Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Лекции'
В издание включены пленарные доклады, актовые лекции и лекции для практикующих врачей, прочитанные на XIV Российском национальном конгрессе «Человек ...полностью>>
'Учебно-методический комплекс'
Учебно-методический комплекс по дисциплине Основы бизнеса составлен в соответствии с требованиями Государственного образовательного стандарта высшего...полностью>>
'Литература'
2.1 Растения и грибы, используемые в традиционных занятиях удмуртов 7 2.2 Использование пищевых видов растений и грибов ….……… ……… 10 2.3 Использов...полностью>>
'Доклад'
Исследовательскую работу можно представить в раз­личных формах. Наиболее распространены текстовые работы (доклад, стендовый доклад, реферат, литера­т...полностью>>

Конрад лоренц (4)

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

внешнего мира. Тут хорошо подошел бы термин "генокопия"; в нашем

юмористически окрашенном институтском жаргоне, для которого и специальные

термины отнюдь не святыня, часто используется термин "попокения".

На примере натравливания можно наглядно показать своеобразие

возникновения ритуала. У нырков натравливание ритуализовано несколько иначе

и более сложно.

Например, у красноносого нырка не только движение угрозы в сторону

врага, но и поворот к своему супругу в поисках защиты ритуален, т.е.

закреплен инстинктивным движением, возникшим специально для этого. Утка

этого вида периодически перемежает выбрасывание головы назад через плечо с

подчеркнутым поворотом к своему супругу, причем она каждый раз поднимает и

вновь опускает голову с поднятым клювом, что соответствует мимически

утрированному движению бегства.

У белоглазого нырка натравливающая самка угрожающе проплывает

значительное расстояние в сторону противника, а затем возвращается к

селезню, многократно поднимая клюв таким движением, которое в этом случае

совсем или почти совсем не отличается от движения при взлете.

Наконец, у гоголя натравливание стало почти совсем независимым от

присутствия собрата по виду, который олицетворял бы собою врага. Утка плывет

за своим селезнем и в правильном ритме производит размашистые движения шеей

и головой, попеременно направо-назад и налево-назад; не зная эволюционных

промежуточных ступеней, вряд ли можно в этом узнать движение угрозы.

Насколько далеко отходит в процессе прогрессирующей ритуализации форма

этих движений от формы их неритуализованных прообразов, настолько же

меняется и их значение. У пеганки натравливание "еще" вполне аналогично

обычной для этого вида угрозе, и его воздействие на селезня также лишь

незначительно отличается от того, какое наблюдается у ненатравливающих видов

уток и гусей, когда дружественный индивид нападает на чужого: селезень

заражается яростью Своего и присоединяется к нападению на Чужого. У

несколько более сильных и более драчливых огарей и особенно у египетских

гусей действие натравливания уже во много раз сильнее. У этих птиц

натравливание действительно заслуживает своего названия, потому что самцы у

них реагируют, как свирепые псы, ожидающие лишь хозяйского слова, чтобы по

этому вожделенному знаку дать волю своей ярости. У названных видов функция

натравливания тесно связана с функцией защиты участка. Хейнрот обнаружил,

что огари-самцы хорошо уживаются в общем загоне, если удалить оттуда всех

самок.

