Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Реферат'
В начале XIV века на историческую арену выдвигается новый центр объединения русских земель – Московское княжество. Большую роль в этом играет располож...полностью>>
'Документ'
Информация, содержащаяся в настоящем ежеквартальном отчете, подлежит раскрытию в соответствии с законодательством Российской Федерации о ценных бумаг...полностью>>
'Рассказ'
Рассказ прозаическое произведение малого объёма с динамическим развитием сюжета. А.П. Чехов добился небывалой в литературе вместительности, ёмкости ф...полностью>>
'Методические указания'
Предлагаемые методические разработки предназначены для студентов заочной формы обучения отделения русского языка и литературы; они имеют строго научн...полностью>>

М. В. Ломоносова Филологический факультет Кафедра истории русской литературы к проблеме «экономических» предпосылок «полифонического романа» Ф. М. Достоевского диплом

Главная > Диплом
Сохрани ссылку в одной из сетей:

3. Отношение «мениппейности» к «журнализму».

Эту же особенность поэтики, которую мы называем «журналистским» началом, замечает Кристева, объясняя её в несколько других терминах, при описании структуры полифонического романа (Кристева 1970): «Идеология, точнее, идеологии непосредственно присутствуют в романном тексте: противоречивые, но не иерархизированные, не отрефлектированные и не подвергнутые суду, они выступают как материал, подлежащий формированию» (т.е. речь идёт о том же мышлении по типу «факт впереди», только уже на уровне романной структуры). Вспомним также соображение Мозера о «принципе злободневности» у Достоевского.

Касаясь истоков полифонического романа, Кристева вслед за Бахтиным говорит о мениппее как «пре-жанре» (Кристева 1967, 446-450). Используя свой особый стиль, она пишет: «Конструируясь как способ зондирования тела, сновидения и языка, мениппейное письмо отличается острой злободневностью; мениппея – это своего рода политическая журналистика древности. С помощью мениппейного дискурса на свет выводятся политические и идеологические конфликты дня» (Кристева 1967, 448).

Бахтин: «Первая особенность всех жанров серьезно-смехового – это их новое отношение к действительности: их предметом или – что ещё важнее – исходным пунктом понимания, оценки и оформления действительности служит живая, часто даже прямо злободневная с о в р е -м е н н о с т ь» (Бахтин, 123).

«…Особенность мениппеи – её злободневная публицистичность. Это своего рода «журналистский» жанр древности, остро откликающийся на идеологическую злобу дня… Журнальность, публицистичность, фельетонность, острая злободневность характеризуют в большей или меньшей степени всех представителей мениппеи» (Бахтин, 136).

Эти замечания являются ещё одним подтверждением (на уровне предшествовавших жанровых прототипов) нашей мысли о неразрывной связи двух аспектов в поэтике полифонического романа: «журналистского» и собственно «полифонического».

Подведем предварительные итоги. Каждое «слово» у Достоевского, по Бахтину, социально обусловлено, предвосхищает реакцию аудитории. Достоевский публикуется, продавая рукописи в журналы, которые составляла литературная продукция, весьма разнородная по тематике. Тексты печатаются порционно. Писатель обязан закреплять свой успех каждый месяц; возникает необходимость непрерывной эскалации читательского спроса. Непосредственная работа в журналистике и интерес к ней, в добавление к этому – печатание художественных текстов в журналах, небезразличие к читательскому интересу – обо всём этом Достоевский не раз сам говорит в письмах.

Текст, таким образом, в условиях печатания в журнале предстает для Достоевского, по сути, риторическим актом. При этом публикация отдельной части – со своей сильной идеологической доминантой – это для Достоевского часто смелый художественный поступок. Мы имеем ввиду случаи, когда в пределах целой части идет развертывание одной идеологии, а в следующей она же может быть если не опровергнута, то сильно потеснена другой. Так было, например, с «Записками из подполья», когда непонимание того, что же хочет сказать автор, и чью сторону он берет, вызвало недоумение у цензуры и у критики. «Новая художественная структура «Записок из подполья» была столь необычна, что даже искушенные в вопросах литературы современники не сразу поняли её суть и пытались отождествлять идеологию «подпольного» человека с мировосприятием автора. В процессе работы над повестью Достоевский осознал трудность стоящей перед ним задачи. <…> Творческие трудности усугублялись ещё и цензурными искажениями текста, разрушавшими внутреннюю логику повествования. Так, получив первый двойной номер «Эпохи», где было напечатано «Подполье», и обнаружив там… вмешательство цензора, Достоевский писал 26 марта 1864 г. брату: «…уж лучше было совсем не печатать предпоследней главы (самой главной, где самая-то мысль и высказывается), чем печатать так, как оно есть, т.е. надерганными фразами и противуреча самой себе. Но что же делать? Свиньи цензора, там, где я глумился над всем и иногда богохульствовал для виду, - то пропущено, а где из всего этого я вывел потребность веры и Христа, - то запрещено…» (Д15, 4, 764-765).

