Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Закон'
Предмет Отечественной истории. Функции исторического знания: познавательная и интеллектуально-развивающая, мировоззренческая и воспитательная. Источн...полностью>>
'Документ'
Крестоманси — так называется должность чародея, следящего за порядком в мире. Он состоит на службе у Британского правительства и у него есть целый шта...полностью>>
'Документ'
Вопрос: О начислении амортизации в целях исчисления налога на прибыль после 01.01.2009 по недоамортизированным основным средствам, введенным в эксплу...полностью>>
'Документ'
В соответствии с Федеральным законом от 25 декабря 2008 г. № 273 – ФЗ «О противодействии коррупции», Указом Президента Российской Федерации от 21 сен...полностью>>

Андрей Белый Между двух революций Воспоминания в 3-х книгах

Главная > Книга
Сохрани ссылку в одной из сетей:

от Жуковского; она была веселее и проще сестрицы, вытрясываясь грубоватыми

шутками о собственных курах. Карелина впоследствии пленялась стихами

троюродного внука, Саши Блока; а Коваленская в пику ей все похваливала меня

и таяла от стихов Эллиса; Карелина любила браки и всякую плоть; Коваленская

кривилась при упоминаньи о плоти; сжав пальцы пальцами, откидывалась она в

спинку кресла; всякая уютность слетала; она делалась лихою старушкою.

Бледная как смерть, с черными, как булавки, глазами, без сединки в

четком проборике черных волос, Коваленская виделась мне лет пятнадцать в том

же черном шелковом платье с пелеринками, плещущими, как вороньи крылья; и

лет пятнадцать передо мною промоталась прядями пестрых капотов старушка

Карелина: плотноватая, тявкающая, вся серебряная, она щурилась добрыми,

лучистыми, голубыми глазами.

Два месяца, проведенные с черной "бабусей" еще в 1896 году25,

отразились на строчках первых, детских стихов: появились в них лебеди, луны,

появился кривогубый горбун, вышедший из детских книжек; "бабуся" любила

ужасики; любила драмы с жутями семейных убийств; она бывала в восторге,

когда дети, мы, ставили сцены из Шиллера, чтоб заколоться перед родителями,

один за другим, с таким азартом, что отец раз воскликнул:

- "Негодная пища для юношей: пять убийств! Мрак! Не весела жизнь, а

тут, - здорово живешь, - эдак-так, - пять убийств! Молодым людям приятен

Диккенс: забав-но-с!.."

Старушка, пав в кресло, десятью пальцами рук с надутыми фиолетовыми и

узластыми венами вцепясь в ручки кресла, став мраморной, угрожающе

помолчав, - изрекла:

- "Поэзия Шиллера приподымает над прозою жизни!"

После этого мой отец в годах повторял:

- "Больная-с старушка! Глядит в могилу, а - пять убийств!"

Что "пять убийств", - верно, а что "больная", - позвольте-с: пережила

отца, прожив почти до восьмидесяти лет; в молодости сражала мужчин, нарожала

уйму детей26, а прикидывалась "больной", и дрожала из-за самоварика, дрожала

из-за розовых иван-чаев, росших перед ее окнами, когда мы проходили под

окнами; и согнутым, как крючок, пальчиком манила к себе прочесть нам свою

сказочку "Мир в тростинке"27, которую читывала и в 1896 году, которую,

перечитав в 1905 году и в 1906-м, - читала - о, о, - и в 1908-м и в 1909-м,

как бесплатное приложение к землянике со сливками; уписавши ее суповыми

тарелками, приходилось отслушивать; оно бы ничего, если б не липкое

нравоученье, капавшее из строк: хороши - луны; и хороши - феи; земные

девушки и, боже упаси, браки с ними - очень нехорошо: для таких, как мы; для

кухаркиных сыновей - хорошо: те - грубы; мы ж - тонки.

Оставшись вдвоем, долго мы обсуждали во флигеле эти сентенции: "старая

дева", Карелина покровительствует и романам и бракам; "бабусю" же,

нарожавшую стольких, тошнит, когда рожают другие; браку предпочитает она

даже "падаль" Бодлера, преподносимую Эллисом28.

