Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Учебно-методическое пособие'
Петров В.А. Вирусные природно-очаговые инфекции юга России. Учебно-методическое пособие для студентов, интернов и слушателей ФУВа медицинских ВУЗов. ...полностью>>
'Документ'
9. Предъявленные конструкции (системы) выполнены в соответствии с проектно-сметной документацией, строительными нормами и правилами, стандартами и сч...полностью>>
'Основная образовательная программа'
системы государственного регулирования национальной экономики посредством проведения инвестиционной, финансовой, кредитно-денежной, бюджетно-налогово...полностью>>
'Документ'
Региональный аспект анализа российской банковской системы приобретает все большую актуальность. Неравномерность распределения активов и других показа...полностью>>

Андрей Белый Между двух революций Воспоминания в 3-х книгах

Главная > Книга
Сохрани ссылку в одной из сетей:

отмечаю: самоопределение, пережитое в картинах (своей в каждом), было

слишком в нас односторонне упорно; слишком мы были интеллектуалисты и

слишком гордецы, видящие себя на гребне культуры, чтобы отдать и деталь

взглядов: в партийную переделку; слушая наши дебаты, агитаторы пожимали

плечами; им была непонятна гипертрофия абстракций, оспаривающих Гегеля,

Канта, Милля, подчас и Маркса; каждый из нас, - Сизов, Киселев, Эллис,

Петровский, я, - напрочитав уйму книг, не соглашались с каждой; каждого из

нас в ту пору я вижу перестраивающим сверху донизу любой сектор политики у

себя в голове; ведь мы видели себя теоретиками и вождями; а нам предлагалось

идти в рядах; мы не были готовы на это; грех индивидуального задора сидел

крепко в нас; поздней повторили по-новому мы историю Станкевичевского

кружка, разбредшегося по всем фронтам103 (Катков возглавил "самодержавие";

Бакунин хотел возглавить "интернационал"; Тургенев возглавил кисло-сладкую

литературщину);104 нас припирало не к баррикаде "от партии", а к баррикаде

томов, которые должны мы были прочесть - из воли к дебатам.

С. М. Соловьев вбирал в себя народничество и варил из него и из трудно

преодолеваемых томов Владимира Соловьева собственное эсерство; Н. П. Киселев

и М. И. Сизов, - первый из истории трубадуров, второй - из естествознания и

только что им усвоенной логики Дармакир-ти, - выварили свою анархию; я

силился спаять марксизм с... символизмом (?)!105

Пафоса хоть отбавляй, но у каждого в голове - "своя" революция!

Степень нашей беспомощности выявил мне Н. П. Киселев, просидевший

начало революции над старыми фолиантами; вдруг он явился ко мне; и пробасил

сухо, раздельно, строго:

- "Не устроить ли нам, - т. е. мне, Сизову, Петровскому, Эллису, -

минный парк?"

Мы - сидели без гроша, без дисциплины, без опыта; а он предлагал нам

тотчас приняться за рытье окопов, за взрыванье правительственных учреждений;

знаю я: порыв искренен был; тем не менее: предложение это - бред106.

Революционный жест повис в воздухе; теоретики - да; практики - нет.

После похорон Баумана чинуши, мещане и лавочники прятались по

квартирам, ропща о попрании анархистами "всемилостивейше" дарованных свобод:

"Не будет снова света: все - забастовщики!" Вчера "протестующие"

капиталисты, - прописались в "либеральных" участках (у кадетов иль

октябристов): "Чего еще надо?"

Штрих, характеризующий перемену в умах: я шел в переулке, выбегающем к

Знаменке; против дома известного миллионера С. И. Щукина, вчера ходившего в

"либералах", наткнулся на интересное зрелище; но прежде надо сказать:

Сережа, учившийся с сыном Щукина, одно время дружил и с Катей Щукиной,

барышней бойкой, способной на все; она пригласила Сережу в шаферы (на свою

свадьбу) ; Сережа ей заявил: он согласен - с условием, что будет в красной

рубахе, в смазных сапогах; "Кате" это понравилось; папаша же - не позволил;

Сережа отказался от шаферства; Сергея Ивановича Щукина видывал у

Христофоровой я, за сына которой Катя выходила замуж; Щукин держал себя

просто: ездил на простеньком "Ваньке", в набок съехавшем котелке; интересно

описывал он свои путешествия; и смаковал Гогена, Ван-Гога, Сезанна.