У настоящих уток и у нырков смысловое значение натравливания

развивалось в прямо противоположном направлении. У первых крайне редко

случается, чтобы селезень под влиянием натравливания самки действительно

напал на указанного ею "врага", который здесь на самом деле нуждается в

кавычках. У кряквы, например, натравливание означает просто-напросто брачное

предложение; причем приглашение не к спариванию -- специально для этого есть

так называемое "покачивание", которое выглядит совершенно иначе, -- а именно

к длительному брачному сожительству. Если селезень расположен принять это

предложение, то он поднимает клюв и, слегка отвернув голову от утки, очень

быстро произносит "рэбрэб, рэбрэб!" или же, особенно на воде, отвечает

совершенно определенной, столь же ритуализованной церемонией "прихлебывания

и прихорашивания". И то и другое означает, что селезень кряквы сказал свое

"Да" сватающейся к нему утке; при этом "рэбрэб" еще содержит какой-то след

агрессивности, но отвод головы в сторону при поднятом клюве -- это типичный

жест умиротворения. При крайнем возбуждении селезня может случиться, что он

и в самом деле слегка изобразит нападение на другого селезня, случайно

оказавшегося поблизости. При второй церемонии ("прихлебывание и

прихорашивание") этого не происходит никогда. Натравливание с одной стороны

и "прихлебывание с прихорашиванием" с другой -- взаимно стимулируют друг

друга; поэтому пара может продолжать их очень долго. Если даже ритуал

"прихлебывания и прихорашивания" возник из жеста смущения, в формировании

которого первоначально принимала участие и агрессия, -- в ритуализованном

движении, какое мы видим у речных уток, ее уже нет. У них церемония

выполняет роль чисто умиротворяющего жеста. У красноносого нырка и у других

нырков я вообще никогда не видел, чтобы натравливание утки побудило селезня

к серьезному нападению.

Таким образом, если у огарей и египетских гусей натравливание словесно

звучало бы: "Гони этого типа! Уничтожь его! Бей! ", то у нырков оно

означает, в сущности, всего лишь: "Я тебя люблю". У многих видов, стоящих

где-то посередине между этими двумя крайностями, как, например, у свиязи или

у кряквы, мы находим в качестве переходной ступени значение: "Ты мой герой,

тебе я доверяюсь!" Разумеется, сообщение, заключенное в этом символе,

меняется в зависимости от ситуации даже внутри одного и того же вида; но

постепенное изменение смысла символа, несомненно, происходило в указанном

направлении.

Можно привести еще много аналогичных примеров.

Скажем, у цихлид обычное плавательное движение превратилось в жест,

подзывающий мальков, а в одном особом случае даже в обращенный к ним

предупредительный сигнал; у кур кудахтанье при кормежке стало призывом,

обращенным к петуху, превратившись в звуковой сигнал недвусмысленного

сексуального содержания, и т.д. и т.д.

Мне хотелось бы подробнее рассмотреть лишь один ряд последовательной

дифференциации ритуализованных форм поведения, взятый из жизни насекомых. Я

обращаюсь к этому случаю не только потому, что он, пожалуй, еще лучше, чем

рассмотренные выше примеры, иллюстрирует параллели между филогенетическим

возникновением церемоний такого рода и культурно-историческим процессом

символизации, -- но еще и потому, что в этом случае символ не ограничивается

поведенческим актом, а приобретает материальную форму и превращается в

фетиш, в самом буквальном смысле этого слова.

У многих видов так называемых толкунчиков (немецкое название --

"танцующие мухи"), стоящих близко к ктырям (немецкое название --

"мухи-убийцы", "хищные мухи"), развился столь же красивый, сколь и

целесообразный ритуал, состоящий в том, что самец непосредственно перед

спариванием вручает своей избраннице пойманное им насекомое подходящих

размеров. Пока она занята тем, что вкушает этот дар, он может ее

оплодотворить без риска, что она съест его самого; а такая опасность у

мухоядных мух несомненна, тем более что самки у них крупнее самцов. Без

сомнения, именно эта опасность оказывала селекционное давление, в результате

которого появилось столь примечательное поведение. Но эта церемония

сохранилась и у такого вида, как северный толкунчик; а их самки, кроме этого

свадебного пира, никогда больше мух не едят. У одного из североамериканских

видов самцы ткут красивые белые шары, привлекающие самок оптически и

содержащие по нескольку мелких насекомых, съедаемых самкой во время

спаривания. Подобным же образом обстоит дело у мавританского толкунчика, у

которого самцы ткут маленькие развевающиеся вуали, иногда -- но не всегда --

вплетая в них что-нибудь съедобное. У веселой альпийской мухипортного,

больше всех других заслуживающей названия "танцующей мухи", самцы вообще

никаких насекомых больше не ловят, а ткут маленькую, изумительно красивую

вуаль, которую растягивают в полете между средними и задними лапками, и

самки реагируют на вид этих вуалей.

