Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Доклад'
Предыдущий отчетно-выборный съезд ТСС РБ состоялся 10 апреля 1 года. И сегодня нам предстоит рассмотреть ход развития туристского движения за 1 -2002...полностью>>
'Урок'
В настоящее время в общеобразовательных учреждениях развивается перспективная образовательная технология – учебно-исследовательская деятельность учащ...полностью>>
'Документ'
Полонской. Турнир короля Иоанна. Перевод Л. Мея. Из книги «Восточные мотивы» 18 9 Канарис. Перевод Вс. Рождественского....полностью>>
'Тематика курсовых работ'
Договор складского хранения (особенности хранения вещей в ломбардах, банковских учреждениях, в камерах хранения, гардеробах и гостиницах, секвестр, х...полностью>>

Андрей Белый Между двух революций Воспоминания в 3-х книгах

Главная > Книга
Сохрани ссылку в одной из сетей:

поединки; спрятавши острия рапир за цветы (Шахматово пылало пурпурным

шиповником), наносили друг другу удары. Раз Л. Д. не выдержала, воскликнув:

- "Ишь - стали "испанцами": Бальмонты какие-то!"60

И кто-то предложил:

- "Давайте играть в разбойники!"

Вздрогнула Александра Андреевна. Сережа запел: "Не бродил с кистенем я

в дремучем лесу";61 Л. Д. - усмехнулась; Блок издал носовой звук и жалобно

заширил мутные, голубые глаза; сидел растаращей на стуле; мне его стало

жалко; думалось: Сережа - жесток; он мне виделся Брандом62, которому не во

всем я сочувствовал, предпочитая ему не фанатика; но перед ним сидел

"дурачок", или - поза умницы Блока; этой позою мстил избалованный близкими.

В таких условиях я предпочел "Бранда"; не благороден ответ на прямой

удар в грудь экивоком от рода (Бекетовы - не Коваленские-де); "отродье"

карлика Миме, не Зигфрида63, наносило такие удары [См. "Кольцо Нибелунгов"].

Правду сказать: припахивали дворянские роды; припахивали и слова: кто

чье отродье; уродлива философия рода, преподаваемая поэмой "Возмездие", в

которой описан упадочник, профессор Александр Львович Блок; всякая родовая

мораль - поворот на "Содомы"; не "выродок" ли отравил кровь поэта? Что там

"Коваленские"! У каждого собственного "добра" довольно.

В 1905 году, сидя в "гнезде", А. Блок с видимым наслажденьем выслушивал

колкости по адресу чужого "гнезда"; и - думал я: уничтожить бы "дворянские

гнезда"; они - "клопиные гнезда"; скоро я требовал решительных действ, а не

только митингов протеста - от всех тех, кто себя причислил к интеллигенции,

независимо от того, Бекетовы ль, Коваленские ль, Блоки ли они; я должен

сказать: то, что я выслушал в Шахматове за чайным столом, что потом

дослушивал в Дедове о Бекетовых, Коваленских, видящих лишь чужие сучки, а не

"бревна" свои64, лишь усиливало желанье ударить по всем "родам" одинаково.

ТАРАРАХ

Никчемная жизнь вела к взрыву, который случился не так, как его

ожидали.

Вот как он случился.

Блок просил читать "Дитя-Солнце", мою поэму: в грозою насыщенный день;

был Сережа угрюм; он остался сидеть над своим словарем, морща брови,

готовясь к каким-то решеньям, продумываемым на прогулках; бывало, сидит: как

укушенный встанет, рассеянно спустится со ступенек террасы; и - ну: замахал

километрами - по полям, лесам, топям; вернется веселый; его ни о чем не

расспрашиваю: расскажет и сам.

Итак, - я читал, имея перед глазами террасу: со сходом в сад; я

случайно увидел, читая, сутулую спину, нырнувшую в зелень: Сережа - в

тужурке, без шапки, прошел там... Читал два часа; Блоку нравились ритмы

поэмы; он их обсуждал; уже подали чай: уже - ночь.

- "Где Сережа?"

