Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Задачи дисциплины: изучение основ оценки эффективности инвестиций, изучение методологии и методики расчета основных показателей эффективности, а также...полностью>>
'Программа'
Бурный рост К(Ф)Х хозяйств в начале 90-х годов прошлого столетия привел к тому, что в 1995 году их численность достигла 280 тыс. В последующее полтор...полностью>>
'Документ'
1.1. Налоговая декларация по акцизам на подакцизные товары, за исключением табачных изделий (далее – декларация), заполняется налогоплательщиками, со...полностью>>
'Литература'
Литература в целом – это один из способов познать мир, человечество, самого себя. Литература как нельзя лучше передаёт мысли, взгляды автора, его отно...полностью>>

М. В. Ломоносова Филологический факультет Кафедра истории русской литературы к проблеме «экономических» предпосылок «полифонического романа» Ф. М. Достоевского диплом

Главная > Диплом
Сохрани ссылку в одной из сетей:

I. «ЖУРНАЛИСТСКОЕ» И «ПОЛИФОНИЧЕСКОЕ».

1. Журналоцентричность как специфика литературной ситуации. Достоевский и журнализм.

Какие социокультурные факторы мы подразумеваем, говоря о тех предпосылках, что дали возможность появиться полифоническому роману, несущему на себе печать своей эпохи (эпохи раннего капитализма в России)? Мы связываем эти факторы с особенностями литературной ситуации 30-70-х гг. XIX в. – периода подавляющей журналоцентричности, со всем ей присущим своеобразием функционирования литературы и по преимуществу журнальной механикой продуцирования новых текстов.

В европейской литературе коренные изменения в статусе литератора начинают происходить во второй половине XVIII в. (Гудков, Дубин, 38). «К этому времени складывается развитый книжный рынок, что обеспечивает автору материальную свободу от мецената. Место партикулярной зависимости поэта и писателя от личности обладателя или распределителя власти как генерализованного символического посредника заступают обобщенные отношения, регулируемые другим генерализованным посредником – деньгами. Это универсальное символическое средство в форме гонорара является генерализацией аффективного признания литературной продукции публикой (а также её представителями и заместителями). Собственно, иной становится и фигура книготорговца, аккумулирующего теперь ожидания «публики», опять-таки складывающейся только с появлением рынка» (Там же).

В России подобные процессы происходят много позже. По замечанию В. Живова, «появление профессионального статуса литератора [в России] датируется 1820-ми годами, и лишь позднее, в середине XIX в., на этой основе образуются корпоративные институты писателей и литературная деятельность становится профессией в полном объеме этого понятия» (Живов). Однако, по замечанию Г.В. Зыковой, «уже Полевой в 1825 году пытается говорить о русской журналистике на эпатирующем языке успешного «купца»: «Право издавать журнал есть точно исключительное позволение какому-нибудь литератору передавать публике новости по литературе или наукам, художествам, политике, и если выражаться словами экономистов, журналист есть продавец умственного товара, писатели – производители, а читающая Публика – потребитель…» (Зыкова, 36). Таким образом, «экономическое» мышление (где центром, «рынком», постепенно становится журнал) распространяется в литературных кругах достаточно быстро, формируя для русской культуры совершенно новую фигуру профессионального литератора.

Во-первых, журналоцентричность решающе влияла на стратегии писателя в позиционировании себя по отношению к публике и к издателям, на стиль поведения писателя, литературно-эстетическую позу и т.п. С восприятием литературной средой экономического мышления очень быстро выстроилась негласная корпоративная «табель о рангах» авторитетности, основывавшаяся на сумме гонорара за один печатный лист. Согласно такой иерархии Достоевский далеко не всегда был в первых рядах, что подчас считал для себя оскорбительным16. См., например, письмо Достоевского к Майкову (1870), о расчётах с В.В. Кашпиревым по поводу «Вечного мужа»: «По газетам я видел, что Лескову, например, он выдавал и по 1500 р. вперед. А как, должно быть, выдавалось Писемскому, а для меня нет, даже тогда, когда я прошу уже не вперед, а своего и пишу такие постыдные просительные письма» (Д15, 29, 1, 2, 106)17. Во-вторых, журналоцентричность непосредственно сказывалась и на собственно творческих аспектах деятельности писателей.

