделий из дерева, кости, рога или кож, как на крайнем севере Архангельской губернии, но получил на это отрицательный ответ. Насколько изделия фабричной и заводской прмышленности высоко ценятся в этом крае, видно из того, что бабы, продающие молоко, с большим колебанием уступают вам бутылку даже за хорошую цену: по их словам, там очень трудно добывать стеклянную посуду.

Редкость населения и болотистый характер местности являются такими фактами общественной жизни, которые медленно поддаются изменению. Но непростительно, что этот край, довольно оживленный в течение летних месяцев, остается без телеграфного сообщения. […] Вопрос о проведении здесь телеграфа поставлен на очередь уже давно, о нем идет деятельная переписка. Несколько лет тому назад для этой цели были собраны сибирским купечеством 10 000 рублей, но дальнейшая судьба их осталась неизвестною.

Десять верст к северу от с. Самарова Иртыш впадает в Обь. От самого селения можно различать далеко на горизонте довольно широкую темную полосу; кажется, будто до нее две–три версты, а между тем пароход идет около часа. Обь сравнительно даже с большими реками европейской России очень широка и полноводна. […]

Берега Оби развертывают перед путником картину самую унылую и безотрадную. От Самарова и вплоть до села Тымского, на протяжении около 1000 верст, глазу решительно не на чем остановиться. Почти нет поселений, кроме изредка разбросанных остяцких юрт… […] На всем тысячеверстном расстоянии путник видит только окружной город Сургут, отстоящий довольно далеко от пристани, село Тымское с небольшою церковью и двумя десятками дворов и несколько мелких поселков в два–три дома. […]

 Инородцы имеют вид жалкий и приниженный. Они одеждой почти не отличаются от русских, но слабое, тщедушное сложение, малый рост, четырехугольные смуглые лица, черные как смоль волосы, а главное какое-то задумчивое выражение лица резко отличают их от русского населения и сразу выдают более слабую расу. Мне припоминаются описания остяков, которые были сделаны Палласом и другими учеными-путешественниками в 60-х и 70-х годах прошлого века. И теперь эти слабые аборигены живут при совершенно тех же условиях, как более 100 лет тому назад: то же рыболовство и звериный промысел, те же жалкие юрты, та же оспа, которая производит огромные опустошения; та же забитость и покорность своей судьбе… […]

 

Исаев А.А. От Урала до Томска: Из путевых заметок // Вестник Европы. СПб., 1891, сентябрь. Т. 5, кн. 9. С. 69–70, 71, 76.

Лыткин Н. Путевые заметки. Село Самапрвское

 

Самаровская пароходная пристань

1891

 

На правом берегу Иртыша, в 20 верстах от впадения его в Обь, у подошвы высокой и очень живописной горы, расположилось с. Самаровское. Вид на село с проходящего мимо парохода недурен. В 2-х верстах от Самарова ниже по течению Иртыша устроена пароходная пристань. Пристань эта принадлежит здешнему же жителю В.Т. Земцову и устроена довольно хорошо… Над пристанью величественно поднимается с крутым спуском гора, обросшая прекрасным лесом. Особенно красивы кедры, величественно раскинулись они по склону горы… Лес этот, по-видимому, оберегается здесь заботливо, ибо при выходе с пристани сейчас же бросается в глаза надпись на столбе: «Рвать шишки, ломать ветви кедров и раскладывать костры в лесу строго воспрещается». На берегу около пристани стоит небольшой домик для пассажиров и несколько строений для служащих на пристани. Есть также и «ренсковой» погреб, в котором можно получить недорогие вина, чай, сахар, табак, конфекты и проч. […]

Как красиво Самарово издали, так некрасив и неприветлив вблизи застроенный берег его. Размытые водой лачуги, масса плавающего и гниющего навоза и, наконец, мутная, грязная вода производят крайне неприятное впечатление. Надобно заметить, что весь приречный край села застроен хлевами и скотными дворами, которые во время наводнений сплошь затопляются. Сверху этих хлевов положительно вокруг всего села сложено в стогах сено. При входе на берег село получает уже несколько лучший вид. Главные улицы довольно прямы и благодаря твердой с крупной галькой почве не грязны. По всем почти улицам проложены из толстых плах тротуары или, правильнее сказать, мостики. Устройство этих мостиков вызвано, как надобно полагать, тем, что с горы протекает много ручьев, которые во время дождей, шумно протекая по улицам, проносят с собою песок и глину. Что же особенно неприятно поражает проезжающего на улицах с. Самаровского, так это масса плах, бревен, жердей и щеп, валяющихся в беспорядке повсюду. Даже площадь около церкви и та завалена лесом…

Близ горы на небольшой площадке возвышается прекрасная трехпрестольная каменная церковь, построенная в 1815 г. во имя Покрова Пресвятой Богородицы и приделов Знамения Божией Матери и Святителя чудотворца Николая. Внутри церковь содержится хорошо, чисто и имеет довльно богатый и красивый иконостас… Кроме церкви, в селе есть еще две часовни.

