Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
В настоящее время очень много сил и средств владельцев сайтов направляется на их продвижение и оптимизацию. Понятие «продвижение сайтов» подразумевает...полностью>>
'Документ'
5 Январь-декабрь 009г РДК 17500 3 Бумага принтерная Метод выбора ценовых предложений кг 1 Январь-декабрь 009г РДК 53500 4 Линолеум Метод выбора ценовы...полностью>>
'Конкурс'
- выявления граждан, трудовых коллективов, способных влиять на формирование экономической, культурной, общественной жизни города; -сохранения и разви...полностью>>
'Самостоятельная работа'
Ежедневно в мире создаются миллиарды копий больших и малых документов. На производство и воспроизводство документов расходуется немыслимое количество...полностью>>

Андрей Белый Между двух революций Воспоминания в 3-х книгах

Главная > Книга
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Ты пойми: мы - ни здесь, ни тут:

Наше дело - такое бездомное...

Петухи - поют, поют.

Но лицо небес еще темное64.

Молчание Блока бесит: "Не соглашайся, оспаривай, доказывай

несостоятельность петушиного пенья!" И быстрым движеньем выхватываю из

камина щипцы; взмах ими в воздухе: раскаленный кончик щипцов рисует красный

зигзаг; и я - усовываю щипцы в багряно-золотой жар; "петух", -

Мережковский, - старается; а потухающий жар - в пепельных пятнах.

Не то!

В эти дни мы разгуливаем по Невскому: с Зинаидою Гиппиус; на ней

короткая, мехом вверх шубка; она лорнирует шляпы дам и парфюмерию в окнах;

мы покупаем фиалки и возвращаемся в красную комнату укладывать открытый

сундук; она бросает в него переплетенные книжечки, дневники, стихи, чулки,

духи, ленточки; я - сижу около; Мережковские едут в Париж отдыхать от

прений:65 Пирожков - уплатил [Издатель Мережковского]. И Д. С. очень

радостно шлепает туфлей с помпоном пред нами; он заложил за спину свою руку

с сигарой, бросающей запах корицы мне в нос; он - малюсенький, щупленький,

зарастающий коричневым волосом, вертит шейку и пучит глаза, нам показывая

свои белые зубы:

- "В Паггиже - весна!"

И здесь - тоже: но, отправлялся на Варшавский вокзал, он еще прячет

голову в меха шубы (боится простуды); и только в купе надевает легкое

пальтецо, свалив шубу нам на руки; Карташев, Серафима Павловна, Тата и Ната

тащат ее обратно: на угол Литейного; перед отъездом я покупал "пипифакс" для

дорожного пользования: Д. С. Мережковскому; это такая бумага, которой

значение, по-моему, всем известно.

В эти дни я - на выставке "Мира искусства"66, набитой шуршащими дамами

света и крахмальными чиновниками министерств; тут и паж с осиною талией, с

золотым воротником; подошедшая Ремизова локтем толкает под руку, показывая

глазами на смежный зал; в проходе, отдельный от всех, заложив руки за спину,

кто-то бритый вперился в нас: два сияющих глаза; Ремизова же шепчет мне:

- "Он!"

Он - Савинков; я, опуская глаза, - прохожу; таки смелость! Шпики снуют

здесь; скоро я везу стихи его в "Золотое руно"; Соколов их не принял67.

Все - мелочи, меркнущие перед объяснением с Щ,68 и - с Блоком.

Щ. призналась, что любит меня и... Блока; а - через день: не любит -

меня и Блока; еще через день: она - любит его, - как сестра; а меня -

"по-земному"; а через день все - наоборот;6 от эдакой сложности у меня

ломается череп; и перебалтываются мозги; наконец: Щ. любит меня одного; если

она позднее скажет обратное, я должен бороться с ней ценой жизни (ее и

моей); даю клятву ей, что я разнесу все препятствия между нами иль -

уничтожу себя.

С этим являюсь к Блоку: "Нам надо с тобой говорить"; его губы дрогнули

и открылись: по-детскому; глаза попросили: "Не надо бы"; но, натягивая

улыбку на боль, он бросил:

- "Что же, - рад".

