Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Исследование'
Как уже отмечалось, проблема соучастия – одна из самых сложных в теории уголовного права. В этой связи, естественно, возникает вопрос о необходимости...полностью>>
'Доклад'
предназначенного для функционирования ОГСУ Индекс ЦП Наименование целевого показателя органа мэрии, организации Ед. изм. Индекс соответствующего ГЦП ...полностью>>
'Документ'
Организации, обладающие земельными участками на праве собственности, праве постоянного (бессрочного) пользования, признаются плательщиками земельного...полностью>>
'Документ'
Суб`єкт аудиторської діяльності в Україні, незалежна аудиторська фірма (свідоцтво про внесення до Реєстру аудиторських фірм та практикуючих аудиторів...полностью>>

Андрей Платонов Котлован

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

со всеми совместно и глядели, как Чиклин помогает медведю.

Около кузни висел на плетне возглас, нарисованный по флагу: "За

партию, за верность ей, за ударный труд, пробивающий

пролетариату двери в будущее".

Уставая, молотобоец выходил наружу и ел снег для своего

охлаждения, а потом опять всаживал молот в мякоть железа, все

более увеличивая частоту ударов; петь молотобоец уже вовсе

перестал -- всю свою яростную безмолвную радость он расходовал

в усердие труда, а колхозные мужики постепенно сочувствовали

ему и коллективно крякали во время звука кувалды, чтоб шины

были прочней и надежней. Елисей, когда присмотрелся, то дал

молотобойцу совет:

-- Ты, Миш, бей с отжошкой, тогда шина хрустка не будет и

не лопнет. А ты лучше по железу, как по стерве, а оно ведь тоже

добро! Так -- не дело!

Но медведь открыл на Елисея рот, и Елисей отошел прочь,

тоскуя о железе. Однако и другие мужики тоже не могли более

терпеть порчи.

-- Слабже бей, черт!-- загудели они.-- Не гадь всеобщего:

теперь имущество -- что сирота, пожалеть некому... Да тише ты,

домовой!

-- Что ты так содишь по железу?! Что оно -- единоличное,

что ль?

-- Выйди остынь, дьявол! Уморись, идол шерстяной!

-- Вычеркнуть его надо из колхоза, и боле ничего. Аль нам

убытки терпеть на самом-то деле!

Но Чиклин дул воздух в горне, а молотобоец старался поспеть

за огнем и крушил железо, как врага жизни, будто если нет

кулачества, так медведь один есть на свете.

-- Ведь это же горе!-- вздыхали члены колхоза.

-- Вот грех-то: все теперь лопнет! Все железо в скважинах

будет!

-- Наказание господне... А тронуть его нельзя -- скажут,

бедняк, пролетариат, индустриализация!..

-- Это ничего. Вот если кадр, скажут, тогда нам за него

плохо будет.

-- Кадр -- пустяк. Вот если инструктор приедет либо сам

товарищ Пашкин, тогда нам будет жара!

-- А может, ничего не станет? Может -- бить?

-- Что ты, осатанел, что ли? Он -- союзный: намедни товарищ

Пашкин специально приезжал -- ему ведь тоже скучно без

батраков.

А Елисей говорил меньше, но горевал почти что больше всех.

Он и двор-то когда имел, так ночей не спал -- все следил, как

бы что не погибло, как бы лошадь не опилась, не объелась да

корова чтоб настроение имела, а теперь, когда весь колхоз, весь

здешний мир отдан его заботе, потому что на других надеяться он

опасался, теперь у него уже загодя болел живот от страха такого

имущества.

-- Все усохнем!-- произнес молча проживший всю революцию

середняк.-- Раньше за свое семейство боялся, а теперь каждого

береги -- это нас вовсе замучает за такое иждивение.

Вощеву грустно стало, что зверь так трудится, будто чует

смысл жизни вблизи, а он стоит на покое и не пробивается в

дверь будущего: может быть, там действительно что-нибудь есть.

Чиклин к этому времени уже кончил дуть воздух и занялся с

медведем готовить бороньи зубья. Не сознавая ни наблюдающего

народа, ни всего кругозора, двое мастеровых неустанно работали

по чувству совести, как и быть должно. Молотобоец ковал зубья,

а Чиклин их закаливал, но в точности не знал времени, сколько

нужно держать в воде зубья без перекалки.

-- А если зуб на камень наскочит?!-- стеная, произнес

Елисей.-- Если он на твердь какую-либо заедет -- ведь пополам

зубок будет!

-- Вынай, дьявол, железку из жидкого!-- воскликнул

колхоз.-- Не мучай матерьял!