«Противуреча самой себе» - это очевидно для Достоевского, но не очевидно для цензоров-читателей, которые не в состоянии «расслоить» текст и разобраться в идеологиях, его формирующих. Реакция цензора – этого «проточитателя» - по-особому показательна, поскольку он по определению пристрастен и в то же время прямолинеен, монологичен. Он доктринер, и поэтому «не очень хороший читатель» Достоевского, тексты которого ищут идеологов, стремясь привлечь их внимание, «задеть»24.

Подобные же затруднения у цензуры возникали и в связи с последним романом Достоевского, «Братьями Карамазовыми». Тодд – о части «Pro et contra»: «Из спора с Любимовым и Катковым, а также с могущественным Победоносцевым Достоевский вышел победителем, одолев редакцию и цензуру, и ему оставалось беспокоиться лишь о том, не будет ли дерзкая «Легенда о Великом Инквизиторе» истолкована читателями — в общем контексте романа либо сама по себе — как сокрушительное опровержение убеждений самого писателя. Письма Достоевского к трем вышеупомянутым потенциальным критикам являют собой едва ли не лучшее, что было написано им о мастерстве писателя и, в частности, об искусстве разделения произведения на части для журнальной публикации» (Тодд). По свидетельству А.Г. Достоевской, писатель специально «хлопотал» о том, чтобы в данном случае был сменен цензор.

Таким образом, часть романа, опубликованного «сериями», частями, предстает, в терминах Бахтина, своеобразным «речевым жанром» (Бахтин, ПРЖ), таким же, как и любое другое высказывание на страницах журнала, как и любая другая статья. В связи с этим в наше рассмотрение входит тема распространенных в современной Достоевскому журналистике и критике приемов журналистской риторики и их соответствия «полифонической стратегии» Достоевского.

4. «Слово с лазейкой» и журналистская риторика 40-70-х гг.

Публицистика, журнализм – традиционно являются диалогом с читателем. Пользуясь терминами функциональной стилистики, коммуникативная рамка публицистического стиля - это «индивидуальный субъект – массовый адресат» (Ревзина). В публицистическом стиле (ПС) воздействие носит непредписующий, неуказательный характер (в отличие, к примеру, от приказа, принадлежащего к официально-деловому стилю). «Основными задачами автора в данном случае являются следующие: вызвать интерес; убедить, воздействовать на чувство, добиться восприятия публикации в нужном для автора и для издателя, смысле. Публицистический стиль обращается к массе в целом, но через восприятие каждого в отдельности. Обращение к каждому – это обращение к обыденному сознанию и обыденному мышлению, к психологии человека, к фонду знаний, который может быть очень различным у разных людей» (Ревзина, 21). Иными словами, в публицистическом стиле субъект непременно имеет ввиду адресата, выстраивает некую стратегию убеждения и привлечения читателя на свою сторону, - всегда подразумевает «Другого», к которому обращается.

Эта черта также чётко прослеживается в художественных текстах Достоевского.

Для пояснения нам требуется прибегнуть к нарратологическим терминам: наррататор (фиктивный читатель) - адресат фиктивного нарратора (т.е. «повествователя» в русском литературоведении), та инстанция, к которой этот повествователь обращает свой рассказ (Шмид 2003, 96).

Шмид (Шмид 2003), с опорой на Бахтина, акцентирует внимание на следующей черте поэтики Достоевского: «Нет другого такого автора в русской литературе, у которого наррататор (т.е. фиктивный читатель – Ф.Е.) играл бы столь активную роль, как Достоевский. В «Записках из подполья», в «Подростке» и в «Кроткой» нарратор каждое слово высказывает с «оглядкой на чужое слово», т.е. с установкой на активного наррататора. Нарратор, ищущий признания со стороны своего слушателя или читателя, оставляет в тексте различные признаки апелляции (в частности импрессивной функции) и ориентировки: он желает произвести на читателя или слушателя положительное или отрицательное впечатление (импрессивная функция), учитывает его реакции (ориентировка), предугадывает критические реплики (ориентировка), предвосхищает их (импрессивная функция)» (Шмид 2003, 101-102) и т.п.