- "Неужели, - все удивлялся я, - падаль и то, чем некогда наслаждалась

старушка?"

- "О, о, о, - подмигивал на это лукавый внук, - и тонкое ж какое-то

что-то - бабуся. И чай здесь - над бездной; и иван-чай - над бездной; и дом

этот - бездна!"

Приоткрывались семейные тайны; несло разбитыми жизнями; недаром же

"внучек", Михаил Николаевич Коваленский, схватив шапку в охапку и мать,

отсюда бежал, ставши большевиком: до 1905 года.

Не верилось в "чепчики", в "личико" ("личиком" - вылитый Андерсен); из

"личика" лез Вольтер29, перекривляясь даже в гримасу зловещего горбуна,

какой фигурирует во всякой романтической сказке.

Сережа мне клялся:

- "Кровь Коваленских во мне - упадок; доброе - от Соловьевых; от

Коваленских - больные фантазии чувственности, которые должен замаливать".

Мать, Ольга Михайловна, кончила самоубийством; Надежда Михайловна,

тетка, - сошла с ума;30 Александра Андреевна, мать Блока, - страдала

болезнью чувствительных нервов, видя "химеры", каких не было; А. Блок - и

"химерил", и пил; дядюшки Коваленские: один - страдал придурью; другой -

вырыл "бездну".

Позднее "бабуся" в воображеньи Сережи не раз разыгрывалась Пиковой

дамой:

- "Андерсен, розы и "Мир в тростинке", - этому, Боря, не верь".

Так раз он сказал, стоя передо мной в костюме Адама на мостках

деревянной купальни; и, выбросив руку с двуперстным сложеньем, вдруг,

детонируя, проорал:

- "Однажды в Версале о же-де-ля рэн венюс московит [Венера московская]

проигралась дотла; в числе приглашенных был граф Сен-Жермен... Три карты,

три карты, три карты!"31

И - бух: в воду.

"Версаль" - балы при дворе кавказского наместника Воронцова, на которых

когда-то блистала "Венера" московская, Александра Григорьевна32, встречаясь

с Хаджи-Муратом, героем повести Л. Толстого; в середине прошлого века она

была яркой фигурой, с проницательным вкусом и гордым умом; в 1903 году меня

поразила она, принявши "Симфонию", над которой драли животики Коваленские;

смолоду прибравшая к рукам мужа33, да и чужих мужей прибиравшая (таяли),

"добрая" - к своим детям, крутая - к небогатым родственникам, либеральная до

мозга "Русских ведомостей" - на кончике языка, но с крепостными замашками, -

тем не менее она терпела года мои "выходки" и слова о том, что земли надо бы

отобрать у помещиков, и ссору мою на этой почве с сыном, Н. М.,

председателем судебной палаты; терпела - из-за Сережи; из-за Сережи терпел

ее я, ибо знал: мое пребывание в Дедове облегчает ему политику родственных

отношений; я помнил завет его матери: "Боря, не покидайте Сережу". Притом: я

ценил "бабусину" проницательность, начитанность и неослабевающий интерес к

литературным новинкам, в которых она разбиралась, как человек наших лет, -

не как "бабуся"; она доказывала: "деды", воспитанные на энциклопедистах,

понимали нас, бунтарей в искусстве, лучше художественно неграмотных отцов; и

я помнил слова Достоевского:

- "С умным человеком поговорить любопытно"34.

Но мне претили: эгоизм, спесь, неискренняя сладость, переходящая в

фальшь, и несение "чести" рода, переходящее в сделки с совестью; то, что она

не желала видеть, она - не видела; и, стоя перед коровьей лужей, сказала б,

вздохнув: "Здесь пахнет розами".