Против дома его я видел кучу тулупов, встречаясь с которыми в эти дни я

соскакивал с тротуара, хватался за спрятанный в кармане "бульдог"; на этот

раз краснорожие парни с полупудовыми кулаками весело ржали, выслушивая

интеллигента; он "агитировал" среди них, подставляя мне спину; лица я не

видел; но в спину забил знакомый "басок с заиканьем":

- "Ч-ч-что в-в-выдумали? А? Это все ин-ин-ин-ино-родцы".

Повертываюсь: щукинские, пропученные из-под черной с проседью бородки

губы; "агитировал" он около задних ворот Александровского училища:

х-х-х-хорошо охранять п-п-п-переулок на случай, если бы...; сконфузясь за

него, я - наутек, чтоб меня не узнал; и - попал на Арбатскую площадь; там

стояли "тулупы" во всей грозной силе приподнятых бородищ и сжимаемых

полупудовых кулаков; в эти дни избивали жестоко.

Выявилось поведение буржуазии: заискиванье перед вождями эсдеков,

могущих влиять на рабочих, - до "эс-декских" докладов в салоне; натянутая

фальшь любезных улыбок в ответ на левизну наших слов; и - обращение в

переулках к нас бьющим тулупам.

Невеселые сомнения обуревали, когда я шагал одиноко меж кресел зеленого

моего кабинета, не зная, что делать с собой; поднимались ропоты и на...

Блока: в эти дни я себе самому заповедовал глядеть в корень разногласия с

ним.

Вдруг осенило: "Надо бы сейчас ему написать: все сказать"; а -

почтово-телеграфная забастовка, которой конца не предвиделось; в Москве -

делать нечего; в Петербурге уже заседал рабочий "совет депутатов"107, с

которым считался и премьер Витте; "революция в действии" - билась на месте;

совет виделся крепким.

Просвет последних дней - концерты Олениной-д'Альгейм и дружеские беседы

за чаем в гостиной д'Альгеймов, где интересно смешалися: зверствующая Варя

Рукавишникова, сестра поэта, гологоловый, потерявший волосы брат Николая

Бердяева, Л. А. Тарасевич, бактериолог, лишенный кафедры за левизну, его

"левая" жена, ее сестра, кн. Кудашева, ее брат Стенбок-Фермор, привлекали и

родственницы певицы, Тургеневы; передо мною вырастает фигура сухой,

худощавой, не то моложавой, не то летами почтенной, не то некрасивой, не то

интересной дамы с короткими, полуседыми подстриженными волосами, затянутой

во все черное, пристальными глазами она, рас-ширясь на вас, как будто вас

пьет и на слова отвечает понимающей, грациозной улыбкой, со встрясом волос и

стреляет дымком папироски; головной черный берет от этого встряха свисает на

ухо.

Словом: Софья Николаевна Тургенева (впоследствии Кампиони), урожденная

Бакунина (дочь Николая Бакунина), очень мне нравилась; мне нравились ее

дочки, Наташа и Ася, девочки шестнадцати и пятнадцати лет - по прозванию

"ангелята";108 ими увлекались; мамашу их называли с Сережей мы "старым

ангелом"; в ней была смесь аристократизма с нигилизмом; ее кровь

прорабатывала анархиста "Мишеля" Бакунина, его брата, розенкрейцера, Павла,

Муравьева-Апостола, Муравьева-Вешателя, Муравьева-Амурского и Чернышевых,

потомков Петра Великого: юная Наташа, кокетливо выводя углем усики, делалась

вылитым отроком Петром.