"Когда сотни этих крошечных шлейфоносцев носятся в воздухе искрящимся

хороводом, их маленькие, примерно в 2 мм, шлейфики, опалово блестящие на

солнце, являют собой изумительное зрелище" -- так описывает Хеймонс

коллективную брачную церемонию этих мух в новом издании Брэма.

Говоря о натравливании у утиных самок, я постарался показать, что

возникновение новой наследственной координации принимает весьма существенное

участие в образовании нового ритуала, и что таким образом возникает

автономная и весьма жестко закрепленная по форме последовательность

движений, т.е. не что иное, как новое инстинктивное действие. Пример

толкунчиков, танцевальные движения которых пока еще ждут более детального

анализа, может быть, подходит для того, чтобы показать нам другую, столь же

важную сторону ритуализации; а именно -- вновь возникающую реакцию, которой

животное отвечает на адресованное ему символическое сообщение сородича. У

тех видов толкунчиков, у которых самки получают лишь символические шлейфы

или шарики без съедобного содержимого, -- они с очевидностью реагируют на

эти фетиши ничуть не хуже или даже лучше, чем их прародительницы реагировали

на сугубо материальные дары в виде съедобной добычи. Таким образом возникает

не только несуществовавшее прежде инстинктивное действие с определенной

функцией сообщения у одного из сородичей, у "действующего лица", но и

врожденное понимание этого сообщения у другого, "воспринимающего лица". То,

что нам, при поверхностном наблюдении, кажется единой "церемонией", зачастую

состоит из целого ряда элементов поведения, взаимно вызывающих друг друга.

Вновь возникшая моторика ритуализованных поведенческих актов носит

характер вполне самостоятельного инстинктивного действия; так же и

стимулирующая ситуация -- которая в таких случаях в значительной степени

определяется ответным поведением сородича -- приобретает все свойства

удовлетворяющей инстинкт конечной ситуации: к ней стремятся ради нее самой.

Иными словами, последовательность действий, первоначально служившая каким-то

другим, объективным и субъективным целям, становится самоцелью, как только

превращается в автономный ритуал.

Было бы совершенно неверно считать ритуализованные движения

натравливания у кряквы или даже у нырка "выражением" любви или преданности

самки ее супругу.

Обособившееся инстинктивное действие -- это не побочный продукт, не

"эпифеномен" связи, соединяющей обоих животных; оно само и является этой

связью. Постоянное повторение таких связывающих пару церемоний выразительно

свидетельствует о силе автономного инстинкта, приводящего их в действие.

Если птица теряет супруга, то теряет и единственный объект, на который может

разряжать этот свой инстинкт; и способ, которым она ищет потерянного

партнера, носит все признаки так называемого аппетентного, поискового

поведения, т.е. неодолимого стремления вновь обрести ту спасительную внешнюю

ситуацию, в которой может разрядиться накопившийся инстинкт.

Здесь нужно подчеркнуть тот чрезвычайно важный факт, что в процессе

эволюционной ритуализации всегда возникает новый и совершенно автономный

инстинкт, который в принципе так же самостоятелен, как и любой из так

называемых "основных" инстинктов -- питание, размножение, бегство или

агрессия. Как и любой из названных, вновь появившийся инстинкт имеет место и

голос в (Великом Парламенте Инстинктов. И это опять-таки важно для нашей

темы, потому что именно инстинкты, возникшие в процессе ритуализации, очень

часто выступают в этом Парламенте против агрессии, направляют ее в

безопасное русло и тормозят ее проявления, вредные для вида. В главе о

личных привязанностях мы увидим, как выполняют эту чрезвычайно важную задачу

ритуалы, возникшие как раз из переориентированных движений нападения.