Например, в «Подростке» как раз такой тип рассказчика-героя, «оглядывающегося на своего читателя»:

Тем только себя извиняю, что не для того пишу, для чего все пишут, то есть не для похвал читателя. <…> Я – не литератор, литератором быть не хочу и тащить внутренность души моей и красивое описание чувств на их литературный рынок почёл бы неприличием и подлостью (Цит. по: Шмид 2003, 103).

Кажется, здесь не происходит путаницы между рассказчиком, «оглядывающимся на читателя» (приём) и реальным автором, постоянно ориентирующимся на читателя, поскольку одно обыгрывает другое, может быть, даже пародирует его. В то же время и на уровне чисто сюжетном находит свою «рифму» проблематика, заложенная в самой полифонической структуре романа: идея выгоды от текста отметается героем как презренная, но он не свободен от дихотомии: «выгодное» – «бескорыстное», и находится в её пределах, что формирует его характер в том числе и как рассказчика, фиктивного нарратора.

«Диалогический» принцип общения с читателем становится подчёркнуто характерным в 30-40-е гг., в частности, для журнальной публицистики В.Г. Белинского, у которого мы находим многочисленные примеры того, что Бахтин называет «словом с лазейкой». Это детерминировано фундаментальными особенностями публицистики как функционального стиля, как мы уже отмечали. Приведем в качестве иллюстрации лишь некоторые примеры из статей Белинского (Белинский).

«Но не думайте, чтобы всё это были чисто литературные факты: нет, если вы внимательнее присмотритесь и прислушаетесь к этим представителям различных эпох нашей литературы и различных эпох нашего общества, - вы не можете не заметить более или менее живого отношения между литературными и их житейскими понятиями и убеждениями» (Белинский, 37).

«Писаки во фризовых шинелях, с небритыми подбородками, пишут на заказ мелким книгопродавцам плохие книжонки: что ж тут худого? Почему писаке не находить свой кусок хлеба, как он может и умеет? – Но эти писаки портят вкус публики, унижают литературу и звание литератора? Положим так; но чтобы они не вредили вкусу публики и успехам литературы, для этого есть журналы, есть критика. – Нет, нам этого мало: будь наша воля – мы запретили бы писакам писать вздоры, а книгопродавцам издавать их» (Белинский, 50).

«Но, скажут, если всякая личность есть истина, то и всякий поэт, как бы он ни был ничтожен, должен быть изучаем по мысли Гёте? Ничуть не бывало!» (Белинский, 374).

Вот пример, как нам кажется, очень сходный с тем, что мы видим в «Записках из Подполья». Белинский выдерживает большое предисловие в начале статьи в высоком, выспренном стиле. Затем автор делает внезапный риторический поворот, обыгрывая и остраняя весь предыдущий текст: «Вы думаете, это начало предисловия к «Путешествию московского купца Трифона Коробейникова с товарищи в Иерусалим, Египет и к Синайской горе <…>?» - Нет, ошибаетесь: это начало предисловия ко второму изданию поэмы «Мертвые души» (Белинский, 685). Ср. с «Записками из Подполья»: разница в том, что Белинский обыгрывает стилистические контрасты, а в «Записках» этот же принцип контрапункта осуществлен в пределах нескольких частей повести: «болтовня» вдруг оборачивается «катастрофой» (по автоописанию Достоевского).

Вот ещё несколько характерных примеров из Белинского.

«Вы, конечно, очень цените в человеке чувство? Прекрасно! – так цените же и этот кусок мяса, который бьётся в его груди, который вы называете сердцем….

-Вы, конечно, очень уважаете в человеке ум? – Прекрасно! – так останавливайтесь же в благоговейном изумлении и перед массою его мозга, где происходят все умственные отправления…» (Белинский, 660).

«Автор не шутя думает, что его книгу прочли даже люди простого сословия… Уж не думает ли он, что нарочно для неё выучились они грамоте и пустились в литературу?» (Белинский, 685).

«Нам возразят: «Таково было их время, они не виноваты, что родились в их, а не в наше время». Согласны, совершенно согласны; но мы и не виним их: мы только снимаем вину с нашей публики…» (Белинский, 47).

