Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
1.3. Организация работы Межведомственной комиссии по реализации областной программы Тамбовской области по оказанию содействия добровольному переселени...полностью>>
'Документ'
Воспитать у детей сознательное отношение к учебе, понимания сущности сознательной дисциплины и культуры поведения, ответственности и исполнительности...полностью>>
'Документ'
Общественное здоровье и здравоохранение как наука и предмет изучения. Реформирование здравоохранения в современных условиях: национальный проект «Здо...полностью>>
'Пояснительная записка'
Программа составлена в соответствии с государственными образовательными стандартами основного среднего образования по обществознанию в рамках углублен...полностью>>

Михаил булгаков и данте алигьери

Главная > Книга
Сохрани ссылку в одной из сетей:

МИХАИЛ БУЛГАКОВ И ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ

Замысел романа «Мастер и Маргарита» имел «мистическое» для Булгакова происхождение. «В середине 20-х годов ему была подарена книга А.В.Чаянова «Венедиктов, или Достопамятные события жизни моей», где герой, от лица которого ведется рассказ, сталкивается с дьявольскими силами. Фамилия этого героя — Булгаков, и это совпадение имен, по воспоминаниям Л. Е.  Белозерской-Булгаковой, оказало на писателя настолько сильное воздействие, что явилось толчком к написанию уже своего «романа о дьяволе» (в первых редакциях которого повествование ведется также от первого лица)».1 Булгаков посчитал себя обязанным написать такой роман, который, разумеется, не мог не быть мистическим.

Эпиграф к роману «Мастер и Маргарита», взятый Булгаковым из «Фауста» Гёте, служит визитной карточкой сатаны, являющегося главным персонажем булгаковского романа. Этим и исчерпывается идеологическая нагрузка эпиграфа, поскольку Булгаков ни в коем случае не подражает Гёте, к которому относится отрицательно, определяя его «законное место» в аду. Поэтому не могут объяснить смысл великого произведения Булгакова ни «Фауст» Гёте, ни Книга Иова, которую Гёте цитирует. Но есть книга, которая, без преувеличения, является ключом к пониманию сокровенного смысла «Мастера и Маргариты». Эта книга – «Божественная комедия» Данте. И это не случайно, а соответствует замыслу самого Булгакова. «Мы же отмечаем, что с определенного момента творение романа стало происходить под знаком Данте. Напомним, что космология романа заимствована Булгаковым из «Комедии» через «посредничество» Павла Флоренского. «Одним из первых московских приобретений Булгакова была, по-видимому, книга П. Флоренского «Мнимости в геометрии» (М., «Поморье», 1922). Особая ценность этого экземпляра — в более, чем где-либо, многочисленных пометах Булгакова... По воспоминаниям Е.С. Булгаковой, книга тщательно сберегалась владельцем и не раз перечитывалась в годы работы над «Мастером и Маргаритой», причём Булгаков видел в той математической и философской интерпретации, которую даёт автор брошюры путешествию Данте, ведомого Вергилием, в чистилище и ад, некий аналог к «геометрии» последних глав своего романа»,— пишет об этом М.О.Чудакова. И далее, приводя цитату из П. Флоренского: «Так, разрывая время, «Божественная Комедия» неожиданно оказывается не позади, а впереди нам современной науки»,— она отмечает: «Эта последняя фраза брошюры не только подчеркнута, но и сопровождена восклицательным знаком на полях... Нам кажется едва ли не бесспорным, что страницы книги математика дали толчок художественной мысли писателя».1

