Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Діяльність комерційних банків у ринкових умовах різноманітна. Банки слід розрізняти насамперед як самостійні господарюючі субєкти, що функціонують н...полностью>>
'Документ'
На 2011 рік сесіями районної, міської та сільських рад з урахуванням внесених змін затверджено доходи зведеного бюджету Кролевецького району в сумі 1...полностью>>
'Документ'
После отправки материалов по E-mail в течение 2-х суток Вы должны получить сообщение «Материалы приняты», в противном случае повторите отправку или по...полностью>>
'Документ'
Управлінням освіти і науки облдержадміністрації, районними та міськими відділами (управліннями) освіти, загальноосвітніми навчальними закладами, адмі...полностью>>

Андрей Белый Между двух революций Воспоминания в 3-х книгах

Главная > Книга
Сохрани ссылку в одной из сетей:

молодого Чулкова; к нему стал захаживать в этот период, чтобы делиться с ним

мыслями и беседовать с Н. Г., супругой его, тихой, строгой, встречавшей с

сердечною задумью.

У него-то я и столкнулся с В. Э. Мейерхольдом, только что разорвавшим с

художественниками и оказавшимся в Питере .

Последнего, конечно, я знал, будучи гимназистом: по сцене; брала его

талантливая игра - в "Чайке", в "Трех сестрах", в "Одиноких";28 я только что

в Москве посетил его студию молодежи, ютившуюся на Поварской; Мейерхольд

предложил мне беседу о новом театре; художественники драли нос перед нами,

"весовцами", смыкаясь с группой "Знания"; Мейерхольд - рвал бесповоротно и

круто с театром, недавно передовым; он сознательно шел к "бунтарям"; к

смятению "театралов", впервые серьезный театр подошел к символистам - не

моды ради: из убеждения.

В. Э. заживает конкретно во мне в небогатой предметами комнате: стол и

несколько стульев на гладкой, серо-синеватой стене; из этого фона изогнутый

локтями рук Мейерхольд выступает мне тою ж серою пиджачного парой (а может,

въигралась она в этот фон из более позднего времени); он - слишком сух,

слишком худ, необычайно высок, угловат; в темно-серую кожу лица со

всосанными щеками всунут нос, точно палец в туго стягивающую перчатку; лоб -

покат, губы, тонкие, сухо припрятаны носом, которого назначение - подобно

носу борзой: унюхать нужнейшее; и разразиться чихом, сметающим все паутинки

с театра.

Сперва мне казалось: из всех органов чувств - доминировал "нюх" носа,

бросившегося вперед пред ушами, глазами, губами и давшего великолепный

рельеф профилю головы с точно прижатыми к черепу ушами; недаром же Эллис

прозвал Мейерхольда, его оценив: нос на цыпочках!

Позднее я понял: не "нюх"; зрение - столь же тонкое; осязание - столь

же тонкое; вкус - столь же тонкий; подлинно доминировал внутренний слух -

(не к черепу прижатое ухо), - исшедший из органов равновесия, управляющих

движением конечностей, мускулами глаз и уха: он связывал в Мейерхольде

умение владеть ритмами телодвижений с умением выслушать голосовой нюанс этой

вот перед ним развиваемой мысли; во всем ритмичный, он обрывал на полуслове

экспрессию телодвижений своих и взвешивал в воздухе собственный жест, как

пальто на гвоздь вешалки, делая стойку и - слушая; напряженные мускулы

сдерживали бури движений; не дрожало лицо: с легким посапом придрагивал

только нос; выслушав, - он чихал шуткой; посмеивался каким-то чихающим

смехом, поморщиваясь, потряхивая головой и бросая в лицо скульптуру

преувеличенных экспрессией жестов; Мейерхольд говорил словом, вынутым из

телодвижения; из мотания на ус всего виденного - выпрыг его постановок, идей

и проектов; сила их - в потенциальной энергии обмозгования: без единого

слова.

Не нюх, а - животекущая интуиция мысли, опередившей слова; у Чулкова

слова - пароходище, пыхтящий колесами, выволакивающий на буксире от него

отставшую лодочку; жест Мейерхольда - моторная лодка, срывающая с места:

баржи идей.