Дочь известного путешественника и этнографа Карелина, она родилась в

Оренбурге и получила блестящее образование: знала языки и литературы всех

стран; смолоду она выступила в литературе с детскими сказками, нравившимися

Тургеневу; выйдя замуж за Коваленского, потомка того "Ковалинского", с

которым дружил философ Сковорода [См. монографию о последнем В. Эрна35],

она, отблиставши в Тифлисе, засела в Дедове, которое купил ее муж и где

воспитывала она детей; здесь же влияла на взрослых, дружа с братьями

Бекетовыми, за одного из которых вышла замуж ее менее блестящая сестра36, с

П. А. Бакуниным [Братом анархиста], гегельянцем и розенкрейцером, с его

женою, старушкой "Наташей", с которой деятельно переписывалась: почти до

смерти; от нее слышал я дифирамбы А. Н. Бекетову, деду Блока, проводившему

лета в Шахматове, около имения Д. И. Менделеева, с которым и породнился его

внук, Саша Блок, весьма недолюбливавший "бабусю" вместе с А. А. Кублицкой и

М. А. Бекетовой, матерью и теткой, племянницами "бабуси"; последние, точно

укушенные "тетей Сашей", рылись в каких-то своих семейных прях о родах на

почве старинных обид, смешных в наше время; это копанье в кровях, как и

ненужное копанье на кладбище, способно выкинуть лишь бацилл, инфицирующих

атмосферу.

Скоро "инфекция" воспоминаний выкинула меня из Шахматова; и она ж

продолжалась в Дедове "бабусею", науськивавшей нас: против Блоков.

Так ссора Бори, Сережи и Саши, углубляемая тяжбой родов, отравила

воздух ненужным миазмом.

А. Г. Коваленская особенно силилась быть церемониймейстером всяческих

витиеватых, домашних идиллий - земляник, пирогов с грибами, чьих-нибудь

именин, - когда из Вильно являлся в Дедово старший сын ее, Николай

Михайлович, председатель палаты: справлять летний отпуск; зимами он наносил

визиты в цилиндре, затянутый во все черное; летом же он носил серую пару при

белом жилете, с которого на цепочке свисал лорнет; он покрякивал басовым

густым тембром, расправляя рукою бакен; щуря на солнце глаза сквозь лорнет,

он вздыхал:

- "Люблю солнышко".

Мать почтительно целовал в ручку; та его - в плешь.

И резво порхали вокруг средь настурций и "бутон д'оров"37, надув губки

и щечки, и Саша и Лиза, внучата, точно изображаемые на гравюрах XVIII

столетья "зефирики", катящие колесо семейной фортуны. Бывало, семейство,

возглавляемое "бабусей" и ее старшим сынком, подставляет зефиру свои томные

члены; и слышится из соседнего флигеля плачущий звук: В. М., сопя над

пианино, все-то пальцем выстукивает: "Я страа-аа-жду... Я жаа-аа-жду...

Дуу-уу-ша..." - и - долгая пауза, после которой бухает:

- "Иии-ста-мии-лаась в разлуу-уу..." Бац: ошибка!

И все - повторяется; мы же, схватив картузы, улепетываем в Надовражино.

"ДИТЯ-СОЛНЦЕ"

Пережитое недавно порядком-таки меня взбудоражило: Петербург, 9 января,

ссора с Брюсовым, история с Н***38, ряд разочарований; самоопределенья я

жаждал; когда и как самоопределяться? День мой - в клочках; в глазах моих -

мельк; в ушах - треск перебивчивых лозунгов: Фортунатов, Морозова, Эллис,

Лопатин, Хвостов, братья Астровы, присяжный поверенный Сталь,

Мережковский, Рачинский, Свенцицкий и Брюсов, и - сколькие оспаривали

друг друга в разорванном ухе: [См. "Начало века", глава четвертая] с 1905

года пятна восприятий вскричали, воспламеняя сознание.

С. М. Соловьев извлек из Москвы; в Дедове он меня усадил, точно в

ванну, в настой из ландышей, в утренние туманы сырого, прохладного лета 39;

и вновь поднялись сказки маленькой, черной, как вороново крыло, "бабуси"; я

и не знал еще, до какой степени она, - гм... Словом: Дедово началось

пасторалями: пастушков и пастушек.

Уж вечер: облаков померкнули края

[Романс Полины из "Пиковой дамы". Слова Жуковского40].