Мало сказать, что «Божественная комедия» Данте дала толчок к написанию «Мастера и Маргариты». Булгаков взял великое произведение Данте за образец, согласно которому строил своё столь же бессмертное произведение. Но это – не подражание, а использование мировоззренческого метода, открытого Данте и подробно исследованного Флоренским в его работе «Мнимости в геометрии». Если это так, в чём вряд ли можно сомневаться, роман «Мастер и Маргарита» – не занимательная литература, а научное исследование той действительности, в которой Булгакову приходилось жить. Таким же научным исследованием Булгаков считал не только философско-математическую работу Флоренского, но и произведение Данте. Высший смысл произведения Данте Булгаков вслед за Флоренским видел в том, что человек – существо космическое, поскольку космос был создан Богом ради человека. Отсюда – двойственность реальности, в которой живёт человек. Внешняя сторона реальности – обыденная жизнь. Внутренняя сторона – космическая жизнь духа. Булгаков убеждён, что нельзя понять первое, не исследовав второе. Этим исследованием Булгаков и занимается. И это, при всей внешней фантастичности романа «Мастер и Маргарита», даёт поразительные результаты, вскрывая глубинные, космические истоки русского социализма. Современники Булгакова этого не осознали и осознать не могли, ибо всему своё время. Однако и современники великого Данте не могли осознать философскую глубину его произведения. С одной стороны, это непонимание позволило Булгакову избежать репрессий или даже гибели в коммунистических застенках. С другой стороны, Булгаков разделил судьбу всех гениев, намного обогнавших своё время, которое просто не могло их понять. Поэтому гений вынужден надеяться на понимание потомками.

То, что Булгаков пришёл к Данте через Флоренского, – установленный факт, который, однако, ещё предстоит осмыслить, чтобы не исказить подлинное мировоззрение Булгакова. Прежде всего необходимо обратить внимание на оценку космологии Данте Флоренским, чью брошюру Булгаков очень внимательно изучал. И только после этого можно будет говорить об отношении Булгакова и к космологии Данте, и к её интерпретации Флоренским.

Флоренский исходит из того, что мнимые величины отражают подлинную реальность, но не физическую, а потустороннюю. Есть область реальности, которая не вмещается в наглядные представления. Поэтому нужны другие термины и новые образы для понимания мнимостей. Мнимости для Флоренского – не математическая абстракция, а высшая реальность, ускользающая от нашего восприятия. Флоренский считает, что геометрия – не абстракция и условность, а внешний образ сверхреальности, недоступной непосредственному восприятию. Мнимости как раз и выражают несоизмеримость материального и духовного миров, физического и потустороннего мира. Смысл гипотезы Флоренского заключается в том, что потусторонний мир – такая же реальность, как оборотная сторона плоскости листа. На оборотную сторону листа мы можем взглянуть. Потусторонний (оборотный) мир для обычного человека недоступен, грань между этими двумя мирами могут пересекать только бесплотные духи, которые, возможно, могут материализоваться в нашем обычном мире. Эти догадки Флоренского Булгаков использовал в романе «Мастер и Маргарита», полностью их разделяя. Но это не значит, что Булгаков целиком и полностью одобрял космологию Данте, изложенную в «Божественной комедии», или же в интерпретации Флоренского. Булгаков одобрял, да и то с определёнными оговорками, основную идею Данте, способствующую успешной работе над романом «Мастер и Маргарита». Эта идея: человек, созданный Богом, существо космическое, даже если это падший человек, заключивший сделку с сатаной. Использовал Булгаков и некоторые идеи Данте, касающиеся устройства потустороннего мира, прежде всего – ада, хозяином которого является сатана. В то же время космологическую гипотезу Данте, возведённую Флоренским в ранг абсолютной истины, якобы подтверждённой наукой, Булгаков явно не одобрял, что видно из его отношения к обоим мыслителям.