Софья Николаевна интриговала способностью "на какое угодно" безумие,

самопожертвование, на просто "гаф";109 нравилось сочетание острого ума со

встряхом полуседых волос; "сединой в волосах при бесе в ребре" - гордилась

она; она только что разошлась с разорившимся помещиком, Алексеем

Николаевичем Тургеневым (племянником писателя110, отцом девочек); и в нем

взыграли предки-декабристы: он произнес на сельскохозяйственном съезде

эсерскую речь; полиция точила на него зубы; скоро в его квартире стали

приготовлять бомбы, которые раз в фартуке протащили мимо шпиков нянюшка

Ариша и третья дочурка, Таня; Тургенев умер от разрыва сердца, спасшего его

от каторги; полиция, явившаяся его арестовать, наткнулась на прах.

Семейство Тургеневых отметилось остротою тонкого вкуса и наследственным

бунтарством; девочки эпатировали "буржуа"; хотя глазки Наташи серафически

расширялись, однако она уж задумывалась над проблемой Рас-кольникова ("убить

или не убить"); одновременно: читала святую Терезу и Ангела Силезского;

нравились миндалевидные, безбровые глаза Аси; в ее улыбке слилась Джио-конда

с младенцем.

Д'Альгеймы, Тургеневы, Тарасевичи виделись в эти дни мне коммуной; и к

ним тянуло; не раз казалось: зачем в Петербург? Ходить к д'Альгеймам,

прислушиваться к пению Олениной и упокаивать взор на копиях с Ботичелли, с

Филиппо Липпи: на Наташе и Асе.

Раз стоял над Москвой-рекой; закат - злой, золотой леопард - укусил

сердце; оно заныло: "Нет, - ехать, ехать!"

Билет взят: в Петербург!111

Глава вторая

ПЕТЕРБУРГСКАЯ ДРАМА

ПЕТЕРБУРГ

Остановился я на углу Караванной1, откуда писал Блоку: жду его видеть у

Палкина;2 после ссоры с Александрой Андреевной и письма к Л. Д. не хотел

ехать к Блокам; долго сидел я в переосвещенном зале, средь столиков, над

которыми, бренча мандолинами, передергивала корпусами, затянутыми в атлас,

капелла красных, усатых неаполитанцев; и вижу: студент с высоко закинутой

головой нащупывает кого-то за столиком: Блок! Перед ним - похудевшая, в

черном платье Л. Д. пробирается нервной походкой; оба издали обласкали

улыбкой; в протянутой руке Саши прочел: "Объяснение - факт приезда!" Мы сели

за столик, конфузясь друг друга, как дети, которым досталось; и стало

смешно: Саша с юмором воспроизвел "сцены" в Шахматове со взрывом "испанских

страстей"; Л. Д. улыбнулась: "Довольно играть в разбойников"3.

Не было объяснений: стесняла Л. Д.; и кроме того: Блок сумел, точно

тряпкой, снимающей мел, в этот вечер стереть все сомненья; рисую его, каким

виделся он, без еще понимания, почему же в Шахматове был он другим; а он -

вот он какой (увы, скоро опять обернулся "коварным"); пережитое в Шахматове

показалось химерою; Л. Д. встретила с необыкновенным радушием; Александра

Андреевна теперь называла меня просто "Борей", доказывая: мне-де жить в

Петербурге; Москва-де нервит; здесь-де будет теплей; все поглаживая по

плечу, наклоняясь и глядя глазами в глаза; приговаривала с таким ласковым

шепотом:

- "Как вам без нас обойтись? Вы же - наш".

Бекетова, Кублицкие, Блоки расспрашивали о Сереже с участием; думалось:

летний приезд - невпопад; мы некстати вломились с программой собственных

"разговоров"; произошло недоразумение: на почве нервности всех; и его я,

вернувшись в Москву, непременно Сереже рассею.

А "объяснение" с Блоком?4

Но здесь - отступление: этот этап отношений с поэтом подам под вуалью;

в него вмешаны лица, которых роль видится мне до сих пор отрицательной; я не

бросаю прямых обвинений, не зная тогдашних мотивов, создавших из Блока

"врага"; требования себя объяснения эти лица отвергнули; да здравствует

именуемое: "неизреченность"!