Чиклин вынул было из воды перетомленный металл, но Елисей

уже вошел в кузню, отобрал у Чиклина клещи и начал закаливать

зубья своими обеими руками. Другие организованные мужики также

бросились внутрь предприятия и с облегченной душой стали

трудиться над железными предметами с тою тщательной жадностью,

когда прок более необходим, чем ущерб. "Эту кузню надо

запомнить побелить,-- спокойно думал Елисей за трудом.-- А то

стоит вся черная -- разве это хозяйское заведение?"

-- Дайте, я буду веревку все время дергать,-- попросил

Вощев у Елисея.-- У вас воздух в горно тихо идет.

-- Ну, дергай,-- согласился Елисей.-- Только не шибко

веревка теперь дорога, а к новым мехам тоже с колхозной сумкой

не подойдешь!

-- Я буду потихоньку,-- сказал Вощев и стал тянуть и

отпускать веревку, забываясь в терпенье труда.

Приходило утро зимнего дня, и обычный свет сплошь

распространялся по всему району. Лампа же все еще горела в

Оргдворе, пока Елисей не заметил этого лишнего огня. Заметив

же, он сходил туда и потушил лампу, чтоб керосин был цел.

Уже проснулись девушки и подростки, спавшие дотоле в избах;

они, в общем, равнодушно относились к тревоге отцов, им было

неинтересно их мученье, и они жили как чужие в деревне, словно

томились любовью к чему-то дальнему. И домашнюю нужду они

переносили без внимания, живя за счет своего чувства еще

безответного счастья, но которое все равно должно случиться.

Почти все девушки и все растущее поколение с утра уходили в

избу-читальню и там оставались не евши весь день, учась письму

и чтению, счету чисел, привыкая к дружбе и что-то воображая в

ожидании. Прушевский один остался в стороне, когда колхоз

ухватился за кузню, и все время неподвижно был у плетня. Он не

знал, зачем его прислали в эту деревню, как ему жить забытым

среди массы, и решил точно назначить день окончания своего

пребывания на земле; вынув книжку, он записал в нее поздний

вечерний час глухого зимнего дня: пусть все улягутся спать,

окоченелая земля смолкнет от шума всякого строительства, и он,

где бы ни находился, ляжет вверх лицом и перестанет дышать.

Ведь никакое сооружение, никакое довольство, ни милый друг, ни

завоевание звезд не превозмогут его душевного оскудения, он все

равно будет сознавать тщетность дружбы, основанной не на

превосходстве и не на телесной любви, и скуку самых далеких

звезд, где в недрах те же медные руды и нужен будет тот же

ВСНХ. Прушевскому казалось, что все чувства его, все влечения и

давняя тоска встретились в рассудке и сознали самих себя до

самого источника происхождения, до смертельного уничтожения

наивности всякой надежды. Но происхождение чувств оставалось

волнующим местом жизни, умерев, можно навсегда утратить этот

единственно счастливый, истинный район существования, не войдя

в него. Что же делать, боже мой, если нет тех самозабвенных

впечатлений, откуда волнуется жизнь и, вставая, протягивает

руки вперед к своей надежде?

Прушевский закрыл лицо руками. Пусть разум есть синтез всех

чувств, где смиряются и утихают все потоки тревожных движений,

но откуда тревога и движенье? Он этого не знал, он только знал,

что старость рассудка есть влечение к смерти, это единственное

его чувство; и тогда он, может быть, замкнет кольцо -- он

возвратится к происхождению чувств, к вечернему летнему дню

своего неповторившегося свидания.

-- Товарищ! Это ты пришел к нам на культурную революцию?

Прушевский опустил руки от глаз. Стороною шли девушки и

юношество в избу-читальню. Одна девушка стояла перед ним -- в

валенках и в бедном платке на доверчивой голове; глаза ее

смотрели на инженера с удивленной любовью, потому что ей была

непонятна сила знания, скрытая в этом человеке; она бы

согласилась преданно и вечно любить его, седого и незнакомого,

согласилась бы рожать от него, ежедневно мучить свое тело, лишь

бы он научил ее знать весь мир и участвовать в нем. Ничто ей

была молодость, ничто свое счастье -- она чувствовала вблизи

несущееся, горячее движение, у нее поднималось сердце от вида

всеобщей стремящейся жизни, но она не могла выговорить слов

своей радости и теперь стояла и просила научить ее этим словам,

этому уменью чувствовать в голове весь свет, чтобы помогать ему

светиться. Девушка еще не знала, пойдет ли с нею ученый

человек, и неопределенно смотрела, готовая опять учиться с

активистом.

-- Я сейчас пойду с вами,-- сказал Прушевский.

Девушка хотела обрадоваться и вскрикнуть, но не стала,

чтобы Прушевский не обиделся.

-- Идемте,-- произнес Прушевский.