Флоренский соединяет космологию Данте с теорией относительности Эйнштейна. «Речь идёт о специальной и общей теории относительности Эйнштейна, которая, по мнению Флоренского, возвращает человеку центральное место в мироздании, как это было у Аристотеля, Птолемея и Данте. Напомним, что у Птолемея в центре мироздания Земля. Вокруг неё вращаются, по словам Данте, «Солнце и светила». Открытие Коперника сопровождалось заблуждением. Он утверждал, что все звёзды и планеты вращаются вокруг Солнца. Переместив «центр» вселенной с Земли на Солнце, Коперник создал новоптолемеевский мир, где есть абсолютный центр. После открытия специальной теории относительности стало ясно, что у вселенной в целом не может быть центра, поскольку нет абсолютного пространства и абсолютного времени… Здесь Флоренский выдвигает совершенно новую гипотезу. По его мнению, геометрия вселенной Данте неевклидова… Флоренский считает, что, доказав относительность пространства-времени и отсутствие абсолютного времени и пространства в мироздании, Эйнштейн вернул миру Птолемеевскую устойчивость… Флоренский полагает, что земной мир очерчивается длиною 300000 км… Таким образом, граница между нашим, земным миром и небом где-то между Ураном и Нептуном. Всё остальное относится к небесной – космической жизни».1

Флоренский оставил о себе память как об универсальном и многостороннем мыслителе, проявившим себя во многих сферах науки и техники, по широте своих научных интересов сравнимый с великим Леонардо да Винчи. К этой закрепившейся за ним оценке необходимо добавить: по широте, но не по глубине. Флоренский вовсе не был гением, как, например, Паскаль или Лейбниц, с которыми его сравнивают. Средневековое мировоззрение, приверженцем которого он себя объявил, привлекло его своей цельностью и замкнутостью, доходящими до примитивизма. Своей славой он обязан не столько научным достижениям, которые не особенно значительны, сколько трагической гибелью в большевистских застенках. Что касается его энциклопедической учёности, то она широкая, но не фундаментальная, а скорее разбросанная, как и его постоянно ищущая натура. У него нет и своей оригинальной космологии. Его взгляды на этот предмет являются эклектикой, смешением взглядов Птолемея, Данте и Эйнштейна, что противоречило научным данным, на которые он пытается опереться, но противоречило и Священному Писанию. Фактически Флоренский совершил произвол и по отношению к науке, и по отношению к религии, несмотря на то, что он был и учёным, и православным священником. Флоренский в своих неоправданно смелых гипотезах допускал не только подмену понятий, но и элементарную путаницу в понятиях. Сначала он провозгласил, что мир земной предстаёт пред нами как реальный, а потусторонний мир – как мнимый, недоступный нашему земному восприятию. Затем он вдруг обнаружил границу между этими несовместимыми и несоизмеримыми мирами, и эту границу поместил между Ураном и Нептуном.

Нелепость предложенной Флоренским структуры мира вскрыла современная практическая космология. Космические исследовательские аппараты проникли за эту придуманную «границу» между двумя мирами, и установили полную идентичность физических законов, действующих «по обе стороны бытия». Подтвердилось, что космический мир един и земля является малой частью этого единого и целостного мира. Казалось бы, это подрывает не только научные, но и религиозные взгляды Флоренского, верящего в существование двух созданных Богом миров: земного и небесного. На самом деле это показывает лишь то, что Флоренский проявил себя дилетантов и в научном, и в религиозном мировоззрении. Булгаков исправил ошибку Флоренского, показав, что созданный Богом небесный мир находится не вне, а внутри материального мира, в «пятом измерении». Флоренский знал только четыре измерения, установленные математикой и физикой. Поскольку же душа человеческая, как и дух вообще, живёт в пятом измерении, познание человеческой души оказалось за пределами исследований Флоренского. Булгаков же исследует человека именно как существо духовное. Духовное измерение человека, т.е. измерение личности в его духе и истине, показывает человека в неприглядном свете. И это неудивительно, поскольку человек отдал себя под управление сатаны и вынужден жить по неэвклидовым сатанинским законам, которые оказываются нелепыми и беззаконными. Таким же нелепым и беззаконным оказывается и общество, находящееся во власти сатаны.