Большинство домов в Самарове двухэтажные, некоторые из них отличаются и красотой, как наприм. дома Шейминых, Земцова и Кузнецова. Есть, конечно, много и лачуг, и домов почти без всяких хозяйственных пристроек. Всех же домов считают 175. Одно училище, волостное правление, два питейных заведения, 6 лавок и почтовая земская станция.

 

Лыткин Н. Путевые заметки. Село Самапрвское // Тобольские губернские ведомости. 1890. № 34. Неофициальная часть. С. 13.

Гурский И.В. Поездка на Северный Урал

 

И.В. Гурский, преподаватель тобольской гимназии, принимал участие в экспедиции на Северный Урал для исследования залежей медной руды летом 1892 г. Путь экспедиции пролегал, в частности, через село Самарово – будущую столицу Ханты-Мансийского автономного округа.

 

[…] Кондинск, или Кондинский монастырь... Это небольшое селение состоит из нескольких десятков деревянных изб; жители его – по большей части русские; остяки живут лишь на окраинах села, и то в небольшом числе… При монастыре имеется школа, в которой обучается 12 девочек-остячек.

[…] Остяцкие юрты Нары-Кары на левом гористом (сажен 5–10) берегу Малой Оби, называемом здесь Полуденной горой… Юрты Нары-Кары состоят из 25–30 бедных остяцких изб, разбросанных на горке и на ее прибрежном откосе, без всяких признаков дворов. Лошадей здесь уже не встречается; единственные животные, которых мы здесь видели, – это остяцкие собаки. Осмотрели здесь несколько юрт, обстановка которых вообще производит неприятное впечатление по своей грязи и неряшливости. Это деревянные избы, иногда совершенно без окон; в других есть одно-два тусклых маленьких окошечка. Внутри деревянный пол; в одном углу глиняная печь (чувал) наподобие камина, с трубой, проходящею чрез потолок; крыши встречаются не везде. Внутри, вдоль одной или двух стен, ряд перегородок, образующих несколько отдельных тесных помещений наподобие стойл в хлевах или конюшнях; в этих стойлах спят отдельные члены семьи, но нередко в таком стойле можно видеть и собаку. В одной только более богатой юрте мы видели два деревянных стула и столик; обыкновенно же сидят на низких лавках вдоль стен или прямо на полу. Все здешние остяки – христиане и имеют у себя иконы; идолов нигде не было заметно. Остяки здесь – вообще очень разговорчивый и веселый народ; немногие из них говорят по-русски, и то очень плохо. Остяцкие женщины малорослы, скорее похожи на девочек, с некрасивыми широкоскулыми смуглыми лицами и черными как смоль всклоченными волосами. Костюм их состоит из рубахи, поверх которой надето также нечто вроде рубахи, большею частью коричневого цвета из более плотной материи с красной и белой прошвой по краям; почти все они босы, носят большие платки, которыми закрывают свои лица от посторонних. […]

 

Остяк из Нары-Кар на р. Оби

1909–1910

Российский этнографический музей. 1706–160

 

Город (Березов. – Сост.) стоит на невысокой (в 5–7 сажен высоты) горе при впадении Казянки в Сосьву, на левом берегу последней. Издали ясно видны были собор, полицейское управление с каланчой, церковь (Богородицкая) и несколько деревянных домиков. Положение Березова очень живописно, но самый городок производит с первого взгляда впечатление мизерного… Березовцы недовольны своим городом, и особенно зимней стужей и скукой. Большое неудобство составляет также и здешняя дороговизна на хлеб и мясо. […] Гребцами нашими из Березова были типичные сосьвинские остяки, в красных рубахах с накинутыми поверх красными ситцевыми платками или шерстяными шалями, в высоких сапогах из оленьей кожи и с заплетенными в две косы длинными волосами. Растительность на бороде и верхней губе очень скудная, и то только у настоящих брюнетов, у остяков же с более светлыми волосами совсем нет ни бороды, ни усов… Часа в 2 пришли (на лодке. – Сост.) в Тенгинские юрты, состоящие из 4 чумов и расположенные на низком месте (Малая Обь), кругом залитом водою и заросшем тальником. Это были первые виденные нами чумы. Строятся они или в виде конуса, или напоминают солдатскую лагерную палатку и состоят из вбитых в землю кольев, обтянутых берестой. Около чумов было несколько коров и остяцких собак, а также развешена рыба и разложены оленьи шкуры; стояло несколько остяков и остячек; внутри чумов остячки занимались сушением рыбы на огне, разложенном прямо на земляном полу чума. Дым выходил в круглое отверстие вверху. Дальше плыли все время по Большой Оби.