Девушка пошла вперед, указывая дорогу инженеру, хотя

заблудиться было невозможно; однако она желала быть

благодарной, но не имела ничего для подарка следующему за ней

человеку.

* * *

Члены колхоза сожгли весь уголь в кузне, истратили все

наличное железо на полезные изделия, починили всякий мертвый

инвентарь и с тоскою, что кончился труд и как бы теперь колхоз

не пошел в убыток, оставили заведение. Молотобоец утомился еще

раньше -- он вылез недавно поесть снегу от жажды, И, пока снег

таял у него во рту, медведь задремал и свалился всем туловищем

вниз, на покой.

Вышедши наружу, колхоз сел у плетня и стал сидеть, озирая

всю деревню, снег же таял под неподвижными мужиками. Прекратив

трудиться, Вощев опять вдруг задумался на одном месте.

-- Очнись!-- сказал ему Чиклин.-- Ляжь с медведем и

забудься.

-- Истина, товарищ Чиклин, забыться не может...

Чиклин обхватил Вощева поперек и сложил его к спящему

молотобойцу.

-- Лежи молча,-- сказал он над ним,-- медведь дышит, а ты

не можешь! Пролетариат терпит, а ты боишься! Ишь ты, сволочь

какая!

Вощев приник к молотобойцу, согрелся и заснул.

На улицу вскочил всадник из района на трепещущем коне.

-- Где актив?-- крикнул он сидящему колхозу, не теряя

скорости.

-- Скачи прямо!-- сообщил путь колхоз.-- Только не

сворачивай ни направо, ни налево!

-- Не буду!-- закричал всадник, уже отдалившись, и только

сумка с директивами билась на его бедре.

Через несколько минут тот же конный человек пронесся

обратно, размахивая в воздухе сдаточной книгой, чтоб ветер

сушил чернила активистской расписки. Сытая лошадь, разметав

снег и вырвав почву на ходу, срочно скрылась вдалеке.

-- Какую лошадь портит, бюрократ!-- думал колхоз.-- Прямо

скучно глядеть.

Чиклин взял в кузнице железный прут и понес его ребенку в

виде игрушки. Он любил ей молча приносить разные предметы,

чтобы девочка безмолвно понимала его радость к ней.

Жачев уже давно проснулся. Настя же, приоткрыв утомленный

рот, невольно и грустно продолжала спать.

Чиклин внимательно всмотрелся в ребенка -- не поврежден ли

он в чем со вчерашнего дня, цело ли полностью его тело; но

ребенок был весь исправен, только лицо его горело от внутренних

младенческих сил. Слеза активиста капнула на директиву --

Чиклин сейчас же обратил на это внимание. Как и вчера вечером,

руководящий человек неподвижно сидел за столом. Он с

удовлетворением отправил через районного всадника законченную

ведомость ликвидации классового врага и в ней же сообщил все

успехи деятельности; но вот спустилась свежая директива,

подписанная почему-то областью через обе головы -- района и

округа -- и в лежащей директиве отмечались маложелательные

явления перегибщины, забеговшества, переусердщины и всякого

сползания по правому и левому откосу с отточенной остроты

четкой линии; кроме того, назначалось обнаружить выпуклую

бдительность актива в сторону среднего мужика; раз он попер в

колхозы, то не является ли этот генеральный факт таинственным

умыслом, исполняемым по наущению подкулацких масс; дескать,

войдем в колхозы всей бушующей пучиной и размоем берега

руководства, на нас, мол, тогда власти не хватит, она уморится.

"По последним материалам, имеющимся в руке областного

комитета,-- значилось в конце директивы,-- видно, например, что

актив колхоза имени Генеральной Линии уже забежал в левацкое

болото правого оппортунизма. Организатор местного коллектива

спрашивает вышенаходящуюся организацию: есть ли что после

колхоза и коммуны более высшее и более светлое, дабы немедленно

двинуть туда местные бедняцко-середняцкие массы, неудержимо

рвущиеся в даль истории, на вершину всемирных невидимых времен.

Этот товарищ просит ему прислать примерный устав такой

организации, а заодно бланки, ручку с пером и два литра чернил.

Он не понимает, насколько он тут спекулирует на искреннем, в

основном здоровом, середняцком чувстве тяги в колхозы. Нельзя

не согласиться, что такой товарищ есть вредитель партии,

объективный враг пролетариата и должен быть немедленно изъят из

руководства навсегда".

Здесь у активиста дрогнуло ослабевшее сердце, и он заплакал

на областную бумагу.

-- Что ты, стервец?-- спросил его Жачев.

Но активист не ответил ему. Разве он видел радость в

последнее время, разве он ел или спал вдосталь или любил хоть

одну бедняцкую девицу? Он чувствовал себя как в бреду, его

сердце еле билось от нагрузки, он лишь снаружи от себя старался

организовать счастье и хотя бы в перспективе заслужить районный

пост.