Судьба пошутила: в "Начале века" я рассказал, как встал на дороге

Брюсова; не прошло и двух лет, как... Блок встал на моей дороге.

Была в Петербурге дама; назову ее Щ.;5 мне казалось: мы любили друг

друга; часто встречались; она уговаривала меня переехать;6 я ж был уверен:

ее любит и Блок; перед Щ. стояла дилемма: "Который из двух?" Я хотел сказать

Блоку, что может он меня уничтожить; он может просить, чтоб убрался с пути;

коли нет, то настанет момент (и он близок), когда уже я буду требовать от

него, чтобы он не мешал.

Вот с чем ехал.

Объятья поэта, открывшие мне роковой Петербург, означали одно: "Боря, -

я устранился"; я этот жест принял как жертву; взрывом взвинченной

благодарности на него отвечал; а ревнивая подозрительность, что неправильно

мною понят жест Блока, - отсюда.

Зинаида Гиппиус - моя конфидентка в те дни - мне внушает доверие,

прибирая этим к рукам; она укрепляет во мне убеждение, что я - для Щ. и что

Щ. - для меня;7 разговор с Зинаидою Гиппиус, посещения Щ. и простертые

братски мне руки немого поэта - причины, почему иные поступки мои в эти

дни - диковаты; не ясны: Блок, Щ.; ведь последняя, не объяснивши себя, меня

вынудила скоро думать, что изнанка ее обходительности - эксперимент похоти,

сострадание - любопытство к мушиному туловищу с оторванной головой,

"чистота" - спесь и поза комедиантки, взывание ж к долгу -

безнравственность; когда Блок разрешился поздней прямым словом о Щ., то упал

повод к вражде с ним; в годах восстанавливались человеческие отношения.

Раз только Блок в эти дни объяснился со мной, посвятивши в туманы

"Нечаянной радости"; он взял меня за руку:

- "Мне, Боря, надо тебе показать кое-что без мамы и, пожалуй, без

Любы".

Из оранжевой столовой Кублицких увел в уединение сизого своего

кабинета; меня усадил на диван и сел рядом, поставив рой сбивчивых образов;

они-де касаются его жизненной сущности: и они-де связалися с пахнущею

лиловой фиалкою; цвет ему заменил категорию; красное, желтое или лиловое -

значили: идеализм, материализм, пессимизм; прикасаясь к руке, он приблизил

свои голубые глаза, расширяясь доверием:

- "Цветок пахнет душно: лиловый такой и ночной".

И он спрашивал: что значит вот этот лиловый оттенок среди прочих, - с

отливами в аметисты и в пурпур; но синеватый, тяжелый оттенок связался мне с

Врубелем: цветок, вырастая, вел Блока в лилово-зеленые сумерки ночи; поэт в

поясненье своих ощущений прочел мне наброски поэмы "Ночная фиалка":8 о том,

как она разливает свой сладкий дурман; удручил образ сонного и обросшего

мохом рыцаря, перед которым ставила кружку пива девица со старообразным и

некрасивым лицом; в генеалогии Блока она есть "Прекрасная Дама",

перелицованная в служанку пивной, подобной "бане с пауками" (бред

Достоевского);9 позднее "служанка" в поэзии Блока выходит на Невский

проспект, предлагая "услуги" ночным проходимцам; в печати указывал я, что из

"розы" здесь вылезла "гусеница" (скорлупчатое насекомое "Идиота");10 Блока

же силился я прочесть без "идей": только в логике ощущений; повеяло таким

душным угаром, в чем я и признался ему; он сказал мне в ответ:

- "Так что ж... хорошо".

Он вполне отдался уже субъективным эмоциям, превращая обстание в

материалы к "Comedia dell'arte"; 11 Л. Д. - явно мечтала о сцене; Блоки

слушали Вагнера; еженедельно у них собиралася молодежь: все поэтики и

музыканты.

