Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Рабочая программа'
Целью прохождения практики является закрепление студентами полученных теоретических знаний на основе участия в деятельности предприятий, организаций,...полностью>>
'Программа курса'
Ориентация современной системы начального образования на интенсивное развитие личности, на гуманистические ценности привела педагогов к необходимости...полностью>>
'Лекции'
Российская наука налогового права стремительно развивается после длительного периода застоя и стагнации. Государство-собственник не нуждалось в рацио...полностью>>
'Сказка'
В английском языке живут разные глаголы. Некоторые умеют разговаривать, а другие нет. Умеют разговаривать важные глаголы действия, ведь они много рабо...полностью>>

М. В. Ломоносова Филологический факультет Кафедра истории русской литературы к проблеме «экономических» предпосылок «полифонического романа» Ф. М. Достоевского диплом

Главная > Диплом
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Московский Государственный Университет

имени М. В. Ломоносова

Филологический факультет

Кафедра истории русской литературы

К ПРОБЛЕМЕ «ЭКОНОМИЧЕСКИХ» ПРЕДПОСЫЛОК «ПОЛИФОНИЧЕСКОГО РОМАНА» Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО

Дипломная работа

студента 5-го курса

русского отделения

Ермошина Ф.А.

Научный руководитель

кандидат филологических наук,

доцент

Макеев М.С.

Москва

2006

ОГлавление

К ПРОБЛЕМЕ «ЭКОНОМИЧЕСКИХ» ПРЕДПОСЫЛОК «ПОЛИФОНИЧЕСКОГО РОМАНА» Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО 1

ВВЕДЕНИЕ 3

1. Предисловие 3

2. Проблема «двух синхроний». 12

I. «ЖУРНАЛИСТСКОЕ» И «ПОЛИФОНИЧЕСКОЕ». 17

1. Журналоцентричность как специфика литературной ситуации. Достоевский и журнализм. 17

2. Соотношение понятий «художественное» и «документальное» в художественном сознании Достоевского. Мышление «от материала». 26

3. Отношение «мениппейности» к «журнализму». 30

4. «Слово с лазейкой» и журналистская риторика 40-70-х гг. 34

II. «ПОЛИФОНИЯ» И ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ВЫГОДА. ЧИТАТЕЛЬ КАК «СТОРОНА». 39

1. «Экономический» аспект диалогизма. Моделирование множественности читательских идеологий. 41

2а. «Абстрактный читатель» Достоевского в сравнении с «абстрактным читателем» Толстого. «Экономические» предпосылки их различия. 44

2б. Контрпримеры: «высокооплачиваемые» авторы – «низкооплачиваемые» авторы. Общность литературной стратегии финансового успеха, различия в её реализации: случай Н. Успенского. 47

3. Книга как решение проблемы идеологической устойчивости читателя (в отличие от журнала). Экономические стратегии позднего Достоевского. «Дневник писателя»: проблема диалогизма. 56

Заключение 61

Источники 64

Цитируемая литература 65

68

Библиография 68

ВВЕДЕНИЕ

1. Предисловие

Идея, лежащая в основе настоящего исследования – это радикализация бахтинской концепции полифонического романа за счёт выхода в относительно новое, смежное с литературоведением направление – так называемую «новую экономическую критику»1. Переосмысляется концепция «тотальной социальности» текста: финансовая заинтересованность автора (Достоевского) в успешности текста становится одной из первопричин этой осознанной, отрефлектированной автором «социальности», – как кажется, логическое завершение развития идеи диалогизма, и, возможно, теоретический тупик. Но и тупики бывают продуктивны: результаты такой попытки, в любом случае, будут полезны - в смысле нащупывания пределов бахтинской теории полной социальности текста, в очерчивании её границ, причём на примере знаковой для Бахтина поэтики Достоевского. Главная же наша задача в момент каждого шага в рассуждениях – простое следование логике и здравому смыслу, учитывая неоднозначный опыт марксистского литературоведения и учения о всеобщей социальной детерминированности, лежащей в его основе2.