-- Отвечай, паразит, а то сейчас получишь!-- снова

проговорил Жачев.-- Наверно, испортил, гад, нашу республику!

Сдернув со стола директиву, Жачев начал лично изучать ее на

полу.

-- К маме хочу!-- сказала Настя, пробуждаясь.

Чиклин нагнулся к заскучавшему ребенку.

-- Мама, девочка, умерла, теперь я остался!

-- А зачем ты меня носишь? Где четыре времени года?

Попробуй, какой у меня страшный жар под кожей! Сними с меня

рубашку, а то сгорит, выздоровлю -- ходить не в чем будет!

Чиклин попробовал Настю, она была горячая, влажная, кости

ее жалобно выступали изнутри; насколько окружающий мир должен

быть нежен и тих, чтоб она была жива!

-- Накрой меня, я спать хочу. Буду ничего не помнить, а то

болеть ведь грустно, правда?

Чиклин снял с себя всю верхнюю одежду, кроме того, отобрал

ватные пиджаки у Жачева и активиста и всем этим теплым

веществом закутал Настю. Она закрыла глаза, и ей стало легко в

тепле и во сне, будто она полетела среди прохладного воздуха.

За текущее время Настя немного подросла и все более походила на

мать.

-- Я так и знал, что он сволочь,-- определил Жачев про

активиста.-- Ну что ты тут будешь делать с этим членом?!

-- А что там сообщено?-- спросил Чиклин.

-- Пишут то, что с ними нельзя не согласиться!

-- А ты попробуй не согласись!-- в слезах произнес активный

человек.

-- Эх, горе мне с революцией,-- серьезно опечалился

Жачев.-- Где же ты, самая пущая стерва? Иди, дорогая, получить

от увечного воина!

Почувствовав мысль и одиночество, не желая безответно

тратить средства на государство и будущее поколение, активист

снял с Насти свой пиджак: раз его устраняют, пусть массы сами

греются. И с пиджаком в руке он стал посреди Оргдома -- без

дальнейшего стремления к жизни, весь в крупных слезах и в том

сомнении души, что капитализм, пожалуй, может еще явиться.

-- Ты зачем ребенка раскрыл?-- спросил Чиклин.-- Остудить

хочешь?

-- Плешь с ним, с твоим ребенком!-- сказал активист,

Жачев поглядел на Чиклина и посоветовал ему:

-- Возьми железку, какую из кузни принес!

-- Что ты!-- ответил Чиклин.-- Я сроду не касался человека

мертвым оружием: как же я тогда справедливость почувствую?

Далее Чиклин покойно дал активисту ручной удар в грудь,

чтоб дети могли еще уповать, а не зябнуть. Внутри активиста

раздался слабый треск костей, и весь человек свалился на пол;

Чиклин же с удовлетворением посмотрел на него, будто только что

принес необходимую пользу. Пиджак у активиста вырвался из рук и

лежал отдельно, никого не покрывая.

-- Накрой его!-- сказал Чиклин Жачеву.-- Пускай ему тепло

станет.

Жачев сейчас же одел активиста его собственным пиджаком и

одновременно пощупал человека -- насколько он цел.

-- Живой он?-- спросил Чиклин.

-- Так себе, средний,-- радуясь, ответил Жачев.-- Да это

все равно, товарищ Чиклин: твоя рука работает, как кувалда, ты

тут ни при чем.

-- А он горячего ребенка не раздевай!-- с обидой сказал

Чиклин.-- Мог чаю скипятить и согреться.

В деревне поднялась снежная метель, хотя бури было не

слышно. Открыв на проверку окно, Жачев увидел, что это колхоз

метет снег для гигиены: мужикам не нравилось теперь, что снег

засижен мухами, они хотели более чистой зимы.

Отделавшись на Оргдворе, члены колхоза далее трудиться не

стали и поникли под навесом в недоумении своей дальнейшей

жизни. Несмотря на то, что люди уже давно ничего не ели, их и

сейчас не тянуло на пищу, потому что желудки были завалены

мясным обилием еще с прошлых дней. Пользуясь мирно грустью

колхоза, а также невидимостью актива, старичок кафельного

завода и прочие неясные элементы, бывшие до того в заключении

на Оргдворе, вышли из задних клетей и разных укрытых

препятствий жизни и отправились вдаль по своим насущным делам.

Чиклин и Жачев прислонились к Насте с обоих боков, чтобы

лучше ее беречь. От своего безвыходного тепла девочка стала вся

смуглой и покорной, только ум ее печально думал.

-- Я опять к маме хочу!-- произнесла она, не открывая глаз.

-- Нету твоей матери,-- не радуясь, сказал Жачев.-- От

жизни все умирают -- остаются одни кости.