Флоренский вслед за Эйнштейном решил, что неэвклидова гармония свойственна самому миру, и эта гармония относительна. Тем самым неправомерно отрицается абсолютная гармония, установленная для мира Богом. Отрицается и абсолютные пространство и время. Ньютон основу необходимости их абсолютности выводил из убеждения, что пространство и время – чувствилище Бога и как атрибуты Бога должны быть абсолютными. Похоже, что для Флоренского в данном случае «гипотеза Бога» оказалась излишней, впрочем, как и «гипотеза сатаны». Пространство и время выводятся им исключительно из самого материального мира и не имеют духовную природу. Для Булгакова сатана – не гипотеза, а реальность, доказывающая необходимость существования Бога. В этом его взгляды близки взглядам Гоголя и Достоевского. Вслед за своими великими предшественниками Булгаков полагает, что мировоззрение человека, совершившего грехопадение, оказалось ограничено узким горизонтом земной конечной жизни со своей собственной гармонией, противоположной подлинной гармонии, установленной Богом. В гармонии мира, предусмотренной Богом, царит абсолютная устойчивость, символом которой можно считать параллельные линии, которые никогда не пересекаются, не мешая друг другу и даже дополняя друг друга. Человек, погрязший в грехе, не желает жить по законам, данным Богом, и устанавливает свои собственные законы, которые нашептал ему сатана, и свою собственную псевдогармонию. Достоевский назвал эту гармонию неевклидовой, в отличие от подлинной, евклидовой гармонии Божьего мира. Неевклидова гармония замкнутого мира человека трагична уже по определению. В ней параллельные прямые, которым пересекаться никак нельзя, тем не менее пересекаются, внося хаос в жизнь общества и в душу человека. В качестве мысленного примера, показывающего значение параллельных прямых в жизни человечества, можно предложить символические рельсы, по которым мчится локомотив истории. Если они пересекутся, человечество ожидает не тупик даже, а всемирная катастрофа. В реальной жизни, поражённой грехом и пороком, параллельные постоянно пересекаются, раздваивая человеческие души. В результате добро вытесняется злом, любовь – ненавистью, красота – безобразностью, и всё это переплетается в трагической и абсурдной неевклидовой гармонии, где действительность становится невероятной, а правда – неправдоподобной.

Булгаков как раз и показывает неправдоподобие «правды жизни», а некоторые критики выдают это за концепцию, которой придерживается Булгаков и которую он якобы навязывает обществу. «Что же это за концепция? Мы видим, что, вопреки христианской теологии, зло в романе не уничтожается, не отождествляется с «ничто», но предстает в виде равнозначимой силы. Такая трактовка Булгаковым взаимоотношений добра и зла, света и тени встречается, с некоторыми вариациями, во многих философских учениях и религиозных ересях и называется принципом дуализма. В интерпретации, наиболее сходной с булгаковской, этот принцип содержит в себе «Божественная Комедия» Данте Алигьери. Такое сходство не случайно и, безусловно, связано с булгаковским заимствованием дантовской космологии…».1 Однако зло в романе не уничтожается не потому, что так решил, вслед за Данте, Булгаков, но потому, что оно не уничтожается в реальной жизни.