- "Наверное, шагает в окрестностях; и сочиняет стихи".

Я же знал, - не стихи сочиняет, а ищет решенья; чай - выпит.

- "Сережа?"

- "Как в воду канул!"

Пробило одиннадцать: и мы сошли в сад; мы кричали:

- "Сережа!"

Обегали все дорожки; шагали по полю; над лесом повесился месяц,

вытягивая наши тени на желтых своих косяках, полосатящих луг; где-то плакал

сычонок.

- "Се-ре-жа!"

И кто-то сказал:

- "А в лесах много топей; коли попадет, то... Был случай..."

- "Се-ре-жа!"

Блок в стареньком, пегом своем пальтеце с перетрепанными рукавами

казался длинней и рукастей, когда подобрал длинный кол; он, его прижимая к

груди, на него опираясь, топтался растерянно, полуоткрыв рот: стоял без

шапки; кольца вставших, рыжеватых волос завивались; и месяц облещивал их.

Било издали: час!

Мы вернулись и почему-то втроем оказались в верхней комнате: моей и

Сережиной; растерянная Александра Андреевна осталась внизу; ее сердце

шалило; Л. Д. уронила голову в руки; и куталась молча в свой темный платок;

у всех была одна мысль: "Болотные окна!" Блок теперь поминал Сережу - с

сочувственной мягкостью; стало светать; тут увидели шейный крестик, забытый

на столике: зачем его снял он с себя? Л. Д. на меня покосилась с тревожным

вопросом в глазах; ей ответил на мысль: "Никогда!"

- "Ты уверен ли?" - переспрашивал Блок.

Мы глаз не смыкали в ту ночь; и сидели на лавочке в розовом косяке

восходящего солнца, передавая глазами друг другу: "Пожалуй что... окна"; в

шесть часов верховые опять ускакали в лес: обследовать топи; Блок, севши на

рыжую лошадь, за ними умчался галопом; говорили: надо бы заявить о

случившемся в волости; надо бы обследовать ярмарку в Тараканове.

Я без шапки пустился бежать по дороге в синейшее утро: ни облачка;

вспоминалась кончина родителей друга; и бедствия, случившиеся в его роде;

неужели стряслось и над ним?

Ярмарка: останавливал - баб, мужиков, писарей и торговцев:

- "Не видели ли студента, - без шапки, в тужурке, в больших сапогах,

сутулого, темноусого?"

Обежал все ряды: ничего не узнал; вдруг - сзади: за локоть:

- "Эй, - спросите-ка женщину из Боблова: она - видела".

Женщина вытолкалась:

- "А вы про студента из Шахматова?"

- "Да".

- "Они ночевали у нас: я сама-то от Менделеевых; студент пришел ночью;

собаки наши было его покусали; барышня с барыней чаем поили; у нас ночевал".

Я - понесся обратно; кричал еще издали:

- "В Боблове, в Боблове он".

Александра Андреевна, которая задыхалась всю ночь, - тут не выдержала:

прошипела со злостью:

- "Эгоист с черствым сердцем... Никому ничего не сказал... Ушел в

гости... А мы-то!"

Л. Д. улыбнулась; Александра Андреевна, это видя, - пошла и пошла: и

тут - о, господи - "род"; Анну Ивановну Менделееву не любила она, отделяя

"Любу" от матери ("Люба" же ненавидела - "тещу"); "Менделеевы" не чтились

"Бекетовыми"; визит в Боблово был истолкован по-своему: "отродье" сделало

этот визит, имея мысль заключить союз с Менделеевыми в "пику" Блокам: вот,

вот-де они, - "Коваленские"!

Ход этих мыслей я тотчас же понял; он был оскорбителен мне; я подумал,

что "мамы" и "тети" в своих родовых подозреньях не лучше "Сен" и "Душ", -

бледных дев, омрачивших последние месяцы О. М. Соловьевой [См. "Начало

века", глава вторая], ослабленной ими до... нервной болезни. О, гнезда

дворянские: "Души" и "Сены", и "мамы", и "тети", и "бабиньки".