В чём сущность упомянутой радикализации?

Один из исследователей (Давыдов) утверждает, что «М. Бахтин разделяет «пансоциологическую» установку, господствовавшую в искусствознании и литературоведении 20-х годов, и даже более того – является одним из наиболее последовательных и бескомпромиссных её защитников. Он против разделения факторов, влияющих на развитие художественной культуры, на эстетические и внеэстетические, литературные и внелитературные, где первые отличаются от вторых как специфически-духовные от социальных. По его убеждению, в сфере духовной жизни вообще нет явлений, которые имели бы не-социальную, а значит (Бахтин отождествлял эти характеристики), не-социологическую природу. <…> Бахтин самым решительным образом настаивает на «предпосылке сплошной социологичности всех идеологических явлений, в том числе и поэтических структур во всех их чисто художественных деталях и нюансах» (Давыдов, 21).

Поиск «внелитературных» условий, объясняющих возникновение такого феномена, как «полифонический роман» Достоевского, - это прямая реализация социологических установок Бахтина3. Мы, находясь в русле бахтинской социологии искусства, попробуем осуществить опыт интерпретации полифонического романа Достоевского как писательской стратегии, возникшей во многом по причине экономической. Постоянная необходимость литературного заработка и заинтересованность в читательском успехе – проблемы, актуальные для Достоевского и уже частично освещавшиеся, в частности, в современном американском достоевсковедении (Тодд). Экономической причиной, сразу оговоримся, генезис «полифонического романа» мы не ограничиваем, - наша задача привлечь к нему внимание, и попытаться показать зависимость поэтики «полифонии» от общего для всей русской литературы 2-й половины XIX века процесса профессионализации. О том, какие именно приметы профессионального литераторства имеются в виду, мы тоже будем говорить специально.

Термин «полифония» в нашем исследовании понимается скорее как литературная стратегия4, чем как собственно поэтика, - включающая в себя не только реализацию стремления автора написать текст как можно более хорошо, но и такие этапы жизни литературного произведения, как его продажа в журнал и публикация из номера в номер.

Итак, идея «социальной» направленности текста превращается для нас в экономическую направленность: автор имеет ввиду фигуру читателя не только в надежде на силу воздействия текста на аудиторию, но и в ожидании экономической реакции на текст: в смысле повышения репутации, увеличения средней гонорарной суммы. Точно по такому же принципу существует и функционирует любое периодическое издание (вообще, масс-медиа): «читаемость» и финансовый успех здесь также находятся в прямо пропорциональной зависимости. Поэтому особое внимание в нашей работе уделено поэтике журнализма у Достоевского. Мы предполагаем, что журналистское начало в творчестве Достоевского сродни «полифоническому». Для нас важны следующие черты сходства «полифонического романа» и журналистики: 1) механика функционирования внутритекстовых идеологий; 2) заинтересованность в читательском интересе.

Любой «процесс творчества с самого начала предполагает ориентацию на определенную социальную аудиторию, точно так же, как последняя предполагается как условие восприятия результата этого творчества. «Особые социальные формы общения идеологически воспринимающего множества» оказываются одинаково «конститутивными» и для творческого процесса художника, и для акта восприятия его созданий» (Давыдов, 24). Отсюда возникает предположение, что для реализации подобной задачи - совмещения экономической и художественной успешности (а именно этой задаче, по нашей гипотезе, служит создание «полифонического романа») – автор текста должен обладать рядом ограничений.

В первую очередь эти ограничения распространяются на авторскую позицию, которая должна быть «усреднена», уравнена по степени значимости с той, что представляют герои-«ретрансляторы» возможных читательских идеологий. По крайней мере, в сфере бытовавших читательских представлений об авторе (Достоевском) присутствовала явная социальная «усредненность» последнего.