-- Хочу ее кости!-- попросила Настя.-- Ктой-то это плачет в

колхозе?

Чиклин готовно прислушался; но все было тихо кругом никто

не плакал, не от чего было заплакать. День уже дошел до своей

середины, высоко светило бледное солнце над округом, какие-то

далекие массы двигались по горизонту на неизвестное межселенное

собрание -- ничто не могло шуметь. Чиклин вышел на крыльцо.

Тихое несознательное стенание пронеслось в безмолвном колхозе и

затем повторилось. Звук начинался где-то в стороне, обращаясь в

глухое место, и не был рассчитан на жалобу.

-- Это кто?-- крикнул Чиклин с высоты крыльца во всю

деревню, чтоб его услышал тот недовольный.

-- Это молотобоец скулит,-- ответил колхоз, лежавший под

навесом.-- А ночью он песни рычал.

Действительно, кроме медведя, заплакать сейчас было некому.

Наверно, он уткнулся ртом в землю и выл печально в глушь почвы,

не соображая своего горя.

-- Там медведь о чем-то тоскует,-- сказал Чиклин Насте,

вернувшись в горницу.

-- Позови его ко мне, я тоже тоскую,-- попросила Настя.--

Неси меня к маме, мне здесь очень жарко!

-- Сейчас, Настя. Жачев, ползи за медведем. Все равно ему

работать здесь нечего -- материала нету!

Но Жачев, только что исчезнув, уже вернулся назад: медведь

сам шел на Оргдвор совместно с Вощевым; при этом Вощев держал

его, как слабого, за лапу, а молотобоец двигался рядом с ним

грустным шагом.

Войдя в Оргдом, молотобоец обнюхал лежачего активиста и сел

равнодушно в углу.

-- Взял его в свидетели, что истины нет,-- произнес

Вощев.-- Он ведь только работать может, а как отдохнет,

задумается, так скучать начинает. Пусть существует теперь как

предмет -- на вечную память, я всех угощу!

-- Угощай грядущую сволочь,-- согласился Жачев.-- Береги

для нее жалкий продукт!

Наклонившись, Вощев стал собирать вынутые Настей ветхие

вещи, необходимые для будущего отмщения, в свой мешок. Чиклин

поднял Настю на руки, и она открыла опавшие свои, высохшие, как

листья, смолкшие глаза. Через окно девочка засмотрелась на

близко приникших друг к другу колхозных мужиков, залегших под

навесом в терпеливом забвении.

-- Вощев, а медведя ты тоже в утильсырье понесешь?--

озаботилась Настя.

-- А то куда же? Я прах и то берегу, а тут ведь бедное

существо!

-- А их?-- Настя протянула свою тонкую, как овечья ножка,

занемогшую руку к лежачему на дворе колхозу.

Вощев хозяйственно поглядел на дворовое место и,

отвернувшись оттуда, еще более поник своей скучающей по истине

головою.

Активист по-прежнему неподвижно молчал на полу, пока

задумавшийся Вощев не согнулся над ним и не пошевелил его из

чувства любопытства перед всяким ущербом жизни. Но активист,

притаясь или умерев, ничем не ответил Вощеву. Тогда Вощев

присел близ человека и долго смотрел в его слепое открытое

лицо, унесенное в глубь своего грустного сознания.

Медведь помолчал немного, а потом вновь заскулил, и на его

голос весь колхоз пришел с Оргдвора в дом.

-- Как же, товарищи активы, нам дальше-то жить?-- спросил

колхоз.-- Вы горюйте об нас, а то нам терпежа нет! Инвентарь у

нас исправный, семена чистые, дело теперь зимнее -- нам

чувствовать нечего. Вы уж постарайтесь!

-- Некому горевать,-- сказал Чиклин.-- Лежит ваш главный

горюн.

Колхоз спокойно пригляделся к опрокинутому активисту, не

имея к нему жалости, но и не радуясь, потому что говорил

активист всегда точно и правильно, вполне по завету, только сам

был до того поганый, что когда все общество задумало его

однажды женить, дабы убавить его деятельность, то даже самые

незначительные на лицо бабы и девки заплакали от печали.

-- Он умер,-- сообщил всем Вощев, подымаясь снизу.-- Все

знал, а тоже кончился.

-- А может, дышит еще?-- усомнился Жачев.-- Ты его

попробуй, пожалуйста, а то он от меня ничего еще не заработал:

я ему тогда добавлю сейчас!

Вощев снова прилег к телу активиста, некогда действовавшему

с таким хищным значением, что вся всемирная истина, весь смысл

жизни помещались только в нем и более нигде, а уж Вощеву ничего

не досталось, кроме мученья ума, кроме бессознательности в

несущемся потоке существования и покорности слепого элемента.