О, - fin de siecle! [конец века (фр.). - Ред]

Я - сдержался.

Сережу мы ждали к обеду; но он не явился; под вечер из лесу всплакнуло:

захлебываясь бубенцами, нарядная, пестрая тройка вдруг выскочила из

деревьев; Сережа, без шапки, махал из нее, хохоча; но его Александра

Андреевна как обухом:

- "Что ж, по-твоему, ты так поступил?"

Скажи просто, - он сконфузился бы; перед "тетушкой" извинился бы;

услышав шипение, он вместо всякого объяснения "казуса" с ним заартачился:

- "Я поступил, как был должен".

Под "долгом" он разумел лишь продолжительную прогулку: он мыслил,

гуляя; его слова были приняты в другом смысле, для него обидном: он нанес-де

визит в Боблово в чью-то "пику"; визит был обдуман-де65.

- "Думал ли ты, что я могу умереть?"

- "Мой долг..."

- "Так из долга ты можешь переступить через жизнь?" - развивала свою

"психологию" тетушка; это значило: "Иван Карамазов перед убийством отца";

она же мне говорила: Сережа-де - вылитый Иван Карамазов; под

"карамазовщиной" - разумелась злосчастная "коваленщина", Иван Карамазов -

черств; его братец - чувственен; черствость и чувственность сочетаются: в

черствую чувственность; и это-де случай Сережи; а почему не сынка? "Саша"

Блок, молчавший в ответ на просьбу быть внятным, - не черств ли? И "Саша"

Блок, посещающий проституток, - не чувственник ли? Это все не в стиле

Сережи, открытом и чистом.

Багрово засвирепев, он молчал; вопрос повторился:

- "Так можешь из долга переступить через жизнь?" Брови сдвинулись:

- "Могу!"

И он был прекрасен, когда высказывал то, чему аплодировали и Бекетовы:

Каляев и Савинков приводили в восторг их; в эти ж года слово и дело

расходилось не в Сереже, а в Саше.

Мы стояли втроем перед домом; Сережа ушел; я ж излился в словах, очень

резких, по адресу Александры Андреевны; и - обратился к Блоку:

- "Я более не могу: я уеду".

- "Тебя понимаю", - ответил мне Блок. То же сказал и Сережа:

- "Тебя понимаю".

- "А ты?"

- "Ну уж нет, - усмехнулся со смыслом он, - я остаюсь"66.

Он мне стал объяснять казус с Бобловым: все эти дни много думал о Блоке

он над словарями, затая от меня процесс своей мысли; для него провалился

"кузен", точно в топь, в галиматейные образы "Нечаянной радости", которые

силился увить розами он; гниловата ли "мистика" В. Соловьева, коли из нее

вырастает подобное, - вот вопрос, поставленный Сережей.

- "Я шагал по лесам, разобраться во всем этом; вдруг, как звезда,

осенило меня: есть, есть путь; веру в жизнь я почувствовал; тут вижу: заря

впереди; я сказал себе: "Ты иди: все вперед, все вперед, не оглядываясь и не

возвращаясь; путь - выведет"; я очнулся от мыслей; я понял, что я

заплутался, и оказался под Бобловым".

В эту минуту он был угловат, но прекрасен67.

Последней визитной карточкой обитателей Шахматова к нам влетела из окон

летучая мышь; мы ее выгоняли, подняв свои свечи; я утром уехал; и более не

был здесь.

Пережитое стояло, как боль; предстояло еще мое личное столкновение с

Блоком (я был "секундантом" Сережи пока); мне казалось: противник коварен;

не скрестит меча своего он с моим: "Боря, Боря" - с задумываньем удара мне в

спину; горела обида за оскорбление друга; задумался и - пролетел мимо

Крюкова; вот и Москва; но на что она мне?

На перроне, купивши газету, узнал: взбунтовавшийся броненосец

"Потемкин" ушел из Одессы в Румынию;68 ненависть к "гнездам", к традициям

переплеталась с ненавистью к режиму.

"Ага, - думал я, - началось: навести бы орудия на все Одессы, столицы,

усадьбы; и жарить гранатами!"