Прямая заслуга Булгакова заключается в том, что он в космологических построениях Данте разглядел зародыш оптимизма, чего пессимистически настроенный Флоренский не увидел. Флоренский пишет: «Итак, припомним путь Данта с Вергилием. Он начинается в Италии. Оба поэта спускаются по кручам воронкообразного Ада. Воронка завершается последним, наиболее узким кругом Владыки преисподней. При этом, обоими поэтами сохраняется во все время нисхождения вертикальность — головою к месту схода, т.е. к Италии, и ногами — к центру Земли. Но, когда поэты достигают приблизительно поясницы Люцифера, оба они внезапно переворачиваются, обращаясь ногами к поверхности Земли, откуда они вошли в подземное царство, а головою — в обратную сторону (Ад, песнь XXIII)… Миновав эту  грань (которой и до сих пор эвклидовская «чернь не зрит»), т.е. окончив путь и миновав центр мира, поэты оказываются под гемисферою противоположной той, «где распят был Христос»: они подымаются по жерлообразному ходу… После этой грани поэт восходит на гору Чистилища и возносится через небесные сферы. — Теперь — вопрос: по какому направлению? Подземный ход, которым они поднялись, образовался падением Люцифера, низвергнутого с неба головою. Следовательно, место, откуда он низвергнут, находится не вообще где-то на небе, в пространстве, окружающем Землю, а именно со стороны той гемисферы, куда попали поэты. Гора Чистилища и Сион, диаметрально противоположные между собою, возникли как последствия этого падения, и значит путь к небу направлен по линии падения Люцифера, но имеет обратный смысл. Таким образом, Дант все время движется по прямой и на небе стоит — обращенный ногами к месту своего спуска; взглянув же оттуда, из Эмпирея, на Славу Божию, в итоге оказывается он,  без особого возвращения назад, во Флоренции… Итак: двигаясь все время вперед по прямой и перевернувшись раз на пути, поэт приходит на прежнее место в том же положении, в каком он уходил с него».1 Путешествие Данте по подземному царству сатаны, в том виде, в каком оно осуществилось, возможно только в условиях неэвклидовой геометрии пространства, когда, выйдя из исходной точки и никуда не сворачивая, в эту же точку попадаешь. Однако следует учитывать, что Данте провозгласил не эвклидову гармонию Божьего мира, но только эту необычную гармонию царства сатаны, в котором царит порядок и справедливость, поскольку каждый грешник получает здесь именно то, что заслужил. «Ад, как воплощение справедливости, сочетается у Данте с возможностью искупления; то же и у Булгакова: Фрида, рыцарь и Пилат, испив отмеренную им чашу мучений, получают прощение».2

На весь Божий мир неэвклидову сатанинскую гармонию провозгласил не Данте, а Эйнштейн, которому Флоренский поверил. Эйнштейн «втиснул» весь материальный мир в замкнутый пространственно-временной континуум, обладающий неэвклидовой геометрией, поставив тем самым искусственный предел человеческому познавательному процессу, утратившему способность проникать за эти надуманные границы. Ради удобства физического эксперимента Эйнштейн «пожертвовал» абсолютным пространством, а вместе с ним и абсолютным временем, якобы бесполезными для науки, что ведёт к признанию не только невосполнимой смертности отдельного человека, без надежды на воскресение, но и смертности самой вселенной. Но и это ещё не всё. Отрицается не только абсолютные пространство и время, но и все абсолюты в мире, в том числе и абсолютная истина. Отныне научная истина может быть только относительной. Флоренский, как и большинство европейских учёных, этого не замечает, находя устойчивость мироздания там, где её быть не может.

Булгаков исходит из того, что сатанинская неэвклидова гармония принадлежит только царству сатаны, только подземному миру, имя которому – ад. Булгакову известна и точка зрения Достоевского, обнаружившего этот подземный, или подпольный мир в душах грешников, вынужденных жить по законам сатаны. Булгаков идёт дальше, показывая, что этот сатанинский «подпольный мир» может стать, и действительно становится реальным миром целой огромной страны. Если Флоренский космологию Данте объединил с физической теорией Эйнштейна, то Булгаков – с «космологией человеческой души» Достоевского. Разумеется, результаты у Флоренского и у Булгакова оказались прямо противоположными. У Флоренского «замкнутость мира» символизирует безысходность. Булгаков убеждён, что в космологии Данте нет ни замкнутости, ни безысходности. Данте показал, что из замкнутого мира сатаны есть выход, следовательно, замкнутость этого мира не является абсолютной. Но если это так, из мира сатаны можно вывести грешников, обратясь за помощью к Богу.