-- Ах ты, гад!-- прошептал Вощев над этим безмолвным

туловищем.-- Так вот отчего я смысла не знал! Ты, должно быть,

не меня, а весь класс испил, сухая душа, а мы бродим, как тихая

гуща, и не знаем ничего!

И Вощев ударил активиста в лоб -- для прочности его гибели

и для собственного сознательного счастья.

Почувствовав полный ум, хотя и не умен еще произнести или

выдвинуть в действие его первоначальную силу, Вощев встал на

ноги и сказал колхозу:

-- Теперь я буду за вас горевать!

-- Просим!!-- единогласно выразился колхоз.

Вощев отворил дверь Оргдома в пространство и узнал желанье

жить в эту разгороженную даль, где сердце может биться не

только от одного холодного воздуха, но и от истинной радости

одоления всего смутного вещества земли.

-- Выносите мертвое тело прочь!-- указал Вощев.

-- А куда?-- спросил колхоз.-- Его ведь без музыки хоронить

никак нельзя! Заведи хоть радио!..

-- А вы раскулачьте его по реке в море!-- догадался Жачев.

-- Можно и так!-- согласился колхоз.-- Вода еще течет!

И несколько человек подняли тело активиста на высоту и

понесли его на берег реки. Чиклин все время держал Настю при

себе, собираясь уйти с ней на котлован, но задерживался

происходящими условиями.

-- Из меня отовсюду сок пошел,-- сказала Настя.-- Неси меня

скорее к маме, пожилой дурак! Мне скучно!

-- Сейчас, девочка, тронемся. Я тебя бегом понесу. Елисей,

ступай кликни Прушевского -- уходим, мол, а Вощев за всех

останется, а то ребенок заболел.

Елисей сходил и вернулся один: Прушевский идти не захотел,

сказал, что он всю здешнюю юность должен сначала доучить, иначе

она может в будущем погибнуть, а ему ее жалко.

-- Ну пускай остается,-- согласился Чиклин.-- Лишь бы сам

цел был.

Жачев как урод не умел быстро ходить, он только полз;

поэтому Чиклин сообразил сделать так, что Настю велел нести

Елисею, а сам понес Жачева. И так они, спеша, отправились на

котлован по зимнему пути.

-- Берегите Медведева Мишку!-- обернувшись, приказала

Настя.-- Я к нему скоро в гости приду.

-- Будь покойна, барышня!-- пообещал колхоз.

К вечернему времени пешеходы увидели вдалеке электрическое

освещение города. Жачев уже давно устал сидеть на руках Чиклина

и сказал, что надо бы в колхозе лошадь взять.

-- Пешие скорей дойдем,-- ответил Елисей.-- Наши лошади уж

и ездить отвыкли: стоят с коих пор! У них и ноги опухли, ведь

им только и ходу, что корма воровать. Когда путники дошли до

своего места, то увидели, что весь котлован занесен снегом, а в

бараке было пусто и темно. Чиклин, сложив Жачева на землю, стал

заботиться над разведением костра для согревания Насти, но она

ему сказала:

-- Неси мне мамины кости, я хочу их!

Чиклин сел против девочки и все время жег костер для света

и тепла, а Жачева услал искать у кого-нибудь молоко. Елисей

долго сидел на пороге барака, наблюдая ближний светлый город,

где что-то постоянно шумело и равномерно волновалось во

всеобщем беспокойстве, а потом свалился на бок и заснул, ничего

не евши.

Мимо барака проходили многие люди, но никто не пришел

проведать заболевшую Настю, потому что каждый нагнул голову и

непрерывно думал о сплошной коллективизации.

Иногда вдруг наставала тишина, но затем опять пели вдалеке

сирены поездов, протяжно спускали пар свайные копры, и кричали

голоса ударных бригад, упершихся во что-то тяжкое, кругом

беспрерывно нагнеталась общественная польза.

-- Чиклин, отчего я всегда ум чувствую и никак его не

забуду?-- удивилась Настя.

-- Не знаю, девочка. Наверно, потому, что ты ничего

хорошего не видела.

-- А почему в городе ночью трудятся и не спят?

-- Это о тебе заботятся.

-- А я лежу вся больная... Чиклин, положи мне мамины кости,

я их обниму и начну спать. Мне так скучно стало сейчас!

-- Спи, может, ум забудешь.

Ослабевшая Настя вдруг приподнялась и поцеловала

склонившегося Чиклина в усы -- как и ее мать, она умела первая,

не предупреждая, целовать людей.

Чиклин замер от повторившегося счастья своей жизни и молча

дышал над телом ребенка, пока вновь не почувствовал

озабоченности к этому маленькому, горячему туловищу.

Для охранения Насти от ветра и для общего согревания Чиклин

поднял с порога Елисея и положил его сбоку ребенка.

