Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Защита состоится «16» марта 2011г. в 1100 часов на заседании диссертационного совета ДМ.212.209.04 в ГОУ ВПО «Ростовский государственный экономически...полностью>>
'Документ'
_” _._._._ число месяц (прописью) год сообщает о реорганизации (ликвидации) (ненужное зачеркнуть) обособленного подразделения (наименование и место на...полностью>>
'Реферат'
Место возникновения КЗ, вид КЗ, удаленность места КЗ от источника питания, характер промышленной нагрузки, электромеханические постоянные времени, ко...полностью>>
'Автореферат'
Защита состоится 20 января 2012 г. в 12.00 ч. на заседании объединённого диссертационного совета ДМ 210.020.01 по защите докторских и кандидатских ди...полностью>>

М. В. Ломоносова Филологический факультет Кафедра истории русской литературы к проблеме «экономических» предпосылок «полифонического романа» Ф. М. Достоевского диплом

Главная > Диплом
Сохрани ссылку в одной из сетей:

2а. «Абстрактный читатель» Достоевского в сравнении с «абстрактным читателем» Толстого. «Экономические» предпосылки их различия.

Здесь для аргументации нам необходимо обратиться к термину «абстрактный читатель», принятому в нарратологии.

«Абстрактный читатель – это ипостась представления конкретного автора о своем читателе» (Шмид 2003, 57).

Во-первых, абстрактный читатель – это предполагаемый, постулируемый адресат, к которому обращено произведение, языковые коды, идеологические нормы и эстетические представления которого учитываются для того, чтобы произведение было понято читателем. В этой функции абстрактный читатель является носителем предполагаемых у публики фактических кодов и норм. Во-вторых, абстрактный читатель – это образ идеального рецепиента, осмысляющего произведение идеальным образом с точки зрения его фактуры и принимающего ту смысловую позицию, которую произведение ему подсказывает. <…> Хотя позиция идеального рецепиента… и предопределена произведением целиком, степень идеологической конкретности такого предопределения варьируется от автора к автору. Если произведения авторов-проповедников могут требовать определенного осмысления, то для авторов-экспериментаторов, как правило, допустимы разные толкования. <...> Разница между указанными двумя ипостасями абстрактного читателя – предполагаемым адресатом и идеальным рецепиентом – тем важнее, чем своеобразнее идеология произведения, чем больше оно апеллирует к принятию необщепризнанного мышления. В позднем творчестве Л. Толстого идеальный рецепиент явно не совпадает с предполагаемым адресатом. Если последний характеризуется только такими общими чертами, как владение русским языком, как знание общественных норм конца XIX века и умение читать литературное произведение, то первый отличается рядом специфических идиосинкразий и смысловой позицией толстовства (Шмид 2003, 61-62).

Итак, у Толстого с его жёстко «монологическим романом» (по Бахтину) набор прочтений будет достаточно узким. В плане «вербовки» читателя это позиция более бескомпромиссная, но и необходимость задумываться о читателе как стороне, участвующей в «торге», в случае Толстого на порядок меньше, в связи с материальным достатком последнего (социальное положение: граф), за исключением редких, экстренных случаев (история с романом «Воскресение»). Материальное положение Толстого позволяло не быть литератором-«профессионалом» в журнальном смысле: длительные перерывы, неожиданные переключения с одной сферы деятельности на другую, медленная, выходящая из всех сроков работа над одним текстом. «Толстой сохранил свою власть тем, что ушёл от журналов, с их редакционной суетой и полемикой, и сделал свою Ясную Поляну неприступной литературной крепостью, а себя – литературным магнатом, не зависящим от редакторов, издателей, книжного рынка и пр. <...> За пределами этой крепости русский писатель превращался в журналиста, в газетного работника, в поставщика на заказ. Русская литература обрастала «прессой». Писательство становилось распространенным занятием, массовой профессией, обслуживающей разнообразные вкусы и требования общества» (Эйхенбаум, 437).