В эссе «О Достоевском» И. Бродский (Бродский) замечает:

Страстная поклонница писателя (Достоевского – Ф.Е.) Елизавета Штакеншнейдер - петербургская светская дама, в салоне которой в 70-х и 80-х годах прошлого века собирались литераторы, суфражистки, политические деятели, художники и т. п., - писала в 1880 году, т.е. за год до смерти Достоевского, в своем дневнике: "...но он мещанин. Да, мещанин. Не дворянин, не семинарист, не купец, не человек случайный, вроде художника или ученого, а именно мещанин. И вот этот мещанин - глубочайший мыслитель и гениальный писатель... Теперь он часто бывает в аристократических домах и даже в великокняжеских и, конечно, держит себя везде с достоинством, а все же в нем проглядывает мещанство. Оно проглядывает в некоторых чертах, заметных в интимной беседе, а больше всего в его произведениях... (курсив наш. – Ф.Е.) для изображения большого капитала огромной цифрой всегда будет для него шесть тысяч рублей". <…>

Писатель, которому шесть тысяч представляются огромной суммой, таким образом, функционирует в той же физической и психологической плоскости, что и большинство общества. Иными словами, он описывает жизнь в ее собственных, общедоступных категориях. <…> Критика общества… как сверху, так и снизу может составить увлекательное чтение, однако только описание его изнутри способно породить этические требования, с которыми читатель вынужден считаться.

Кроме того, положение писателя, принадлежащего к среднему классу, достаточно шатко, и потому он с повышенным интересом наблюдает за происходящим на уровнях, лежащих ниже. Соответственно, все, что происходит выше, лишено для него - благодаря непосредственной физической близости - ореола таинственности. По крайней мере, чисто численно писатель, принадлежащий к среднему классу, имеет дело с большим разнообразием проблем, что и расширяет его аудиторию. Во всяком случае, это и есть одна из причин широкой популярности Достоевского <…> (Бродский).

В случае Достоевского автор, в восприятии его читателей – «представитель среднего класса», и статусно никак не «выше» героев и аудитории. Но он не авторитарен и идеологически: его точка зрения не является единственно возможной, но представлена в тексте наряду с другими. К этой же проблеме (нейтральности автора) подходит Бахтин, говоря о множественности идеологий, сосуществующих внутри единой поэтики, при описании авторской позиции Достоевского.

Нейтральность эта – особая, основанная на фельетонном (журналистском) мировосприятии. Г.В. Зыкова (Зыкова), анализируя жанр журнального дневника-фельетона, говорит о том, что пишется он в основном от лица заурядных людей, обывателей, подчеркнуто «неподнят» над повседневностью. «Обыкновенный человек здесь не столько объект изображения, сколько субъект речи, голос; объективирующей иронии или сострадания высшего к низшему практически нет. Говорящий в фельетоне рядовой петербуржец, видимо, задуман похожим на воображаемого рядового читателя, который должен узнать себя и, соответственно, опознать газету как «свою». Видимо, в эпоху бурной демократизации культуры это было одним из средств привлечения и формирования аудитории» (Зыкова, 179). Также и герой Достоевского, и писатель – опознается, как свой, что дает автору шанс на приятие аудиторией текста, причем печатающегося в журнале порционно, «сериально», т.е. продолжительное время, из номера в номер.

Кроме того, Бахтин типологизирует героев Достоевского по признаку: «тип живущих “последней ценностью” и тип людей, строящих свою жизнь без всякого отношения к высшей ценности: хищники, аморалисты… Среднего типа людей Достоевский почти не знает» (Бочаров 1995, 174). Но о «высшей ценности» и отношению к ней героев можно судить только в условиях прямого их социального контакта, в условиях их «встречи». Понятие «высшей ценности» может быть более показательным в условиях относительной уравненности ценностей материальных. Во-первых, в социальном плане герои должны быть более или менее уравнены. Во-вторых, эти герои, само собой разумеется, - порождения авторского сознания: и именно социальная «нейтральность» авторской позиции позволяет раскрывать в них все те непримиримые противоречия, которые так ярко отличают поэтику Достоевского. «Неустойчивость», «нервность» позиции героя становится видной только в том случае, если сам угол зрения «нейтрален», усреднен, устойчив и, как бы это одиозно не звучало, классово-гомогенен (по отношению к читателю и героям).