Он хватался за лоб (нога - вперед, спиной - к полу, а нос - в потолок);

то жердью руки (носом - в пол), как рапирой, метал в собеседника, вскочив и

выгибая спину; то являл собой от пят до кончика носа вопросительный знак,

поставленный над всеми догмами, во всем усомнясь, чтобы пуститься по

комнате - шаг, пауза, шаг, пауза - с разрешением по-своему всех вопросов:

- "Вот так и устроим!"

Руки - в карманы: носом - в столовую пепельницу, - шаг, пауза: хвать

рукой пепельницу:

- "Что это такое?"

И пепельницу - к носу, повертывает у носа:

- "Ее бы на сцену".

Он, взгорбясь, морщиною лба рассекал пополам - все рутины:

- "Так?" - взгляд на нас: стойка, вынюхиванье наших мыслей об этом.

Я помню, что начал он нам объяснять, как надо прогонять по сцене толпу,

вскакивая и полуприседая на стуле с подгибом ноги под себя.

- "Вы же все забываете, что, когда пьете чай, в окне - тот, этот:

идет, идут; следуют тексту автора, а автор забыл посмотреть, что происходит

за окнами; за окнами улица, - вскочил и выбросил руки вперед и назад, -

там - идут", - вздернул плечи: шаг, два; и - пауза: и поворот носа из-за

спины:

- "Один, другой, третий; за окнами - идут: понимаете?"

И - шаг: в угол; и - поворот к нам; и - шаг из угла.

- "Они - пошли!"

И - ходит: и мы - за ним.

- "Вот! Это и надо показывать... Ведь - покажем? А?"

Трепок по спине: чихает шуткой, сухой и длинный.

Мне памятна встреча с В. Э. у Чулкова, с которым уже имели беседы о

новом театре;29 В. И. Иванов указывал: этот новый театр еще пока - театр

импровизаций; скоро я возил Иванова к Блоку: иметь разговор о таком театре;

Иванов впоследствии привел к Блоку Чулкова, который свел последнего с

Мейерхольдом;30 скоро - всерьез говорили о новом театре; он возник через год

(театр Коммис-саржевской: с Мейерхольдом во главе)31.

Рыжеусый, румяный, умеренный, умница Бакст был противоположность

Чулкова и Мейерхольда; он отказался меня писать просто;32 ему нужно было,

чтобы я был оживлен: до экстаза; этот экстаз хотел он, приколоть, как

бабочку булавкою, к своему полотну; для этого он с собой приводил из "Мира

искусства" пронырливого Нувеля, съевшего десять собак по части умения

оживлять: прикладыванием "вопросов искусства", как скальпеля, к обнаженному

нерву; для "оживления" сажалась и Гиппиус; от этого я начинал страдать до

раскрытия зубного нерва, хватаясь за щеку; лицо оживлялось гримасами

орангутанга: гримасами боли; а хищный тигр Бакст, вспыхивая глазами,

подкрадывался к ним, схватываясь за кисть; после каждого сеанса я выносил

ощущение: Бакст сломал челюсть; так я и вышел: со сломанной челюстью; мое

позорище (по Баксту - "шедевр") поздней вывесили на выставке "Мир

искусства"; и Сергей Яблоновский из "Русского слова" вскричал: "Стоит

взглянуть на портрет, чтобы понять, что за птица Андрей Белый". Портрет

кричал о том, что я декадент; хорошо, что он скоро куда-то канул;33 вторая,

более известная репродукция меня Бакстом агитировала за то, что я не

нервнобольной, а усатый мужчина34.

Однажды, войдя в гостиную Мережковских, - увидел я: полуприсев в

воздухе, улыбалась мне довольно высокая и очень широкая, светловолосая,

голубоглазая и гладколицая дама с головой, показавшейся очень огромной, с

глазами тоже очень огромными; и тут же понял: она не стояла, - сидела на

диване; а когда встала, то оказалась очень высокой, а не довольно высокой и

только довольно широкой, а не очень широкой; это была Серафима Павловна

Ремизова, супруга писателя.