Для писателя-профессионала данной эпохи очевидно желание «предвосхитить», предугадать восприятие читательской аудиторией текста-продукта, выработать принципы продаваемости текста и стратегии успеха, иначе он и не может считаться профессионалом. Вот, к примеру, характерное высказывание Лескова: «…Но ведь я работник и поставляю то, что спрашивается и за что мне платят» (Цит. по: Зыкова, 47).

Достоевский, с его многообразием интересов помимо собственно художественных текстов (критика, публицистика, редактура и пр. – то есть той работы, которая выполнялась специально для журналов), разумеется, осознавал жесткие правила рынка. По предположению У. М. Тодда III, автора статьи «Достоевский как профессиональный писатель: профессия, занятие, критика» (Тодд), сюжетосложение Достоевского, со свойственным ему обилием частых сюжетных «взрывов», может быть объяснено скоростью и срочностью работы, выполнявшейся Достоевским для журналов, когда горячечный темп интенсивного писательского труда превращался в основную черту поэтики. Но, добавим мы от себя, эти «взрывы» не в меньшей степени обусловлены самой журнальной практикой печатания романов, при которой текст публиковался небольшими порциями, и необходимы были дополнительные средства удержания читательского внимания, учитывая фактор времени публикации, концентрированность восприятия: летние месяцы – невыгодны, публикация в первом номере года - напротив, скорее всего, будет замечена и наиболее желательна. Здесь речь идет уже не о художественном времени, и его прессинге, а о времени «календарном». Об этом факторе широко свидетельствуют письма Достоевского. По поводу «Униженных и оскорбленных» (в письме к Я.П. Полонскому, 1861): «Я вот, например, очень плохо сделал, что моих «Униженных и оскорблённых» растянул до июля и ослабил их впечатление» (Д30, 28, 2, 20). Или – о «Преступлении и наказании» А.П. Милюкову (1866): «…Но Любимов с первых слов сказал мне: «Я Вас ожидал, чтоб сказать Вам, что теперь, в июне и в июле, не только можно (и должно) печатать понемножку, но даже один месяц и совсем пропустить, ибо летние месяцы, а мы лучше расположимся так, чтоб вся 2-я половина романа пришлась бы скорее к осени и последние строки заключились бы в декабре, ибо эффект будет способствовать подписке» (Д30, 28, 2, 165).

Также Н.А. Любимову (1866): «Но не лучше ли будет, многоуважаемый Николай Алексеевич, если вся 3-я часть романа будет напечатана в 2-х № [«Русского вестника»] – в 11-м и 12-м, то есть, если только возможно, в X-м № не помещать… Если бы так, то роман кончился бы гораздо эффектнее, так мне кажется. И самому мне этого бы очень желалось. <…> я прошу об этом единственно потому, что впечатление романа на публику будет гораздо полнее и эффектнее; несравненно; простите самолюбие авторское и не смейтесь над ним, потому что это дело весьма простительное. Может быть, и не будет совсем эффекта, - но мне-то, теперь, сидя над романом, весьма простительно (а по-моему, так даже и обязательно) рассчитывать на успех… Одним словом, мне бы хотелось кончить роман так, чтоб подновить впечатление, чтоб о нём говорили так же, как и вначале» (Д30, 28, 2, 170). О «Бесах», Н.А. Любимову: «Без глупой похвальбы скажу: публика несколько заинтересовалась романом. В последнее время при выходе каждого номера об нём писали и говорили, по крайней мере, у нас в Петербурге, довольно. До августа срок очень длинный и для меня, конечно, вредный: роман начнут забывать. Но, напомнив разом при напечатании вдруг 3-й части, я надеюсь опять оживить впечатление, и именно в то время, когда опять начинается зимний сезон, в котором роман мой будет первою новостию, хотя и очень ветхою» (Д30, 29, 1, 232).

Налицо использование Достоевским всех возможных средств и эффектов, которые предоставляет журнальная практика печатания художественного текста: сам порядок публикации романа или повести, по его мнению, как видно из писем, позволяет коммуницировать с аудиторией, и потому является залогом большей или меньшей успешности текста. Логично предположить (пока в порядке гипотезы), что и сама структура текстов, создаваемых для «эксклюзивного» напечатания в журнале, должна, по мысли Достоевского, соответствовать этой форме публикации.