И потом - тарарах: июль, с темой "карги"; не июль - "Пиковая дама",

разыгранная по Чайковскому; но и в июне В. М. Коваленский, Сережа и я в

ненастные дни резались в мельники; то один, то другой из нас, открывая три

козыря, взревывал: "Три карты!" Сережа же напевал:

Так в ненастные дни

Занимались они Делом

[Эпиграф Пушкина к "Пиковой даме"41].

Прохладным утром я выносил прямо в травы, под дерево, рабочий столик;

вглядываясь в рощицу, в золотые пятна качавшихся курослепов, под лепет берез

я строчил: поэму "Дитя-Солнце", которой две песни (около трех тысяч стихов)

успел окончить;42 ее сюжет - космогония, по Жан Поль Рихтеру, опрокинутая в

фарс швейцарского городка, которого жители разыгрывают пародию на борьбу сил

солнца с подземными недрами; вмешан профессор Ницше, - в усилиях: заставить

некоего лейтенанта Тромпетера наставить рога лаборанту Флинте, чтобы от

этого сочетания жены лаборанта с Тромпетером родился младенец, из которого

Ницше хотел сделать сверхчеловека; но рыжебородый праотец рода Флинте

вылезает из недр; он борется с Ницше; когда вырастает младенец, то он,

снявши шкуру, подстригшись, надевши очки, нанимается, неузнанный, в

гувернеры и похищает в горы младенца, чтобы в горных пещерах по-своему его

перевоспитать; шарж сложнится; в него ввязывается и Менделеев, приехавший на

летний отдых: в Швейцарию.

Первая песнь - "мистерия"; вторая - фарс: в окрестностях Базеля;

продолжение - следует43.

Витиеватый сюжет - стиль писаний моих того времени; и "Симфония"

писалась как шутка; ее приняли как пророчество; Блок - и тот думал, что

она - в паре с его стихами о Даме; окончи поэму - возникло б новое qui pro

quo;44 кричали б: "Невнятица!" Поэму готовил я для прочтенья у Блоков, ее

нашпиговывая намеками, понятными лишь нам троим; в 1904 году - пошучивали:

аллегория ль зонтик Л. Д. Блок, иль Л. Д. - аллегория "зонта" неба? Зонт ли

"горизонт"; или горизонт - Любин "зонт"? Шутки ради в третьей и четвертой

песне мамаша "младенца", мадам Флинте, оказывается: незаконной дочерью

Менделеева; ее мать - крестьянка деревни Боблово; отец ее, подслушавший ритм

материи, - хаос; она - "темного хаоса светлая дочь" ;45 великий химик

показывает фигу профессору Ницше, открывая ему: его внук - не плод любви

дочери к лейтенанту, а - к захожему садовнику; садовничьи дети - не

сверхчеловеки.

Третью песню собирался писать у Блоков, полагая: общение с ними, доселе

источник шуток, меня вдохновит; в Шахматове я понял: не до поэмы;

оборвавшись, она пролежала два года в столе; поданный романтически каламбур

требовал романтической атмосферы; покров ее оказался той папиросной бумагой,

которая была прорвана колпаком летящего вверх тормашками дурака из драмочки

"Балаганчик";46 не было звуков "эоловой арфы"; поднял голос фагот,

сопровождаемый барабаном.

Пишу это, чтоб оттенить июньскую идиллию в Дедове, когда осаждался

лепет березок в ритмы поэмы, которая кроме шаржа приподымала всерьез близкую

в те дни тему: "Как сердцу высказать себя? Другому, - как понять тебя?"47

Исконная немота Бореньки, "идиотика", плачущего о том, что нет раскрывающих

душу слов, должна была утолиться вылитым в слово образом солнечного

мужа-младенца, эти слова и обретшего, и произнесшего.

Поэма пропадала дважды: в первый раз она выпала из телеги, на которой я

ехал в Крюково; крестьянин, нашедший сверток, его мне принес;4 через два

года опять поэма пропала: в дни, когда я хотел возвратиться к ней , как знак

того, что слово, искавшее выраженья, - не будет произнесено, что "Боренька"

в Андрее Белом будет сидеть и впредь не обретшим слов идиотиком.