-- Лежи тут,-- сказал Чиклин ужаснувшемуся во сне Елисею.--

Обними девочку рукой и дыши на нее чаще.

Елисей так и поступил, а Чиклин прилег в стороне на локоть

и чутко слушал дремлющей головой тревожный шум на городских

сооружениях.

Около полуночи явился Жачев; он принес бутылку сливок и два

пирожных. Больше ему ничего достать не удалось так как все

новодействующие не присутствовали на квартирах, а шиковали

где-то на стороне. Весь исхлопотавшись, Жачев решился в конце

концов оштрафовать товарища Пашкина как самый надежный свой

резерв; но Пашкина дома не было -- он, оказывается,

присутствовал с супругой в театре. Поэтому Жачеву пришлось

появиться на представлении, среди тьмы и внимания к каким-то

мучающимся на сцене элементам и громко потребовать Пашкина в

буфет, останавливая действие искусства. Пашкин мгновенно вышел,

безмолвно купил для Жачева в буфете продуктов и поспешно

удалился в залу представления, чтобы снова там волноваться.

-- Завтра надо опять к Пашкину сходить,-- сказал Жачев,

успокаиваясь в дальнем углу барака,-- пускай печку ставит, а то

в этом деревянном эшелоне до социализма не доедешь!..

Рано утром Чиклин проснулся; он озяб и прислушался к Насте.

Было чуть светло и тихо, лишь Жачев бурчал во сне свое

беспокойство.

-- Ты дышишь там, средний черт!-- сказал Чиклин к Елисею.

-- Дышу, товарищ Чиклин, а как же нет? Всю ночь ребенка

теплом обдавал!

-- Ну?

-- А девчонка, товарищ Чиклин, не дышит: захолодала с

чего-то!

Чиклин медленно поднялся с земли и остановился на месте.

Постояв, он пошел туда, где лежал Жачев, посмотрел -- не

уничтожил ли калека сливки и пирожные, потом нашел веник и

очистил весь барак от скопившегося за безлюдное время разного

налетевшего сора.

Положив веник на его место, Чиклину захотелось рыть землю,

он взломал замок с забытого чулана, где хранился запасной

инвентарь, и, вытащив оттуда лопату, не спеша отправился на

котлован. Он начал рыть грунт, но почва уже смерзлась, и

Чиклину пришлось сечь землю на глыбы и выворачивать ее прочь

целыми мертвыми кусками. Глубже пошло мягче и теплее; Чиклин

вонзался туда секущими ударами железной лопаты и скоро скрылся

в тишину недр почти во весь свой рост, но и там не мог

утомиться и стал громить грунт вбок, разверзая земную тесноту

вширь. Попав в самородную каменную плиту, лопата согнулась от

мощности удара,-- тогда Чиклин зашвырнул ее вместе с рукояткой

на дневную поверхность и прислонился головой к обнаженной

глине.

В этих действиях он хотел забыть сейчас свой ум, а ум его

неподвижно думал, что Настя умерла.

-- Пойду за другой лопатой!-- сказал Чиклин и вылез из ямы.

В бараке он, чтобы не верить уму, подошел к Насте и

попробовал ее голову, потом он прислонил свою руку ко лбу

Елисея, проверяя его жизнь по теплу.

-- Отчего ж она холодная, а ты горячий?-- спросил Чиклин и

не слышал ответа, потому что его ум теперь сам забылся.

Далее Чиклин сидел все время на земляном полу, и

проснувшийся Жачев тоже находился с ним, храня неподвижно в

руках бутылку сливок и два пирожных. А Елисей, всю ночь без сна

дышавший на девочку, теперь утомился и уснул рядом с ней и

спал, пока не услышал ржущих голосов родных обобществленных

лошадей.

В барак пришел Вощев, а за ним Медведев и весь колхоз;

лошади же остались ожидать снаружи.

-- Ты что?-- увидел Вощева Жачев.-- Ты зачем оставил

колхоз, или хочешь, чтоб умерла вся наша земля? Иль заработать

от всего пролетариата захотел? Так подходи ко мне -- получишь

как от класса!

Но Вощев уже вышел к лошадям и не дослушал Жачева. Он

привез в подарок Насте мешок специально отобранного утиля в

виде редких, непродающихся игрушек, каждая из которых есть

вечная память о забытом человеке. Настя хотя и глядела на

Вощева, но ничему не обрадовалась, и Вощев прикоснулся к ней,

видя ее открытый смолкший рот и ее равнодушное, усталое тело.

Вощев стоял в недоумении над этим утихшим ребенком, он уже не

знал, где же теперь будет коммунизм на свете, если его нет

сначала в детском чувстве и в убежденном впечатлении? Зачем ему

теперь нужен смысл жизни и истина всемирного происхождения,

если нет маленького, верного человека, в котором истина стала

бы радостью и движеньем?