Автору (по нашей гипотезе, из соображений финансового успеха предприятия) необходимо учитывать все эти различные идеологии и аккумулировать их в пределах данного текста, для того, чтобы в течение продолжительного времени (пока публикуется роман, из номера в номер) вызывать интерес самых различных социальных категорий («уровни, лежащие ниже» и «всё, что происходит выше», по словам Бродского) и держать их в напряжении: чем завершится конфликт, на чьей стороне автор. Цель писателя в данном случае создать текст, в котором авторская идеология будет лишь «одной из» - и тем самым максимально просчитать успех романа, предвосхищающего все возможные читательские реакции (отсюда столь характерные для Достоевского так называемые «герои-двойники», выражающие разные стадии и степени представленности одной и той же идеологии). Итак, ситуация читательского незнания, непонимания авторской позиции провоцирует реакцию интереса аудитории, т.е. достигается эффект своеобразного идеологического саспенса: чья идеология одержит победу в борьбе за выживание, прав ли читатель в своей самоидентификации? В «Преступлении и наказании» (1866) этот «саспенс» разрешается традиционным для журнального романа монологическим финалом, в более поздних больших текстах (напр., «Братья Карамазовы (1879-1880)) – эта незавершимость уже принципиальна и реализована с большей свободой и последовательностью, что тоже находит своё объяснение - в улучшении материального положения писателя к концу жизни.

Для Достоевского стать скриптором (и ознаменовать тем самым «смерть автора») буквально значит заработать себе на прожиточный минимум. В этом, быть может, причина одной из самых дискуссионных проблем, обсуждаемых в бахтинологии: вопроса о степени присутствия авторской идеологии в произведениях Достоевского5.

Итак, необходимо учитывать «экономический» фактор возникновения текстов Достоевского, который важен не только для изучения сюжетосложения (как двигатель перипетии: тематика «бедности-обогащения», что тоже значимо6), не только объясняет «рваную» стилистику (что исследователи связывают с «сериальностью» работы писателя), но и способствует пониманию того, как композиционно оформлен данный текст, какова его идеологическая подкладка. Проблема, казалось бы, чисто сюжетного свойства, денежного благополучия-неблагополучия героев находит своё отражение в формировании самой структуры романа, т.е. является коренной проблемой поэтики – являя себя в том неиерархиезированном сплетении идеологий, которое мы вслед за Бахтиным называем «полифоническим романом». В пределах романного текста возникает тот разброс идеологий, в основе различия которых лежит принадлежность героев к разным идеологическим категориям граждан (потенциально - различным читательским группам). В этом мы также следуем Бахтину, лишь радикализуя его методологию. «Бахтин рассматривает говорящего не изолированно – говорящий у него не как «Я», но как «МЫ», Бахтин учитывает социальную позицию носителя слова и в самом слове старается уложить отражение этой социальной позиции. Носитель слова как бы предчувствует спорщика, полемиста, как бы предчувствует чужое слово, чужую оценку, он предвосхищает общественный резонанс своей речи. Видит, как будет его речь воспринята различными социальными адресатами, на различных социальных участках… Герой Достоевского говорит с нервной оглядкой на «публику», на коллектив; коллектив этот разнослойный, поэтому на речь героя у него нет единообразной, устойчивой реакции. <…> Такую постановку героя, его психики и его речей Бахтин объясняет особенностями капиталистической эпохи с момента её первого становления: столкновение различных социальных и ценностных сфер, до капитализма бытовавших разобщенно, породило этого героя и эту зыбкую речь, не имеющей7 твёрдой социальной ориентации. <…> На примере социологизации Бахтиным вопросов речи совершенно ясно, что задачи социологии он усматривает в истолковании социально-историческими условиями материала литературы; и герой, и его речь не что иное, как материал» (Берковский, 185-186). Далее цитируемый исследователь критикует Бахтина за неверную трактовку авторской позиции: в романах Достоевского, по его мнению, вовсе не отсутствует «авторская режиссура» (Берковский, 186).