Рядом с ней сидел ее муж с короткими ножками, едва достающими до пола,

с туловищем ребенка в коричневом пиджачке, переломленном огромной сутулиной,

с которой спадал темный плед; огромная в спину вдавленная голова, прижатая

подбородком к крахмалу, являла собой сплошной лоб, глядящий морщинами, да до

ужаса вставшие космы; смятое под ним придаток-личико являло б застывшее

выражение ужаса, если бы не глазок: выскочив над очком, он лукавил; носчонок

был пуговка; кривились губки под понуро висящими вниз усами туранца;

бородка - клинушком; щеки - выбриты; обнищавший туранец, некогда торговец

ковров, явившийся из песков Гоби шаманствовать по квартирам, - вот первое

впечатление.

Гиппиус рукою с лорнеткою соединила нас в воздухе:

- "Боря, - Алексей Михайлович! Алексей Михайлович, - Боря!"

Ремизов встал с дивана и, приговаривая, засеменил на меня; он выставил

руку, совсем неожиданно сделав козу из пальцев:

- "А вот она - коза, коза!"

Но, подойдя, он серьезно и строго мне подал холодную лапку:

- "Алексей Ремизов".

И, встав на цыпочки, под подбородок, блеснул очком:

- "А я-то уже вот как вас знаю".

С тех пор автор романа "Пруд"35 высунут мне из-за каждой спины каждого

посетителя журфиксов Розанова, Бердяева, Вячеслава Иванова; вот Бердяев,

сотрясаясь тиком, обрывает речь и жадно хватает воздух дрожащими пальцами;

Ремизов, выставись из-за него, - мне блистает очком;36 и делает "козу"; а

вот он, - сутуленький, маленький, - в том же свисающем с плеча пледике (ему

холодно) , выбравши жертвой великолепноглавого Вячеслава Иванова, -

таскается за ивановской фалдой; куда тот, - туда этот; пальцем показывает на

фалду:

- "У Вячеслава Иваныча - нос в табаке... У Вячеслава Иваныча - нос в

табаке..."

Это тонкий намек на какое-то "толстое" обстоятельство:37 экивоки,

смешочки писателя, взявшего на себя в этом обществе роль Эзопа, - всегда не

случайны: не то - безобидны, не то - очень злы; и он сам не то - добренький,

не то - злой; не то - прост, не то - хитрая "бестия"; он ко мне пристает; и

я жалуюсь на него Гиппиус.

Та - меня успокаивать:

- "Что вы, Боря? Алексей-то Михайлыч? Да это - умнейший, честнейший,

серьезнейший человек, видящий насквозь каждого; коли он "юродит" - так из

ума. Что вынес он в заточеньи?38 К нему привязался садист жандарм, за что-то

взбесившийся; он насильно гнал Ремизова из камеры, заставляя будто бы

свободно прогуливаться по городу; а товарищи по заключению удивлялись:

"Ремизов на свободе!" Жандарм даже таскал его насильно с собою в театр; и

перед всем городом оказывал ему знаки внимания; все для того, чтоб прошел

слух: Ремизов - провокатор... А - тяжелое детство, - вечная нищета эта! Тень

пережитого - в больном юродничанье; это - маска боли его".

Когда ближе узнал я большого писателя, первые ж строчки которого

встретил со вздрогом, то я его оценил и человечески полюбил; не раз придется

мне говорить о нем; если я подаю на этих страницах шарж, - в этом повинны

мои тогдашние восприятия и та атмосфера, в которой мы встретились.

В ДНИ ВОССТАНИЯ

Серафима Павловна Ремизова дружила с Гиппиус; от нее и услышал:

Савинков, глава боевых эсеров, руководил бомбой Каляева; голова его оценена,

а он живет в Питере, тайно посещая Ремизовых39 и жалуясь им на галлюцинацию:

тень Каляева-де являлась к нему; его мучает скепсис, и он не верит в свой

путь, увлекаясь творениями Мережковского; он ищет религии, могущей ему

оправдать терроризм; из слов Ремизовой Савинков конца 1905 года рисуется

так, как мною изображен террорист; [См. роман "Петербург"40] Ремизова

передала ему разговор о нем, и он хотел бы тайно явиться к Д. С.