Известно, насколько значительной фигурой для Достоевского был В.Г. Белинский – как «пламенный» публицист, у которого тот учился полемике, перед кем преклонялся в начале творческого пути, с кем ожесточенно спорил в дальнейшем – он и сам был для Достоевского в литературе фигурой конфликтной, по отношению к которой происходила (используя понятия риторики) постоянная «ориентировка»25. Нам возразят, что многочисленные примеры «слова с лазейкой», которые мы встречаем у Белинского, являются простым применением традиционных для публицистики ораторских приемов. Однако это, кажется, не опровергает нашу гипотезу, а наоборот, является ещё одним доказательством глубинного родства поэтики «журнализма» в русской её традиции, с соответствующим ей использованием обширного инструментария приёмов воздействия и убеждения читателя, и главной чертой романной поэтики Достоевского («полифонией»). В этом, кстати, Достоевский мог сознательно ориентироваться на Белинского, тем более в ранних «Бедных людях» - тексте, при анализе которого Бахтин и ввел термин «слово с лазейкой».

Также характерной для журнала 1850-1860-х гг. была «непоследовательность» позиции в риторических целях, присущая, например, «Современнику»26. «Несмотря на требование идейного единства, само существование в журнале различных рубрик предполагало в качестве важного конструктивного принципа сосуществание различных стилей и точек зрения. Единство номера может быть обеспечено лейтмотивными темами, а не только единством позиции всех авторов» (Зыкова, 108). Ту же самую мнимую непоследовательность встречаем в процессе журнальной жизни «Записок из Подполья» - когда проблемы с цензурой были вызваны непониманием авторской стратегии (см. п. 3 данной главы).

Принцип «pro et contra» - это принцип журнальной полемики. Фельетонная авторская «маска» в журнале – точно так же может совершенно не совпадать с «мнением автора», как и одна статья – с векторной идеологией всего журнального номера. Её цель – провокация-в- данный-момент, причем, иногда очень едкая. Приведем пример подобной провокации в писательской практике Достоевского. Здесь опять для нас важен прямой контакт с аудиторией, специальная проверка, если угодно, «проба» реакции публики. Речь идёт об «исповеди Ставрогина» в «Бесах». А.Г. Достоевская свидетельствует: «Фёдору Михайловичу для художественной характеристики Николая Ставрогина необходимо было приписать герою своего романа какое-либо позорящее его преступление. Эту главу романа Катков действительно не хотел напечатать и просил автора её изменить. Фёдор Михайлович был огорчён отказом и, желая проверить правильность впечатления Каткова, читал эту главу своим друзьям: К.П. Победоносцеву, А.Н. Майкову, Н.Н. Страхову и др., но не для похвальбы… а прося их мнения и как бы суда над собой» (Д-я, 424). Всё это в результате привело к своеобразному «коммуникативному провалу», когда злодеяния героя были приписаны самому автору (в частности, Н.Н. Страховым со слов Висковатова, но и, вероятно, под впечатлением от услышанного, в его печально известном письме Л. Толстому27). Есть и другое ответвление того же самого случая использования провокативной поэтики – и другое объяснение мотивов подобного писательского поступка Достоевского: давний сюжет как средство для открытой провокации литературного врага, с целью «"позлить", мистифицировать Тургенева. Во всяком случае, И.И. Ясинский в своих мемуарах совершенно определенно рассказывает о том, как однажды Достоевский пришел к Тургеневу, чтобы покаяться якобы в совершенном28 им преступлении: «Ах, Иван Сергеевич, я пришел к вам, дабы высотою ваших этических взглядов измерить бездну моей низости!». И когда Тургенев пришел в негодование от рассказа, Достоевский, уходя, сказал: «А ведь это я всё изобрел, Иван Сергеевич, единственно из любви к вам и для вашего развлечения». По словам Ясинского, Тургенев, уже после ухода Достоевского, согласился с тем, что писатель весь этот эпизод выдумал» (Д-я, примеч., 509).

Если принять на веру данные свидетельства мемуариста, представляются очевидными типичность и сходство «провокативной» риторической тактики с целью воздействия на адресата – в устной беседе, в рамках журнала, в пределах романа.