Развивая мысль Шмида по поводу «монологического» Толстого, примéним тот же критерий «абстрактного читателя» к авторской позиции Достоевского-полифониста. В случае Достоевского эти две ипостаси «абстрактного читателя», о которых говорит Шмид, безусловно должны совпасть.

Отсюда же тянется нить к другой проблеме, которую мы уже не раз затрагивали, и пришло время взглянуть на неё с новых позиций: проблеме наличия-отсутствия идеологии у Достоевского: ему, как писателю, вышедшему на литературный рынок, нужно, чтобы разницы между предполагаемым адресатом и идеальным реципиентом - не было. Иными словами, он должен быть адекватно воспринят и интересен совершенно различным в идеологическом плане читателям, а его собственная, авторская идеология в произведении сведена к возможному минимуму. Именно об этой стороне полифонии пишет Кристева (Кристева 1970) в разделе «Идеологична ли полифония». Текст, согласно логике Бахтина, бывает идеологичным только тогда, когда опорой ему служит «"единство сознания", единство говорящего «я», гарантирующее истинность той или иной идеологии. Это имеет место в случае с монологическим миром» (Кристева 1970, 472), в частности, с художественным миром Толстого, для которого характерна разница идеального реципиента и предполагаемого адресата.

У Достоевского противоположная стратегия. «Постоянно вслушиваясь в свою эпоху, в историческое прошлое и в то, что ещё только вызревает, Достоевский (равно как и любой автор-полифонист) собирает идеологии, превращая их в «прототипы» и в речевые инстанции. Именно это позволило Бахтину сказать, что Достоевский (скриптор, как выразились бы сегодня) не мыслит (мыслями), но сталкивает (точки зрения, сознания, голоса: тексты)» (Там же).

Итак, Кристева подчёркивает, что полифония идеологичной быть не может, полифонический текст не имеет собственной идеологии, ибо у него нет идеологического субъекта. Такой текст – это «площадка, на которую выходят различные идеологии, чтобы обескровить друг друга в единоборстве» (Там же). Основная функция автора – это «содержать площадку», исходя из экономических предпосылок предоставлять читателю свободу самоидентификации.

2б. Контрпримеры: «высокооплачиваемые» авторы – «низкооплачиваемые» авторы. Общность литературной стратегии финансового успеха, различия в её реализации: случай Н. Успенского.

Итак, в эпоху, современную Достоевскому, существовал и вариант иной, прямо противоположного «поведения» в диалоге с читателем, так сказать, «некоммерческий» путь - случай Толстого, Тургенева с его «Довольно!», или Некрасова с его поэмой «Кому на Руси жить хорошо», оставшейся не завершённой, по предположению М.С. Макеева (Макеев), именно в связи с проблемой «целевой аудитории», которую Некрасов для себя так и не смог разрешить. Предположить незаконченное произведение у Достоевского в границах его системы координат можно в гораздо меньшей степени, чем у Тургенева, Толстого, Некрасова, обладавших большей свободой для маневра в обращении с журналами и с читателем. В их случае открывался широкий спектр дополнительных возможностей и многочисленных вариаций: проповедь, исход которой совершенно непредсказуем; демонстративный уход из литературы вообще или на время и т.п.

Достоевский как писатель, живущий исключительно литературным трудом, имел заведомо меньше возможностей для подобного риска, дорожил своей писательской репутацией в том смысле, в какой ею дорожит человек, для которого она связана со средствами к существованию, и был, очевидно, заинтересован в постоянном интересе читателя и непрерывном привлечении самой разнородной, в идеологическом и классовом плане, аудитории. Отсюда идея «многоголосия», отвечающего читательской потребности самоидентификации с одним из героев.

По словам А.Г. Достоевской, взятые Достоевским долги по журналу брата «были вредны… в экономическом отношении: в то время когда обеспеченные писатели (Тургенев, Толстой, Гончаров) знали, что их романы будут наперерыв оспариваться журналами, и они получали по пятьсот рублей за печатный лист, необеспеченный Достоевский должен был сам предлагать свой труд журналам, а так как предлагающий всегда теряет, то в тех же журналах он получал значительно меньше. Так, он получил за романы «Преступление и наказание», «Идиот» и «Бесы» по полтораста рублей за печатный лист; за роман «Подросток» - по двести пятьдесят рублей и только за последний свой роман «Братья Карамазовы» - по триста рублей» (Д-я, 235).