Мережковскому; воображение Гиппиус разыгралось; но Мережковский, пугаясь

полиции и держа курс на Струве, этого не допускал, углубляя дебат: убить -

нужно, а - нельзя; нельзя, а - нужно.

Щ., отделив от Москвы, мне внедрила: жить в Петербурге, где уже

разлаживались мои отношения с Мережковскими; с неинтересом они отнеслись к

аресту рабочих депутатов;41 мои негодующие слова били в ватой набитые уши

головных резонеров.

Была объявлена всеобщая забастовка; она сорвалась. Ответ - гром

восстания: из Москвы42, куда - путь был отрезан; пришлось выжидать, питаясь

смутными слухами. "Это безумие", - брюзжал Мережковский. Первый свидетель

московских событий, Владимиров, кое-как выбравшийся из Москвы, нашел меня в

красной гостиной; поняв тон обсужденья событий, он сразу же переменился в

лице; и вывел меня - в переменный блеск вывесок, под которыми текла река -

перьев, пудрою пахнущих лиц, козырьков и бобровых воротников.

Угол блещущий: Палкин; сюда!

Тот же лепной, тяжеловатый, сияющий зал, переполненный столиками, за

которыми сидели гвардейские с кантом мундиры, серебряные аксельбанты,

лысины, красные лампасы; губоцветные дамы развивали со шляп брызжущие

кометы, - не перья; вон - серебряное ведерцо; а вон - фрак лакея; пестрь

звуков и слов.

Но ни звука о том, что в пожаром объятую Пресню летают снаряды!

Над этим бедламом с эстрады простерлась рука все того же красного

неаполитанца; бархатистому тремоло внимал, распуская слюну, генерал;

неаполитанец вращал грациозно и задом, и талией; десять таких же, как он,

молодцов десятью мандолинами стрекотали в спину ему; Владимиров схватился

рукою за лоб:

- "Нет: слишком! В эту минуту сжигаются баррикады, через которые

только что лазали мы; у меня в глазах красные пятна: чего эти черти

кривляются?"

Он рассказывал: между нашими домами в Москве (оба жили мы на Арбате:

я - около Денежного; он - около Никольского) - выросло до семи баррикад;

Арбат в один день ощетинился ими; все строили их:

- "Сестры, я, Малафеев - тащили то, что мог каждый; дружинники валили

столбы телеграфа; проезжий извозчик соскакивал с лошади; и помогал сцеплять

вывеску; опрокидывались трамваи; останавливались прохожие, высыпали жильцы

квартир; из переулков бежали: кто с ящиком, кто с доской: перегораживать

улицу; завязывались знакомства и дружбы; на баррикады ходили в гости; Арбат

был восставшим районом дня два... А потом - началось!"

Вдоль Арбата забухало; появились драгуны: над баррикадами взвился

огонь; квартиранты прятались в задних комнатах; драгуны с ружьями, упертыми

в бока, дулом - в окна, проезжая, вглядывались: нет ли в окне головы; им

мерещились всюду дружинники, которые стреляли из-за заборов сквозных дворов.

- "Теперь кончено; вчера зарево еще стояло над Пресней: патрули гнали

кучки к реке; там - расстреливали; лед покрыт трупами".

Не знали мы о карательном поезде Мина43.

- "А мама?"

- "Я был у вас: на углу убили газетчика; из вашего подъезда ранена

дама; ваших в квартире нет".

Тремоло неаполитанца с закрученными усами нам било в уши:

рукоплесменты; ему подбежавший лакей поднес рюмку; неаполитанец, принявши

рюмку, отвесил игривый поклон генералу, ее пославшему; лицо генерала слюняво

осклабилось: видимо, - гомосексуалист!