Он стоит над столом в черной рубашке из шерсти, ложащейся складками и

не прячущей шеи, - великолепнейшим сочетанием из света и тени: на фоне окна,

из которого смотрит пространство оледенелой воды; очень издали там -

принизились здания; серое небо, снежинки, и - черно-синие, черно-серые тучи;

и - черно-серые, низкие хвосты копоти.

Мы идем с ним: замкнуться; на оранжевом фоне стены Александра Андреевна

рисуется платьем тетеричьих колеров; она провожает глазами и, вероятно,

следит за удаляющимся нашим шагом, пересекающим белые стены гостиной.

Я стою перед ним в кабинете - грудь в грудь, пока еще братскую: с

готовностью - буде нужно - принять и удар, направленный прямо в сердце, но

не отступиться от клятвы, только что данной Щ.; я - все сказал: и я - жду;

лицо его открывается мне в глаза голубыми глазами; и - слышу ли?

- "Я - рад".

- "Что ж..."

Силится мужественно принять катастрофу и кажется в эту минуту

прекрасным: и матовым лицом, и пепельно-рыжеватыми волосами70.

Впоследствии не раз вспоминал его - улыбкою отражающим ему наносимый

удар; вспоминал: и первое его явление у меня на Арбате, и какое-то внезапное

охватившее нас замешательство; вспоминалось окно; и - лед за ним; и очень

малые здания издали; там грязнели клокастые, черно-синие, черно-серые тучи,

повисшие сиро над крапом летящих ворон.

Вот - все, что осталося от Петербурга; я - снова в Москве: для

разговора с матерью и хлопот, как мне достать денег на отъезд с Щ.;71 от

нее - ливень писем; такого-то: Щ. - меня любит;72 такого-то - любит Блока;

такого-то: не Блока, а - меня; она зовет; и - просит не забывать клятвы; и

снова: не любит73.

Сколько дней, - столько взрывов сердца, готового выпрыгнуть вон,

столько ж кризисов перетерзанного сознания.

МАЙСКОЕ МАЯНЬЕ

Письмо от Щ.: не сметь приезжать;74 во имя данного Щ. обещанья, - спешу

с отъездом; письмо от Блока: вежливо изложенная неохота со мной увидеться:

он держит экзамены;75 всю зиму звал! Еду к Щ., - не к нему; а ему прибавится

один только лишний экзамен: короткий ответ на короткое извещение: Щ. и я

поедем в Италию; от Александры Андреевны вскрик: не приезжать, не являться:

"Сашеньку" разговоры рассеют. Я - бомбою: в Питер;76 но - двери Щ. замкнуты;

я - в переднюю Блоков; Александра Андреевна, суясь в щель двери, делает вид,

что не видит меня: глазки - прыгают! "Саша" же:

- "Здравствуй, Боря!"

Л. Д. еле-еле пускает меня в кабинет, где сидит, развалясь, молодой

переводчик Ганс Гюнтер, рассказывавший, что старик-литератор, вообразивший,

что он - педераст, приударил за ним; тут же: рыжий, раздутый, багровый

латышский поэт77 восхищен перспективами Санкт-Петербурга; Блок задерживает

посетителей: не остаться со мной; звонок: влетает Сергей Городецкий; а я -

удаляюсь.

Но я - вернусь, хотя бы закрыв лицо маской, закутавши плечи и грудь

домино.

Щ. - таки приняла;78 поняла, что не "Боря" сорвет замок с двери, а

кто-то неведомый, с кинжалом под домино; надо снять "домино"; надо вынуть из

пальцев "кинжал";79 и поэтому - дипломатия усовещаний, советов; пущены в ход

и "глазки": сначала - "сестринские"; вдруг - "влюбленные"; вспыхивает

"тигрица" в них; в который раз позиции мною взяты, ибо она признается,

удостоверившись, что готов я на все для нее: - она любит меня; истинная

любовь - торжествует.

