Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Расписание'
1. Гигиена, как наука. Цели, задачи, методы. Дифференциация гигиенической науки. Экология человека: термины, понятия, связь с гигиеной. Значение гигие...полностью>>
'Реферат'
Формируя принципиальные начала антикоррупционной кадровой политики, Платон идеалистически полагал, что из стражей в правители «надо выбирать таких лю...полностью>>
'Закон'
Об утверждении перечней вредных и (или) опасных производственных факторов и работ, при выполнении которых проводятся предварительные и периодические м...полностью>>
'Решение'
По данным проведенного МЧС России метеопрогноза начало прохождения весеннего половодья 2011г. ожидается во второй - третьей декаде марта в пределах с...полностью>>

Алексей величко византийские императоры и Православное вероучение

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

Алексей ВЕЛИЧКО
Византийские императоры и Православное вероучение

Мы радуемся, что в Вас не только императорская, но и священническая душа: потому что сверх императорских и публичных забот Вы имеете благочестивейшее попечение о вере христианской, т.е. печетесь о том, дабы в народе Божием не усиливались расколы или ереси или какие-либо соблазны; ибо тогда только будет в отличном состоянии и Ваша империя, когда сохранится в ней исповедание единого Божества в вечной и неизменной Троице.

Из послания римского папы

св. Льва I Великого императору

св. Феодосию II Младшему (V в.)

Уже с первых веков становления Римской империи (Византии) как христианского государства, еще даже в те времена, когда Православие являлось лишь разрешенным вероисповеданием, а не государственной религией, место императоров в Церкви оценивалась современниками очень высоко. В исторической и историко-правовой литературе уже неоднократно приводились факты активной канонической деятельности византийских царей, их влияния на становление церковных институтов, реализации ими церковно-административных функций.

Но существеннейшее значение для истории Церкви и становления православной цивилизации имеет и другое. Помимо этих славных деяний, византийские императоры оказали решающее влияние на формирование православного вероучения. Их деятельность в данном отношении была столь многогранна, последовательна, плодотворна, что многих православных василевсов можно без сомнения поставить в один ряд с Отцами и Учителями Церкви.

I. Императоры и Вселенские Соборы

Примеры активного участия императоров в формировании Православного вероучения дает нам в первую очередь история Вселенских Соборов. Как известно, их основное значение заключается в формировании корпуса канонических норм церковного права и, главное, догматов Православия; тех «верстовых столпов, на которых начертаны руководящие безошибочные указания, куда и как уверенно и безопасно должна идти живая христианская мысль, индивидуальная и соборная, в ее неудержимых и беспредельных поисках ответов на теоретически-богословские и прикладные жизненно-практические вопросы»1. Плодом соборной деятельности был центральный догмат Православия о тайне Боговоплощения. На Первом и Втором Соборах сформулирован Символ Веры (Никео-Константинопольский), на Третьем и Четвертом Соборах опровергнуты ереси Нестория и Евтихия (монофизитство) и Приснодева Мария догматически признана Богородицей. Пятый Собор окончательно закрепил истину о двух природах Спасителя2, Шестой Собор разрешил вопрос о наличии у Него двух воль, отвергнув учение монофелитов. Седьмой Собор, как известно, ниспроверг ересь иконоборчества и рецепировал все, ранее принятое на предыдущих Вселенских Соборах.

Небезынтересно отметить, что уже сама форма всеимперского и соборного обсуждения спорных вопросов, волнующих Церковь, является детищем императорской власти. Конечно, и до 325 года соборная форма выяснения Истины не была чужда Церкви: достаточно вспомнить первый из известных нам соборов — Иерусалимский 49 года с участием св. апостолов. Но никогда до св. равноапостольного Константина Великого (324–337) соборное обсуждение вопросов не принимало вселенского масштаба. Озабоченный тем, что арианство захватило весь восток Империи и раскол угрожает целостности Церкви, единству Вероучения, св. император решился на беспрецедентный шаг — созыв Вселенского Собора. «Откройте же мне путь на Восток вашим единомыслием, путь, который вы заградили мне своими прениями», — писал он епископу Александру и Арию3.

По-видимому, при выборе оптимальной формы здесь сыграли решающую роль три обстоятельства: привычный для Рим¬ской империи вселенский масштаб сознания, некий аналог коллективного обсуждения в Сенате и соборная форма разрешения церковных вопросов, привычная для местных церковных общин.

Конечно, как совещательный законотворческий орган Сенат к этому времени во многом утратил свое значение на фоне единоличной власти императора, но сама идея вселенского, соборного и в то же время «аристократического» обсуждения спорных вопросов показалась св. Константину перспективной. Не случайно, как и в Сенате, где заседали представители избранных фамилий, так и на Первом, и на других Вселенских Соборах решающее слово принадлежало епископату Кафолической Церкви, а не рядовым клирикам и мирянам. Хотя роль последних, как будет указано ниже, отнюдь не сводилась к положению статистов. Как и в случаях с Сенатом, действовавшим под неизменным руководством царя в качестве органа, передающего свои определения на усмотрение и утверждение василевса, соборные решения также получали обязательную силу только после их утверждения императором4.

Эта традиция сохранилась и в дальнейшем: неизменно после принятия соборного решения Св. Отцы просили императора утвердить его и своей властью придать ему общецерковное, имперское значение. «Благосклоннейший и правдолюбивый государь, — обратились, в частности, Отцы Шестого Собора к императору Константину IV Погонату (668–685), — воздай почтением даровавшему тебе державу, приложи к нашим определениям печать, ваше письменное императорское утверждение, и подтверди все это высочайшими эдиктами и обычными благочестивыми постановлениями, чтобы никто не противоречил сделанному нами… Все мы единодушно и согласно взываем: Господи, спаси царя нашего (Пс. 19, 10), который после Тебя укрепляет основание веры»5.

Созыв Вселенских Соборов всегда являлся исключительной прерогативой императоров — истина, бесспорная в глазах современников. Этому можно найти несколько объяснений. В первую очередь, для обеспечения вероисповедального единства Церкви требовался постоянный, внешний и властный авторитетный орган, подытоживающий результат догматических споров. Но ни одна поместная Церковь, ни один епископ этими качествами не обладал и не обладает. В сложных перипетиях великих догматических споров, пишет извест¬ный современный автор, церковные кафедры чаще защищали свое, частное видение догматических проблем и свои партикулярные церковно-политические интересы. Центром, более всех радевшим о церковном единстве, в известном смысле даже «центром церковного общения», был престол византийских самодержцев, за которыми признавались широкие церковные полномочия6. Взоры современников естественно обращались в сторону верховной власти— монарха, традиционно, еще с языческих времен, выступавшего в качестве единственного судьи в Империи по делам, связанным с оскорблением религии и нравственности7.

Современники ждали от Соборов церковного мира и четких вероисповедальных формул, но зачастую вследствие различных обстоятельств этот желанный результат достигался далеко не сразу. Уже по этой причине решения Соборов не являлись безусловными. И опять же единственным лицом, способным обеспечить повсеместное признание соборных актов как на Востоке, так и на Западе, являлся император8 .

Хрестоматийные примеры решающего влияния императора на признание того или иного Собора вселенским дают Второй и Пято-Шестой Соборы. Поскольку ереси, волновавшие Восток, практически не за¬трагивали западную часть Империи, император св. Феодосий I Великий (379–395), созвавший Собор в Константинополе (381–382 гг.), вообще не пригласил на него римского папу и его представителей. Это был воистину «восточный собор», не признаваемый в силу некоторых обстоятельств Римом в качестве Вселенского до времени Шестого Собора, т.е. до 681 г. Очевидно, что если Восточная Церковь и продолжала придавать его актам общеобязательную силу, то исключительно вследствие, в первую очередь, их законодательного утверждения императором.

Также и Пято-Шестой (или Трулль¬ский) Собор 691–692 гг., созванный императором Юстинианом II Ринотметом (685–695 и 705–711) для обеспечения единства православного вероучения и канонического восполнения актов Пятого и Шестого Соборов, не оставивших после себя канонических правил, но только догматические определения, не был сразу признан Римом и Западной церковью в качестве вселен¬ского. Тому было несколько причин, главным образом та, что целый ряд правил Трулльского Собора открыто шел вразрез с римской практикой (целибат духовенства, закрепление особого положения Константинопольской кафедры и т.д.). И только благодаря решительным действиям в течение целого ряда лет императора Юстиниана II по официальному признанию их со стороны Римского престола, этот Собор был признан в данном качестве на Западе9.

Уже со времен св. Константина Великого, Грациана (375–383) и св. ФеодосияI Великого публичная власть предпринимала решительные шаги, направленные на воцерковление римского общества. Государственный аппарат постепенно заполнялся исключительно христианами, языческие культы пресекались, понятие «гражданин Империи» по истечении короткого срока стало отождествляться с понятием «православный». Не случайно еретики обычно называли православных «мелхитами», то есть «царскими»10. Все неправославные, инакомыслящие признавались людьми непубличными, стоящими как бы в стороне от государства и потому не имеющими политических прав.