У них я встречал юного говоруна с взъерошенными мохрами; студентик,

махая руками, кричал за столом; со мной спорил о физике; скоро ж Блок

показал мне стихи, изумившие яркостью; автором их оказался "студентик"; так

я встретился с Городецким12.

Здесь помню и Пяста и Е. П. Иванова:13 оба - студенты; Иванов меня

поразил ярким цветом бородки, мохрами, веснушками; Иванова Блок очень чтил:

- "Он - совсем удивительный, сильный; спроси-ка его: он все тебе

скажет; придет и рассудит; спроси-ка!.."

Иванов и Пяст - друзья Блока; на похоронах его Е. Иванов ко мне подошел

и, взмахнувши рукой, стер слезу со щеки рукавом:

- "Ушел... Мы остались тут: догнивать!" Соединение веселой легкости с

лаской было лишь авансценою, на которую влек меня Блок, а не фон отношений;

последний - жуть крадущейся катастрофы, грозящей нам с ним; но на попытки

коснуться ее Блок как бы говорил:

- "Переезжай в Петербург; тогда выясним". А улыбкой своей договаривал:

- "Будем - играть; и когда игра выразится, - то ее примем мы".

Мережковские мне не раз повторяли:14

- "Блок развел декадентщину; а вы, Боря, - с идеями: вам с ним - не

путь; вам путь - с нами".

Но "путь" с Мережковскими, в этом теперь убедился, - не путь!

У БОГОМУДРОВ

У Мережковских я был тотчас же по приезде;15 и, по примеру прошлого

года, был ими перетащен в уже не интересующий быт; [См. "Начало века", гл.

четвертая] мне выцвел он; я удивлялся холодному любопытству к происходящему

и выхолащиванию из него бескровных идеек, с которыми носились как с

динамитом; оговариваюсь: Мережковский, пожалуй, еще с большим усердием

нарыкивал "революционные" лозунги, публицистически овладев своей темой и

выявив всю ее уродливость для меня в спорах с здесь собирающимися людьми о

том, от какого радикального попа сколько процентов церковности нужно

вспрыснуть "папствующему" радикалу, чтобы он умел взмахивать, как знаменем,

"революционным" крестом; революция, все ж кое-как зацепившая этих людей год

назад, теперь ими виделась даже не из окон, которым подставлялась спина;

протопопик нового сознания, Мережковский, делатель литературных бомб,

издаваемых Пирожковым16, взрывал нестрашных и дряхлолетних епископов; места

последних уже занимали: Зинаида Гиппиус, благословляющая лорнеткой, и

миропомазующий перчаткою Дмитрий Владимирович Философов; он наталкивался на

Булгакова, стоящего за не столь благовонное мирро; кандидатами последнего

стали - Свенцицкий и Эрн, руководители братства борьбы: православия с

православием.

В этой компании я, обиженный за рабочий вопрос, все еще существующий

вне "Нового Иерусалима", сошедшего с небеси, пока что только в красной

гостиной и именно перед козеткой, с которой "епископесса" себе притирала к

руке туберозу "Лубен" [Духи], выпуская из крашеных губ "благодать"

папироски, - обиженный, я становился заядлым "марксистом"; но мне

доставалось от встряха бердя-евского кудря и от тиком высунутого языка,

которые аргументировали: ненужность, праздность и не модность подобных

вопросов после того, как Николай Бердяев все это преодолел в последней

статье; и потому: кричащий факт всеобщей забастовки - явление запоздалое,

"ставшее"; он проповедовал лишь "становление" здесь разрешаемой антиномии

меж пока не молящимся и поэтому грешным "святейшим" политиком Струве и еще

не кадетствующим, но молитвой уже святым протопопом; он разрешал антиномию

тем, что Николай Бердяев, придя к молитве и к Струве, - центральная ось,

через которую бегут токи мирового переворота; антиномию коллегия почтенных

людей разрешала весь месяц; а Мережковский кричал:

- "Боря, - вы, такой, каким мы вас знаем, - как можете вы увлекаться

марксистской схоластикой, сдобренной неживым кантианством?"17

Я не мог доказать, как ни силился, что и рабочий вопрос, и теория

знания не "увлечение на стороне", а проблема, в сложностях которой запутался

и не я, а - культура.