С. М. Соловьев любил философствовать о психологии творчества; он мне

повторял: "Твой Тромпетер, носящий белый мундир и враждующий с

рыжебородым, - просто Том, зарычавший на сетера дяди Вити". Мы наблюдали

однажды грызню белого понтера с рыжим сетером Коваленских; на следующий день

я строчил про "рыжебородого" праотца, ведущего бой с "солнечным"

лейтенантом. Сережа доказывал: внешний повод к писанию не адекватен сюжету;

всякий пустяк - предлог к поджигу; пламя, вылетевшее из спички, продолжает

питаться не ею, а бревнами горящего дома.

В июне казалось: тишина скопила энергию электричества, чтобы вспыхнула

молния слов; оказалось: мы не высекли молнии; откуда-то она в нас ударила,

расщепив ствол отношений, чтобы три жизни, как три раздельных сука со

спаленными листьями, угрожающе протянули друг к другу свои коряги.

"ИЗМЕНИШЬ ОБЛИК ТЫ"50

Душила жара; в первых числах июля мы тронулись в Крюково:51 под

громыхавшие тучи; когда же садились в вагон, то ударил град: в окна; и -

вспых:

- "Старый бог разгремелся", - смеялся Сережа.

В Подсолнечной наняли таратайку и стали разбрызгивать слякоти; когда

спустились в ручьистый овраг, то разлив стал грозить передку; холодело;

очистилось небо. И вдруг из-за зелени выбежал двор; дом, крыльцо; распахнута

дверь; Блок с женой, с матерью:

- "Приехали", - сказал он в нос; с не очень веселой улыбкой

раздвинулся рот, и мутнели глаза; в сером, отяжелевшем лице подчеркнулись

морщиночки; пегое пальтецо с короткими рукавами делало его и длинней и

рукастей, - не молодцем в вышитой лебедями рубашке, как в прошлом году, а

скорей лицедеем заезжего деревенского балагана; бледная, чуть натянутая Л.

Д. [Любовь Дмитриевна, жена Блока] встретила нас, кутаясь в темный, теплый

платок; покраснел носик Александры Андреевны; [Мать Блока] выморгнула и

Марья Андреевна [Бекетова, тетка Блока].

Не помню, что делали, что говорили мы в комнате, где усадили; но суета

сменилась всеобщим конфузом: мы что-то спугнули; и поднималась тяжесть

налаживаемого общенья; Сережа уже деспотически нам диктовал неумелую

разговорную тему.

Вот все, что помню.

Что изменилось в семействе Блоков? К "Боре" подчеркнуто обращались с

одним; к "Сереже" - с другим; тон этого обращения мне не понравился; не

понравилось отделение меня от Сережи: безо всякого объяснения.

Молчать - прилично; высказать - честно; молчишь, когда еще вызревают

слова, произносимые вслух; иначе и самое молчание загнивает; мы ехали

выговориться.

А Блоки - молчали.

Эти посиды с покуром без слов были, пусть косолапо, но честно, Сережей

отвергнуты с первого дня явления в Шахматове: грань меж нами и Блоком от

этого подчерк-нулась; обиженный за товарища, я всеми жестами был с ним в его

требовании: общаться втроем; для разговора вдвоем я бы приехал один; я

считал: сепаратные тэт-а-тэ-ты, уместные в Петербурге, - не стиль нашего

приезда с Сережей, с которым "кузен" не желал быть открытым; не он ли

некогда ломился на откровенность с ним; и я понимал хорошо моего косолапого,

упрямого друга, лезшего объясняться, как медведь на рогатину; Блок его

раздражил; на молчки да похмыкиванья - "Сережа, Сережа" - ответил он

побитием карт, могущих оправдать подобное поведение того, кто некогда

напросился на дружбу: приездом в Дедово в 1901 году52, посвящением

"наимистических" своих стихов гимназистику 52, которого он уверял, будто

разделяет и крайности "мистики" Владимира Соловьева, чем и вовлек в нее

мальчика, поверившего "поэтической интуиции"; в связи с этою верой и вызрела

потребность к толковому объяснению, отказ от которого - из бестолковицы ли,

из каприза ли - не мог не казаться жалким, особенно когда раздавалось

невнятное "хнн".