Политика закрепления Православия в жизнь, быт и культуру общества в первую очередь реализовывалась византийскими самодержцами естественным путем через постепенное изменение самого законодательства Империи. Культ права в Старом и Новом Риме уже в те древние времена находился на недосягаемой высоте, и правовая регламентация жизни византийского общества играла существеннейшую роль. Исключительно через правовые акты царей епископы получали широкие властные и судебные полномочия, закреплялись имущественные льготы Церкви, ограничивались в правах язычники и еретики. Поэтому вскоре образовалась органическая взаимосвязь между единством вероисповедания и единством законодательства: первое являлось необходимым условием второго, и наоборот. Как глава государства, император являлся высшим законодателем Империи, и переложение тех или иных христианских принципов в правовые нормы, а также законодательное закрепление догматов Православия могло состояться только через его волеизъявление.

Как верховные законотворцы, императоры всегда были чрезвычайно чутки к возникающим догматическим спорам и при появлении новых ересей, как правило, созывали Соборы. Практика выявления актуальности соборного обсуждения была вариативна. В одних случаях императоры самостоятельно, исходя из собственной оценки ситуации, инициировали Соборы. В других, как, например, при императоре св. Льве I Великом (457–474), испрашивали письменное мнение на этот счет епископата, монашества и наиболее влиятельных и почитаемых в народе подвижников Православия. В последнем случае, в частности, император, удостоверившись в подавляющем большинстве сторонников Халкидонского Собора среди епископов, принял решение не собирать нового Собора11. Следует отметить, что эта практика сохранилась и в позднее время, когда вследствие выделения Западной церкви из состава Вселенской Церкви (1054 г.) Вселенские Соборы перестали уже созываться. В необходимых случаях императоры инициировали созыв соборов при Константинопольском патриархе, где обычно присутствовали и представители остальных Восточных церквей, сами цари либо их поверенные.

Вместе с тем далеко не все соборы, именовавшие себя «вселенскими» (а таковых было гораздо более семи), признаны в этом качестве Церковью. Само по себе принятие Соборами некоторой согласительной формулы не имело еще решающего значения. Все решала церковная рецепция этих догматов, то есть последующее принятие их Вселенной, Ойкуменой, всем православным миром как единственно верных. Власть епископов на местах была чрезвычайно велика, но отнюдь не безгранична. И помимо принятия соборных решений клиром требовалась аналогичная позиция православного общества12.

Поэтому рецепция христианских догматов, засвидетельствованных Соборами, не могла начаться без косвенного участия, как минимум, в принятии их решений христианского мiра. Не случайно на заседаниях Вселенских Соборов обычно присутствовали рядовые клирики, монашествующие и миряне. И хотя они не имели права решающего голоса, но все же их мнением нельзя было пренебрегать. Наглядно это обстоятельство проявилось в ходе Эфесского (Третьего) Собора в 431 г.: местное население не только активно поддерживало св. Кирилла Александрийского, но и подвергло настоящему остракизму его противников, прибывших с Иоанном Антиохийским чуть позднее13 . И эта поддержка сыграла немалую роль при подведении итогов соборных дискуссий императором. В других случаях рядовые клирики или монахи непосредственно в соборных заседаниях склоняли сомневающихся епископов в пользу православной партии. Как извест¬но, особенно влиятельны были их голоса на Седьмом Соборе, т.к. именно монастыри являлись самыми верными защитниками почитания икон. В свою очередь, царь выступал не только в качестве главы Церкви, но и как представитель гражданского общества, всех римлян, которые, как считалось по древней государственной традиции, и наделяли его всей совокупностью публичных прав14.

Но и непосредственное участие царей в рецепировании вселенских актов имело важное значение. Поскольку ложные или откровенно еретические «догматы» так или иначе отвергались Вселенской Церковью, никакой акт императора, никакие самые решительные действия политической власти и ее союзников в лице епископата не имели шансов закрепить в православном сознании и практике решения лжевселен¬ских соборов. Но в тех многочисленных ситуациях, когда православная Истина с громадным трудом преодолевала ереси, именно сила и авторитет императорской власти становились тем спасительным орудием Правды, за счет которого Церковь сохраняла свою целостность и единство Вероучения. Теоретически, как справедливо заметил один автор, в таких случаях все должна была решать церковная рецепция (то есть свободное усвоение и принятие этих догматов православным обществом), но на практике очень многое решала личная санкция императоров и их позиция15.

Напротив, в тех редких ситуациях, когда византийские цари пытались все оставить на волю случая, результат оказывался плачевным. Так, в частности, император св. Феодосий II Младший (408–450), собравший Вселенский Собор в Эфесе, полагал тем самым свою задачу выполненной. Прибывший на Собор правительственный чиновник не имел от царя никаких конкретных инструкций по существу догматического спора. Как следствие, за всю историю Церкви не было такого Вселен¬ского Собора, где бы так цинично попиралось мнение противной стороны и все отдавалось на откуп грубой силе. Это касается как самого Третьего Вселенского Собора под руководством св. Кирилла Александрийского, так и его антиподов: параллельного «соборика» под главенством Иоанна Антиохийского и «Разбойного собора» Диоскора (449 г.). Только вынужденное, хотя и запоздалое участие высшей политической власти позволило снизить накал страстей и урегулировать ситуацию. В последующем императоры уже более не позволяли себе столь легкомысленное отношение к собственным обязанностям перед Церковью.

Самодержец выступал неким гарантом Православия Империи и эталоном православности. В Византии в течение всего времени ее существования как христианского государства при всех политических перипетиях неизменно сохранялась презумпция каноничности актов императоров и их соответствия догматам Церкви16. Империя верила так, как верил император. К царю как главе Церкви и высшему ее законодателю неизменно обращались с апелляцией все спорящие стороны. И решение царя ставило все точки над i17. Даже св. преподобный Максим Исповедник (582–662), не склонный признавать религиозного главенства императоров, обратился в 646 г. к императору Константу II (641–668) с настойчивой просьбой заставить Константинопольского патриарха Павла II (641–653) отречься от еретических заблуждений18.

Подытожив сказанное, легко согласиться с тем очевидным выводом, что авторитет Вселенских Соборов в очень значительной степени основывался на авторитете и высшем церковном положении императорской власти19. Естественно поэтому, на древних изображениях Соборов личность императора обычно находится в центре композиции, своей колоссальной фигурой он доминирует над всем святым собранием. Именно государя как поборника веры, главу учения Церкви, вдохновляемого Самим Богом, чествуют прежде всего эти изображения Соборов, которые после Торжества Православия (843 г.), когда Соборы уже перестали созываться, стали едва ли не типичными и повсеместными20. Хотя в действительности цари далеко не всегда принимали непосредственное участие в их заседаниях и нередко место председательствующих на самом деле занимали либо римские легаты, либо представители императора, либо иные авторитетные лица.

Вместе с тем ошибочно полагать, будто в те времена Церковь являлась заложницей субъективных настроений и предпочтений византийских василевсов. Император вовсе не был абсолютно свободен в собственных религиозных пристрастиях и в значительной степени зависел от мнения большинства епископов, подданных, знаменитых богословов и подвижников Веры. Кроме этого, над царями довлел авторитет Св. Писания, Предания, православной традиции: «симфонический» имперско-православный строй столетиями свято охранялся греческим обществом.

Более того, зачастую положение императоров было довольно двусмысленным. Как глава Церкви, верховный законодатель и гарант Православия монарх нуждался в конкретных формулировках соборных определений — очевидное условие для их последующего законодательного закрепления, понятное любому юристу. В противном случае любая двусмысленность догматических определений не только не обеспечивала мира в Империи, всегда очень болезненно откликающейся на любую попытку проведения еретических (вне зависимости от того, действительно или мнимо-еретических) идей, но и не позволяла переложить их в четкие правовые формулы. По старой римской традиции цари не могли допустить появления альтернативной нравственности, параллельных культов и «чужих» обществ, выпадающих из единого общегражданского публичного строя государства.

С другой стороны, желая сохранить единство и мир в Империи, императоры нередко выступали посредниками при урегулировании разногласий между спорящими сторонами. Иногда некоторая двусмысленность определений казалась им спасительной, и императоры, веря в гений Церкви, ее неподвластность греху и безошибочность, охотно шли на то, чтобы на время принудительно приостанавливать дискуссии, ограничиваясь перечислением и законодательным закреплением только бесспорных положений в догматических формулах. К слову сказать, этот образ действий (икономия) не казался ошибочным и многим святым Отцам и Учителям Церкви21.

Именно по этим мотивам появился в 482 г. нередко критикуемый историками Энотикон (то есть «Акт примирения»), примирительное изложение спорного учения о двух природах Христа императора Зенона (474–491). Небезынтересно, что автором этого документа являлся твердый халкидонит Константинопольский патриарх Акакий (472–489). В это время в Церкви особенно остро стоял вопрос о последствиях реализации решений, принятых на Халкидонском (Четвертом) Соборе. Эту проблему и пытался решить царь. Энотикон был составлен в очень осторожных выражениях и имел целью восстановить церковное общение Египетской и Константинополь¬ской Церквей22.