Вощев согласился бы снова ничего не знать и жить без

надежды в смутном вожделении тщетного ума, лишь бы девочка была

целой, готовой на жизнь, хотя бы и замучилась с теченьем

времени. Вощев поднял Настю на руки, поцеловал ее в распавшиеся

губы и с жадностью счастья прижал ее к себе, найдя больше того,

чем искал.

-- Зачем колхоз привел? Я тебя спрашиваю вторично!--

обратился Жачев, не выпуская из рук ни сливок, ни пирожных.

-- Мужики в пролетариат хотят зачисляться,-- ответил Вощев.

-- Пускай зачисляются,-- произнес Чиклин с земли.-- Теперь

надо еще шире и глубже рыть котлован. Пускай в наш дом влезет

всякий человек из барака и глиняной избы. Зовите сюда всю

власть и Прушевского, а я рыть пойду.

Чиклин взял лом и новую лопату и медленно ушел на дальний

край котлована. Там он снова начал разверзать неподвижную

землю, потому что плакать не мог, и рыл, не в силах устать, до

ночи и всю ночь, пока не услышал, как трескаются кости в его

трудящемся туловище. Тогда он остановился и глянул кругом.

Колхоз шел вслед за ним и не переставая рыл землю; все бедные и

средние мужики работа и с таким усердием жизни, будто хотели

спастись навеки в пропасти котлована.

Лошади также не стояли -- на них колхозники, сидя верхом,

возили в руках бутовый камень, а медведь таскал этот камень

пешком и разевал от натуги пасть.

Только один Жачев ни в чем не участвовал и смотрел на весь

роющий труд взором прискорбия.

-- Ты что сидишь, как служащий какой?-- спросил его Чиклин,

возвратившись в барак.-- Взял бы хоть лопаты поточил!

-- Не могу, Никит, я теперь ни во что не верю!-- ответил

Жачев в это утро второго дня.

-- Почему, стервец?

-- Ты же видишь, что я урод империализма, а коммунизм --

это детское дело, за то я и Настю любил... Пойду сейчас на

прощанье товарища Пашкина убью.

И Жачев уполз в город, более уже никогда не возвратившись

на котлован.

В полдень Чиклин начал копать для Насти специальную могилу.

Он рыл ее пятнадцать часов подряд, чтоб она была глубока и в

нее не сумел бы проникнуть ни червь, ни корень растения, ни

тепло, ни холод и чтоб ребенка никогда не побеспокоил шум жизни

с поверхности земли. Гробовое ложе Чиклин выдолбил в вечном

камне и приготовил еще особую, в виде крышки, гранитную плиту,

дабы на девочку не лег громадный вес могильного праха.

Отдохнув, Чиклин взял Настю на руки и бережно понес ее

класть в камень и закапывать. Время было ночное, весь колхоз

спал в бараке, и только молотобоец, почуяв движение, проснулся,

и Чиклин дал ему прикоснуться к Насте на прощанье.

Декабрь 1929 -- апрель 1930 гг.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Андрей платонов и его эпоха (11 класс) цели урока

    Урок
    Двадцатый век в истории России и русской литературы – самый драматичный и насыщенный событиями период. Долгие десятилетия у нашего читателя складывалось неверное представление о литературе 20-30 годов.
  2. Платонов Андрей Платонович (наст. Фам. Климентов (16.(28). 8, Воронеж 1951, Москва)

    Документ
    Платонов Андрей Платонович (наст. Фам. Климентов (16.(28).8, Воронеж - 5.1.1951, Москва) - прозаик, драматург, один из крупнейших писателей 20 века, с сейсмической скоростью отозвавшийся на драматические повороты в судьбе России и
  3. А. П. Платонов Все искусство заключается в том

    Документ
    Цель: познакомить с биографией, творчеством А.П. Платонова, детально рассмотреть основные этапы нелёгкой судьбы писателя в неразрывной связи с катастрофическими потрясениями эпохи, вызвать интерес к творчеству А.
  4. Издательство: "мик" 1994 г

    Документ
    Михаил Геллер родился в 1922 г. По образованию историк, доктор исторических наук. В конце 60-х гг. вынужден был уехать из СССР. С 1969 года живет и работает в Париже.
  5. А. П. Платонов (1899-1951) вопросы и задания «Котлован» Работа с текстами Дайте по возможности лаконичное и стилистически грамотное изложение (1)

    Изложение
    Повесть начинается с неприятного происшествия – Вощева, главного героя произведения, увольняют с завода. Вощев, лишенный средств к существованию, отправляется в другой город, решив искать смысл жизни.

Другие похожие документы..