Выше приводились примеры сравнения авторской стратегии Достоевского и позиции авторов, гонорары которых были относительно высоки. Тем более плодотворным представляется применить метод «зеркал», сличить диспозиции Достоевского с художественными установками писателя, также усиленно пытавшегося попасть в круг высокооплачиваемых, который тоже «сам предлагал свой труд журналам», но в конечном итоге потерпевшего неудачу, - например, с Н. Успенским.

Действительно, Успенский, как и Достоевский, широко печатался в журналах (для Успенского основными были «Вестник Европы», «Нива», «Будильник», «Гражданин», «Искра»), и для обоих это являлось единственным источником дохода. Возникает вопрос о средствах привлечения читательского внимания, диктуемых журналом: как справляется с этим «двойник» Достоевского, и почему, например, у Успенского нет полифонии, а если этого нет, то что есть взамен? Какова его стратегия «вербовки» читателя?

Основными точками пересечения для нас будут те же, что уже были актуализированы применительно к поэтике Достоевского: 1) журнальность публикации; 2) в связи с журнализмом – «фактографичность», интерес к «действительности» - с большей или меньшей степенью важности критерия истинности (для Успенского характерно подчас в этом плане некоторое лукавство, заметное по причине «документальной» природы жанра очерка; Достоевский может обращаться с документальностью более свободно, по причине художественности романа); 3) авторская заинтересованность в читательском успехе и влияние «экономического» фактора на поэтику.

Сразу бросается в глаза как признак «журнальной работы» характерная обрывочность текстов Успенского, что продиктовано требованиями журнального формата и необходимостью регулярной подачи кратких очерков в журналы. Однако, по мнению Михайловского, Успенский использовал обрывочность намеренно и осознанно, вырабатывая её как прием (Зыкова, 66-67).

Для Достоевского эта же обрывочность вовсе не была намеренной, другой вопрос, что в результате стала неизбежной издержкой быстрой работы. Известно, что Достоевский очень сожалел по поводу «скомканности» своих романов по сравнению с романами, например, Тургенева (Д-я, 235), «отделку» которых называл «ювелирской».

Таким образом, это первое отличие литературных стратегий в тех особенностях поэтики, которые формируются по экономической причине. Не обрывочность компонует роман Достоевского – трудно поспорить с тем, что ему «было что сказать», судя хотя бы по типичной для него проработанности планов романа, которые впоследствии всегда становились «несущими конструкциями» произведения, в том числе и идеологическими. Хотя бы, поэтому мы можем говорить о разнице масштабов художественной задачи: проекты Достоевского заведомо фундаментальнее. Очевидно, что работа в объемах многочастного романного текста, на протяжении которого развертывается борьба идеологий – это, используя бизнес-лексикон, принципиально иной venture33, чем журнальный очерк. Сопоставляя масштабы, можно ограничиться хотя бы широтой жанрового охвата. Уже в этом случае сразу установится четкая иерархия в пользу Достоевского: разнообразие журнальных и литературных жанров (от дневника, «речи», короткого мемуарного отрывка, рассказа - до многочастного романа) – и жанровая «монохромность» текстов Успенского: почти исключительно очерк (или, что реже – повесть) как площадка для действий.

Журнальный очерк – формат принципиальной краткости. Цель очерка – заинтересовать читателя, а не захватить его сюжетно, привлечь его внимание к проблеме; это скорее акцент, чем сложная система акцентов, погружение в среду, которая до этого не находила своей «речевой инстанции», своего наблюдателя; указание на факты, «доселе сокрытые» и т.п. Поэтому известная поверхностность у очерка «в крови». С этим связаны и стратегические установки Успенского - в первую очередь, частотность публикования и пестрота публикуемого материала, а не продолжительность реализации идеи, как у Достоевского с его сериальностью выражения одного большого замысла. Полифония Достоевского унаследовала от журнализма принцип «объективного» монтажа и провокационного сталкивания идеологий, но если у него и есть пестрота и разнородность, то она другого свойства: в её основе лежит идеологическое многоголосие, со всей своей незавершенностью, - но воссозданное принципиально художественно, за счёт авторского вживания в идеологию героя, - а не «воспроизведенное» - как пытается воспроизвести диалектные особенности и простонародные слова Успенский, меняя их от очерка к очерку.