Другой стороной журнальной практики печатания художественных произведений, как верно замечает исследователь Ч. Моузер (Moser), было то, что романы Достоевского «печатались выпусками, и первая часть работы могла быть опубликована до того, как вещь была полностью завершена, так что он подчас не мог перепроверить свою более продолжительную работу как целое. Это значило, что последующее направление романа в большой степени зависело от частей, которые уже появились в печати»18. Возможно, в «журналистской» дробности коренится причина идеологического разнообразия и неприведенности идеологий героев к общему знаменателю со стороны автора в романах Достоевского: автор сам находится внутри текста в момент написания, не успевает в достаточной мере отрефлектировать его, вернуться к началу, сам до конца не знает, какое разрешение найдет конфликт, кто окажется прав, кто виноват, а пока максимально раскрывает те или иные идеологии. Жена писателя, А.Г. Достоевская (Д-я) свидетельствует: «Сколько раз случалось за последние четырнадцать лет его жизни, что две-три главы были уже напечатаны в журнале, четвертая набиралась в типографии, пятая шла по почте в «Русский вестник», а остальные были ещё не написаны, а только задуманы» (Д-я, 234). В то же время нет оснований говорить о полной авторской неосведомленности: «план романа» для Достоевского всегда предварял работу и являлся важнейшим подспорьем: вся архитектоника текста держалась на первоначальном замысле, в нем разработанном.

Итак, определяющей успешность проекта для Достоевского как профессионала становилась публикация произведения в виде «журнальной статьи», в то время как выход того же текста отдельным изданием являлся, прагматически говоря, лишь вторичным средством получения дохода. См. в письме к С.А. Ивановой (1870): «Я уже 25 лет литератором и никогда ещё не видал, чтоб сам автор шёл предлагать книгопродавцам 2-е издание… Если предлагаете сами, то получаете десятую долю стоимости. Издатель, то есть купец, всегда сам приходит, и тогда вместо каждой сотни получается по тысяче» (Д30, 29, 1, 130) (курсив наш. – Ф.Е.).

Именно на эту особенность литературной ситуации, когда главным средством публикации художественных текстов, основным печатным органом становится журнал, мы и хотим обратить внимание как на возможную предпосылку «полифонии» Достоевского, ранее, кажется, не замечавшуюся исследователями: журнальная форма предопределила саму поэтику текстов.

В связи с этим необходим хотя бы краткий обзор того, как освещалась связь Достоевского с журналистикой как эстетической системой в известной нам исследовательской литературе.

Отметим, что вплоть до книги Бахтина о Достоевском писатель воспринимался литературоведами скорее как публицист, чем как художник (Бочаров 2004, 291). Видимо, это связано как раз с инерцией «журналоцентричности», и восприятия текстов Достоевского как «журнальной работы» (по известному высказыванию Добролюбова).

Моузер (Moser) в своей работе «Достоевский и эстетика журнализма» обратил внимание на «журналистскую природу» многих произведений Достоевского.

Помимо того, что писатель принимал активное участие в деятельности нескольких журналов: был соредактором «Эпохи» и «Времени», редактировал еженедельник «Гражданин», а начиная с 1876-ого года начал выпускать собственный ежемесячный журнал «Дневник писателя», он обращается к теме журналистики и журналистов во многих своих текстах, причем чаще всего проявляет скептическое отношение к современной ему практике журнализма, демонстрирует недоверие к ней, сатирически осмысляет «правдивость» газетных статей; в то же время в планах выстраивает изначально почти утопический проект собственного журнала, который бы выражал личный авторский взгляд, адекватно освещал самые значимые события современной жизни (проект трудноисполнимый, в первую очередь, в финансовом отношении). Подробнее о «Дневнике писателя» в рамках данной концепции см. Гл. II, п. 3.

В романе «Идиот» неправдоподобная газетная статья является средством введения в сюжет истории о сыне Павлищева, который на самом деле таковым не является (Moser, 31). Кроме того, добавим мы, пересказ газетного «анекдота» (о выброшенной в окно поезда болонке) звучит из уст генерала Иволгина: он рассказывает эту заведомо неправдоподобную историю, взятую им из газеты «Independence», как произошедшую с ним самим, тогда как одной из главных черт его поведения является постоянное враньё (Д15, 6, 113-116).