II. «ПОЛИФОНИЯ» И ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ВЫГОДА. ЧИТАТЕЛЬ КАК «СТОРОНА».

Теперь мы переходим к вопросу о журналистике и диалогизме как выгодной писателю стратегии. Напомним: широкое использование диалогического начала было вполне в духе журналистски-ориентированной литературы 60-70-х годов (Слепцов, Успенский и проч.). Диалог – вообще форма, традиционно характерная для русской критики и публицистики (Карамзин («Чувствительный и Холодный», «Филалет и Мелодор»), позднее - Вяземский, подобным образом разбиравший южные поэмы Пушкина, и многие другие29). Такого рода критические и публицистические статьи с использованием диалога - это обычно внутренний, в пределах текста, диалог, когда автор говорит от лица двух квази-«героев», чаще всего идеологических противников, попеременно представляя точку зрения каждого из них. Одной из вероятных функций такого диалога является идентификация читателя с одной из этих сторон, «моделирование» возможности читательского выбора, и как результат, привлечение автором читателя на свою сторону за счёт более выгодной аргументации, вложенной в уста одного из этих героев.

Подобное использование диалогов в публицистике и журналистике нельзя смешивать с диалогизмом Достоевского, поскольку 1) у него идеологий и «вариантов» заведомо больше, чем два; 2) в его случае вполне может быть, что автор, развертывая ту или иную идеологию, не будет примыкать ни к одной из них.

Кроме того, следует сразу разграничить характерное для журналистски-ориентированных писателей 60-х годов обширное использование диалогов и монологов с минимумом авторского «вмешательства», и «диалогизм» Достоевского30. Ср. словоупотребление у Бочарова: «Последовательность, с которой он (Бахтин – Ф.Е.) сумел в самом деле отвлечься от верхнего пласта содержания, от диалогов героев и их идей, не позволила ли ему расчистить свой предмет (эстетический объект) и открыть диалог как внутреннюю форму романа и постановку идеи в нем?» (Бочаров 2004, 293).

1. «Экономический» аспект диалогизма. Моделирование множественности читательских идеологий.

В случае Достоевского имеет место иной по сравнению с его коллегами тип диалога с читателем. Литература с середины 40-х годов «выходит на рынок», и, рыночные понятия «купли-продажи» текстов или статей для Достоевского становятся жизненно важны. Достоевский следовал правилам рынка в пределах собственно поэтики художественных текстов (как мы частично пытались показать ранее), при том, что, по его собственным словам, «собственно из-за денег» никогда не писал (Д30, 29, 1, 110).

Журналистика в определенный момент функционировала по тем же законам: «…более продуктивным, даже и с коммерческой точки зрения, могло представляться не навязывание определенной позиции, а обсуждение больных тем, например, «женского вопроса», обсуждение с разных точек зрения, иногда и провокационное» (Зыкова, 146) 31.

Мы связываем возникновение полифонического романа Достоевского с эпохой становления капитализма в России: литература становится рынком, в пределах которого и автор, и читатель мыслятся в экономических понятиях как стороны. «Экономический» контекст и вопрос о литературном диалоге («разговоре» в его различных вариациях) впрямую соседствуют в книге Т. Д. Венедиктовой «Разговор по-американски: дискурс торга в литературной традиции США» (Венедиктова 2003). В книге, также со ссылкой на Бахтина, на материале американской классики рассматривается спектр проблем, сходный с тем, что интересует нас. По мнению исследователя, для США подобная постановка проблемы «торг как диалог vs текст как диалог» оправданна, поскольку «границы рынка здесь размыты настолько, что едва ли вообще мыслима сфера «extra commercium», т.е. такая, которая могла бы противопоставить себя рынку. Последний – всегда и везде по соседству…» (Венедиктова 2003, 34).

Далее дается определение торга:

Как особый вид речевого обмена торг необходимо сопровождает акт купли-продажи или акт принятия решения с учётом несовпадающих интересов сторон. В самом общем смысле он предполагает состязательно-кооперативное общение свободных (по крайней мере, теоретически), но притом взаимозависимых партнеров, в рамках которого разность интересов гибко уравновешивается равенством прав. Каждый человек вступает в торг как собственник (одним из видов собственности является его Я) и как предприниматель, поскольку заинтересован не только в сохранении своей собственности, но и в приумножении её путём обмена. Отношения с Другим опосредованы осознанием его (Другого) в том же двойном качестве: собственности-товара и собственника-предпринимателя» (Там же).

Иными словами, торг понимается как один из видов диалога: «Невозможность непосредственно-личностного отношения к другому делает торг противоположностью «настоящего разговора». Впрочем, возможно, что и наоборот: версией «настоящего разговора», единственно возможной в условиях повышенно подвижной и разнородной социальной среды» (Венедиктова 2003, 38).