Данте не делает этого вывода, который можно было бы ожидать от христианина. Не делает этого и Флоренский. И только Булгаков показал логическую необходимость этого спасительного для грешников выводы, который является спасительным и для мира. В этом смысле роман «Мастер и Маргарита» может быть определён как «Божественная комедия» XX века. Данте, в соответствии со средневековой терминологией, комедией называет всякое произведение, написанное на народном языке, с устрашающим началом и благополучным концом. Таким и оказался роман Булгакова «Мастер и Маргарита». В этом уникальном произведении Булгаков показывает, что вся Россия в XX веке спустилась в ад, в подземное царство сатаны, и всё глубже погружается в это царство. Булгаков при этом не забывает, что Данте, чем глубже погружался в глубины ада, тем ближе оказывался, согласно спасительной воле Бога, к выходу из него. В середине своего пути Данте совершил переворот, после которого спуск превратился в восхождение. Так будет и с Россией. Булгакову не суждено было этого увидеть, но он твёрдо в это верил. Отсюда – «непонятный» и, казалось бы, нелогичный оптимизм его романа «Мастер и Маргарита». И действительно, к началу XXI века Россия вышла из царства сатаны и взошла на гору Чистилища, после чего неизбежно вознесётся к Богу через небесные сферы. Булгаков показывает это на примере Мастера и Маргариты. Их так называемый «вечный дом», который они заслужили, находится именно на горе Чистилища, где они будут готовиться к грядущему вознесению на Небо.

Брошюра Флоренского «Мнимости в геометрии» была настольной книгой Булгакова во всё время работы над «Мастером и Маргаритой». Было бы странно, если бы Булгаков не дал оценку этой книге, а также «Божественной комедии» Данте. И такую оценку он действительно дал, причём с позиции православного христианина. Поскольку, вследствие особых обстоятельств, высказывать такую позицию было опасно, фактически невозможно, эту оценку пришлось маскировать. И вот что из этого получилось: «Рыцарь этот когда-то неудачно пошутил… его каламбур, который он сочинил, разговаривая о свете и тьме, был не совсем хорош. И рыцарю пришлось после этого прошутить несколько больше и дольше, нежели он предполагал. Но сегодня такая ночь, когда сводятся счёт. Рыцарь свой счёт оплатил и закрыл! Ночь оторвала и пушистый хвост у Бегемота, содрала с него шерсть и расшвыряла её клочья по болотам. Тот, кто был котом, потешавшим князя тьмы, теперь оказался худеньким юношей, демоном-пажом, лучшим шутом, какой существовал когда-либо в мире. Теперь притих и он и летел беззвучно, подставив своё молодое лицо под свет, льющийся от луны».1 Так кто же они, Коровьев-Фагот и Бегемот, рыцарь и паж? «Вопрос о прототипах героев романа «Мастер и Маргарита» остаётся в современном булгаковедении одним из важнейших и спорных. В этом отношении особый интерес вызывает образ Коровьева-Фагота, предстающего в конце романа также и в человеческом облике «темно-фиолетового рыцаря»… Возникает закономерный вопрос: не явился ли именно Данте прототипом того открывшегося в Фаготе рыцаря, который словно бы сконденсировался из все более концентрирующейся к финалу дантовской атмосферы романа (подобно тому как в «московском» своем обличье он «соткался из зноя» перед Берлиозом на Патриарших)?.. Почему-то мимо исследователей прошло то обстоятельство, что уже само его место единственного человека в свите Воланда, да притом чуть ли не правой его руки,— уникально. Только Е. А. Яблоков подметил: «Работа, выполняемая Коровьевым-Фаготом, не из легких; однако наказание ли это? Ведь рыцарь — человек — удостоился чести/участи, наряду с «демоном-убийцей» и «демоном-пажом», войти в свиту Князя Тьмы». Трудно найти историческое лицо, рыцаря и писателя, деяния которого по своей сути и масштабу могли бы конкурировать в подобной оценке с автором «Божественной Комедии», являющейся, как мы помним, именно «разговором» «о свете и тьме». Не поискать ли нам теперь у Данте таинственный каламбур нашего героя? Впрочем, искать ничего и не нужно; еретический этот каламбур давно известен и неоднократно обсуждался, в частности в работах И. Бэлзы. Предоставим ему слово. «Как известно, пристальное внимание дантологов с давних пор привлекало начало тридцать четвертой песни «Ада», особенно первый стих: "Vexilla regis prodeunt inferni..." Первые три слова первого стиха представляют собою начало католического "Гимна кресту", который сочинил в VI в. Венанцо Фортунато, епископ Пуатье. Гимн этот, по содержанию своему отвечавший догмату искупления, совершившегося по ортодоксальному учению Церкви в момент смерти Иисуса, завершившей его крестные мучения, исполнялся в католических храмах в Страстную пятницу (то есть в день, посвященный церковью этой смерти) и в день «Воздвижения Креста господня». Именно крест именовался «знаменем господним» («vexilla regis»)... Данте прибавил только одно слово к первому стиху этого крестопоклонного гимна: «Vexilla regis prodeunt inferni», то есть «близятся знамена владыки ада»,— и такое дополнение вызывало немалое смущение комментаторов»… Итак, одно-единственное слово, добавленное к каноническому тексту стиха церковного гимна, полностью изменило его смысл, превратив в кощунственную пародию, в каламбур… Уточним еще одну деталь: мог ли Булгаков именовать Данте рыцарем? Безусловно, и не только в переносном, духовном смысле, не только как воина, принимавшего участие во многих сражениях (о чем Данте сам упоминает в «Комедии»); известно, что его прапрадед Каччагвида завоевал своему роду право носить рыцарский меч с золотой рукоятью».1