Темпераментней, но уже других, мне казался Булгаков, хватавшийся за

черную бороду, поджимавший губы цвета владимирской вишни и устремлявший в

кончик стола глаза цвета... тоже владимирской вишни; скоро я замолчал,

сославшись на зубные боли, весьма донимавшие целый месяц; был же горько

разочарован не только в круге интересов всех, меня окружавших; в Москве

пережили мы сердцем октябрьские дни; как ни барахтались в трудностях найти

себе дело; как ни был комичен Петровский, схватившийся за железную жердь

(против пушек); как ни был комичен сухарь, Киселев, пригласивший нас к

"минной" деятельности, - а все ж в наших жестах изживался порыв,

прохвативший насквозь; ведь неспроста Пигит в свое время мечтал бросить нас,

"аргонавтов", на первую баррикаду; за этот порыв, пусть наивно пережитой, и

хватался я, как за сердцу близкую память, - при созерцании этого

организованного безделья "передовых" общественников.

Почему ж, меня спросят, торчал здесь? Я ждал окончания ежедневного

галдежа, чтобы после него при камине всю ночь напролет посвящать сестер

Гиппиус (3. Н. и Т. Н.) [См. "Начало века", глава четвертая] во всю

сложность создавшегося положения между Щ., Блоком, мною; сочувствие, пусть

показное, меня бодрило; всему прочему лишь механически я подчинялся -

"постольку поскольку"; и хаживал с Мережковским к Розанову, к Бердяеву, к

Вячеславу Иванову, салон которого уже распухал [См. "Начало века", глава

третья].

ЧУЛКОВ, МЕЙЕРХОЛЬД, БАКСТ, РЕМИЗОВ

Передо мною вырастают: Г. И. Чулков, В. Э. Мейерхольд, Л. С. Бакст, А.

М. Ремизов.

Георгий Иванович Чулков очень нравился;18 он бросался на все точки

зрения; и - через них перемахивал; но от этих спортивных занятий прихрамывал

он то на правую, то на левую ногу.

Еще в прошлый приезд его образ связался с влетанием в комнату: дверь

распахнулась - влетел Чулков с дыбом взбитыми волосами, - худой, впалогрудый

и бледный, поднявши сквозняк; резолюции, протоколы, бумажки, взвитые,

уносятся в вентилятор; Георгий Иваныч, присевши, стучит двумя пальцами: на

мимеографе;19 и от него из редакции "Вопросов жизни"20 "несется" он с пачкой

листков, иль размноженного протеста, торчащего из его фалды с платком

носовым; сюртучок его, узенький, с короткими рукавами; Георгий Иваныч басит

трубно: в нос; а клок волос пляшет; махает рукой; набасив, намахавшись,

настукивает он сызнова.

Он всегда оголтелый: и это - от всех преодоленных позиций; недоуменье в

его широко открытых глазах; рот - полуоткрыт: через что перемахивать, когда

все уже вымахано? Махать в бездну? В такие минуты истинно Зевесова,

многохохлатая голова со взбитыми в щеки кольцами густой бороды, коль сбрить

бороду, напоминает голову мистера Дика ("Давид Копперфильд"), особенно когда

он влетит в идэ-фикс; мистер Дик не умеет изъять короля Карла Первого из

своих мемуаров, которые в образе бумажных змеев затем летают под небом;2

Георгий Иваныч страдает настойчивым зудом: поспеть первым куда бы то ни

было; быв в ссылке с Дзержинским22, партийцев своих обогнав, он бросается

перегонять декадентов; и в этих усилиях он припирается к религиозным

философам; его застаю уже на другом перегоне, когда, перегнав Мережковских и

сбив с ног Булгакова, на которого он налетел, локтем трахнув под бок Анну

Шмидт на бегу23, догонял он Иванова, Вячеслава, чтоб вместе с ним броситься

к Блоку: его обгонять - в манифесте от имени мистических анархистов;24 он им

известил - Мейерхольда, Иванова, Блока, что, собственно, есть Мейерхольд,

Блок, Иванов.