Итак, Достоевский нацелен на «большую дистанцию». Для него логично в конце творческого пути всё больше увеличивать эту длительность (не в последнюю очередь, в связи с достигнутой устойчивостью экономического положения, широким признанием, которое дает ощущение идеологической и творческой защищенности), поэтому замысел «романа с продолжением» у позднего Достоевского («Братья Карамазовы») - вполне объясним экономически34. Быть может, отсюда ощущение большего масштаба, широты задачи у автора, длящего один роман на протяжении долгого времени.

Но во всех перечисленных свойствах поэтики Успенского ещё нет того, что напоминает полифонию и постановку автора в ней, следовательно, не они служат настоящим основанием для сравнения.

Для поэтики Успенского важна имманентная приверженность единичному факту, и в этом тоже его с Достоевским сходство, правда, неуникальное. Что касается объекта изображения, то у Успенского это не «средний класс», как в случае Достоевского, но низшие слои общества. Успенский разрабатывает тематику бедности и нищеты даже шире, чем Достоевский.

Здесь, кстати, существует значимое различие тематических регистров. Достоевский привержен философской и экзистенциальной тематике («роман идей»). Следовательно, установка на «объективность» в его текстах выражается в плане идеологий: они (в идеале) беспристрастно показаны, но не иерархиезированы автором, и «реалистичность» подчинена этому критерию, по-особому осмыслена («я реалист в высшем смысле»). Успенский же заостряет внимание не на «бытийной», а на бытовой тематике, соответственно, его «объективность» - это доходящие в некоторых очерках до небывалой концентрации в пределах небольшого текста неотрефлектированные диалоги героев – почти без авторских ремарок, при стандартно небольшом объеме текста очерка или рассказа. Когда автор должен бы, казалось, успеть высказаться, он предоставляет героям право «говорить самим за себя». См., например, известный очерк «Сельская аптека» или ранние очерки «Летний день», «Ночь под светлый день», «Работница» и др. Успенский делает ставку на «точность отражения» речи героев, как бы давая читателю материал для концептуализации картины мира персонажей, предоставляя самому читателю эту возможность. Такой автор «обращается» к народу, якобы не отбирая порождаемый тем дискурс, «фиксируя» реальность, и поэтому неизбежно оказывается в положении «рецепиента», воспринимающего, а не выражающего. В этом скрывается и серьезная угроза: малейшее отступление от «фотографичности» (например, буффонада или гротеск) в таком случае становится фатальным – ни больше ни меньше – для всей писательской судьбы.

К. Чуковский в статье «Судьба Николая Успенского» (Чуковский) называет эту особенность текстов Успенского «граммофонностью» и говорит о ней как о том качестве, которое с точки зрения привлечения читательского внимания является амбивалентным. С одной стороны, на первых порах привлекает читательский интерес: данный текст может быть выгодно использован в полемике как то, к чему апеллируют как к художественной «правде» в споре про «народ» и его подлинное лицо, а с другой, по этой же логике, для автора потенциально «опасен» - потому, что может быть различно истолкован разными идеологическими группами, а сам автор при этом обвинен в «безволии» (что знаменует собой ещё один вариант «смерти автора» по причинам экономическим):