Ритуалы, возникающие в ходе истории человеческой культуры, не коренятся

в наследственности, а передаются традицией, так что каждый индивид должен

усвоить их заново путем обучения. Но, несмотря на это различие, параллели

заходят так далеко, что можно с полным правом опускать здесь кавычки, как

это и делал Хаксли. В то же время именно эти функциональные аналогии

показывают, как с помощью совершенно различных механизмов Великие

Конструкторы достигают почти одинаковых результатов.

У животных нет символов, передаваемых по традиции из поколения в

поколение. Вообще, если захотеть дать определение животного, которое

отделяло бы его от человека, то именно здесь и следует провести границу.

Впрочем, и у животных случается, что индивидуально приобретенный опыт

передается от старших к молодым посредством обучения. Такая подлинная

традиция существует лишь у тех форм животных, у которых высокая способность

к обучению сочетается с высоким развитием общественной жизни. Явления такого

рода доказаны, например, у галок, серых гусей и крыс. Однако эти

передаваемые знания ограничиваются самыми простыми вещами, такими как знание

маршрутов, определенных видов пищи или опасных врагов, а у крыс еще и знание

опасности ядов.

Необходимым общим элементом, который присутствует как в этих простых

традициях у животных, так и в высочайших культурных традициях у человека,

является привычка. Жестко закрепляя уже приобретенное, она играет такую же

роль в становлении традиций, как наследственность в эволюционном

возникновении ритуалов.

Решающая роль привычки при простом обучении маршруту у птицы может дать

результат, похожий на возникновение сложных культурных ритуалов у человека;

насколько похожий -- это я понял однажды из-за случая, которого не забуду

никогда. В то время основным моим занятием было изучение молодой серой

гусыни, которую я воспитывал, начиная с яйца, так что ей пришлось перенести

на мою персону все поведение, какое в нормальных условиях относилось бы к ее

родителям. Об этом замечательном процессе, который мы называем

запечатленном, и о самой гусыне Мартине подробно рассказано в одной из моих

прежних книг. Мартина в самом раннем детстве приобрела одну твердую

привычку. Когда в недельном возрасте она была уже вполне в состоянии

взбираться по лестнице, я попробовал не нести ее к себе в спальню на руках,

как это бывало каждый вечер до того, а заманить, чтобы она шла сама. Серые

гуси плохо реагируют на любое прикосновение, пугаются, так что по

возможности лучше их от этого беречь. В холле нашего альтенбергского дома

справа от центральной двери начинается лестница, ведущая на верхний этаж.

Напротив двери -- очень большое окно. И вот, когда Мартина, послушно следуя

за мной по пятам, вошла в это помещение, -- она испугалась непривычной

обстановки и устремилась к свету, как это всегда делают испуганные птицы;

иными словами, она прямо от двери побежала к окну, мимо меня, а я уже стоял

на первой ступеньке лестницы. У окна она задержалась на пару секунд, пока не

успокоилась, а затем снова пошла следом -- ко мне на лестницу и за мной

наверх. То же повторилось и на следующий вечер, но на этот раз ее путь к

окну оказался несколько короче, и время, за которое она успокоилась, тоже

заметно сократилось. В последующие дни этот процесс продолжался: полностью

исчезла задержка у окна, а также и впечатление, что гусыня вообще чего-то

пугается. Проход к окну все больше приобретал характер привычки, -- и

выглядело прямо-таки комично, когда Мартина решительным шагом подбегала к

окну, там без задержки разворачивалась, так же решительно бежала назад к

лестнице и принималась взбираться на нее. Привычный проход к окну становился

все короче, а от поворота на 180o оставался поворот на все меньший угол.