И - накрывалась муха: стаканом.

Александра Андреевна, обиженная несколько за сына, которого всякий

"вяк" принимала как изречение пифии, позволила себе замечания о сходстве

Сережи с ей неприятными Коваленскими; т. е. она нарочно давила на больную

мозоль (не Сережа ли меня посвящал в семейные тайны, вынося подчас приговор

даже бабушке); и мы приняли это как месть за неприятие Сашиных "вяков"; в

устах утонченной умницы попрекание Коваленскими выглядело как ругань мужика:

"Сукин сын!" Вынырнули "оновы" счеты родов, уязвленности, смолоду затаенные;

гвоздилось - "отродье" [А. А. Кублицкая-Пиоттух, племянница А. Г.

Коваленской].

Оставаясь с Сережей вдвоем в прошлогодней нам отведенной комнате

наверху, мы обсуждали нелепость нашего приезда сюда: по приглашению Блока

же; Сережа вспыхивал:

- "Если у него его Дама порождение похоти, желаю ему от нее ребенка;

тогда не пиши ее с большой буквы; не подмигивай на "Софию-Премудрость";

такой подмиг - хихик идиота; психопатологию я ненавижу!"

И обрывал себя, склоняясь над греческим словарем, привезенным в

Шахматово (работа профессору Соболевскому) ; он все более погрязал в

филологии, в трудах Роде и Ницше; забывая на года философию дяди, о которой

он тем упорнее хотел знать взгляд "кузена", он до времени затаил скепсис

свой к теориям дяди о "мировой душе"; Блок был для него теперь скорее

экспериментальным кроликом, чем озаренным "наитием" трубадуром; здесь, в

Шахматове, впервые вырвалось из него бурное возмущение невнятицей Блока:

- "Это просто идиотизм!"

За тяготящим чайным столом происходило мучительное перерождение двух

друзей: в двух врагов.

Ни жена, ни мать, ни тем менее тетка Блока не видели в прямом свете

трагедии этой; а Блок был рассеян, переживая собственную трагедию,

поплевывая на Сережину: ему не давались стихи; и он мучился ими: сидел

обалдевшим, тараща глаза в пустоту; удалялся на кочки болот, чтоб на них

сочинять:

И сидим мы, дурачки,

Нежить, немочь вод:

Зеленеют колпачки -

Задом наперед54.

Одурь эту свою противопоставил он требованиям: объясниться (зачем и

приехали); этим он вызывал Сережу на резкости; им в ответ - град шпилек

Александры Андреевны; Л. Д. вела какую-то двойную или тройную игру, видясь

единственно понимающей каждого и оставаясь к каждому безучастной.

Так мы томились. Зачем здесь сидели?

Затем, что Сережа уже предъявил ультиматум, от которого корчился Блок,

понимая: не удастся его растворить в молчаливом покуре, с "Сережа - какой-то

такой"; этой фальши последний не принял бы; он ждал, до чего ж кузен

домолчится; затем и сидел.

И было "пыхтение вместе" за чаем, обедами, после которых каждый

"пыхтел" у себя, "пыхтел" на прогулке; мне, более мягкому, было вдвойне

тяжело: за себя и Сережу; и я отдувался бесцельными тэт-а-тэтами, выслушивая

укоризны Сереже; Блока же менее всего понимал.

Изживался пустой разговор; Сережа расхваливал драму "Тантал" В.

Иванова55, - а мать Блока темнела: привыкла к расхвалам лишь "Саши";

невеселое сидение за столом! Сережа, прожженный, взъерошенный, дикий, подняв

бровь и стиснувши губы за темным усом, старается бахнуть, бывало, крепчайшую

дикость; и похохатывает жутковатым громком; Александра Андреевна сереет от

этого; припав головкой к столу, перепархивает карими глазками: по салфеткам,

по краю стола и по ртам (не глазам), шелестя придыханием:

- "Я полагаю, Сережа, что это - не то и не так: это - брюсовщина".