Мы - вышли; те же крашеные проститутки с угла Литейного; простясь с

другом, спешу поделиться известьями с красной гостиной; там - те же речи: о

Струве и о митинге, освященном попом.

На другой день, уезжая в Москву44, отдаю отчиму Блока отцовский

"бульдог", за нахожденье которого платили жизнью.

Москва, - или: на лицах - ужас; телеграфные столбы свалены, сожжены;

снег окрашен развеянным пеплом; с девяти вечера прохожих хватают патрули;

бьют с отнятием кошелька и часов; иных же выводят в расход. Ограбили

философа Фохта.

Когда началась арбатская перепалка, у нас в квартире раздался резкий

звонок; в передней стоял старик Танеев, качая веско рукою со шляпой:

- "Вставайте и одевайтесь: идемте за мной!"

Мать с теткою оказались на улице; карабкаясь и кряхтя, Танеев,

протягивая попеременно им руку, помогал карабкаться через препятствия

баррикад; он вывел их в тишь Мертвого переулка, остановись у подъезда

собственного особнячка:45 "Здесь вам будет спокойней!" Отсюда не выпустил,

пока бухали пушки.

Не веселое Рождество! Еще господствовал террор; жители ж повылезли из

квартир; реже разбойничали патрули; и наконец - исчезли; долгое время

торчали городовые с ружьем; примелькалась фигура в башлыке, опиравшаяся на

штык у ночного костра, разведенного на перекрестке.

До отъезда в Питер бывал я только у рядом живших Владимировых, где с

друзьями переоценивали еще недавние вкусы; и против Достоевского пишу я

статью, за которую обрушилось на меня негодование Мережковского [См. "Весы",

1905 г., Љ 12 - "Ибсен и Достоевский"46].

Перед отъездом в Питер47 кляксою в сознание влеплен вечер в

"Метрополе", устроенный Рябушинским по случаю выхода первого номера

"Золотого руна"48, перевязанного золотою тесемочкой и выходившего на двух

языках: французском и русском; Рябушинский, редактор-издатель ненужного нам

предприятия (нужного, впрочем, художникам "Голубой розы")49, держал Соколова

в заведующих литературным отделом;50 последний едва уломал сотрудничать

Брюсова и меня.

Высокий, белокурый, с бородкой янки, с лицом, передернутым тиком и

похожим на розового, но уже издерганного поросенка, длинноногий, Н. П.

Рябушинский просунулся всюду, гордясь очень, что он приобрел плохую поэму Д.

С. Мережковского51 и что Бальмонт ему покровительствовал; Бальмонту он во

всем подражал; и розовый бутон розы всегда висел из петлицы его полосатого,

светло-желтого пиджака; про него плели слухи, что будто бы он состоял в

тайном обществе самоубийц, учрежденном сынками капиталистов; и устраивал

оргии на могилах тех, кто по жребию убивался; был он в Австралии; и

отстреливался от дикарей, его едва не убивших; сперва все пытался он

печатать стихи; потом вдруг выставил с десяток своих кричавших полотен на

выставке той же "Розы"; полотна были не слишком плохи: они являли собою

фейерверки малиново-апельсинных и винно-желтых огней; этот неврастеник,

пьяница умел и стушеваться, шепеляво польстить, уступая место "таланту"; у

него было и достаточно хитрости, чтобы симулировать интуицию поэта-художника

и ею оправдать купецкое самодурство 52, этим пленял он Бальмонта; в вопросах

идеологии он выказывал непроходимую глупость, которую опять-таки умел он,

где нужно, спрятать в карман, принюхиваясь к течениям и приседая на корточки

то за Брюсова, то за Чулкова и Блока, шепелявя им в тон: "Я тоже думаю так";

через год, раскусив все "величие" его беспринципности, я с Брюсовым ставлю

ему ультиматумы, после которых демонстративно мы отказались сотрудничать в

его журнале; тогда и раскрыл он объятия мистическим анархистам - нам в

пику;53 позднее скандальные дебоши редактора, с пустым ухлопываньем деньжищ

в никому не нужный журнал, привели к опеке более практичных братцев над

братцем-мотом.