Позднее император Констант II (641–668) в 648 г. издал очередной вероисповедальный эдикт Типос («Образец»). В тексте Типоса констатировалось разногласие во Вселенской Церкви по вопросу о двух и одной воли во Христе и для умиротворения раздора объявлялся категорический запрет всяких споров. «Так как мы привыкли, — гласит указ, — употреблять всякое старание о том, что служит благосостоянию нашего христианского государства, и в особенности о том, что касается непреложного христианского учения, то мы, узнав, что наш народ пришел в великое движение, что одни в вочеловечившемся Боге признают одну волю, другие две воли, объявляем: пусть никто с настоящего времени не позволяет себе вступать в споры с другими об одной воле и об одном действии и двух волях и двух действиях; ни¬кто не должен возбранять и обвинять ни тех, кто признают одну волю и одно действие, ни тех, кто признают две воли и два действия»23 .

В отдельных случаях, как, например, со св. Юстинианом I Великим (527–565) и его супругой св. Феодорой, царственные особы избирали иной способ тайной поддержки гонимой стороны, имеющей, тем не менее, многочисленных сторонников. В частности, в то время как император принимал строгие меры против монофизитов, его благочестивая супруга тайно укрывала в течение многих лет в своих апартаментах одного из их вождей24.

При этом византийские василевсы решительно пресекали любые попытки посягательств на свои прерогативы. Это касалось как их права созывать Соборы, даже если этому противились некоторые авторитетные лица, так и поиска альтернативных попыток закрепления догматических формул помимо императорских эдиктов. Например, после полного волнительных событий Третьего Вселенского Собора рим¬ский папа св. Лев Великий (440–461) в один период времени категорически противился созыву очередного Собора. Не последнюю роль здесь сыграло то, что папа, традиционно для римских первосвященников высоко оценивавший свое положение в Церкви, был крайне заинтересован в общецерковном признании своего Томоса («Томос Льва Святителя») не через соборные акты и их утверждение императором, а посредством письменного признания со стороны остальных первоиерархов Вселенской Церкви. Но по настоятельному требованию императоров св. Маркиана (450–457) и св. Пульхерии Собор все-таки был созван в 451 г. в Халкидоне, и после соборных прений утвержден орос о двух природах нашего Спасителя25.

Любая несанкционированная попытка разрешить догматический спор без императора и в нарушение его воли представлялась открытым бунтом, вопиющим случаем неповиновения, нарушением гармонии церковно-правительственных отношений, за что обычно следовало жестокое наказание. Яркий хрестоматийный (хотя, конечно, и трагичный) пример отклонения от данной традиции являет в этом отношении Латеранский собор 649 г., созванный римским папой св. Мартином (649–653), на котором он совместно со св. Максимом Исповедником наголову разгромил монофелитство. Но поскольку данный собор начался без разрешения императора, папу и св. Максима Исповедника ждала горькая участь. Более того, их имена даже не упоминаются в деяниях Шестого Вселенского Собора, окончательно покончившего с монофелитством. Причина этого, конечно, одна: своеволие, по мнению современников, святых, созыв ими собора без ведома императорской власти26.

Понимание своей роли по формированию единого вероисповедания и обеспечения единства Кафолической Церкви посредством созыва Вселенских Соборов налагало характерный отпечаток на сам образ мыслей православных царей. Особенности императорского самосознания хорошо передает письмо Феодора II Ласкариса (1254–1258) римскому папе. «Но обрати внимание и вот на что, священнейший человече, — пишет император. — Из столь многих бывших Соборов, на которых сходились все архиерейски председательствующие в церквах, ни один Собор не произошел по повелению кого-нибудь из таковых архиереев: ни блаженнейшего папы старейшего Рима, ни патриарха Константинопольского, ни папы Александрийского, ни Иерусалимского, ни иного кого, но все Соборы собирались по царским повелениям. Ибо царь был имеющим власть их созыва, и без царского приказа ничего такого не совершалось. Ведь и издержки делались царем… Так что и вновь, если необходимо созвать Собор для исследования истины, должно быть так, и царскими указами сойтись в том месте, где он прикажет, так что и средства туда будут собираться, и все необходимое. И царь воссядет посреди, чтобы по старому тому обыкновению рассуживать говорящих (курсив мой. — А.В.). Если сие так произойдет, истина, наверное, будет легчайше установлена силой лучшего, и ложь отражена благодатью Духа. Ибо иначе не может произойти исправления мнения»27.

II. Императоры-богословы

Помимо того, что практически все догматические вероопределения появлялись на свет благодаря инициативе православных василевсов или при их активной поддержке, императоры часто принимали непосредственное участие в выработке Соборами согласительных формул, в которых осуждалась та или иная ересь. Многие цари остались в истории как видные православные богословы.

Первый замечательный пример на этот счет дал св. Константин Великий. «Узнав о вашем несогласии, — сказал император епископам, собравшимся в Никее, — я не оставил и этого без внимания, но, желая содействием своим уврачевать зло, немедленно собрал всех вас»28. Когда после открытия Собора (325 г.) епископы «начали обвинять своих ближних, другие защищались и порицали друг друга»29, василевс взял слово и предложил Св. Отцам термин «единосущный», положив конец спорам и предрешив редакцию Символа Веры30.

Идея выступления государя принадлежала, скорее всего, епископу св. Осии Кордубскому (около 258–358), имевшему на него большое влияние. Но, безусловно, св. Константин не мог удовольствоваться ролью простого транслятора чужих мыслей31. Догмат о единосущии Христа являлся его личным убеждением, оглашенным перед епископами, подавляющее большинство которых подписались под соборными документами только под влиянием императора. Вскоре после окончания Собора многие из них открыто перешли в лагерь ариан. Характерно, что царь нисколько не сомневался насчет собственной роли в формировании Символа Веры. По словам историка, окончив соборные дела, св. Константин Великий сказал, что наконец-то одержал победу над врагами Церкви32. Таким образом, безусловно, торжество Никейского символа стало возможным благодаря авторитету императорской власти и лично св. Константина Великого33.

Ревностный в своей преданности Православию император св. Феодосий I Великий решительно продолжил традиции своих предшественников, категорично отделив правомыслящих христиан от еретиков, которых отказался признавать, во-первых, православными и, во-вторых, полноценными подданными Империи. В 380 г. в своем Манифесте о вере он изложил обязательное для всех римлян (и, следовательно, для всей Церкви) веро¬учение. «Нам угодно, — провозглашалось в эдикте, — чтобы все народы, управляемые нашим милосердием и умеренностью, твердо держались той религии, которой поучал римлян св. Петр, которая верно сохранилась преданием и которую в настоящее время исповедует первосвященник Дамас (римский папа.— А.В.) и Александрийский епископ Петр — человек апостольской святости. Согласно с учением Апостолов и правилами Евангелия, будем верить в единое Божество Отца, Сына и Св. Духа, соединяющихся с равным величием в благочестивой Троице»34.

Его же личной инициативе принадлежит обличение ереси Македония и Аэция, Аполлинария Лаодикийского на Втором (Константинопольском) Вселенском Соборе. На самом деле ход Собора и его решение фактически были предопределены императором. Когда епископы собрались, государь спросил сторонников ариан, евномиан и македониан, хотят ли они следовать Святым Отцам Церкви. Получив утвердительный ответ, царь приказал вождям сект письменно изложить свой образ мыслей о вере. В назначенный день император ознакомился с их записками и, найдя противоречащими Никейским определениям, публично разорвал, подтвердив догмат о Единосущной Троице. Еретики разошлись в унынии, порицаемые даже собственными сторонниками за разномыслие, навлекшее на них общее презрение35.

Но безусловно, бесспорное первенство принадлежит царю-богослову «от рождения» св. императору Юстиниану I Великому. В Греческой патрологии Миня содержатся следующие его сочинения: «Книга против Оригена», «Исповедание правой веры», «Послание против Феодора Мопсуэстийского», «Против севериан», «Трактат против монофизитов» и «Царский декрет»36. Уже в первый год своего самостоятельного правления св. Юстиниан издает безупречно православный по отзывам богословов закон «О всевышней Троице и Кафолической вере». Он активно участвовал в догматических спорах и лично составлял заключения по самым сложным богословским вопросам37. Именно св. Юстиниан настоял и дал богословское обоснование возможности анафематствования еретиков после их смерти, приведя необходимые примеры из Св. Писания и церковной практики38. Осудив через собор епископов монофизитскую ересь, св. Юстиниан утвердил его акты своим законом (42 новелла).

Осуждение на Пятом Вселенском (Константинопольском) Соборе 553 г. епископа Феодора Мопсуэстийского (350–428), епископа Феодорита Киррского (ок. 395— после 451 г.) и епископа Ивы Эдесского (ум. в 457 г.), которым принадлежали некоторые суждения несторианского толка, также состоялось исключительно по инициативе св. Юстиниана. Первоначально он на основе собственного богословского анализа сочинений указанных авторов анафематствовал их своим указом в 544 г. Затем потребовал от всех патриархов подписаться под ним в знак солидарности с позицией монарха. Но, встретив упорное сопротивление со стороны части римского клира, желая облегчить положение папы Вигилия (537–555), решил созвать соборы: вначале Поместный в Мопсуэсте (550г.), а затем в Константинополе — Пятый Вселенский Собор. Сам император ни разу не появлялся на соборных заседаниях, но его ход и содержание принятых им решений были, безусловно, отредактированы лично царем.