И - попадаю я в Павшино [По Виндавской дороге], не зная зачем; здесь

товарищ, Владимиров, этим летом расписывал церковь в имении Поляковых; я

вылез из мрака пред ним; он же ахнул:

- "Лица на вас нет!"

Утром еду я в Дедово; умница "бабуся", увидев, каким стал у Блоков,

меня ни о чем не расспрашивает; на ее устах змеится та сладенькая улыбочка;

по адресу же Бекетовых - тонкие жальца; известно-де ей: тяжеловаты Бекетовы;

Саша Блок - недоросль; словом, - "гнездо"; я знал: эти "гнезда" - "змеиные";

Дедово - тоже.

На следующий день - Сережа:69 худой, опаленный, оскаленный смехом.

- "Ну как?"

- "Ничего, - подмигнул он мне дьявольски, - жарились в мельники!"

Вместо внятного объяснения он предложил: биться в карты; над картами

три дня орал он:

- "О, карты, о, карты!"

Раскланялся: больше туда - ни ногой; "объяснился" позднее - полемикой

нашей в "Весах".

Блок не понял "иронии" карт, означавшей ведь: с "умницей" - с тем

говорить любопытно; с тобой любопытно сыграть в "дурачки". Партия карт

отразилась в поэзии Блока стихотвореньем, написанным: вслед за карточной

битвой.

Палатка. Разбросаны карты.

Гадалка, смуглее июльского дня,

Бормочет, монетой звеня,

"Слова слаще звуков Моцарта"

[Последняя строка взята из баллады Томского в "Пиковой даме"] 70.

Это карты судьбы: человеческих отношений!

В начале лета в Дедове была мода на Оссиана, Жуковского; к концу лета

на наших столиках лежали: Достоевский и Гоголь: мы сократили "бабусины"

сказки за чайным столом; исчезла и "крылатка" В. Соловьева; Сережа ходил

теперь в красной рубахе; крушенье утопии о человеческих отношениях

отразилось в статье моей "Луг зеленый";71 вечерами, когда из окон "бабуси"

мерцали осиного цвета огни, шли в село Надовражино из обвисшего цветами

"гнезда"; и там покупали себе папиросы "Лев" (шесть копеек за пачку); все

это выкуривалось у Любимовых, где задорней орались "бунтарские" песни; и им

иногда откликалось издали революционное Брехово [Село недалеко от Дедова],

мерцая огнями; и там парни пели: "Вставай, подымайся" 2.

О Блоке не было произнесено ни единого слова.

По приезде в Москву я получил пук его темноватых, последних стихов:

невпрочет73. Я послал свое мнение о них;74 в ответ на него - Л. Д.

уведомила, что она оскорбилась;75 после чего ей писал: предпочитаю пока наши

письменные отношения ликвидировать76.

ИЗ ТАРАРАХА В ТАРАРАХ

Переезд из Дедова в Москву77 подобен спрыгу с утеса - в волны; смыт

островок вытягиваемых сказок: таким оказалось Дедово; забыт инцидент с

Блоками; недаром Брехово издали посылало нам революционные песни; недаром в

Дедове мы подымали протест, превышавший повод к нему; повод - ссора кузенов,

эффект - взрыв, пережитый органами чувств, реагировавших не на ход событий

моей личной жизни.

Москва клокотала - банкетом, митингом, взвизгом передовиц: о "весне" в

октябре и об октябре в весне; клокотали салоны; из заведений, ворот заводов,

подвалов выскакивали взволнованные, говорливые кучки с дергами рук, ног и

шей; пыхали протестом и трубы домов; казалось: фабричный гудок вырвался: в

центр города; мохнатая, манчжурская шапка на самом Кузнецком торчала

вопросом; человек с фронта подымал голос: "Так жить нельзя"; рабочий явился

из пригорода смущать пернатую даму с Кузнецкого Моста.

Растерянный министр "Мирский" мирил всех со всеми расплывчатым

обещанием, вызывая взрывы разноголосицы78.