Мы - едем в Италию!80

Я, размягченный, счастливый, великодушный, - в который раз верю; нехотя

уступаю ей: оба устали-де; небо Италии не для истерики; мне на два месяца -

уединиться-де; уединиться - и ей; в августе - встреча; что значат два

месяца? Впереди - вместе жизнь!

Блок знает об этом; иду к нему; на этот раз внятно он скажется -

дуэлью, слезами или хоть... оскорблением. Он:

- "Здравствуй, Боря! Пойдем: мама хочет увидеть тебя".

И - мимо белых стен, мимо шкапчиков, мимо зеленых кресел: в оранжевую

столовую с открытыми окнами на сине-зеленоватую глубину вод, всю

изблещенную; "Саша" подсаживает к Александре Андреевне, которая наливает мне

чай; завтра экзамен; и он - уходит: к книге; иду вторично: его нет дома:

после экзамена он поехал рассеяться на острова; мы сидим без него; вот и

он - нетвердой походкою мимо проходит; лицо его - серое.

- "Ты - пьян?"

- "Да, Люба, - пьян"81.

На другой день читается написанная на островах "Незнакомка", или - о

том, как повис "крендель булочныи"; пьяница, клюнув носом с последней

строки, восклицает:

- "In vino veritas!"83

Я спросил Щ., как относится Блок к нашему будущему:

- "Сел на ковер и сделал из себя раскоряку, сказавши: "Вот так со мной

будет".

- "И все?"

Не убедительно!

Убедительны: вызов, отчаянье или мольба; даже - пролитие крови; но - ни

вызова, ни "человеческих" слез (разве я-то не выплакал прав своих?); и -

решаю: с придорожным кустом - не теряют слов: проходят мимо; коли зацепит -

отломят ветвь .

Две темы, определявшие тогдашнюю жизнь, перепутались: "логика" чувств

нашептала ложную аксиому: одинаковый эффект, высекаемый из разных причин,

свидетельствует о том, что "причины" - одна причина: Николая Второго вижу я

Александром Блоком, сидящим на троне; правительственные репрессии подливают

масла в огонь моего гнева на Блока; бегаю под дворцами по набережным

гранитам; и вот - шпиц Петропавловской крепости; сижу у Медного Всадника;

лунными ночами смотрю на янтарные огонечки заневских зданий от перегиба

Зимней Канавки, припоминая, как в феврале мы с Щ. стояли здесь, "глядя на

луч пурпурного заката"85, мечтая о будущем: о лагунах Венеции; отблески

этого - в "Петербурге", романе моем86.

Если бомбою лишь доконаешь сидящего в нас "угнетателя", - брошенной

бомбою доконаю его; разотру ее собственною пятой под собою; и, взрываясь,

разброшусь своими составами:

- "К вечному счастью!"

Этими бредами объяснимо мое поведение перед зданием открываемой

Государственной думы87, где закачался с толпою, качавшей меня перед мордою

лошади, на которой качался усатый жандарм; но вот я разрываю свой рот до

ушей и бегу за пролеткою... Родичева, которому прокричали "ура".

Внешние впечатления Питера - пестрь "сред" Вячеслава Иванова; в башне

огромного нового дома над Государственной думой я что-то сказал об

искусстве88, за что Бакст жал руку, а Габрилович из "Речи" знакомился; слово

сказал тогда длинный, с бородкой, блондин, - не седой - во всем прочем

такой, как сейчас, Константин Александрович Эрберг; он высказался за

анархию: точно, прилично; анархия получалась кургузенькая, скучноватенькая,

как цвет пары: не то - серо-пегонькой, а не то - пего-серенькой.

Тоже жал руку Зиновий Исаевич Гржебин, впоследствии издатель

"Шиповника", а пока - чернобрадый художник, с лиловым бантом, но - в

твердых, огромных очках роговых; скелетиком вышмыгнул из-за плеча поэт Дике;

подмигнул; и опять ушмыгнул: за плечо; на другой день проснулся я: бухают

два кулака; неодетый, выскакиваю из постели; и отпираю дверь; в щель ее

высунулась головка, как - чертика:

- "Это я - Дике: с кузиною Лелею;89 вы - надпишите".