В сочинениях св. императора, по мнению специалистов, дается точно и ясно выраженный ответ на вопрос, как должно понимать Лицо Иисуса Христа по учению Св. Писания, Святых Соборов и Святых Отцов39. В целом, как отмечает о. Валентин Асмус, богословие св. Юстиниана есть осмысление Священного Писания и огромного объема святоотеческого материала. Оно не превращается в рационально-схоластические упражнения, как у некоторых его современников. В центре всего у него сотериологический смысл Св. Писания, столь характерный для восточного православного сознания и богословской традиции40.

Вполне традиционные для Византии картины дают другие самодержцы — инициаторы остальных Вселенских Соборов. Конечно, при первом приближении представляется так, что императоры являлись пассивными наблюдателями происходящих событий. Но исторические факты и здравая логика подсказывают, что на деле они выступали активными сторонниками православной партии, отнюдь не желая сохранять искусственный нейтралитет.

Именно благодаря святой царственной чете Маркиану (450–457) и Пульхерии Церковь обязана созывом в 451 г. Халкидонского Собора, на котором была разрушена волновавшая Восток ересь монофизитов. Государь был, конечно, по профессии всего лишь военачальником, сделавшим карьеру из простых солдат. Но вместе с тем он являлся убежденным сторонником православного вероисповедания и противился нововведениям ересиархов. Его верная спутница императрица св. Пульхерия обладала куда более основательной богословской подготовкой, еще и ранее активно поддерживая православную партию даже под угрозой опалы со стороны своего брата императора св. Феодосия Младшего. Действительно, Халкидонский Собор проходил очень волнительно и сложно. Но уже сам факт перевода Диоскора на первом заседании из состава Отцов Собора в разряд обвиняемых очевидно свидетельствовал о том, на стороне какой партии находится верховная власть. Александрийский патриарх являлся слишком заметной фигурой, чтобы такая метаморфоза с ним могла произойти без ведома царя, тем более, что председательствующими на Соборе являлись государственные чиновники — представители императора. Собственно говоря, позиция Собора была предопределена уже раньше самим фактом активного союзничества царственных особ с римским папой св. Львом. Оставалось «лишь» дать четкую, конкретную и единственно верную формулировку православного вероучения о двух природах в Христе, как того требовал император. Это и было сделано после долгих и жарких споров.

Из деяний Шестого Вселенского Собора также видно, насколько раскованно чувствовала себя партия противников монофелитства, как предрешен был ход соборного обсуждения. Формально в письме к римскому папе Домну (676–678) Константин IV Погонат лишь гарантирует свободу изложения позиции Рима по вопросу о двух волях в Спасителе41. На самом деле, исходя из исторического контекста ситуации, это было прямое предложение о сотрудничестве. Рим в течение долгого времени являлся оплотом православно мыслящих против монофелитов, в той или иной степени поддерживаемых предшественниками Константина на троне. По существу, направление письма римскому первосвященнику было прямым подтверждением того, что и папа, и император мыслят единообразно. Зная же, каким авторитетом во Вселенской Церкви обладал в то время голос Римской кафедры, можно было не сомневаться в итоговом результате.

Представители монофелитов уже с первых заседаний выступали в качестве оправдывающейся стороны при явном перевесе сторонников двух воль во Христе-Спасителе. Внешне дискуссия носила свободный характер: монофелитам предоставили полную возможность изложения своих доводов. Но решение Собора уже было фактически определено позицией императора. Очевидно, такая благосклонность к православной партии могла иметь место только благодаря личной и глубоко продуманной богословской позиции императора Константина IV.

Еще более открыто проявились предпочтения императрицы св. Ирины (780–790, 797–802) и императора Константина VI (780–797) при подготовке и в ходе проведения Седьмого Вселенского Собора. Уже сам выбор св. Тарасия (784–806) на Константинопольскую патриаршую кафедру, явного сторонника иконопочитания, свидетельствовал о будущих планах царственных особ через созыв Вселенского Собора побороть иконоборчество. Седьмой Вселенский Собор открылся в 787 г. в Никее и окончился осуждением иконоборчества. Соборное обсуждение в данном случае скорее напоминает констатацию и формальное за¬крепление того образа мыслей, который довлел у императорской семьи.

Истинная роль императоров на данных Соборах не оставалась тайной для современников, чем вызваны многочисленные славословия Св. Отцов царственным особам по завершении соборных заседаний. В частности, в послании Отцов Халкидон¬ского Собора св. Маркиану и св. Пульхерии провозглашается: «Для сильных болезней нужно и сильное лекарство. Поэтому-то Господь всех приставил ваше благочестие к страданиям Вселенной, как наилучшего врача, чтобы вы исцелили их приличными лекарствами. И вы, христианнейшие, принявши Божественное определение, пред всеми другими приложили приличную заботливость о Церкви, предписывая первосвященникам врачество согласия… Вы употребили все средства, чтобы уничтожить случившееся разногласие и укрепить учение отеческой веры»42. «Маркиану, новому Константину, новому Павлу, новому Давиду многая лета; вы мир Вселенной, вы светила Православия; Господи, сохрани светила Вселенной; Пульхерия — новая Елена, ты явила ревность Елены!».

А император св. Лев Великий (457–474), известный ревнитель решений Халкидонского Собора, удостоился следующей оценки со стороны епископов Пафлагонии: «Ваше, христолюбивый и принявший от Бога царство (император), миролюбие даровано нам в настоящее время для того, чтобы всюду основанные Божии церкви с особенным рвением к единодушию и без разделения хранили правую и благочестивую веру»43. И это вовсе не было единичным случаем.

Прекращение практики созыва Вселенских Соборов не означало охлаждения императоров к богословию и оставления ими попыток деятельного участия в обсуждении и проведении своей позиции по спорным вопросам. Обычно императоры весьма тщательно изучали богословские тонкости, прежде чем склониться к какому-то определенному мнению. Так, в частности, император Алексей I Комнин (1081–1118) принимал деятельное участие в делах Церкви. Он проводил богословские диспуты с богомилами (одна из еретических сект), причем не только преследовал еретиков, но и заботился о богословском опровержении ересей44.

Император Мануил I Комнин (1143–1180) также не раз участвовал в богословских спорах, отстаивая истины Православия и вынося на суд епископов спорные суждения. Узнав, что патриарх Косьма II Аттик (1146–1147) покровительствует еретическому учению некоего Нифонта, он собрал в 1147 г. в Константинополе собор, который осудил и низложил архиерея45. Он же принимал самое решительное участие в Поместном соборе 1156 г., где решался вопрос о Евхаристии, и лично дискутировал с противной стороной46.

Еще более характерен другой эпизод, возникший по поводу сочинения некоего Димитрия «о славе Христовой». Ознакомившись с книгой, император нашел ее неправославной, но к этому времени Дмитрий уже был поддержан многими архиереями. Образовалось пять партий, каждая из которых по-своему интерпретировала изречение Христа: «Отец более Меня есть» (Ин. 14, 28). Император возглавил одну из них, самую малочисленную, и терпеливо беседовал с оппонентами. Примечательно, что его противники твердо держались своих убеждений, рассуждая о царе: «Ведь если не теперь, то после смерти, — там он будет непременно предан анафеме»47. На заседания открытого в 1166 г. собора император принес множество богословских книг, в которых, по его мнению, раскрывался спорный вопрос. В ходе заседаний многие архиереи оставили свою точку зрения, и в заключение все сошлись на том, что император лучше их понимает смысл Священного Писания48.

Похоже развивались события и в другом богословском споре — о «боге Магометове». Император Мануил вновь выступил инициатором созыва собора. «Я был бы, — говорил он, — неблагодарен и безрассуден, если бы не воздал моему Владыке и Царю всяческих — Богу хоть самую малую часть за все те благодеяния, которые я от Него получил, употребив со своей стороны все старания для того, чтобы Его, истинного Бога, не подвергали анафеме»49. Тем не менее собор отверг требование государя изменить спорную формулу, включенную уже в богослужебные книги. Император созвал новый собор, который в конце концов принял «соломоново» решение и предал анафеме не бога Магомета, а его самого50.

Именно мнение императоров оказалось решающим при церковных спорах, в том числе между исихастами под главенством св. Григория Паламы и варламитами51. Вначале св. Григорий Палама был поддержан императором Андроником III Младшим (1328–1341), а затем, после его смерти, императором Иоанном VI Кантакузеном (1341–1354). И хотя очевидно, что посмертное слово в честь Андроника Младшего, написанное его современником историком Никифором Григорой, является типичной апологией, но нельзя не заметить, насколько византийцы были убеждены в высочайшей роли императора как богослова, чьими устами глаголет Дух Святой: «Он мудро рассуждал… подобно древним богословам, когда они, исполнившись божественного вдохновения, отдавались водительству Духа, вещавшего их языком»52.

Императоры всегда охотно участвовали в богословских диспутах. Так, сохранился интересный диалог между Иоанном Кантакузеном и легатом римского папы, в котором император проявил недюжинные познания в богословии и умение отстаивать свою позицию. А император ФеодорII Ласкарь (1254–1258) написал Великий молебный канон Богоматери, вошедший в славянские Октоих и Псалтирь с восследованием53.

В целом же, как отмечал замечательный русский цивилист и канонист Н.С.Суворов (1848–1909), «страсть к богословствованию вообще была наследственной в византийских императорах, нередко императоры вступали в диспут и с патриархами»54. И далеко не всегда они оказывались не правы как богословы, добавим мы.