Данте и Флоренский «вошли в мир Булгакова» вместе. Соответственно и в романе «Мастер и Маргарита» они представлены как «неразлучная парочка» – Коровьев и Бегемот. Кот Бегемот из свиты Воланда довольно симпатичен. В этом проявилась благодарность Булгакова к Флоренскому, привлекшему его внимание к космологии Данте. В то же время Булгаков оценил интерпретацию Данте Флоренским как шутовство, и поэтому Бегемот – шут при сатане. Не только Булгаков отмечал шутовство как чуть ли не основное качество Флоренского-философа, обладающего «талантом» любую теорию и вообще любую мысль доводить до абсурда. Не случайно Бердяев пишет о его книге «Столп и утверждение истины»: В «Столпе и утверждении истины» нет ничего простого, непосредственного, ни одного слова, прямо исходящего из глубины души. Такие книги не могут действовать религиозно. Эта изысканная книга, столь умная, столь ученая, лишена всякого вдохновения. Свящ. Флоренский не может сказать ни одного слова громко, сильно, вдохновенно. Слишком чувствуются счеты с собой, бегство от себя, боязнь себя. Все кажется, что свящ. Флоренский — оторвавшийся декадент и потому призывает к бытовой простоте и естественности, — духовный аристократ и потому призывает к церковному демократизму, что он полон греховных склонностей к гностицизму и оккультизму и потому так непримиримо истребляет всякий гностицизм и оккультизм. Можно подумать, что лишь только даст он себе маленькую волю, как сейчас же породит неисчислимое количество ересей и обнаружится хаос. Искусственность и искусство чувствуются во всем. Такие люди не должны проповедовать».2