И - книга вышмыгнула; а головка слизнулась; одевшись кой-как, заглянул

в коридор; там стояло и радостно улыбалось мне желтое нечто (наверное,

волосы).

- "Кузина Леля!"

С Ольгою Николаевной Анненковой познакомился коротко я за границею, лет

через шесть, не узнав в ней "кузины"90.

Запомнился у Иванова начинающий пролетарский писатель Чапыгин, теперь

уже крупный писатель; и врезался в память короткий и толстый, такой

краснощекий, такой пухлогубый, с усищами, с густой бородкой, Евгений

Васильич Аничков; казалось, что сам петергофский Самсон [Самый большой

фонтан в Петергофе] бил - не он говорил; потрясая рукой, приподнявшись на

цыпочки, храбро бросая в атаку живот, едва стянутый белым жилетом, казался

скорее гусарским полковником он, чем профессором-меньшевиком; он поздней

агитировал за "Петербург" - мой роман; и - спасибо ему.

В час расхода гостей, когда толстое солнце палило над . крышами, мы

очутились на крыше огромного дома, где толстый профессор-гусар ужаснул своей

живостью; стоя на желобе одною ногой, он пятой другой резко дрыгал над

крышею Государственной думы, воскинувши руку в зенит и приветствуя толстое

солнце; схватясь за него, убеждали его: не низринуться; он же сопротивлялся,

пыхтя.

Вот и все, что осталося от литературного Питера; все - как во сне;

отрезвляюсь лишь в Дедове91, когда - два удара: бац, бац! И один оглушил

меня: разгон Думы;9 другой - раздавил: это - Щ.; извещала она, что любовь

наша - вздор, что меня никогда не любила; о нет, не допустит она моего

появления осенью в Питере; Гиль-да [Из пьесы Ибсена "Строитель Сольнес"], ее

героиня, имеет "здоровую" совесть, которой она и последует .

Знать, не Аничкову толстою дрыгать ногою от желоба крыши над бездною, а

мне - в бездну броситься!

МАСКА КРАСНОЙ СМЕРТИ

[Заглавие рассказа Эдгара По94]

Дедово!

Душное, мутное, полное грозами лето, охваченное пожаром крестьянских

волнений; от Волги шли полчища вооруженных крестьян, босяков, батраков; уже

красный петух залетал над усадьбами; мощно поднялся аграрный вопрос;

распространялись листки "Донской речи";95 и действовал осторожный

"крестьянский союз";96 раз наткнулись в лесу на жандарма, который... "грибы"

собирал, потому что в окрестных лесах собиралися тайно крестьянские митинги:

доктор, Иван Николаевич, в дело это - внес лепту.

Сережа все знал, сидя в бреховских, дедовских и на-довражинских избах;

меня ж ориентировал "друг", рыжий Федор, извозчик, ужасный свергатель

властей, почитатель Иван Николаича, доктора; Федор меня возил в Крюково; и

возвращал меня в Дедово, стаскивая в буераки и вновь выволакивая между

рощицами; он повертывал на меня красный нос и выбрасывал руку, показывая

кнутовищем:

- "За энтим леском - в сосняке, в том: намедни митинга была; хорррошо

ж арараторы подымали; а все это - доктор: Иван Николаич! Года ведет линию;

и - осторожен же: к энтому не подъедешь!"

И вдруг, повернувшись, кидался хлыстом на клячонку:

- "Но... но!.. Будет наша! А Коваленскую, энту, - мы выгоним..."

Бросивши вожжи, - ко мне:

- "Не Сергея Михайловича! Знают: он - за народ, как Михал Сергеич

покойник".

Семейные трения меж Коваленскими и Соловьевыми претворялись народом в

легенду: о народолюбце, Михал Сергеиче; был-де эсером и он; все - Сережа; уж

истинно вышло: папаша - в сынка, чтоб народ мог сказать: а сынок-то - в

папашу пошел.

Так, проехавшись с Федором, в Дедове я, бывало, сражаю Сережу:

- "Откуда ты знаешь?"