В воспоминаниях не осталось следа о том, что твердили мне о Цусиме,

Артуре79, о мире с японцами, о парламенте и о законодательно-совещательном

соборе; не тематика споров о способах штопанья дырявистого гниловища меня

волновала; хотя ею были заняты две трети знакомых: Астровы, Рачинские,

Кистяковские, даже... Щукин.

Я даже не понимал, до какой степени я уже не ответствую большинству

тех, с которыми связывали и знакомство и дружба; мой пафос был - ненависть

ко всему режиму, не к дырам его: традиции, быту, системе правления; знакомые

еще не видели моего полевения, подсовывая протесты, которые еще охотно

подписывал я; оппозиционный душок шел от каждого: "Как возмутительно!"

Таково - шелестение интеллигенции: правого и левого бескрылых крыльев:

до дней забастовки. Каждый строчил бумажку; и с нею летал по кружкам,

организуясь и согласуясь; не до меня, "путаника", которому простителен и

левый заскок, котируемый как "стихотворная строчка" (не более): "Кричите -

вы; кричим - и мы; вы - по пустякам; мы - о деле".

Собирались - у того, этого, десятого-пятого; голосовали - за то, это,

десятое-пятое; недоразуменья одних из "нас" с другими из "нас" еще казались

случайны; и Астров весьма опечалился, когда я, Володя Поливанов, Петровский

и Эллис бросили обвинения "старикам" нашего сборника "Свободная совесть",

что готовимый для второго сборника материал - слащеватая заваль;80 удивился

М. Н. Семенов, скорпионовский "дядька", сперва - репетитор детей Плеханова,

потом носитель цилиндра, когда я сцепился с ним; а Леонид Семенов, завтра

эсер, избиваемый черносотенцами и заключенный в тюрьму, еще восклицал,

побывавши у Астрова: "Как там славно: не по-петербургски!" Присяжный

поверенный Кистяковский, принимавший Эллиса, не видел анархии в его

выпускаемых с быстротой пулемета словах; Эллис же алогически вынырнул: в

марксистских квартирах, когда-то им посещавшихся, таща из них и меньшевиков

и большевиков - к нам; около него вижу товарища Пигита входящим в наши

квартиры; он, нас взяв за рукав, длинноносый и большеглазый, дудел о

браунингах, транспортируемых из Финляндии; и предлагал красными пропученными

губами: "У меня есть для вас".

Юноша нашего кружка, студент Оленин, с браунингом, от Пигита поздней

удалился за город: упражняться в стрельбе.

Кистяковский еще терпел Эллиса, пока этот предавал огню и мечу не

Москву, а весь мир; я еще не узнал будущего "героя" Кронштадта, Бунакова

Непобедимого, в Илье Фундаминском81, скромно сидевшем у Фохта; пьянистка

Сударская, жена Фохта, была в тесной связи с эсерами; а сестры Мамековы,

посетительницы религиозных собраний, - с группою Савинкова; знали друг друга

в литературных кружках; не знали еще - кто какой политической ориентации; и

Морозова, меж Лопатиным и Хвостовым склонясь ко мне, очень мило конфузилась

под трелями моего голоса, певшего об Эрфуртской программе82.

- "Да, да, конечно... Прекрасно... только вот: заря и Ницше".

Я ж: зорями - зори: а революция - революцией; все это свяжется: в

царстве свободы; умная барышня, Клара Борисовна Розенберг, в салоне которой

бывал Каблуков, мне это доказывала меж двумя цитатами: из Ницше и...

Энгельса; тайные организации уже брали "салон" на прицел.

Университет сам по себе интересовал мало; его новый "ректор от

автономии", князь С. Трубецкой, пока еще "умиритель" студентов, открыл для

сходок аудитории; сходки шли перманентно; ежедневно торчала моя голова из

моря тужурок, чтобы потом штурмом атаковать двери квартир: и внедрять в

сознания обитателей речи ораторов; я встречал сочувствие у Владимировых; я

кричал с воспаленным Рачинским, а прятавшийся под мамашиной юбкой Эртель

кивал из-под юбки мне: бомбы - не для него, а для нас.