Нам представляется, что «экономический» взгляд может выполнить интегрирующую функцию: объединит и автора и героев в вопросе об их идеологиях (с кем солидаризуется автор? против кого он выступает?). Самой идеологией автора в данном случае является максимальный идеологический плюрализм: поскольку героями движет в том числе понятие выгоды или, наоборот, неприятие идеи выгоды, - автору выгодно (чтобы быть прочитанным и теми, и другими) – предоставить им идейный карт-бланш. При этом мы как исследователи возвращаемся к автору и его прямым (человеческим, вне-литературным) интенциям: не «что он хотел сказать», а «какова была его выгода» или в чём он намеренно противоречил прямой выгоде, вопреки своему профессиональному литераторству и писанию для заработка и на заказ. В случае Достоевского успех (выражавшийся в гонорарной сумме, которая стала приемлемой для благополучной жизни сравнительно поздно) был одной из таких целей.

Так снимается мнимое противоречие между позицией Кристевой (Кристева 1970), о которой мы будем говорить ниже и, например, Морсона (Морсон), критиковавшего кристевское понимание бахтинского диалогизма как «безличностной "интертекстуальности"» (Морсон, 202).

Проведем сверку нашей концепции с бахтинской теорией читателя. «Что не является читателем у Бахтина – «достаточно ясно: читатель противопоставляется «пассивному слушателю», который, с точки зрения традиционной стилистики, находится за пределами того, что представляет собой самодостаточный, «закрытый авторский монолог»… Роль читателя – это роль «активного понимания», которое делает возможным диалогическую встречу исторически конкретных высказываний, каждое из которых не только учитывает то, что уже было сказано об объекте, но также всегда ориентировано и оформлено предвосхищенным ответом» (Шеппард, 139). «Каждое слово пахнет контекстом и контекстами, в которых оно жило своею социально напряженною жизнью; все слова и формы наделены интенциями» (Цит. по: Шеппард, 141). «Проблема значащего звука и его организации связана с проблемой социальной аудитории, с проблемой взаимоориентации говорящего со слушателями, с проблемой иерархической дистанции между ними». «Для значащего звука и его организации конститутивна социальная аудитория его» (Цит. по: Шеппард, 146).

Автор, который предвосхищает реакцию аудитории в своих текстах, и которую ему важно учитывать в первую очередь по экономическим соображениям – вот наша рабочая модель отношений читателя и писателя, инкорпорированная в тексты Достоевского, написанные им для журналов. Наша задача – это актуализация фигуры читателя и попытка реконструкции взгляда профессионального писателя на аудиторию в 40-70-е гг. XIX в.

2. Проблема «двух синхроний».

Такая попытка, на наш взгляд, необходима, поскольку бахтинская концепция «полифонического романа», уже давно ставшая классической, не даёт современному историку литературы ощущения укорененности Достоевского в эпохе, парадоксальным образом изолирует писателя от контекста, обособляет его от главных, характерных черт времени и литературного процесса. В границах бахтинской концепции (и в осмыслении многих её сторонников и последователей) так называемая «полифония» Достоевского становится лишь одним фактом в числе множества фактов, доказывающих другие положения масштабной бахтинской философии диалога, с угрозой потери референта, того, к чему апеллируют и отсылают в конкретном, частном случае (случае Достоевского)8.

Бахтин подчёркивает: «В основу настоящего анализа положено убеждение, что всякое литературное произведение внутренне, имманентно социологично. В нём скрещиваются живые социальные силы, каждый элемент его формы пронизан живыми социальными оттенками. Поэтому и чисто формальный анализ должен брать каждый элемент художественной структуры как точку преломления живых социальных сил, как искусственный кристалл, грани которого построены и отшлифованы так, чтобы преломлять определенные лучи социальных оценок и преломлять их под определенным углом» (Кристева 1970, 478-479). Мы попытаемся действовать как раз в духе этой методологической предпосылки: автор (Достоевский-профессионал), предвосхищающий упомянутые читательские оценки9.