Но была одна такая особенность в манере Николая Успенского передавать этот говор, которая сильно повредила ему на первых порах, так как сбивала неопытного читателя с толку, затемняя подлинные симпатии автора. Эту манеру я бы назвал граммофонностью. Манера эта заключалась в том, что автор протокольно и как бы равнодушно без всякого отбора воспроизводил слово в слово речи своих персонажей, так что создавалась иллюзия, будто в той комнате, где эти люди беседовали, был спрятан заведенный граммофон, - и вот на пластинке механически отпечаталось всё, что было сказано в комнате в течение многих часов. <…> Такая манера вызывала большие нападки на Николая Успенского. Едельсон, Всеволод Крестовский, Дудышкин, Анненков и другие критики дружно обвиняли его в «холодном и бесстрастном» отношении к тому миру, который он воспроизводит у себя на страницах, в «равнодушии», «умственной лени», «индиферентизме» и пр. Тогдашние читатели не поняли, что эта граммофонность была чисто литературным приемом, применяемым для усиления чувства реальности, - им казалось, что, если автор нигде никогда не заявляет своего собственного отношения к происходящим событиям, если он с бесстрастной протокольностью воспроизводит речи своих персонажей, «цепляясь за подробности, совершенно не идущие к делу», то это значит, что он, как выразилось «Русское Слово», - «не умеет отличить глубоко раздирающего стона бедняка от уличного крика пьяницы» (Чуковский, XLIII – XLIV ).

В начале творческого пути контекст публикации очерков Успенского (т.е. локализованность текста – конкретный журнал с определенной позицией) всё-таки препятствовал разночтениям. «Странно ли… что новый читатель, созданный эпохой шестидесятых годов, почувствовал в Успенском своего? По ощущению этого читателя рассказы Успенского были в полной гармонии со статьями Добролюбова и Чернышевского, которые печатались тут же, на соседних страницах, в тех же книжках молодого «Современника». <…> Никому и в голову не приходило тогда, что скоро тем же самым читателям эти самые рассказы покажутся злонамеренной… ложью, которую необходимо ненавидеть» (Чуковский, XXIV). После периода короткой славы и высоких гонораров для Успенского наступает пора спада читательского внимания. В скором времени «он сделался жертвой странного самообмана читателей. Читатели как бы ослепли на время к истинному содержанию его книг и, навязав ему тенденции, которых у него никогда не бывало, изгнали его из лучших журналов и предали его имя забвению» (Чуковский, XXVII). В чём причины такого результата на уровне авторской стратегии? Полагаем, что «объективность», не касающаяся сферы идеологий, как бы не проникающая в них, тем более намеренно беспристрастно пытающаяся показать «народ» (идеологизированный концепт с напряженностью значений, с сильным ореолом) не может долго существовать без тенденциозного «присвоения» или отторжения. Сравним такую постановку автора с позицией автора в полифоническом романе, где авторский «голос» конституирован и значим лишь наряду с другими.

Достоевский сталкивает идеологии, то есть (по сравнению с Успенским) сразу переходит на другой уровень диалога с читателем: не давая ему возможности использовать то или иное явление текста в своих идеологических целях, заведомо обыгрывает эти идеологии, предвосхищая читательский ход мыслей, сам предлагает читателю идеологическое русло, по которому тот предположительно будет следовать. Иначе говоря, если ты пристрастен, «путешествуя» по роману Достоевского, ты так или иначе попадаешь в идеологический плен. Читая же Успенского, читатель до определенной степени сам волен на основе «материала» его очерка выстраивать требуемую концепцию народа и мер по улучшению его жизни. И чем это более заманчиво для читателя на первых порах, тем более каверзным в дальнейшем становится уже для писателя это читательское непонимание его истинной стратегии. Для Достоевского уже существующие идеологии служат материалом, а это сразу качественно иной этап: готовые идеологии теперь проблематизированы - уже сформированы и только последовательно выражаются и сталкиваются друг с другом; очерки Успенского же их только могут сформировать в будущем, потенциально, чем и угрожают автору.