Сережа, бывало, рассказывает в свою очередь: Коваленских честят; но

"бабусю" - щадил: ведь не столь уж с народом плоха она? Но - не любили

старушку за "барыню"; да и за то, что читала, поджав свои губы, она

лицемернейшие назиданья с террасы - таскающим ягоды бабам: у бабы надутый

живот; а самой-то сынок - лапил баб; и за пазуху лазал: в кустах; что

живот-то надутый - все видят; а кто надувал, еще надо расследовать.

Друг мой захаживал к парням: орать с ними песни и щелкать подсолнухи; с

ними он рос, а не то что "в народ ходил" он; с ним - в открытую; я же не

лазил по избам, не щелкал подсолнухов, не агитировал; мне были ближе рабочие

и городские мастеровые; оставшись с Сережей вдвоем, жарко спорили мы; и

Сережа помарщивался на статеечки Каутского, мной привезенные; я же кричал на

эсерство сермяжное в нем. Почему же мне дедовцы верили? Растолковали

по-своему отъединенность мою: я-де

есть закавыка такая, что... конспиративная, что ли; мне явно по избам

ходить невозможно никак.

Уважали - "дистанцию".

Странная жизнь завелась тут: Сережа всклокоченный, перегорелый,

взъерошась усами, свисающими над губой, искривленной усмешкой, бывало,

трепнет:

- "Помнишь ли прошлогодний июнь? Ты писал "Дитя-Солнце"; в крылатке

покойного дяди ходил; и все ждал, когда будут цвести колокольчики белые...

Нынче, смотри: и природа не та".

Лето - душное: страсти душили.

Жил в раскаленьи двух яростен, слитых в одну, изживаемую стиском рта до

зубного скрежета: и - да чего тут!

И слушали шелест дерев: нарастающий; листовороты раскрытые, ветви,

паветви, сучья, суки трудно гнулись, качались; все ревмя ревело; и

лиственный винт, отрываемый, в воздухе мчался пустом; из души вставал крик:

бомбой бить - по кому попало, чему попало: убить!

А - кого?

Тут порыв отлетал; листья взвешивались, укрывая - коряги, стволы, суки,

сучья; мы шелест листов утихающих слушали; те же: сушь, сонь.

Оставалось выполнить клятву, почти договор, кровью собственной

писанный: с нею бороться до... смерти кого-то из нас: за нее ж; я клятвой

припер себя к стенке, и сам ужасаясь насилию; не за горами и август:

положенный ею же срок: для нее; и - угрюмо продумывал форму насилия;

виделось явственно: бомба какая-то брошена будет; а коли не так, разотрется

она под пятою моею, коли не сумею убить я предавшую "я" - свое собственное;

и, - в который раз, - упав в стол, умолял ее в письмах: себя же, себя ж

пощадить, сознавая, что в мыслях и я - не по воле своей, а по воле судьбы -

уж вступил на дорогу... Ивана Каляева.

МОИ МОЛОДОЙ ДРУГ

Наш флигелек приседал за кустами; над крышею шумы вершин, точно

возгласы красных апостолов, тихо поскрипывал шаг; и - взрывалися ветви; и -

красного цвета рубаха Сережи являлася; он сжимал кол; подобрал на дороге

его, сделав посохом.

Он в эти дни себе на голову вздувши страсть к миловидной девчонке,

Еленке, служившей в кухарках у полуслепого художника близ Надовражина,

каждый день молча меня уводил: мне Еленку показывать; а как Еленка вбежит с

самоваром, - ни жив он, ни мертв; не посмеет взглянуть; опускает глаза; и

скорее удавится, чем слово скажет; Еленка закусит лукавую губку и ноздри от

пыха расширит; и бросит на стол самовар; и обратно топочет босыми ногами на

кухне расфыркаться: носом в передник.

Тогда попрощаемся; и верещим сухоломом; изогнутая еловая ветвь, как

венок, протопорщена ярко-зеленою лапой над лбом его; этой веткой себя

увенчал он в знак страсти; и весь испыхтелся под нею.

- "Сказал ли хоть слово, хоть раз ей?"

- "Ни разу, ни слова!" Не смел!