III. Императоры — «цезаропаписты» и «ересиархи»

Как известно, далеко не все исследователи склонны, в силу различных мотивов, благосклонно оценивать столь широкое и разностороннее участие государей в жизнедеятельности Церкви. Нередко такому типу отношений императорской власти и церковной иерархии дается определение «цезаропапизм» в том смысле, что «византийская Церковь много терпела от деспотизма императоров»55. Но осуждаемая практика, возникнув естественным путем еще в IV в., продолжалась на протяжении многих столетий, не меняясь по своему существу вплоть до падения Империи. Поэтому признавать верным указанный выше тезис, как справедливо отмечал еще Н.С. Суворов, значило бы утверждать, что Восточная церковь за все время ее исторического существования в христианском государстве, начиная со св. Константина Великого, не только находилась под давлением чуждой, посторонней ей силы, но и управлялась этой силой56. Такая скоропалительная и «искрометная» оценка заставила бы нас качественно и — главное — ошибочно переосмыслить всю историю Церкви. В первую очередь — поставить под сомнение православные догматы, каноны, традиции, поскольку, как выходит, они являют собой не плод тысячелетнего церковного духовного творчества, а результат противостояния враждебной силе или даже следствие политико-административного влияния и давления этой силы на Церковь. По счастью, для такой широкомасштабной ревизии нет никаких оснований.

Конечно, было бы бессмысленным полагать, будто богословская позиция василевсов всегда являлась безошибочной. Но до подобных категоричных суждений не доходили и сами греки. В отличие от Римской церкви православный Восток никогда не признавал непогрешимости чьего-либо мнения в Церкви по догматическим вопросам, в том числе и императора. В ходе догматических битв ошибались, конечно, и цари, и патриархи (включая и римских пап, один из которых — Гонорий — был анафематствован Шестым Вселенским Собором), и целый сонм епископов. Но, как представляется, решающее значение для объективной оценки роли византийских царей в формировании православного вероучения имеют не сами по себе факты их ошибок и заблуждений, а иные обстоятельства.

Случаи активного вмешательства царей в формирование православного вероучения приходятся на время, когда вся Вселенская Церковь в тяжелых борениях формировала истинное богословское понимание Пресвятой Троицы и основных догматов Православия. В остальные исторические периоды византийские самодержцы выступали главным образом в качестве хранителей чистоты Православия. Из истории Империи можно выделить всего два периода, когда современники негативно оценивали участие императоров в формировании вероучения. На фоне, между прочим, значительного численного превосходства обратных примеров. Это время периода Вселенских Соборов, включая период иконоборчества, и попыток образования унии с Римом. Ни до, ни после указанных событий никто из исследователей не рискнул упрекнуть православных царей в покушении на целостность и чистоту Учения, хотя по истории нам известен и император–католик Иоанн V (1341–1376 и 1379–1391), и царь Михаил II (820–829), которого современники, возможно небезосновательно, подозревали в сочувствии к афинганам (иудействующая ересь)57.

Очень важно, что за все время догматических споров ни разу императоры не выступали в качестве ересиархов, то есть не предлагали от себя каких-либо богословских новаций, подрывавших уже сформулированные православные догматы. Если императоры и склонялись к ересям, принимая их за православную ортодоксию, то исключительно к ересям возникающим, но никогда к прошедшим и уже осужденным58.

Даже компромиссная позиция некоторых Палеологов при подготовке унии с Римом (первый договор был заключен в Лионе, в 1274 г., а Флорентийская уния практически осталась «соглашением о намерениях») по признанию Filioque, опресноков, постной субботы и папы как главы Церкви на деле не посягала на православное вероучение и не выходила за обычную практику взаимоотношения Восточной и Западной церквей. В течение всего времени существования единой Вселенской Церкви богослужебные и даже незначительные догматические различия между двумя центрами христианства обычно становились предметом острой дискуссии и взаимных обвинений только в периоды обострения отношений, когда римские папы возобновляли свои претензии на главенство в Церкви59. В остальных случаях, как правило, стороны занимали икономическую позицию, полагая целостность Вселенской Церкви куда более важным результатом, чем некоторые обрядовые разногласия и богословские нюансы. Даже самый последовательный и богословски образованный противник Рима — Константинопольский патриарх св. Фотий (858–867 и 877–886) далеко не всегда считал возможным (публично, по крайней мере), признавать римскую практику противоречащей Св. Писанию и Св. Преданию60.

Кроме того, вопрос о главенстве того или иного лица в Церкви для греков, в отличие от латинян, имел всегда не догматический, а только политический характер. Поэтому, исходя из реальной обстановки, византийские императоры готовы были пойти и на такие уступки Римскому престолу, справедливо полагая, что папа покушался не столько на авторитет остальных вселенских первоиерархов, сколько на императорские прерогативы. Ведь за исключением Константинопольской кафедры остальные восточные патриархаты, находившиеся под властью турок, довольно рано утратили свои реальные церковные полномочия и не могли составить конкуренцию Риму.

В чем же виновны те византийские василевсы, которых научная молва записала в ряды «врагов Церкви»? В сомнениях по содержанию тех или иных догматических формул и попытках их закрепления? В нерешительности и желании занять компромиссную позицию? В политических способах закрепления богословской позиции той церковной партии, которая получала одобрение большинства православного общества?

В этой связи следует напомнить тот известный исторический факт, что в период наиболее ярких и болезненных дискуссий и противостояний различных партий Истина открывалась только отдельным лицам, которые, как правило, и выступали ее глашатаями. Это свв. Афанасий и Василий Великий, св. Кирилл Александрий¬ский, св. папа Лев Великий, св. Максим Исповедник, св. Григорий Нисский и св. Григорий Богослов, св. Григорий Палама и др. При этом нередко примеры удивительных и высочайших по духу богословских прозрений нередко чередовались у знаменитейших богословов с тяжелейшими промахами и ошибками. И нет ничего удивительного в том, что факты проявления гениальности по части богословия в череде императорских династий Византии пропорционально не превышали «среднестатистических».

Характерно, кстати, что об опасности необдуманно выносить на общественный суд богословские вопросы предупреждал еще св. Константин Великий. «Впредь о подобных вещах ни вопрошать, ни отвечать на вопросы, потому что подобные вопросы, не предписанные законом (т.е. Священным Писанием. — А.В.), мы должны держать втайне, а не вносить легкомысленно в общественные собрания… Потому что кто может обстоятельно дознать и надлежащим образом изъяснить силу столь великих и трудных предметов?»61.

Можно поставить в вину Констанцию (337–361), Зенону (474–491), АнастасиюI (491–518), Константину III (или Константу II, как его еще иногда именовали), спасителю Империи Ираклию I Великому (610–641) и некоторым другим императорам склонность к компромиссу. Но нередко склонялись к компромиссным и даже откровенно ошибочным позициям такие великие лица, как св. Константин Великий (к арианству), св. Юстиниан Великий (к монофизитству)62 и св. Феодосий II Младший, некоторое время открыто покровительствовавший ересиарху Несторию63. Однако это не помешало Церкви прославить их (как и многих других византийских самодержцев) в качестве святителей и защитников Православия.

С другой стороны, и среди Отцов Халкидонского Собора были те, кто не устоял перед угрозами еретика Диоскора и подписал осуждение свв. Флавиана и Евсевия на «Разбойном соборе»64. Целый ряд замечательных патриархов Царьграда становились участниками дворцовых заговоров, а подавляющее большинство римских первоиерархов, столько сделавших для Православия, едва ли сомневалось в своих правах на политическое и каноническое первенство во Вселенской Церкви. Самоотверженный защитник Империи Константинопольский патриарх Сергий I (610–638), отдавший в критические дни церковные драгоценности Ираклию Великому для формирования новой армии, захваченный одной идеей — сохранения единства Церкви и обеспечения церковного мира, был анафематствован Собором как монофелит. Шестой Собор анафематствовал также и верного сторонника Халкидонского ороса патриарха Акакия, как автора Энотикона, что явно связано с политическими мотивами. Св. преподобный Феодор Студит (759–826), многие годы находившийся в изгнании и возглавивший борьбу с иконоборчеством на Востоке, активно пропагандировал собственную, довольно сомнительную редакцию теории «пяти чувств», где рим¬скому папе отводилась первенствующая роль в Церкви.

Очевидно, что на фоне указанных примеров едва ли правильно противопоставлять «грешных» императоров «безгрешному» клиру. И верховная власть, и священство сообща действовали на пользу Церкви. Но как люди, ошибались богословски и политически нередко и те, и другие. По-видимому, этим простым и очевидным обстоятельством и объясняется тот факт, что в отличие от догматических и канонических определений дисциплинарные акты Вселенских Соборов не имеют абсолютной силы.

Нет никаких существенных различий и в формах политического закрепления победы той или иной церковной партии, получившей поддержку царской власти. Если большинство церковного общества склонялась к мысли (нередко ошибочной) о неправославной позиции того или иного лица, то император действовал как глава Церкви и государства. Поскольку любые формы неисполнения императорских предписаний автоматически переводили лицо в разряд преступников, нередко известные православные богословы и их приверженцы, придерживающиеся наиболее бескомпромиссных позиций, подвергались гонениям и наказаниям со стороны церковной иерархии и властей. Неправославный подданный являлся преступником по закону со всеми вытекающими отсюда последствиями. Никакой адепт или прозелит ошибочных, с точки зрения властей, убеждений не имел шансов уйти от наказания, степень которого определялась законом, обстоятельствами времени и личностью самого царя. Конечно, примеры св. Афанасия Великого и св. Максима Исповедника трудно признать светлыми страницами истории Империи. Но, с другой стороны, те же методы (если не более суровые) не раз практиковались верховной властью при полной поддержке и епископата, и всей Церкви по отношению к действительным еретикам.