Под «полифонией» понимается представленная в романах Достоевского «множественность самостоятельных и неслиянных голосов и сознаний» героев (Бахтин, 6) как основная черта поэтики Достоевского, при которой авторский «голос» является лишь одним из голосов, существующих наравне с другими голосами персонажей, в отличие от традиционного для XIX века монологического романа, где герои в творческом замысле художника лишь «объекты авторского слова» (Бахтин, 7). В нашем опыте реконструкции мы будем исходить из такого понимания полифонии, при этом сразу соглашаясь, что, во-первых, используем термин, ускользающий от прямых и бесспорных дефиниций10, во-вторых, понимаем его скорее как стратегию, чем как собственно поэтику (см. Введение; п. 1).

В своей книге о Достоевском Бахтин подробно говорит о жанровых истоках полифонического романа, показывая его генезис. Ю. Кристева, развивая концепцию полифонии в статье «Бахтин, слово, диалог и роман» (Кристева 1967), пишет об «амбивалентности», которая «предполагает факт включенности истории (общества) в текст и текста – в историю; для писателя это одно и то же» (Кристева 1967, 432).

О том же читаем в статье Кристевой «Разрушение поэтики»: «Бахтин… восстанавливает контакт с исторической поэтикой… Цель его анализа… в том, чтобы установить его место (очевидно, данного анализа. – Ф.Е.) в пределах определенной типологии знаковых систем, существующих в истории» (Кристева 1970, 464). Под «типологией» Кристева подразумевает разграничение на так называемые «монологические» и «диалогические» знаковые системы.

«Вот почему он (Бахтин – Ф.Е.) предпринимает исследование романной структуры как с точки зрения её структурного (синхронического) своеобразия, так и точки зрения её исторического возникновения» (Кристева 1970, 464). Бахтину нужно показать, в чем новизна данной романной структуры - полифонического романа Достоевского. Чтобы показать отличие «старого» от «нового», Бахтиным был взят исторический угол зрения, и в рассмотрение была включена традиция жанра, мениппея в различных её проявлениях.

Уже в «Проблемах творчества Достоевского», первом варианте книги о Достоевском, Бахтиным постулирована «непрерывная связь и строгая взаимная обусловленность» «между синхроническим и диахроническим подходом к литературному произведению» (Бочаров 2004, 309-310).

Однако, на наш взгляд, применительно к романам Достоевского речь может идти о двух синхрониях жанра, которые необходимо разграничить.

Синхрония-1 - это срез, для которого точкой отсчета является наша современность, синхрония «для нас».

Синхрония-2 – синхрония для современников Достоевского, читавших Достоевского-современника, чьи тексты чрезвычайно обусловлены самой эпохой - временем становления капитализма в России, то есть ситуацией бурных и болезненных процессов, характерных только для этой эпохи и неповторимых в своей специфике. Это обосновывают Каусс11; Лаут12 и др.

Тем не менее, для Бахтина и многих его последователей эти «две синхронии» - очевидно, одно и то же, поскольку при макроподходе с точки зрения «большого времени» полифонический роман Достоевского – так или иначе последняя наличествующая стадия развития жанра мениппеи13. Бахтин (Кристева в этом вторит ему) исходит из предпосылки, что есть некий набор жанровых черт полифонического романа, оставшихся до сих пор неизменными, «сейчас» так же актуальных, как и «тогда», и нет необходимости реконструировать взгляд на роман Достоевского из его эпохи, искать социальные детерминанты, предопределившие возникновение полифонического романа Достоевского именно в это конкретное время, в данную эпоху14.