Кроме того, шансы на читательский успех среди идеологизированной аудитории в случае Успенского резко понижаются оттого, что он не достигает подлинной «чистоты эксперимента». У Достоевского здесь преимущество: «идеологическая реальность», реальность сквозь призму «идей» (Достоевский) – дает гораздо большую степень авторской свободы в обращении с пространством и временем, позволяет понимать «реальность» как сновидческое или психическое понятие. В таком тексте, используя ставшее почти жаргонным для самого Достоевского слово – вполне может присутствовать «фантастическое», что и позволяет автору сказать: «Я реалист в высшем смысле, ибо живописую все глубины души человеческой». Когда то же самое пытается делать Успенский – оказываются грубо нарушены читательские ожидания увидеть лишь «материал», обусловленные, во-первых, предыдущими текстами Успенского, во-вторых, документальным жанром очерка, в-третьих, идеологическим ореолом журнала. «И безо всяких ссор он был бы вскоре удален из «Современника» - именно потому, что читатели второй половины шестидесятых годов подвергли его бойкоту. Некрасов несомненно учуял эту перемену в читательских вкусах и потому в ближайшие годы не сделал попыток примириться с Николаем Успенским» (Там же). Вот о вероятных причинах такого отторжения:

В сущности, как и все писатели-разночинцы шестидесятых годов, он был раньше всего реалист. Точное воспроизведение действительности было его главной задачей. Современники оттого и ценили его первые «Очерки», что видели в них наиболее правдивые «корреспонденции с мест». Но порою случалось, что, давая вполне достоверные сведения о жизни крестьян, он тут же, на соседних страницах, неожиданно сочинял о них неправдоподобнейший фарс, полный самых смехотворных гипербол… Впоследствии он подавил в себе эту эксцентрику, но, покуда он был молод, она часто пробивалась наружу, и тогда у него на страницах начинали толпиться целые стада дураков и уродов, без которых такие буффонады немыслимы. Читатель шестидесятых и семидесятых годов не мог ориентироваться в этой сложной «двустильности», в этом смешении двух жанров, и вместо того, чтобы отделить его фарсы от его реалистических зарисовок с натуры, - и те и другие равно заподозрел в нарочитом искривлении действительности. <…> Если бы Успенский поставил более резкую грань между буфонадой и «сценкой с натуры», ни «Змей», ни «Обоз» не создали бы ему той репутации клеветника на крестьян, которая утвердилась за ним в семидесятых и восьмидесятых годах (Чуковский, XLVI).

«Карнавальность», сработавшая у Достоевского, для стратегии Успенского оказалось гибельной, так как в монологически-радикальной среде была воспринята как шарж. Автор единожды подал «признаки жизни» и тем нарушил читательские надежды на текст.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Ассоциация гимназий санкт-петербурга воспитательные подходы и системы в современном гимназическом образовании Материалы Третьей Всероссийской конференции по проблемам современного гимназического образования в России, проходившей в Санкт-Петербурге по инициативе Ассоциации гимназий Санкт-Петербурга

    Документ
    Материалы Третьей Всероссийской конференции по проблемам современного гимназического образования в России, проходившей в Санкт-Петербурге по инициативе Ассоциации гимназий Санкт-Петербурга
  2. В. В. Миронова Рекомендовано Учебно-методическим советом по философии, политологии и религиоведению Учебно-методического объединения по классическому университетскому образованию в качестве учебник

    Учебник
    Рекомендовано Учебно-методическим советом по философии, политологии и религиоведению Учебно-методического объединения по классическому университетскому образованию в качестве учебника для студентов высших учебных заведений.
  3. Борьба крестьян с властью как фактор общенационального кризиса в истории россии 1917-1921 гг

    Документ
    В последней четверти ХХ – начале ХХI вв. со всей очевидностью наблюдаются существенные изменения в образе жизни людского сообщества, что налагает ряд требований к образованию как функции социума, обеспечивающей воспроизводство и развитие последнего.
  4. Ежегодная богословская конференция 2002 г богословие

    Документ
    Второе общее заявление и предложение Церквам п. 7. гласит «Восточные православные (нехалкидониты. — О. Д.) согласны, что Православные имеют право применять формулировку «две природы», поскольку согласны различать ‘в одном воображении’.
  5. В. З. Гарифуллин Печатается по решению (2)

    Документ
    Информационное поле современной России: практики и эффекты: Материалы Шестой Международной научно-практической конференции 22 – 24 октября 2009 года / Под.

Другие похожие документы..