В целом, как уже не раз замечали авторитетные исследователи, неправилен тот прием при оценке византийской системы отношений между государством и Церковью, по которому Церковь при православных императорах оказывалась состоящей в таких-то отношениях, а при императорах, склонявшимся к той или иной ереси, в совершенно противоположных. На самом деле разницы не было никакой, поскольку те и другие отношения вытекали из одного и того же начала. «Догматическое учение Православной Церкви не составляло чего-либо окончательно выясненного и формулированного; для него потребовался продолжительный процесс выяснения и формулирования, и нет ничего необъяснимого в том обстоятельстве, если император не всегда оказывался на стороне православной партии, а принимал сторону противоположной партии»65.

Нельзя не отметить и того, что отношение современников и самой Церкви к указанным царским особам было далеко не столь категоричным, как это иногда пытаются представить. С одной стороны, по отношению к ним нередко применялись довольно резкие выражения, гиперболизм которых, впрочем, вполне был характерен для греков и в славословиях, и в критике. С другой — даже многие Отцы Церкви и иные известные лица, не склонные к конъюнктуре, находили массу извинительных обстоятельств в пользу указанных выше государей. В частности, Феофан Византиец писал об императоре Констанции (337–361), помогавшем арианам: «Следовало назвать благочестивейшим царя, который, не совсем еще избавившись от языческих привычек, увлечен был скорее по простоте, нежели с умыслом, в ересь происками ариан»66. А святитель Афанасий Великий (293–373) так оценивал роль этого же императора в гонениях православных епископов арианами: «Ибо написавшие с тем, чтобы концом их писания были изгнание и другие казни, могут ли быть не чужды христианам и не друзьями диаволу и его демонам, тем более, что богочестивейший Царь Констанций человеколюбив, а они против воли его разглашают (курсив мой.— А.В.), что хотят?»67.

Св. Максим Исповедник решительно отказывается обвинить в ереси императора, подвергшего его суду после Латеран¬ского собора: «Представители Церкви побудили, а сановники (сенат) допустили. И вот эта нечисть виновных взыскивается с невинного и чистого от всякой ереси (то есть императора. — А.В.)»68. Когда к св. Максиму пришли сановники и уговаривали вступить в общение с Константинопольским престолом, в ту пору занятым монофелитами, то указали, что своим отказом святой оскорбляет василевса. На это св. Максим ответил им, что Типос и Эктесис — вероучительные акты царей, не вполне совместимые с решениями Халкидон¬ского Собора, есть творения не императоров, а патриархов (!). По его мнению, император Констант II был также введен патриархом в заблуждение, как и Ираклий I Великий, подписавший Эктесис, но позднее отрекшийся от него. И не исключено, что по примеру Ираклия Констант также может отказаться от данного документа69.

Едва ли не самой беспощадной критике как «борцы с Церковью» подверглись цари Исаврийской династии — иконоборцы Лев III Исавр (717–741) и КонстантинV (741–775), а также Лев V Армянин (813–820) и Феофилакт (829–842). Современники называли родоначальника династии «взбесившимся против правой и древней веры лютейшим зверем». Его сына Константина «леопардом, происшедшим от страшного льва» и «сущим от Дана антихристом». Льва Армянина — Саулом, а Феофилакта — «новым Валтасаром и отступником»70. Но и здесь не лишним будет вспомнить некоторые важные обстоятельства.

Во-первых, именно Исаврам обязана Византия многочисленными победами над арабами и болгарами — традиционными врагами Империи. При этих царях государство вновь обрело порядок, укрепилась армия, а блистательные военные победы позволили вернуть многие ранее утраченные, казалось бы безвозвратно, христианские территории. Заботясь о Церкви и государстве, императоры-иконоборцы провели серьезные государственные реформы и лично заботились о государственном хозяйстве71. В течение буквально нескольких лет умирающая Империя вновь обрела величественные черты. Исавры явились подлинными спасителями государства, а следовательно, и самой Церкви, которая, как показывает практика (а к VIII веку Византия уже познала горечь утраты многих территорий и унижений Церкви под иноверцами), быстро утрачивает свое положение и паству во враждебном окружении неправославной власти.

В то время имперско-православное сознание не мыслило Империю без Церкви, и поэтому спаситель государства являлся одновременно и первым защитником Церкви. Это сегодня нормой секулярного мышления является искусственное отделение государства от Церкви. Но в древности для византийцев не существовало отдельно священства и политической власти, Церкви и государства. Все вместе для них органично являлось Церковью-Империей, а различные полномочия между императором и священством представляли собой лишь различные виды власти внутри нее. Об этом свидетельствуют уже слова св. Константина Великого на Первом Вселенском Соборе: «Бог освобождает чрез меня бесчисленное множество народов, подвергнувшихся игу сего рабства (то есть язычества, безбожия. — А.В.), чрез меня — своего служителя, и приводит к своему вечному Свету»72. В Империи безальтернативной являлась мысль, законодательно закрепленная еще св. Юстинианом Великим в 6-й новелле, согласно которой под понятием «Церковь» понимается все человечество73. Не случайно история Церкви есть, в сущности, история Византии.

Поэтому неправильно оценивать политическую деятельность Исавров отдельно от их церковной реформы. И в течение еще многих десятилетий, благодаря полученному при этой династии запасу прочности, Империя блистала на высоте положения при откровенно слабых преемниках родоначальников Исаврийской династии. Не случайно в народе долгое время довлел культ этих императоров. Когда уже много лет спустя после их смерти болгары серьезно угрожали Империи, во время богослужения в храме Святых Апостолов народ сорвал с петель дверь в усыпальницу Константина V, ворвался туда и с криком: «Восстань и помоги гибнущему государству!» припал к его гробнице74.

Не меньшую популярность успел снискать в народе и другой император-иконоборец — Лев Армянин. По словам историка, заложив военными победами успешное начало своего царствования, он принялся за государственные дела. Царь, «словно оса, никогда не расстающаяся со своим жалом, сам упражнял свое воинство», во многих местах Фракии и Македонии собственными стараниями возвел новые города и объезжал земли, чтобы вселить страх и ужас во врагов. Потому-то после его кончины изгнанный этим же императором за почитание икон с Константинопольской кафедры патриарх св. Никифор I (806–815) сказал, что «не только злодея, но и радетеля общего блага потеряла Империя в его лице». «Весьма волновался он о чинах и должностях, — продолжает историк, — причем не только о гражданских, но и воинских. Сам он был выше сребролюбия и потому из всех предпочитал людей неподкупных и отличал всех по доблести, а не по богатству»75.

Разумеется, самый острый конфликт возник у царской власти с монастырями. С точки зрения военых людей, которыми и были эти императоры, положение монастырей не отвечало интересам государства. Империя остро нуждалась в деньгах и в людских ресурсах для формирования армии. Но довольно часто крупные земельные угодья передавались в собственность обителей в ущерб государственным интересам. А монастыри в то время нередко служили убежищем для лиц, желающих избавиться от государственных обязанностей и вовсе не помышлявших уйти из мира76. Поскольку же именно монастыри выступили защитниками икон, одно обстоятельство наложилось на другое, и монашествующие попали в первую очередь лиц, подвергнувшихся уголовным преследованиям.

В литературе иногда повторяют невесть откуда образовавшийся штамп, будто Исаврийцы являли собой прообраз будущих протестантских вождей. Но как-то при этом «забывают», что именно при них в законодательстве Византии окончательно закрепились христианские начала77. Иными словами, Империя окончательно посвятила себя Церкви.

Действительно, Лев и Константин за¬крывали школы, где превалировали сторонники иконопочитания, но взамен них неизменно открывали новые. Уничтожали книги, в которых содержались доводы в пользу икон, но попутно инициировали новые богословские трактаты в пользу официальной позиции и написание соответствующих сочинений. Достаточно напомнить, что Константин V уделял много своего времени богословскому обоснованию иконоборчества, полагая иконопочитание проявлением несторианской ереси, и формированию единой общецерковной позиции. В то время западной части Империи серьезно угрожали лангобарды, но Константин, озабоченный делами Церкви, проигнорировал эту угрозу, сосредоточившись только на созыве «Копронимова собора» 754 г., на котором восточный епископат осудил почитание икон как очередную ересь. Такую деятельность самодержца едва ли можно назвать по своему существу антицерковной.

Во-вторых, принятие Львом Исавром мер против иконопочитания помимо прочих мотивов было обусловлено теми действительными отпечатками суеверия и скрытого язычества, которые широко встречались в народе. Нередко простолюдины отождествляли иконы с живыми лицами, а фанатики соскабливали с икон краски и подмешивали к Святым Дарам78. Разумеется, с подобного рода явлениями нужно было решительно бороться, что и сделал император Лев в союзничестве со многими представителями епископата.