Получается, что макровзгляд на «полифонию» со времен античности и до наших дней, та схема исторической поэтики, по которой принято прослеживать эволюцию полифонического жанрового начала – в действительности закрывает путь к социальному детерминированию, теряет конкретику эпохи. В то же время ограниченность только «микроисследованием» (частным, историколитературным) вызывает упрёки в том, что Кристева (споря со своими оппонентами) называет «вульгарным социологизмом» и «вульгарным историцизмом», которому в исследовании полифонического романа «нет места»: «Знаковые системы не отражают социально-исторические структуры; у них – собственная история, проходящая сквозь историю различных способов производства и откликающаяся на них со своего собственного места, где встречаются «формообразующие идеологии» «эпохи Сократа», средневекового карнавала… и капитализма, который, «как… на афинской базарной площади, сводит людей и идеи» (Кристева 1970, 465). Итак, «историческая поэтика устремляется к… представлению об историчности различных способов означивания, не подчиняя их при этом социологическому детерминизму» (Там же), и под «историческим фоном» Бахтин понимает, кажется, только историю эволюции полифонического романа в веках.

Роман Достоевского становится одной из реализаций «мениппейного» начала: когда рассматривается его включенность в некий широкий историколитературный ряд, конкретика и «подробности» перестают интересовать исследователя. Нам же кажется правомерным вернуть поэтике Достоевского уникальность случая, единичность объекта, актуальность конкретных социальных явлений в его становлении, и показать социально-исторические и даже «экономические», частные (а не глобальные, в пределах особой исторической поэтики) предпосылки возникновения полифонического романа, которые М.М. Бахтин, а вслед за ним Ю. Кристева считают для своего объекта нерелевантными.

Таким образом, цель нашей работы – попытаться понять причины возникновения так называемого «полифонического романа»15 Достоевского, рассмотрев его сквозь призму литературной ситуации, современной писателю, вскрыть истоки «полифонического», диалогического мышления Достоевского путем реконструкции констант профессиональной литературной деятельности, как она понималась литературной средой того времени (1840-1870-х гг. XIX в.) и самим Достоевским. Объектом исследования для вычленения этих значимых особенностей профессионального литераторства должны стать его письма, отчасти, художественные тексты; также необходимо будет частично привлечь мемуарные материалы.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Ассоциация гимназий санкт-петербурга воспитательные подходы и системы в современном гимназическом образовании Материалы Третьей Всероссийской конференции по проблемам современного гимназического образования в России, проходившей в Санкт-Петербурге по инициативе Ассоциации гимназий Санкт-Петербурга

    Документ
    Материалы Третьей Всероссийской конференции по проблемам современного гимназического образования в России, проходившей в Санкт-Петербурге по инициативе Ассоциации гимназий Санкт-Петербурга
  2. В. В. Миронова Рекомендовано Учебно-методическим советом по философии, политологии и религиоведению Учебно-методического объединения по классическому университетскому образованию в качестве учебник

    Учебник
    Рекомендовано Учебно-методическим советом по философии, политологии и религиоведению Учебно-методического объединения по классическому университетскому образованию в качестве учебника для студентов высших учебных заведений.
  3. Борьба крестьян с властью как фактор общенационального кризиса в истории россии 1917-1921 гг

    Документ
    В последней четверти ХХ – начале ХХI вв. со всей очевидностью наблюдаются существенные изменения в образе жизни людского сообщества, что налагает ряд требований к образованию как функции социума, обеспечивающей воспроизводство и развитие последнего.
  4. Ежегодная богословская конференция 2002 г богословие

    Документ
    Второе общее заявление и предложение Церквам п. 7. гласит «Восточные православные (нехалкидониты. — О. Д.) согласны, что Православные имеют право применять формулировку «две природы», поскольку согласны различать ‘в одном воображении’.
  5. В. З. Гарифуллин Печатается по решению (2)

    Документ
    Информационное поле современной России: практики и эффекты: Материалы Шестой Международной научно-практической конференции 22 – 24 октября 2009 года / Под.

Другие похожие документы..