- "Я же чеаэк науки, Боинька".

Я себя не узнал; папа бы сказал: "Что с тобой, Боренька?"; я поднял

руку за немедленное прекращение всех занятий с превращением университета в

трибуну революции; аудитория ж голосовала за эту трибуну, но - с сохранением

занятий; ректор, князь Трубецкой, не раз появлялся на кафедре; он вытягивал

оттуда длинную шею и прижимал к груди руки в усилиях нас усовестить; он

поставлен был перед неизбежностью: запереть двери аудиторий, чего не хотел,

иль сложить ректорство, которого он добился для прав университета.

Помню последнее его появление с усилием "спасти" автономию; тщетно: в

стенах университета была свергнута власть, изгнаны либералы; шел же турнир:

эсеров с эсдеками; Трубецкому не дали договорить; уронив на кафедру руки и

упираясь на них, он глазами, полными слез, оглядывал море тужурок:

- "Эх, господа!"

И, махнувши рукой, вышел он.

Скоро он попал в Петербург; и взлетел там в министры; но с разорванным

сердцем упал на "министерском" собрании; Сережа был у него, в силу традиций

детства, в Москве незадолго до его смерти; он нашел его возбужденным;

Трубецкой то бил себя в грудь и доказывал "безумие" нашего поведения; то,

невесело веселясь, исходил в шаржах.

В эти дни я - пара Эллису, сгоравшему без остатка; то влетал он с

марксистом, а то - с драматургом Полевым, - плодовитым, бездарным;

обтрепанный, длинноволосый, хромой (кажется, с деревянной ногой), Полевой

опирался на палку, и все ею взмахивал, свергая традиции, быты, редакции; он

зачитывал Павла Астрова своими драмами, от которых мы падали в обморок; мы

прозвали этого читуна - Капитан Копейкин!84 Леонид Семенов, супясь,

упорствовал:

- "Такие, как он, интереснее Дягилевых!" Забежав без калош, наследив

на полу, Эллис плюхался

в плюши кресла в сыром пальтеце, в набок съехавшем котелке; и тяжело

дышал, мне подставив зеленое ухо (изговорился, избегался); отдышавшись,

куда-то все влек:

- "Будет и Череванин!"

Мы с ним мчались по взъерошенной улице; и - бежали кругом; вероятно -

добрая половина бежавших - бежала на митинг, где на стул уже вставал

присяжный поверенный Соколов, чтобы басом бить в сердце дам, где со стула

уже квакал Бальмонт, обдавая презрением "трусов"; от Эллиса узнаю, что

рабочие готовятся выступить; он мчал меня по каким-то квартирам - без

передышки, без отдыха: от похорон Трубецкого до похорон Баумана;85 и -

ничего не помню; какой-то туман; вот с знакомого дивана мадам Христофоровой

поднимается Озеров, экономист, уясняющий нам ситуацию дня; Христофорова ему

кивает умильно: она поняла теперь; она едва отдувается от налога,

потребованного Эллисом: в пользу организаций; у нее бывает и умница К. Б.

Розенберг; эта, по-моему, открывала сеть пунктов для записи давления и

политической температуры салонов; записи ориентировали, вероятно, эсдеков.

Все - туман: в эти дни: Христофорова, Озеров, Розенберг и Пигит,

неумело куда-то тащащий словами о браунинге и десятках; раз он прочитал нам

стихи; все мы писали стихи о "вершинах"; но мы ж - декаденты; мы - ахнули:

и... и... Пигит стал за нами шагать на вершины.

- "Ги-ги-ги, - залился Эллис смехом, - вершинами таки я допек его:

даже и он - "зашагал"!"

Может, шагал для того, чтобы мы, "аргонавты", шагнули: с вершины - к

браунингу из Финляндии!