Где нет искренности, там Булгаков справедливо видит шутовство. И не только Булгаков. «Попытки Флоренского заново «зачаровать» и мифологизировать мир представляются шутовством — когда он защищает геоцентрическую картину мира или стремится точно обозначить границу между небом и Землей; они раздражают — когда он поносит культуру Ренессанса или философию Канта; и они делаются опасными и негуманными — когда он находит носителей для сил хаоса, для союзников антихриста и для универсального, абсолютного врага, усматривая при этом благо в тоталитарной политической религии. Флоренский кажется его сегодняшним почитателям «самым светоносным представителем русской духовной жизни». Напротив того, Николай Бердяев называл его «рафинированным реакционером»  и был в этом прав, о чем свидетельствуют приведенные примеры».1 Как это ни странно, но именно шутовство ценил Булгаков во Флоренском, поскольку именно шутовство оказалось чуть ли не основной характеристикой предреволюционной эпохи, отвергнувшей помазанника Божия в пользу псевдоевропейского демократизма во всех его разновидностях, включая коммунизм. Шуты, возглавившие так называемую социалистическую революцию, истребляли собственный народ на потеху сатаны. Шуты стояли и во главе «демократической оппозиции», разыгрывая комические спектакли контрреволюции. Эпоха всеобщего шутовства создавала «своих героев», наиболее популярных «комических актёров» в театре жизни, одним из которых оказался и Флоренский. Эпоха запрограммировала и трагическую судьбу собственных комических актёров, и эту судьбу вместе с Флоренским разделили многие видные деятели науки и религии, политики и культуры: Маяковский и Есенин, Троцкий и Бухарин и т.д. до бесконечности. Генеральным режиссёром всех этих спектаклей был сам сатана, и он же потешался самозабвенной игрой «актёров», воображающих себя гениями. Флоренский не был революционером в политике, но был сознательным революционером мысли и как таковой нашёл себе союзника в лице Данте. Напросившись в союзники к великому Данте, он остался шутом, и этот контраст между рыцарем и шутом оказался по сердцу сатане, который и привлёк их обоих в свою свиту. Это – комическая трагедия. Однако Булгаков не только надеется, но и знает, что комедии, разыгрываемой сатаной на территории великой России, скоро придёт конец. Булгаков показывает, что и сатана уже предчувствует скорый конец своего комическо-трагического царства тьмы.

1 Маргулев А. «Товарищ Дант» и «бывший регент» // /bulgakov.html

1 Маргулев А. «Товарищ Дант» и «бывший регент» // /bulgakov.html

1 Кедров К. Параллельные миры // http://www.univ/book/kedrov/8.shtml

1 Маргулев А. «Товарищ Дант» и «бывший регент» // /bulgakov.html

1 Павел Флоренский. Мнимости в геометрии // /Florensky.htm

2 Маргулев А. «Товарищ Дант» и «бывший регент» // /bulgakov.html

1 Булгаков М.А. Мастер и Маргарита. М., 1991, с. 382 – 383.

1 Маргулев А. «Товарищ Дант» и «бывший регент» // /bulgakov.html

2 Николай Бердяев. Стилизованное православие (отец Павел Флоренский) // /florensky/berdyaev.html

1 Михаэль Хагемейстер. Новое средневековье Павла Флоренского // http://scepsis/library/id.1261.html



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Иванов Г. В., Калюжная Л. С

    Документ
    который, мечтая стать образованным, отравлял жизнь библиотекарю, бесконечно приставая с вопросом: что ему читать? В конце концов, чтобы отвязаться, библиотекарь заявил, что сведения "обо всем решительно" имеются в Словаре
  2. А. А. Кара-Мурзы с 76 Орловские либералы: люди, события, эпоха. Орел: Издатель Александр Воробьев, 2010. 132 с., илл. Isbn 978-5-91468-057-9 Представленный читателю сборник статей

    Сборник статей
    Представленный читателю сборник статей посвящен представителям российского либерализма XIX-XX вв., чьи имена неразрывно связаны с историей Орловского края.
  3. Ю. М. Лотман семиосфера Культура и взрыв

    Реферат
    Тезисы к семиотическому изучению культур (в применении к славянским текстам)(совместно с Вяч. Вс. Ивановым, А. М. Пятигорским, В. Н. Топоровым, Б. А. Успенским) 504
  4. Сатанизм: история, мировоззрение, культ Автор: Панкин Сергей Фёдорович Объём 27 а л. Сведения об авторе Сергей Фёдорович Панкин

    Документ
    Сергей Фёдорович Панкин – родился 18 апреля 1952 года, в Донецкой области. В 1978 году окончил дневное отделение экономического факультета Московского государственного университета им.
  5. Семантическое пересечение как смысловой взрыв (1)

    Документ
    Тезисы к семиотическому изучению культур (в применении к славянским текстам)(совместно с Вяч. Вс. Ивановым, А. М. Пятигорским, В. Н. Топоровым, Б. А. Успенским) 504

Другие похожие документы..