Прошел год -- и от всего того пути остался лишь один прямой угол: вместо

того чтобы прямо от двери подниматься на первую ступеньку лестницы у ее

правого края, Мартина проходила вдоль ступеньки до левого края и там, резко

повернув вправо, начинала подъем.

В это время случилось, что однажды вечером я забыл впустить Мартину в

дом и проводить ее в свою комнату; а когда наконец вспомнил о ней, наступили

уже глубокие сумерки. Я заторопился к двери, и едва приоткрыл ее -- гусыня в

страхе и спешке протиснулась в дом через щель в двери, затем у меня между

ногами и, против своего обыкновения, бросилась к лестнице впереди меня. А

затем она сделала нечто такое, что тем более шло вразрез с ее привычкой: она

уклонилась от своего обычного пути и выбрала кратчайший, т.е. взобралась на

первую ступеньку с ближней, правой стороны и начала подниматься наверх,

срезая закругление лестницы. Но тут произошло нечто поистине потрясающее:

добравшись до пятой ступеньки, она вдруг остановилась, вытянула шею и

расправила крылья для полета, как это делают дикие гуси при сильном испуге.

Кроме того она издала предупреждающий крик и едва не взлетела. Затем, чуть

помедлив, повернула назад, торопливо спустилась обратно вниз, очень

старательно, словно выполняя чрезвычайно важную обязанность, пробежала свой

давнишний дальний путь к самому окну и обратно, снова подошла к лестнице --

на этот раз "по уставу", к самому левому краю, -- и стала взбираться наверх.

Добравшись снова до пятой ступеньки, она остановилась, огляделась, затем

отряхнулась и произвела движение приветствия. Эти последние действия всегда

наблюдаются у серых гусей, когда пережитый испуг уступает место успокоению.

Я едва верил своим глазам. У меня не было никаких сомнений по поводу

интерпретации этого происшествия: привычка превратилась в обычай, который

гусыня не могла нарушить без страха.

Описанное происшествие и его толкование, данное выше, многим могут

показаться попросту комичными; но я смею заверить, что знатоку высших

животных подобные случаи хорошо известны. Маргарет Альтман, которая в

процессе наблюдения за оленями-вапити и лосями в течение многих месяцев шла

по следам своих объектов со старой лошадью и еще более старым мулом, сделала

чрезвычайно интересные наблюдения и над своими непарнокопытными

сотрудниками. Стоило ей лишь несколько раз разбить лагерь на одном и том же

месте -- и оказалось совершенно невозможно провести через это место ее

животных без того, чтобы хоть символически, короткой остановкой со снятием

вьюков, разыграть разбивку и свертывание лагеря. Существует старая

трагикомическая история о проповеднике из маленького городка на американском

Западе, который, не зная того, купил лошадь, перед тем много лет

принадлежавшую пьянице. Этот Россинант заставлял своего преподобного хозяина

останавливаться перед каждым кабаком и заходить туда хотя бы на минуту. В

результате он приобрел в своем приходе дурную славу и в конце концов на

самом деле спился от отчаяния. Эта история всегда рассказывается лишь в

качестве шутки, но она может быть вполне правдива, по крайней мере в том,

что касается поведения лошади.

Воспитателю, этнологу, психологу и психиатру такое поведение высших

животных должно показаться очень знакомым. Каждый, кто имеет собственных

детей -- или хотя бы мало-мальски пригоден в качестве дядюшки, -- знает по

собственному опыту, с какой настойчивостью маленькие дети цепляются за

каждую деталь привычного: например, как они впадают в настоящее отчаяние,

если, рассказывая им сказку, хоть немного уклониться от однажды

установленного текста. А кто способен к самонаблюдению, тот должен будет

признаться себе, что и у взрослого цивилизованного человека привычка, раз уж

она закрепилась, обладает большей властью, чем мы обычно сознаем. Однажды я

внезапно осознал, что разъезжая по Вене в автомобиле, как правило использую

разные пути для движения к какой-то цели и обратно от нее. Произошло это в

то время, когда еще не было улиц с односторонним движением, вынуждающих

ездить именно так. И вот я попытался победить в себе раба привычки и решил

проехать "туда" по обычной обратной дороге, и наоборот. Поразительным

результатом этого эксперимента стало несомненное чувство боязливого

беспокойства, настолько неприятное, что назад я поехал уже по привычной

дороге.