Против иконопочитания выступило большинство светской аристократии (а следовательно, и войска), чиновничества и значительной части священства. Собственно, сам спор об иконах возник сначала в самой Церкви, а потом уже в него властно вмешался император79. К этому времени в Византии сформировался пока еще немногочисленный, но уже довольно влиятельный кружок иконоборцев во главе с епископом Наколийским Константином. Его главными помощниками являлись епископ Клавдиопольский Фома, Эфесский архиепископ Феодосий и патриарший синкелл Анастасий, вскоре занявший патриаршую кафедру в Константинополе. Они полагали, что с уничтожением святых икон исчезнут многочисленные суеверия и Церковь вновь обретет свою духовную чистоту. Сенат, созванный Львом Исавром по вопросу об иконах, принял решение об истреблении икон практически единодушно80. И собор 754 г., созванный императором Константином V для уяснения богослов¬ского существа вопроса, целиком поддержал иконоборцев81.

Попытка сторонников иконопочитания во главе с узурпатором Артаваздом вернуть утраченные позиции лишь усугубила гонения со стороны Константина V, связавшего причинно-следственной связью религиозное мировоззрение мятежников и бунт, направленный против него как законного наследника, то есть против государственной власти82. По мнению царя, мятежники посягали на Империю, то есть на саму Церковь. Соответственно этому были и меры по пресечению опасности, разыгрались по-настоящему кровавые гонения на монашествующих. Так что с точки зрения мотивов (содействие в сохранении чистоты Вероучения), способов разрешения богословского спора (соборное обсуждение), форм политического давления (ссылки, наказания, казни) положение государей-иконоборцев в Церкви и деятельность ничем не отличались от других исторических эпох и практики остальных императорских династий.

Наконец, иногда иконоборцев упрекают в необузданных стремлениях придать царскому титулу священническое достоинство, так как в своей знаменитой Эклоге отец и сын Исавры заявили, что царь есть епископ Церкви83. Но на самом деле мысль о священническом достоинстве императора родилась гораздо раньше Льва III и красной нитью проходит через всю историю Византии. В частности эту идею развивал в 133-й новелле св. Юстиниан Великий: «Нет ничего недоступного для надзора царю, принявшему от Бога общее попечение обо всех людях. Императору подобает верховное попечение о церквах и забота о спасении подданных. Император есть блюститель канонов и Божественных Законов. Царь через Соборы священников утверждает Правую веру»84.

Настоящая публикация — не место для богословского и исторического обоснования этих притязаний, тем более что такие попытки в специальной литературе (и небезуспешные) уже состоялись. Но хотелось бы обратить внимание на одно немаловажное обстоятельство. Претендуя на столь высокий статус, император искал не только и не столько прав как священно¬служитель, сколько принимал на себя соответствующие обязанности перед Церковью. Надо полагать, царь обладал полным объемом знаний о том, каким должен быть епископ как личность. И отдавал себе отчет в том, что такое глава Церкви и какую ответственность перед Богом принимает на себя тот, кто претендует на это место.

Тринадцатый век едва ли может быть признан блестящим для Империи. Хотя после 60 лет нахождения под властью латинян Константинополь был освобожден горсткой греков и император триумфально вошел в столицу, внешнеполитическое, экономическое и военное положение Византии было крайне тяжелым. Окруженный многочисленными врагами, Михаил VIII Палеолог (1261–1282) как деятельный и энергичный государь весьма успешно использовал тот единственный шанс, который предоставило ему время. В течение двадцати лет (!), при восьми папах он сумел нейтрализовать все претензии Запада на территорию Империи и сам царский престол, которых было немало. Так, уже непосредственно после освобождения Константинополя папа Урбан IV (1261–1264) повелевает всему Западу собрать новый крестовый поход против Византии. Он требует от ордена францисканцев примкнуть к этому походу, отлучает от Церкви единственных союзников греков — генуэзцев, разрешает Вильгельма Ахайского от клятвы не воевать с Палеологом, поддерживает претензии на византийский престол у болгарского царя и эпирского деспота Михаила. По мнению авторитетных историков, только изумительная ловкость Михаила Палеолога помешала созданию коалиции всего Запада против Византии и пред¬отвратила гибель Империи85.

В этой связи попытки Михаила Палеолога завязать унию с Римом диктовались не какими-то тщеславными мотивами подчинить себе священство, но исключительно желанием спасти государство и Церковь, пожертвовать малым для большего выигрыша. Согласимся, донельзя стандарт¬ный прием в политической деятельности. И благодаря тонкой и выверенной политике царя Византия с честью прошла эти испытания. Обезоруживая пап намеками на возможную унию, Михаил не только нейтрализовал все козни западных правителей, но и успешно отобрал у них ранее завоеванные крестоносцами греческие области и города, попутно успешно борясь с мусульманами, тревожащими восточные территории. Уже под конец жизни, будучи анафематствованным папой за отказ от выполнения ранее взятых на себя договорных обязательств, он одерживает блистательную победу над последним могущественным врагом — Карлом Анжуйским. Безусловно, встретившись с сопротивлением по поводу унии среди своего ближайшего окружения, император прибег к естественному оружию всякой политической власти — уголовному преследованию, причем пострадали не только представители клира, но и ближайшие родственники самого царя.

«Легко было, — справедливо писал известный исследователь А.Катанский, — его сыну и преемнику Андронику быть более нравственным после того, что сделал для безопасности Империи со стороны Запада его отец»86.

Аналогичный мотив — спасение гибнущей Империи — был присущ и другим императорам, склонявшимся к унии с Римом: Мануилу II (1391–1425) и Иоанну VIII (1425–1448) Палеологам. В конце XIV— начале XV века Империя переживала самые трагичные (и уже последние) дни за свою тысячелетнюю историю. Падение Константинополя для всех считалось делом решенным, и Византия переживала невиданные ранее дни позора и унижения. Сам Мануил, еще юношей, находился при дворе султана Баязета (едва ли не в качестве заложника) и неоднократно подвергался угрозе убийства. Даже страшное поражение турок от Тамерлана не остановило их наступательное движение на греческие территории. В 1422 году турки уже окружили Константинополь и пытались штурмом захватить город, но, по счастью, еще безуспешно.

Под влиянием сильнейшей турецкой угрозы и первый, и второй цари совершили длительные поездки на Запад, пытаясь заручиться помощью папы и европейских государей. Но за незначительными исключениями (экспедиция французского маршала Бусико с отрядом французских рыцарей числом около 1200 воинов) помощь не поступала. Вместе с тем непременным условием союзнической помощи римские первосвященники выставляли унию с католической церковью. При Иоанне VIII дело дошло до печально знаменитой Флорентийской унии 1439 г., которой в реальности византийский монарх едва ли мог (если и собирался) следовать. Достаточно вспомнить, что в отличие от своего прадеда, царь не подверг никаким преследованиям св. Марка Эфесского, фактически сорвавшего все планы римского папы Евгения IV (1431–1447).

Отношение населения к этим царям хорошо характеризуют обстоятельства смерти царя Мануила II. Когда в 1425 г. престарелый и разбитый параличом император умер, огромная толпа его бывших подданных с чувством глубокой печали провожала своего государя в последний путь. По словам историков, такого стечения людей не было ни при одном его предшественнике87. Гибнущая Империя пришла проститься с императором, все величие которого, беспримерный подвиг на благо отечества, безразличие к смерти и опасности некоторые потомки обозначили одним презрительным словом «униат».

По счастью, «необходимость», родившаяся в течение нескольких десятилетий XX в., следовать в науке избитым штампам, вызванным идеологическими мотивами, уже давно прошла. И сегодня нам предоставляется возможность не только открыть для себя блистательные страницы истории православной цивилизации, но и отдать дань почтения и признательности тем, кто стоял у ее основания, кто творил удивительную гармонию симфонического единства Церкви и Империи.

1 Карташев А.В. IV Вселенский собор //Карташев А.В. Церковь. Россия. История. М., 1996. С. 81.

2 См. о значении V Собора: Асмус Валентин, протоиерей. Пятый Вселенский Собор // Журнал Московской Патриархии. 2003. №12. С. 46, 48.

3 Деяния Вселенских Соборов: В 4 т. Т. 1. СПб., 1996. С. 32.

4 Рансимэн С. Великая Церковь в пленении. История Греческой Церкви от падения Константинополя в 1453 году до 1821 года. СПб., 2006. С. 71, 72.

5 Деяния Вселенских Соборов. Т. 4. СПб., 1996. С. 235.

6 Асмус Валентин, протоиерей. Пятый Вселенский Собор. С. 38.

7 Суворов Н.С. Объем дисциплинарного суда и юрисдикции Церкви в период Вселенских соборов. Ярославль, 1884. С. 8, 9, 14, 15.

8 Гидулянов П.В. Из истории развития церковно-правительственной власти. Восточные патриархи в период первых четырех Вселенских Соборов. Ярославль, 1908. С. 128, 129.

9 Карташев А.В. Вселенские Соборы. М., 1993. С. 448, 449.

10 Там же. С. 295.

11 Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. II. Гл. 9. СПб., 2006. С. 133.

12 Никодим (Милаш), епископ Далматинский. Православное церковное право. СПб., 1897. С. 445.

13 Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. Минск, 2006. С. 105, 106.

14 Гидулянов П.В. Указ. соч. С. 74–89.