Памятен день похорон Трубецкого: Никитская, солнце, толпа из знакомых

(казалось: незнакомые - примесь лишь): М. К. Морозова, Г. А. Рачинский, все

Астровы, Л. М. Лопатин, Хвостов, Кизеветтер, и "аргонавты", и все писатели,

все художники, все композиторы, профессора; и - вчерашняя сходка

филологической и большой юридической; за гробом два чернобородых брата, -

высокий Евгений, завтра же заместитель Сергея по кафедре, и малорослый

Григорий, ответственный дипломат: хоронили - министра, ректора, философа,

"либерала", профессора; гроб стянул партии: от будущих октябристов до

анархистов; процессия тронулась; вспыхнули в солнце: и красные ленты венков,

и золотые трубы, зарявкавшие марсельезу; московский "протест" впервые вышел

на улицу; стало это бесспорно; руки, тащившие груду цветов или - гроб,

перевалили за Каменный мост; из боковых улиц, расстраивая ряды Трубецких,

Морозовых и Рачинских, ввалились рабочие; отовсюду проткнулись в лазурь

острия ярко-красных знамен; заворчало - оттуда, отсюда: "Вы жертвою пали";

пьянил теплый день; веселились: не похороны - светлый праздник, которого

ждали86.

Не помня себя, я летел вдоль процессии: от головы до хвоста, от хвоста

к голове: от Морозовой - к Леониду Семенову; и от него: к неизвестному мне

рабочему, с которым затеялся разговор; точно клуб, - перенесенный под небо;

точно струящийся митинг по Замоскворечью; спорящие отдельные пары, тройки,

четверки; голоса заглушали оркестр и хор; Леонид Семенов, вцепившийся в

цепь, и меня в цепь вцепил; мы качались с ним в цепи, схватяся за руки,

растягиваясь и стягиваясь:

- "Хорошо здесь толкаться", - он бросил под солнце; и ярким румянцем

дышало лицо его.

Такова прелюдия к дням, стоившим столько жизней; процессия пухла,

растягиваясь на версту: за гробом впервые шло - пятьдесят тысяч; и - не

знали: через недели две пройдет двести тысяч: за гробом Баумана.

Из боковых улиц нас провожали злые, узкие, монгольские глазки

маленьких, плотноватых бородачей в синих кафтанах, в мохнатых шапках,

вцепившихся сапогами в бока взъерошенных лошаденок, с кулаками, сжимающими

нагайки: отряды уральцев и оренбуржцев; уже зажглись фонари; пухнувшая

толпа, в которой уже затеривались знакомые, только тронулась: от Калужской

площади; вдруг закупоренно все встали: издали виделись стены Донского



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Андрей Белый «Петербург»»

    Документ
    Роман «Петербург» – одно из самых ярких явлений русской прозы начала ХХ века – по праву считается главным произведением Андрея Белого. Действие его разворачивается в октябре 1905 года, в период массовых забастовок рабочих.
  2. Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах

    Книга
    "На рубеже двух столетий", "Начало века" и "Между двух революций" - лучшее, что написано Белым после "Петербурга", - утверждает автор первой советской книги о Белом Л.
  3. М. Л. Спивак\ А. Белый На склоне Серебряного века Последняя осень Андрея Белого: Дневник 1933 года (Публикация, вступительная статья, комментарии М. Л. Спивак)

    Статья
    Публикуемый документ рассказывает о событиях лета и осени 1933 г., последнего лета и последней осени в жизни Андрея Белого (1881—1934)*. С мая по июль он с женой Клавдией Николаевной Бугаевой (1886—1970) отдыхал в писательском Доме
  4. Iii. Культурный национализм и историческая мифология: от элитарного почвенничества к массовому сознаний культурный национализм как разновидность утопического сознания основан на историческом мифе

    Документ
    Культурный национализм как разновидность утопического сознания основан на историческом мифе. Примечательно, однако, что несмотря на разделяемый теоретиками культурного национализма релятивизм относительно объективности исторического
  5. Андрей Белый Начало века Воспоминания в 3-х книгах

    Книга
    Разнобой Экзамены Смерть отца Леонид Семенов "Золото в лазури" Переписка с Блоком Кинематограф "Аяксы" "Орфей", изводящий из ада Знакомство За самоварчиком "Аргонавты" и Блок Ахинея Брат Старый

Другие похожие документы..