Этнолог, услышав мой рассказ, сразу вспомнил бы о так называемом

"магическом мышлении" многих первобытных народов, которое вполне еще живо и

у цивилизованного человека. Оно заставляет большинство из нас прибегать к

унизительному мелкому колдовству вроде "тьфу-тьфу-тьфу!" в качестве

противоядия от "сглаза" или придерживаться старого обычая бросать через

левое плечо три крупинки из просыпанной солонки и т.д., и т.п.

Наконец, психиатру и психоаналитику описанное поведение животных

напомнит навязчивую потребность повторения, которая обнаруживается при

определенной форме невроза -- "невроз навязчивых состояний" -- и в более или

менее мягких формах наблюдается у очень многих детей. Я отчетливо помню, как

в детстве внушил себе, что будет ужасно, если я наступлю не на камень, а на

промежуток между плитами мостовой перед Венской ратушей. Как раз такую

детскую фантазию неподражаемо показал А. А. Милн в одном из своих

стихотворений.

Все эти явления тесно связаны одно с другим, потому что имеют общий

корень в одном и том же механизме поведения, целесообразность которого для

сохранения вида совершенно несомненна. Для существа, лишенного понимания

причинных взаимосвязей, должно быть в высшей степени полезно придерживаться

той линии поведения, которая уже -- единожды или повторно -- оказывалась

безопасной и ведущей к цели. Если неизвестно, какие именно детали общей

последовательности действий существенны для успеха и безопасности, то лучше

всего с рабской точностью повторять ее целиком. Принцип "как бы чего не

вышло" совершенно ясно выражается в уже упомянутых суевериях: забыв

произнести заклинание, люди испытывают страх.

Даже когда человек знает о чисто случайном возникновении какой-либо

привычки и прекрасно понимает, что ее нарушение не представляет ровно

никакой опасности -- как в примере с моими автомобильными маршрутами, --

возбуждение, бесспорно связанное со страхом, вынуждает все-таки

придерживаться ее, и мало-помалу отшлифованное таким образом поведение

превращается в "любимую" привычку. До сих пор, как мы видим, у животных и у

человека все обстоит совершенно одинаково. Но когда человек уже не сам

приобретает привычку, а получает ее от своих родителей, от своей культуры,

-- здесь начинает звучать новая и важная нота. Во-первых, теперь он уже не

знает, какие причины привели к появлению данных правил; благочестивый еврей

или мусульманин испытывают отвращение к свинине, не имея понятия, что его

законодатель ввел на нее суровый запрет из-за опасности трихинеллеза. А

во-вторых, удаленность во времени и обаяние мифа придают фигуре

Отца-Законодателя такое величие, что все его предписания кажутся

божественными, а их нарушение превращается в грех.

В культуре североамериканских индейцев возникла прекрасная церемония

умиротворения, которая увлекла мою фантазию, когда я еще сам играл в

индейцев: курение калюмета, трубки мира. Впоследствии, когда я больше узнал

об эволюционном возникновении врожденных ритуалов, об их значении для

торможения агрессии и, главное, о поразительных аналогиях между

филогенетическим и культурным возникновением символов, у меня однажды,

словно живая, вдруг возникла перед глазами сцена, которая должна была

произойти, когда впервые два индейца стали из врагов друзьями из-за того,

что вместе раскурили трубку.