Вечер, которым он объявился, меня ужаснул; ведь еще не дохлопали

выстрелы; а зала "Метрополя" огласилась хлопаньем пробок; художники в

обнимку с сынками миллионеров сразу перепились среди груд хрусталей и

золотоголовых бутылок; я вынужденно лишил себя этого неаппетитного зрелища,

поспешив удалиться, - еще и потому, что известная художница, имевшая в

Париже салон, под влиянием винного возбуждения неожиданно уселась ко мне на

колени; и - не желала сходить54.

Ссадив ее, я - бежал; а через день бежал: в Питер55.

НЕОБЪЯСНИХА

Февраль - май: перепутаны внешние события жизни за эти четыре месяца; я

мог бы их вести и в обратном порядке; сбиваюсь: что, как, когда? В Москве

ль, в Петербурге ль? В марте ли, в мае ли?

То мчусь в Москву, как ядро из жерла; то бомбой несусь из Москвы -

разорваться у запертых дверей Щ.; их насильно раскрыть для себя; и -

дебатировать: кого же Щ. любит? Который из двух? Прочее - пестрь из

разговоров, дебатов, писанья статей и рецензий или - таскание в "обществе"

своего сюртука!

Будучи с детства натаскан на двойственность (показывал отцу -

"паиньку", матери - "ребенка"), кажусь оживленным, веселым и "светским", -

таким, каким меня, мне в угоду, вторично нарисовал Бакст: мужем с усами, с

поднятой головой, как с эстрады. Изнанка же - первый портрет Бакста:

перекривленное от боли лицо; показать боль, убрать себя из гостиных, -

навлечь любопытство (знали, что - в Петербурге) - значило: разослать

визитную карточку с надписью: "Переживаю личную драму".

Этого не хотел ради Щ.

В скором времени Щ. и ряд лиц подчеркнули мне мое "легкомыслие": де

все - нипочем; что "почем" - сказалось самоотравлением организма; и -

операцией.

- "Эта болезнь бывает у стариков, видевших много горя", - мне объяснил

один доктор.

"Старику", видевшему так много горя, едва стукнуло двадцать шесть лет.

Ближе стоявшие Блоки не видели моей главной особенности: рассеянный,

а - видит; говорит гладко, а - мимо; во что вперен - о том молчит; слово -

велосипед, на котором, не падая, лупит по жизни; а ноги - изранены.

Портрет Бакста, напечатанный во втором номере "Золотого руна"56, - это

чем я не был: в те дни; это - защитный цвет; не посвященные в "историю" не

видели истории моих терзаний, когда я подчеркнуто появлялся с Блоком, а тот

ленился выдержать тон; я - "тон" выдерживал - до момента; не окончив

последнего "словесно-велосипедного" рейса, - я рухнул; поднялось - "красное

домино" в черной маске, с кинжалом в руке, чтобы мстить за святыню: в других

и в себе.

Образ этого домино следует за мной в больных годах моей жизни,

просовываясь и в стихах, и в романе:57 сенаторский сын так безумствует в

бреде переодевания и в бреде убийства, как безумствовал я перед тем, как

улечься под нож хирурга - в Париже, куда я попал рикошетом, ударившись о

людей, мне ставивших в вину легкомыслие, когда "страдали" они-де; эти люди,

умевшие не страдать, но капризничать, отдались забавам "козлиных игрищ" в те

именно дни, когда из меня пролилось ведро крови - не метафорической,

настоящей: о-т-р-а-в-л-е-н-н-о-й!

Через головы всех читателей считаю нужным сказать это сплетницам,

исказившим суть моих отношений с Блоком; поздней мой друг (видный критик)

признался мне: выслушав в свое время ходившие обо мне легенды, почувствовал

он неприязнь ко мне, которую перенес и в печать;58 никто не понял, что под

коврами гостиных, которые мы попирали, уж виделась бездна; в нее должен был

пасть: Блок - или я; я ведро не пролитой еще крови прятал под сюртуком, и

болтая, и дебатируя.