Лиза Тушина в «Бесах» собирается издавать совместно с Шатовым альманах с выдержками из газет за прошедший год, причём Шатов хочет, чтобы выдержки из газет обязательно образовывали «направление»; Лиза же (которой явно симпатизирует рассказчик) настаивает на том, чтобы была соблюдена объективность (Moser, 36).

Достоевский, по Моузеру, вообще сделал основополагающими для поэтики своих художественных произведений два главных аспекта журналистики. Первый аспект – это приверженность к современности, своего рода злободневность [commitment to contemporaneity], другой – пристальное внимание к подлинным и «обыденным» жизненным фактам [close attention to the genuine and "ordinary" facts of life] (Moser, 35). Достоевский вряд ли представим в качестве создателя исторического романа. «Бесы», «Подросток» - это очень «спешные» работы. «Преступление и наказание», замечает Моузер, одно из самых «злободневных» произведений в истории мировой литературы: при том, что у произведения значительный объем, Достоевский начал писать его в тот же год, когда оно и было издано (Там же).

Сами жанры многих произведений писателя сравнимы с журнальными - например, «Зимние заметки о летних впечатлениях» (1863).

Добролюбов, критикуя роман Достоевского «Униженные и оскорблённые», назвал его «журнальной работой» (Moser, 30), а позднее, в 1864-м году, и сам Достоевский называл «Униженных…» «фельетонным романом» (Moser, 31).

Одним из значимых элементов журналистски-ориентированной литературы 1860-х годов, создававшейся, например, такими авторами, как Николай Успенский и Василий Слепцов, было «широкое использование диалога и монолога… Достоевский прибегнул к диалогу и монологу в «Униженных и оскорбленных» в чрезвычайных масштабах; и в своих более поздних романах продолжал активно использовать диалог и монолог» (Moser, 37). Заметим себе это замечание Моузера, так как это понадобится нам в дальнейшей аргументации.

Также укажем ещё на одну специальную работу о Достоевском по сходной проблематике. Это книга Игоря Волгина «Достоевский как журналист («Дневник писателя» и русская общественность»)» (Волгин). Волгин отмечает, что одним из прообразов «Дневника писателя» была «Записная книга» - так называет свой замысел Достоевский в записных тетрадях за 1864-65 гг. В первоначальных планах, насколько можно по ним судить, эта задумка представляет собою своеобразное соединение большого художественного произведения с документальной хроникой текущих событий: «По 6 печатных листов в 2 недели. 3 листа «Записной книги». 3 листа романа» (Волгин, 18).

К наблюдениям этих исследователей добавим некоторые собственные соображения.

«Записки из Мертвого дома» представляют собой объединенный в одно целое цикл беллетризованных очерков, жанр достаточно популярный в 60-е и первую половину 70-х годов. В этом же ряду можно вспомнить «Очерки бурсы» Помяловского, циклы очерков Салтыкова-Щедрина, решетниковский «этнографический очерк» «Подлиповцы», Николая Успенского с его короткими рассказами «очеркового» типа и многих других авторов, «населявших» номера современных Достоевскому журналов. Опасаясь, что цензура запретит печатать «Мертвый дом» отдельной книгой, поскольку её автор был лишь недавно сначала каторжным, потом ссыльным, Достоевский обдумывает идею сделать из глав своей книги «статьи» и публиковать их в журнале брата19.

С журнальностью публикации связано и авторское предуведомление к «Записками из подполья» в публицистическом стиле: «И автор записок и самые «Записки», разумеется, вымышлены. Тем не менее, такие лица, как сочинитель таких записок, не только могут, но даже должны существовать в нашем обществе, взяв в соображение те обстоятельства, при которых вообще складывалось наше общество…» (Д15, 4, 452). Подобное предуведомление объясняется изначальной установкой писателя на то, что «статья» будет опубликована в журнале «Эпоха», и будет являться частью данного целого, её герой (потенциально) может быть воспринят как реальное лицо, а текст - как настоящие «записки». Разумеется, с той степенью игрового начала и условности, которые присущи жанру фельетона, журнального «дневника», и в пределах поэтики самого журнала с его установкой 1) на достоверность; 2) на «смесь» разнородных материалов. Также у позднего Достоевского встречается предуведомление к «Кроткой», печатающейся в рамках «Дневника писателя», которое тоже явно ориентировано на специфику журнальной публикации. См. подробнее об этом: Гл. II; п. 4.