Пятнистый Волк и Крапчатый Орел, боевые вожди двух соседних племен сиу,

оба старые и опытные воины, слегка уставшие убивать, решили предпринять

малоупотребительную до этого попытку: они хотят попробовать договориться о

правах охоты на вот этом острове, что омывается маленькой Бобровой речкой,

разделяющей охотничьи угодья их племен, вместо того чтобы сразу браться за

томагавки. Это предприятие с самого начала несколько тягостно, поскольку

можно опасаться, что готовность к переговорам будет расценена как трусость.

Потому, когда они наконец встречаются, оставив позади свою свиту и оружие,

-- оба они чрезвычайно смущены; но ни один не смеет признаться в этом даже

себе, а уж тем более другому. И вот они идут друг другу навстречу с

подчеркнуто гордой, даже вызывающей осанкой, сурово смотрят друг на друга,

усаживаются со всем возможным достоинством... А потом, в течение долгого

времени, ничего не происходит, ровно ничего. Кто когда-нибудь вел переговоры

с австрийским или баварским крестьянином о покупке или обмене земли или о

другом подобном деле, тот знает: кто первым заговорил о предмете, ради

которого происходит встреча, -- тот уже наполовину проиграл. У индейцев

должно быть так же; и трудно сказать, как долго те двое просидели так друг

против друга.

Но если сидишь и не смеешь даже шевельнуть лицевым мускулом, чтобы не

выдать своего волнения; если охотно сделал бы что-нибудь -- много чего

сделал бы! -- но веские причины не допускают этих действий; короче говоря, в

конфликтной ситуации часто большим облегчением бывает сделать что-то третье,

что-то нейтральное, что не имеет ничего общего ни с одним из противоположных

мотивов, а кроме того позволяет еще и показать свое равнодушие к ним обоим.

В науке это называется смещенным действием, а в обиходном языке -- жестом

смущения. Все курильщики, кого я знаю, в случае внутреннего конфликта делают

одно и то же: лезут в карман и закуривают свою трубку или сигарету. Могло ли

быть иначе у того народа, который первым открыл табак, у которого мы

научились курить?

Вот так Пятнистый Волк -- или, быть может, то был Крапчатый Орел --

раскурил тогда свою трубку, которая в тот раз вовсе не была еще трубкой

мира, и другой индеец сделал то же самое.

Кому он не знаком, этот божественный, расслабляющий катарсис курения?

Оба вождя стали спокойнее, увереннее в себе, и эта разрядка привела к

полному успеху переговоров. Быть может, уже при следующей встрече один из

индейцев тотчас же раскурил свою трубку; быть может, когда-то позже один из

них оказался без трубки, и другой -- уже более расположенный к нему --

предложил свою, покурить вместе... А может быть, понадобилось бесчисленное

повторение подобных происшествий, чтобы до общего сознания постепенно дошло,



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Конрад Лоренц (2)

    Документ
    (Публикуется по книге  Конрад Лоренц, "Оборотная сторона зеркала", Москва, изд-во "Республика", 1998 г. В тексте сделаны минимальные изменения, необходимые для подготовки сетевой версии.
  2. Конрад Лоренц (1)

    Документ
    В данной книге автор прослеживает очень интересные аналогии в поведении различных видов позвоночных и вида Homo sapiens, именно поэтому книга публикуется в серии "Библиотека зарубежной психологии".
  3. Конрад Лоренц (3)

    Документ
    В данной книге автор прослеживает очень интересные аналогии в поведении различных видов позвоночных и вида Homo sapiens, именно поэтому книга публикуется в серии "Библиотека зарубежной психологии".
  4. Конрад Лоренц (5)

    Документ
    В данной книге автор прослеживает очень интересные аналогии в поведении различных видов позвоночных и вида Homo sapiens, именно поэтому книга публикуется в серии "Библиотека зарубежной психологии".
  5. Конрад Лоренц. Агрессия

    Документ
    автор подводит к выводу; "Есть веские основания считать внутривидовую агрессию наиболее серьезной опасностью, какая грозит человечеству в современных условиях культурноисторического и технического развития.

Другие похожие документы..