Февраль - март - Питер этого времени во мне жив, как с трудом

разбираемые наброски в блокнот; вот безвкусица неуютного номера на углу

Караванной;59 на столике чай; из теневого угла торчит нос; это - Блок;

слишком быстро он выпускает дымок папироски; я словоохотливее, чем нужно; Л.

Д., скучая, зевает; Блок встает, прохаживается, садится, отряхивает пепел,

отрезывает:

- "Нет, у нас в Петербурге - не так!"

Я - москвич: москвичи не умеют повязывать галстук; я ощущаю: приезд

мой - вторжение в его личную жизнь (сам же звал); его рот отведал лимона.

Не так и не то!

Л. Д. встала:

- "Спать хочется!"

Вот - я у Блоков: белые, холодные стены с зелеными креслами, с чистыми

шкапчиками не рады, что я в них сижу; Александра Андреевна, кутаясь в шаль,

говорит о своих сердечных припадках:

- "Займется дыханье, и сделается все - не так и не то!"

Здесь - тоже: не то!

А вот - первое чтение "Балаганчика":60 в той же гостиной стоят

Городецкий, Евгений Иванов, Пяст, я, - кто еще? Блок подходит к тому, к

другому, с рукой, подставляющей портсигар; его защелкнув, усаживается: о

нет, - не читать, а истекать... "клюквенным соком"; ["Истекаю клюквенным

соком" - строчка из "Балаганчика"61] истекает он вяло; и - в нос:

- "Э, да это - издевка?"

Традиции "приличного тона": застегиваюсь и натягиваю, как перчатку,

улыбку:

- "Да, да, - знаете". С Блоком - ни слова.

А вот везу Блока к Д. С. Мережковскому; день - золотая капель; снег -

халва, разрезаемый саночками; Блок - как мертвое тело; бобровая шапка - на

лоб; нос нырнул в воротник; рыже-розовые волосы белой Гиппиус перевязаны

алою ленточкой; она вполуоборот лорнирует Блока; талия - как у осы; я -

сижу, мешая щипцами сияющий жар; Блок - в позе непонимающего каприза:

Ночь глуха.

Ночь не может понимать

Петуха62.

(Блок)

Это его ответ на разговорную тему, поднятую Мережковским: "Петуха

ночное пенье. Холод утра; это - мы";63 3. Н. - на ту же тему:



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Андрей Белый «Петербург»»

    Документ
    Роман «Петербург» – одно из самых ярких явлений русской прозы начала ХХ века – по праву считается главным произведением Андрея Белого. Действие его разворачивается в октябре 1905 года, в период массовых забастовок рабочих.
  2. Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах

    Книга
    "На рубеже двух столетий", "Начало века" и "Между двух революций" - лучшее, что написано Белым после "Петербурга", - утверждает автор первой советской книги о Белом Л.
  3. М. Л. Спивак\ А. Белый На склоне Серебряного века Последняя осень Андрея Белого: Дневник 1933 года (Публикация, вступительная статья, комментарии М. Л. Спивак)

    Статья
    Публикуемый документ рассказывает о событиях лета и осени 1933 г., последнего лета и последней осени в жизни Андрея Белого (1881—1934)*. С мая по июль он с женой Клавдией Николаевной Бугаевой (1886—1970) отдыхал в писательском Доме
  4. Iii. Культурный национализм и историческая мифология: от элитарного почвенничества к массовому сознаний культурный национализм как разновидность утопического сознания основан на историческом мифе

    Документ
    Культурный национализм как разновидность утопического сознания основан на историческом мифе. Примечательно, однако, что несмотря на разделяемый теоретиками культурного национализма релятивизм относительно объективности исторического
  5. Андрей Белый Начало века Воспоминания в 3-х книгах

    Книга
    Разнобой Экзамены Смерть отца Леонид Семенов "Золото в лазури" Переписка с Блоком Кинематограф "Аяксы" "Орфей", изводящий из ада Знакомство За самоварчиком "Аргонавты" и Блок Ахинея Брат Старый

Другие похожие документы..