- "Отчего же? Валерий Яковлевич - наш первый поэт, и он ясен как день"

.

Ясность раздражала ее в стихах Сережи; их выслушав, Блок накрывает,

бывало, стаканом: муху:

- "Нет, как-то не так!" И - мне:

- "Поэзия не для Сережи". Сережа же, в свою очередь, мне:

- "Саша просто лентяй... Не работает... Не могу участвовать в общем

чревовещании; греческий словарь - живей".

"Лентяй" переживал полосу бесплодий, входя в мрак ритмов "Нечаянной

радости", которая, по его же позднейшим словам, совпала для него с эпохой

"преданья заветов"; впоследствии признавался он мне, что не любит

поклонников "Нечаянной радости"; почему же в 1908 году занелюбил он нас? За

нежелание принимать поэзию этой "радости", казавшейся нечаянным отчаянным

горем57.

Виделся серым не один Блок; виделась серенькой в эти дни Александра

Андреевна; блекла и прекрасная пара, иль "Саша и Люба"; кроме того: тетка и

мать Блока вели какие-то счеты с третьей, присутствовавшей за обедом

сестрой; [Софья Андреевна Кублицкая] Сережа невнятице противопоставил:

Брюсова, Ницше, профессора Соболевского, отмахиваясь и от "колпачков", и от

"дурачков"; какова ж была его злость, когда в шедевре идиотизма (слова его),

иль в "Балаганчике", себя узнал "мистиком": с провалившейся головой58.

- "Нет, каков лгун, каков клеветник! - облегчал душу он. - Не мы ли

его хватали за шиворот: "Говори - да яснее, яснее!" Он же в свою чепуху

облек - нас!"

Факт: по мнению многих, - Соловьев и Белый тащили невинного Блока в

невнятицу; корень же "при" между нами: Блок нас усадил в неразбериху свою,

отказавшись дать объяснение; потом: заявил в письме, что разорвал с "лучшими

своими друзьями" 59; свидетельствую: в эти дни не он рвал отношения с тем,

кого называл лучшим другом, - с ним рвали; он - все еще мямлил:

- "Сережу люблю я... хнн... хнн... Он - какой-то особенный".

Литературные, застольные разговоры выродились в замаскированные



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Андрей Белый «Петербург»»

    Документ
    Роман «Петербург» – одно из самых ярких явлений русской прозы начала ХХ века – по праву считается главным произведением Андрея Белого. Действие его разворачивается в октябре 1905 года, в период массовых забастовок рабочих.
  2. Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах

    Книга
    "На рубеже двух столетий", "Начало века" и "Между двух революций" - лучшее, что написано Белым после "Петербурга", - утверждает автор первой советской книги о Белом Л.
  3. М. Л. Спивак\ А. Белый На склоне Серебряного века Последняя осень Андрея Белого: Дневник 1933 года (Публикация, вступительная статья, комментарии М. Л. Спивак)

    Статья
    Публикуемый документ рассказывает о событиях лета и осени 1933 г., последнего лета и последней осени в жизни Андрея Белого (1881—1934)*. С мая по июль он с женой Клавдией Николаевной Бугаевой (1886—1970) отдыхал в писательском Доме
  4. Iii. Культурный национализм и историческая мифология: от элитарного почвенничества к массовому сознаний культурный национализм как разновидность утопического сознания основан на историческом мифе

    Документ
    Культурный национализм как разновидность утопического сознания основан на историческом мифе. Примечательно, однако, что несмотря на разделяемый теоретиками культурного национализма релятивизм относительно объективности исторического
  5. Андрей Белый Начало века Воспоминания в 3-х книгах

    Книга
    Разнобой Экзамены Смерть отца Леонид Семенов "Золото в лазури" Переписка с Блоком Кинематограф "Аяксы" "Орфей", изводящий из ада Знакомство За самоварчиком "Аргонавты" и Блок Ахинея Брат Старый

Другие похожие документы..