Современная Достоевскому литературная ситуация (даже если ограничиться её отражением в письмах и записных книжках писателя), предстает именно такой средой с трудно представимой сферой extra commercium: тексты начинают интенсивно продаваться в журналы и только их реализация посредством публикации в периодике может свидетельствовать об их полноценности, а фигура профессионала-литератора, живущего исключительно литературным трудом со всеми вытекающими отсюда преимуществами, но и опасностями, рисками, становится нормой литературного быта (в этом смысле особенно показательно сравнить Достоевского, например, с Успенским: сходство целей, различие стратегий; см. п. 2б данной главы). Например, в 1870 г. Достоевский обдумывает идею романа с таким типичным сюжетом, явно самоотождествляясь с героем замысла, своим alter ego:

«Романист (писатель). В старости, а главное – от припадков, впал в отупение способностей и затем в нищету. Сознавая свои недостатки, предпочитает перестать писать и принимает на бедность. Жена и дочь. Всю жизнь писал на заказ. Теперь уже он не считает себя равным своему прежнему обществу, а в обязанностях перед ними. <...> Как подают ему Т<ургене>в, Гончар<ов>, Плещеев, Аксаков, поругался с С<алтыковым>. Как про себя вдруг написал превосходное произведение. Слава и деньги. <…>

NB. О скоротечности жизни и рассказы – поэтическое представление вроде «Сна Обломова», о Христе (и про себя потом: это стоит по 200 руб. с листа, а я им это даром, а они думают, что мне благодетельствуют) (Достоевский 2000, 71-72).

Помимо явно автобиографических мотивов («припадки»), в цитируемом отрывке в конденсированной форме представлены некоторые значимые мотивации писателя-героя: «слава и деньги»; позиционирование себя по отношению к «покупателю» в стиле «слова с лазейкой», моделирование и предвосхищение «их» мнения («а они думают, что мне благодетельствуют»); ещё важная деталь, косвенно говорящая о журналах как главном источнике дохода для писателя: «поругался с Салтыковым», главным редактором, и, как следствие, «нищета».

Писатель, печатающийся в журнале и рассчитывающий на успех, вынужден волей-неволей принимать во внимание мнение подписчиков, представлять себе возможную целевую аудиторию, в тех условиях, когда литературный гонорар становится формой взаимосвязи писателей и публики32. Перед автором встает необходимость моделирования читательского восприятия, охвата как можно большего количества мнений единовременно, в пределах одного текста. Задача «предвосхищения» читателя как субъекта ставит перед писателем, зарабатывающим исключительно литературным трудом и финансово зависимым от литературного успеха, совершенно особые художественные задачи. Полагаем, что в том числе решению этой задачи служит «полифонический» роман, созданный Достоевским.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Ассоциация гимназий санкт-петербурга воспитательные подходы и системы в современном гимназическом образовании Материалы Третьей Всероссийской конференции по проблемам современного гимназического образования в России, проходившей в Санкт-Петербурге по инициативе Ассоциации гимназий Санкт-Петербурга

    Документ
    Материалы Третьей Всероссийской конференции по проблемам современного гимназического образования в России, проходившей в Санкт-Петербурге по инициативе Ассоциации гимназий Санкт-Петербурга
  2. В. В. Миронова Рекомендовано Учебно-методическим советом по философии, политологии и религиоведению Учебно-методического объединения по классическому университетскому образованию в качестве учебник

    Учебник
    Рекомендовано Учебно-методическим советом по философии, политологии и религиоведению Учебно-методического объединения по классическому университетскому образованию в качестве учебника для студентов высших учебных заведений.
  3. Борьба крестьян с властью как фактор общенационального кризиса в истории россии 1917-1921 гг

    Документ
    В последней четверти ХХ – начале ХХI вв. со всей очевидностью наблюдаются существенные изменения в образе жизни людского сообщества, что налагает ряд требований к образованию как функции социума, обеспечивающей воспроизводство и развитие последнего.
  4. Ежегодная богословская конференция 2002 г богословие

    Документ
    Второе общее заявление и предложение Церквам п. 7. гласит «Восточные православные (нехалкидониты. — О. Д.) согласны, что Православные имеют право применять формулировку «две природы», поскольку согласны различать ‘в одном воображении’.
  5. В. З. Гарифуллин Печатается по решению (2)

    Документ
    Информационное поле современной России: практики и эффекты: Материалы Шестой Международной научно-практической конференции 22 – 24 октября 2009 года / Под.

Другие похожие документы..