Меня же влек пафос его; влекла истинно героическая попытка, заранее

обреченная на неудачу: вздуть пламя из еле тлеющего пепелища "Вопросов

жизни".

Бывало, он выставит перед собой свою руку, встопыривши пальцы; и это

подобие лапы орлиной качает он в воздухе, целясь глазами в ладонь и ее

наполняя, как чашу, своими словами; но вдруг, от нее оторвавшись глазами,

хватается за покрытый холодной испариной лоб, удивляясь тому, что из слов

его вытекло вовсе не то, что втекло: втек - схематизм Мережковского; вытекло

же - козлиное игрище: с Вячеславом Ивановым; носом пыхтит, оговаривается; и,

не зная, как справиться со всеми точками зрения, их изживает "стоустым" он

воплем, в изнеможении бросаясь на стул; отирает испарину и опрокидывает

стакан вина себе в рот: содержание ж слов остается-таки под углом в 90№ к

себе самому; "следовательно" не вытекает из "так как"; "так как" он следовал

в ссылку, то - прав Иванов и Блок!

Встает мне с Зевесовой головою, закинутою в анархию, с рукой, брошенной

в мистику, с корпусом, обращенным к левейшим заскокам левейших течений в

искусстве; и - все ж: меня тянет к нему; он весь - подлинный, искренний,

истинно Прометеев пыл (а не "пыль").

Ставлю я образ молодого Чулкова: "Чулкова" в бороде, - еще не "врага";

когда ж он сбрил бороду, из парикмахерской вышел страдающий молодой человек

с синевой под глазами и с заостренным очень бледным ликом больного Пьерро; в

эти годы ему я приписывал множество злодеяний; 5 от этого приписания поздней

хватался за голову, восклицая по адресу себя самого: "С больной головы да на

здоровую"; я имел основания быть недовольным Ивановым, Блоком; откуда ж

следует, что Чулков - "виноват"?

Еще позднее: Георгий Иваныч - уже седогривый, уравновесившийся,

почтенный, умный, талантливый литературовед, труды которого чту; и этот

Георгий Иваныч прекрасно простил мне мои окаянства26.

Но не "врага", не "почтенного деятеля" вспоминаю на этих страницах, а -



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Андрей Белый «Петербург»»

    Документ
    Роман «Петербург» – одно из самых ярких явлений русской прозы начала ХХ века – по праву считается главным произведением Андрея Белого. Действие его разворачивается в октябре 1905 года, в период массовых забастовок рабочих.
  2. Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах

    Книга
    "На рубеже двух столетий", "Начало века" и "Между двух революций" - лучшее, что написано Белым после "Петербурга", - утверждает автор первой советской книги о Белом Л.
  3. М. Л. Спивак\ А. Белый На склоне Серебряного века Последняя осень Андрея Белого: Дневник 1933 года (Публикация, вступительная статья, комментарии М. Л. Спивак)

    Статья
    Публикуемый документ рассказывает о событиях лета и осени 1933 г., последнего лета и последней осени в жизни Андрея Белого (1881—1934)*. С мая по июль он с женой Клавдией Николаевной Бугаевой (1886—1970) отдыхал в писательском Доме
  4. Iii. Культурный национализм и историческая мифология: от элитарного почвенничества к массовому сознаний культурный национализм как разновидность утопического сознания основан на историческом мифе

    Документ
    Культурный национализм как разновидность утопического сознания основан на историческом мифе. Примечательно, однако, что несмотря на разделяемый теоретиками культурного национализма релятивизм относительно объективности исторического
  5. Андрей Белый Начало века Воспоминания в 3-х книгах

    Книга
    Разнобой Экзамены Смерть отца Леонид Семенов "Золото в лазури" Переписка с Блоком Кинематограф "Аяксы" "Орфей", изводящий из ада Знакомство За самоварчиком "Аргонавты" и Блок Ахинея Брат Старый

Другие похожие документы..