Но поехал верхом верст за двадцать - в деревню, где братья Еленки, из

лавочников, самых мелких, имели свой дом; о Сереже не слыхивали; он -

является в красной рубахе, слезает с седла: предлагаю-де руку и сердце!

Разинули рты; а потом, помолчавши с достоинством, галантерейно решили:

так сразу - нельзя:

- "Вы с сестрою сперва познакомьтесь; а там - мы посмотрим".

Он скрыл от меня путешествие это; вернулся - сконфуженно, струсивши:

можно ль теперь на попятную? Вдруг и Еленка лишь образ, рождаемый пеной;

Елена Прекрасная - греческий миф; а он Грецией бредил; и бредил народом;

соединял миф Эллады с творимой легендой о русском крестьянине;97 видел в

цветных сарафанах, в присядке под звуки гармоники - пляс на полях

Елисейских; бывало: орехом кто щелкнул - вкушенье оливок; и в стаде узрел

"цветоядных" коров; и о бабьем лице, том, которое "писаной миской", он

выразился: "мирро уст"; даже в дудочке слышалась флейта ему; сочетав миф с

эсерством ("земля для народа", "долой власть помещиков"), он пожелал

омужичиться; "барина" сбросить, женясь на крестьянке.

Отсюда - Еленка: Елена Прекрасная!

Днями бродил, взявши кол, увенчав себя ветвью еловою, в красной рубахе,

в стволах, перерезанных тенью и светом и стайками ясненьких зайчиков; он

был - раскал, как и я; заключались, как два заговорщика, в флигеле; там,

захватясь за бока, - он:

- "Осталось одно".

Мне - взорваться; ему - омужичиться. Он еще в декабре очень резко

отверг предложение мое - примириться с кузеном:

- "Я в Шахматове для того и остался, когда ты уехал, чтобы доиграть

свою партию с Блоком;98 и верь: этот спрут полонил Щ., представясь, что

ранено щупальце; тянет ее перевязывать щупальце; ты излечи ее, или", - он

супился:

- "Знаешь ли, Боря, ужасно, но если тебе не удастся уехать с ней..." -

не договаривал он.

- "Если б я отговаривал, я бы фальшивил".

Тут слухи пошли: соловьевский барчук предложение сделал Еленке;99

Любимовы нам сообщили об этом; около Сережи стоит в эти годы Любимова,

Александра Степановна, выходившая Коваленского Мишу, историка; стройная,

крепкая, с горьким, поблекнувшим ртом, черноглазая, черноволосая, с белыми

зубами, - умница с "вкусами", она проницала все вздроги душевных изгибов

Сережи; ей нес он себя; не боролся с вмешательствами: напоминала она Розу

Дартль; [Действующее лицо романа "Давид Копперфильд" Диккенса] ведь и

источник забот о Сереже - таимая страсть ее к его отцу: Александра

Степановна понимала и острую строку Валерия Брюсова, и ядовитость

двусмыслицы Блока; простая, сердечная женщина эта увиделась нам

символистской в противовес своей толстой сестрице Авдотье Степановне - ярой

"общественнице" и двум "левым" племянникам; третья сестрица, Екатерина

Степановна, трогала ясной, пылающей добротой; Надовражино, где обитали

сестрицы, - гнездо недоверий ко всем Коваленским;100 как в прошлом году,

здесь певали народные и революционные песни; рыдала гитара; бывало: вдвоем

возвращаемся звездною ночью; загамкает пес; лес, канава и папоротники -

сырые, злые; полянка.

- "Александра Степановна уверяет, что Вере Владимировне о Еленке все

сказано; стало быть: "бабуся" узнала".

"Бабуся" молчит.

Мы выходим на луг; и вон, вон оно, - Дедово!

В Дедове перед лицом Коваленских перерождались; и с мукой тащилися

завтракать на большую террасу; не более полсотни шагов отделяло наш флигель

от дома "бабуси", а... а - две культуры, два быта; там - жив восемнадцатый

век; здесь - двадцатый; там - "рай" просвещенного абсолютизма; здесь -

"ужасы" анархизма: и бомба, и красный петух; там невестою прочится "Ася"

Тургенева; а по округе - молва, что невеста - Еленка.