15 Там же. С. 87, 88.

16 Суворов Н.С. Учебник церковного права. М., 1913. С. 165.

17 Гидулянов П.В. Указ. соч. С. 90.

18 Кулаковский Ю.А. История Византии: В 3т. Т. 3. СПб., 1996. С. 185, 186.

19 Гидулянов П.В. Указ. соч. С. 64.

20 Грабар Андрэ (А.Н.). Император в византийском искусстве. М., 2000. С. 110.

21 Асмус Валентин, протоиерей. Церковные полномочия византийских императоров // Православная государственность: 12 писем об Империи/Под ред. А.М. Величко, М.Б. Смолина. СПб., 2003. С. 36.

22 Кулаковский Ю.А. История Византии. В 3т. Т. 1. СПб., 2003. С. 382.

23 Цит. по: Аверкий (Таушев), архиепископ. Семь Вселенских Соборов. М.–СПб., 1996. С. 97.

24 Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. IV. Гл. 10.С. 287.

25 Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 280, 281.

26 Асмус Валентин, протоиерей. Церковные полномочия византийских императоров. С. 37.

27 Цит. по: Асмус Валентин, протоиерей. Церковные полномочия императоров в поздней Византии // Ежегодная богословская конференция Православного Свято-Тихоновского богословского института. М., 2002.

28 Памфил Евсевий. Жизнь блаженного василевса Константина. М., 1998. Книга. 12. С. 107.

29 Там же. Книга 13. С. 108.

30 Лебедев А.П. Вселенские Соборы IV и V веков. СПб., 2004. С. 33, 34.

31 Дворкин А.Л. Очерки по истории Вселенской Православной Церкви. Нижний Новгород, 2003. С. 171.

32 Памфил Евсевий. Жизнь блаженного василевса Константина. Книга 14. С. 108.

33 Лебедев А.П. Вселенские Соборы IV и V веков. С. 35, 36.

34 Цит. по: Гидулянов П.В. Указ. соч. С. 474, 475.

35 Деяния Вселенских Соборов. Т. 1. С. 100.

36 Соколов Василий, священник. Леонтий Византийский: его жизнь и литературные труды // Леонтий Византийский: Сборник исследований/Под ред. А.Р. Фокина. М., 2006. С. 431.

37 Васильев А.А. История Византийской Империи: В 2 т. Т. 1. СПб., 1998. С. 213–214.

38 Соколов Василий, священник. Леонтий Византийский: его жизнь и литературные труды. С. 442, 443.

39 Там же. С. 447.

40 Асмус Валентин, протоиерей. Пятый Вселенский Собор. С. 45.

41 Деяния Вселенских Соборов. Т. 4. С. 12,13.

42 Деяния Вселенских Соборов. Т. 2. СПб., 1996. С. 297.

43 Деяния Вселенских Соборов. Т. 3. СПб., 1996. С. 268.

44 Успенский Ф.И. Богословское и философское движение в Византии в XI и XII вв. М., 2001. С. 124.

45 Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Рязань, 2003. Кн. 2. Гл. 3. С. 57, 58.

46 Лебедев А.П. Исторические очерки состояния Византийско-восточной Церкви от конца XI до середины XV века СПб., 1998. С. 102–103.

47 Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 6. Гл. 2. С. 200.

48 Там же. С. 200, 201.

49 Хониат Никита. Царствование Маниула Комнина // Хониат Никита. История со времени царствования Иоанна Комнина: В 2т. Рязань, 2003. Т. 1. Кн. 7. Гл. 6. С. 231.

50 Лебедев А.П. Исторические очерки состояния Византийско-восточной Церкви от конца XI до середины XV века. С. 109–112.

51 Там же. С. 211–214.

52 Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Рязань, 2004. Т. 1. Кн. 11. Гл. 11. С. 393.

53 Асмус Валентин, протоиерей. Церковные полномочия императоров в поздней Византии С. 75.

54 Суворов Н.С. Предисловие к книге Ф.Маасена «Девять глав о свободной Церкви и свободе совести» // Временник Демидовского юридического лицея. Кн. 29. Ярославль, 1882. С. XII.

55 Лебедев А.П. Исторические очерки состояния Византийско-восточной Церкви от конца XI до середины XV века. С. 131.

56 Суворов Н.С. Курс церковного права: В 2т. Т. 1. Ярославль, 1889. С. 207, 208.

57 Продолжатель Феофана. Жизнеописание византийских царей. Кн. 2. Гл. 3.

58 Суворов Н.С. Предисловие к книге Ф.Маасена «Девять глав о свободной Церкви и свободе совести». С. XVI.

59 Суворов Н.С. Византийский папа. Из истории развития церковно-государственных отношений в Византии. М., 1902. С. 18–26.

60 Скабаланович Н.А. Разделение Церквей при патриархе Михаиле Керулларии // Скабаланович Н.А. Византийское государство и Церковь от смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина: В 2 т. СПб., 2004. Т. 2. С. 264, 265. Ср.: Лебедев А.П. История Константинопольских соборов IX века. СПб., 2001. С. 61, 62.

61 Деяния Вселенских Соборов. Т. 1. С. 30, 31.

62 Кулаковский Ю.А. История Византии. СПб., 2003. Т. 2. С. 208, 209.

63 Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. С. 16, 29, 30.

64 Деяния Вселенских Соборов. Т. 3. С. 6.

65 Суворов Н.С. Предисловие к книге Ф.Маасена «Девять глав о свободной Церкви и свободе совести». С. XV–XVI.

66 Феофан Византиец. Летопись византийца Феофана от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. Рязань, 2005. С. 43.

67 Святитель Афанасий Великий. К епископам Египта и Ливии — окружное послание против ариан // Святитель Афанасий Великий. Творения: В 4 т. М., 1994. Т. 2. С. 17.

68 Цит. по: Асмус Валентин, протоиерей. Церковные полномочия византийских императоров. С. 33.

69 Кулаковский Ю.А. История Византии. Т.3. С. 204–205.

70 Терновский Ф.А., Терновский С.А. Греко-восточная Церковь в период Вселенских Соборов. Чтения по церковной истории Византии от императора Константина Великого до императрицы Феодоры (312–842). Киев, 1883. С. 429.

71 Герцберг Г.Ф. История Византии. М., 1896. С. 90–93.

72 Деяния Вселенских Соборов. Т. 1. С. 44.

73 Кулаковский Ю.А. История Византии. Т.3. С. 179–180.

74 Феофан Византиец. Летопись византийца Феофана от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. С. 430, 431.

75 Продолжатель Феофана. Жизнеописание византийских царей. Кн. 1. Гл. 19.

76 Успенский Ф.И. История Византийской Империи: В 5 т. М., 2001. Т. 2. С. 262.

77 Азаревич Д. История византийского права. Т. 1. Ч. 1. Ярославль, 1876. С. VII, IX.

78 Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 94, 95.

79 Шмеман Александр, протопресвитер. Исторический путь Православия. Киев, 2003. С.261.

80 Лебедев А.П. Вселенские Соборы VI, VII и VIII веков. СПб., 2004. С. 140, 141.

81 Терновский Ф.А., Терновский С.А. Указ. соч. С. 452.

82 Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 100, 101.

83 Соколов И.И. О византинизме в церковно-историческом отношении // Соколов И.И. Сочинения. СПб., 2003. С. 24–25.

84 Асмус Валентин, протоиерей. Отношения Церкви и государства по законам императора Юстиниана I (Великого) //htp: oroik. Netda.chten_99/asmus.htm. С. 4.

85 Дилль Ш. История Византийской Империи. М., 1948. С. 130.

86 Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. СПб., 1868. С.171–173.

87 Васильев А.А. История Византии. Т. 2. СПб., 1998. С. 342.

20 июля 2007 г.

/articles/1/152/

1

Смотреть полностью


Скачать документ

Похожие документы:

  1. Алексей Величко

    Закон
    Как известно, великая имперская культура Византии не создала писанной конституции, где были бы законодательно закреплены основные политические принципы, которым Империя оставалась верна в течение всего своего тысячелетнего существования.
  2. Византийская культура (каждан а. П.)

    Документ
    В книге дается всесторонняя картина жизни Византийской империи X—XII вв. Это был период экономического и культурного расцвета, время, когда в основном сформировалось то, что составило сущность византинизма.
  3. Православного Гуманитарного Университета Дворкин Александр Леонидович Очерки по истории Вселенской Православной Церкви курс лекций

    Курс лекций
    Набрано по: Александр Дворкин. Очерки по истории Вселенской Православной Церкви. Курс лекций. - Нижний Новгород: Издательство Братства во имя св. князя Александра Невского, 2005.
  4. Православных церквей

    Учебное пособие
    В учебном пособии рассмотрены основные этапы истории четырнадцати поместных Православных Церквей, главные стороны их внутренней жизни. В него включены очерки об отсутствующих в прежних пособиях Константинопольском, Александрийском,
  5. Отестантских деноминаций, а также Священной истории Ветхого и Нового Заветов, православного Богослужения и вероучения и соотнесенных с ним инославных вероучений

    Документ
    Данная работа представляет собой систематический обзор истории Древней Церкви, Поместных Православных Церквей, «нехалкидонских» Церквей, Римо-Католической Церкви и основных протестантских деноминаций, а также Священной истории Ветхого

Другие похожие документы..