 

Площадь в Березове (центр города)

 

(Куноватские юрты – Сост.) состоят из нескольких чумов, расположенных на низкой болотистой почве; кругом еловый и кедровый лесок.

В селе (Кушеват. – Сост.) новая деревянная церковь, несколько двухэтажных и одноэтажных домиков и «волость»; население большею частью русское, остяцкие чумы расположены лишь на краю села. […]

 

Гурский И.В. Поездка на Северный Урал. С картой и чертежом (Из дневника) // Ежегодник Тобольского губернского музея. Тобольск, 1893. Вып. 1. С. 6, 8–9, 10–11, 12–13.

Карьялайнен К.Ф. Путевые записки

 

Карьялайнен – известный финский ученый, этнограф, фольклорист. «Путевые записки» К.Ф. Карьялайнена  в переводе В. Болотова были опубликованы в 1911 г. в ряде номеров «Сибирских вопросов».

 

IV. С Иртыша на Обь

II. Большое село Самаровское – одно из важнейших мест здесь, легко выдерживающее сравнение с городами Березовом и Сургутом, но населено оно не остяками, а русскими. […]

Самаровские крестьяне земледелием и скотоводством почти не занимаются. Правда, на склонах песчаных холмов позади села виднеются клочки в ладонь величиной с картофелем или огородными овощами, но самаровцу никогда, по-видимому, не приходится порадоваться обильному урожаю… […] Скотоводство развито несколько больше: коров держат лишь для домашних потребностей, а лошадей даже и много – для зимней перевозки товаров. Главный промысел – рыбная ловля, этот важнейший источник зажиточности Самаровского… Большая часть самаровцев, однако, занимается рыболовством в небольших размерах, почти только для собственной надобности, так как крупный промысел на песчаных берегах Оби и Иртыша требует капитала, а такой в Самаровском найдется всего человек у пяти. Они арендуют у остяков прибрежные «пески», а кроме того, скупают у них или, вернее сказать, выменивают их добычу на свои товары… […]

По зажиточности Самаровское стоит гораздо выше других поселений, возникших на остяцких землях, хотя теперь и его звезда, по-видимому, закатывается. Но, разбогатев материально, человек нередко беднеет духовно. По своему развитию Самаровское даже убого. Есть там почтенные старики, но молодое поколение вообще похвалить нельзя. Правда, оно отлично одевается, по-господски, но… […]

 

Карьялайнен К.Ф. Путевые записки / Пер. с финского В. Болотова // Сибирские вопросы. 1911. № 47–49. С. 123, 125, 126.

Борисов А.А. У самоедов. От Пинеги до Карского моря

 

[…] Свадебных песен я не слыхал, да и вообще песен у самоедов нет; когда он едет на оленях, он часто просто мурлыкает на однообразный мотив свою импровизацию, или сидит пьяный и, однообразно в такт с боку на бок покачиваясь, мурлыкает о том, что у него есть жена, есть много собак или оленей, есть ружье, что он поедет на зверя, а назад возвратится усталый, озябший и жена его встретит, она уже сварила «котел» и приготовила чайник; весной придут русаки и дадут ему водки и т. д. и т. д. Или, например, одна самоедка, которую мне приходилось наблюдать, взяла почему-то два неприличных русских слова и, покачиваясь с боку на бок, в такт пела их без конца. Вот и вся поэзия. Сказки тоже никогда не говорят ни о любви, ни о поэзии; напротив, всегда о насущном хлебе: они помирали с голоду; шли, замерзая в снегу, но вот дошли до рыбного озера, наловили рыбы, наелись; или: убили «дикаря» (дикого оленя) и тоже наелись; или вот: на них напали дикие великаны-«тугусеи» (очевидно, тунгусы), покорили их и держали, вместо оленей, в запряжке, возили на них возы, а также перекочевывали и сами с места на место. Вот и все сказки и былины самоедов. […]

 

Борисов А.А. У самоедов. От Пинеги до Карского моря. Путевые очерки художника Алексадра Алексеевича Борисова. СПб., б. г.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Образ сибири в русской журнальной прессе второй половины XIX начала ХХ в

    Диссертация
    Актуальность темы. Образ Сибири в общественном сознании россиян – тема, которая в большей степени обсуждается на уровне обыденного сознания, достаточно редко привлекая внимание исследователей-гуманитариев.
  2. Н. М. Тупиков. Словарь древнерусских личных собственных имён. 1903 г

    Документ
    Адрианов С.А. Пермская старина. Сборник статей и материалов преимущественно о Пермском крае. Александра Дмитриева. Выпуск 5. Покорение Угорских земель и Сибири.

Другие похожие документы..