Терраса; у Веры Владимировны Коваленской - улыбка кривая: "Еленка";

бабуся, трясяся наколкой, трясясь пелеринами, лапку нам тянет.

Но - сжатые губы; но - косо на внука метаемый взгляд, от которого

вздрагивал он, потому что он видел уже: будет, будет падение в

великолепнейший обморок.

- "Здравствуй, "бабуся", - храбрится Сережа, - а знаешь ли, что

говорит Феокрит?"

И поскрипывает сапогом; повисает настурцией; над ним яркий шмель; вот -

кузиночка Лиза, которую ловко Сережа, подбросивши, ловит из воздуха; вот,

захватясь за салфетки, сопят уж над рисом с рубленой говядиной; чай; дядя

Витя, свой палец поставя на клавиши, фальшивит: "Я стражду, я жажду";101 а

дядя Коля над "Русскими ведомостями", традицией дома, - традицией "тона", -

трунит, зло скосясь на меня.

Став мгновенно "марксистом", бросаю рабочим вопросом в него; он

марксизм ненавидит: марксист - Миша, сын, не желающий знать его; очень

угрюмый, сосредоточенный спор, с утаенным желанием перейти от слов к делу: я

или - его "превосходительство": кто-то здесь - лишний; наверное, я, потому

что визгливые тявки мои нарушают традицию; уже Сережа хватает меня за рукав;

уж головка "бабуси", с такою решимостью павшая в спину, - закинута; смотрит

не глаз, а губа на меня.

И Сережа уводит - дрожащего:

- "Боря, иу ради "бабуси", - сдержись; ты ведь эдак здесь все

оборвешь, каково без тебя будет мне!"

Не сдержавшись:

- "А впрочем, так длить невозможно, - шагаем обратно, - я в каждой

настурции, в каждом шипке самовара, в наколке, в поджатии губ ощущаю падение

рода; и коли так длить, я - погибну".

И думаю: след на Еленке жениться ему; а он думал, что след мне убить

иль - убиться.

- "Я стражду, я жажду", - стучал дядя Витя нам издали клавишем.

домино

Переменить впечатления еду в имение матери;102 время проходит в писании

жесточайших стихов; я пишу "Панихиду" 103, - историю трупа, в которой есть

строки:

Приятно!

На желтом лице моем выпали



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Андрей Белый «Петербург»»

    Документ
    Роман «Петербург» – одно из самых ярких явлений русской прозы начала ХХ века – по праву считается главным произведением Андрея Белого. Действие его разворачивается в октябре 1905 года, в период массовых забастовок рабочих.
  2. Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах

    Книга
    "На рубеже двух столетий", "Начало века" и "Между двух революций" - лучшее, что написано Белым после "Петербурга", - утверждает автор первой советской книги о Белом Л.
  3. М. Л. Спивак\ А. Белый На склоне Серебряного века Последняя осень Андрея Белого: Дневник 1933 года (Публикация, вступительная статья, комментарии М. Л. Спивак)

    Статья
    Публикуемый документ рассказывает о событиях лета и осени 1933 г., последнего лета и последней осени в жизни Андрея Белого (1881—1934)*. С мая по июль он с женой Клавдией Николаевной Бугаевой (1886—1970) отдыхал в писательском Доме
  4. Iii. Культурный национализм и историческая мифология: от элитарного почвенничества к массовому сознаний культурный национализм как разновидность утопического сознания основан на историческом мифе

    Документ
    Культурный национализм как разновидность утопического сознания основан на историческом мифе. Примечательно, однако, что несмотря на разделяемый теоретиками культурного национализма релятивизм относительно объективности исторического
  5. Андрей Белый Начало века Воспоминания в 3-х книгах

    Книга
    Разнобой Экзамены Смерть отца Леонид Семенов "Золото в лазури" Переписка с Блоком Кинематограф "Аяксы" "Орфей", изводящий из ада Знакомство За самоварчиком "Аргонавты" и Блок Ахинея Брат Старый

Другие похожие документы..