2. Соотношение понятий «художественное» и «документальное» в художественном сознании Достоевского. Мышление «от материала».

Теперь мы переходим к ещё одному классу «журналистских» установок творческого процесса и профессионального литературного труда, в понимании его Достоевским. Говоря о «механике» порождения текста (от реальности – к тексту), пытаясь реконструировать принципы «отбора» Достоевским жизненных фактов, мы приходим к выводу, что механика эта журналистской природы. Показательно уже то, что применительно к поэтике писателя при многих конкретных наблюдениях можно и нужно говорить именно о творческой переработке «жизненных фактов», то есть становится актуальным понятие «материала».

Проблема эта двустороння.

С одной стороны, действительность для Достоевского – это то, откуда автор должен черпать факты. Для писателя характерно восприятие «сырой» реальности как исходного материала для художественных текстов, «жизни как материала». Достоевскому свойственно мышление по типу «факт впереди», что вообще является чертой журналистского сознания.

Например, в письме к Майкову из Женевы (1867) Достоевский пишет о своих стеснённых обстоятельствах, и причинах, по которым он находится за границей. Одной из этих причин была реальная угроза попасть в долговую тюрьму. И далее: «Долговое отделение с одной стороны было бы мне даже очень полезно: действительность, материал, второй «Мертвый дом», одним словом, материалу было бы по крайней мере на 4 или на 5 тысяч рублей, но ведь я только что женился…» (Д30, 28, 2, 204) - причём, иронии здесь, кажется, нет20.

Пограничность жанра очерка, вообще тотальная жанровая двуликость многих произведений Достоевского (как и текстов его современников-писателей), продававшихся рукописями в журналы и несущих на себе печать «журнальности», глубоко проникает в художественную поэтику, сказывается на писательском понимании самого творческого акта. Предыдущий пример наглядно иллюстрирует, как опыт, перенесенный в текст, всё-таки не должен, по замыслу, терять своей документальности, и в этом его возможная «продаваемость»: действительность, представляющая для читателя покупательский интерес, конвертируемая в деньги через текст («материалу было бы по крайней мере на 4 или на 5 тысяч рублей…»).

С другой стороны, со случаем подобного же рода мы сталкиваемся в письме к А.П. Сусловой из Дрездена (1867)21: «Стало быть, милая, ты ничего не знаешь обо мне, по крайней мере, ничего не знала, отправляя письмо своё? Я женился в феврале нынешнего года. По контракту я обязан был Стелловскому доставить к 1-му ноября прошедшего года новый роман не менее 10 печатных листов обыкновенной печати, иначе подвергался страшной неустойке. Между тем я писал роман в «Русском вестнике», написал 24 листа и ещё оставалось написать 12. А тут эти 10 листов Стелловскому. Было 4-е октября, а я ещё не успел начать. Милюков посоветовал мне взять стенографа, чтоб диктовать роман, что ускорило бы вчетверо дело, Ольхин, профессор стенографии, прислал мне лучшую свою ученицу, с которой я и уговорился. С 4-го же октября и начали. Стенографка моя, Анна Григорьевна Сниткина, была молодая и довольно пригожая девушка, 20 лет, хорошего семейства, превосходно кончившая гимназический курс, с чрезвычайно добрым и ясным характером. Работа у нас пошла превосходно. 28 ноября роман «Игрок» (теперь уже напечатан) был кончен, в 24 дня. При конце романа я заметил, что стенографка моя меня искренно любит, хотя никогда не говорила мне об этом ни слова, а мне она всё больше и больше нравилась. Так как со смерти брата мне ужасно скучно и тяжело жить, то я и предложил ей за меня выйти. Она согласилась, и вот мы обвенчаны. Разница в летах ужасная (20 и 44), но я всё более убеждаюсь, что она будет счастлива. Сердце у неё есть, и любить она умеет» (Д30, 28, 2, 182) (курсив мой.Ф.Е.).

Речь в письме идёт о жене, тем не менее, нарочитая дистанция между автором и описываемой «героиней», нейтральность повествовательной манеры поразительна. С одной стороны, подобную манеру можно объяснить элементарной неловкостью человека, объясняющегося с прежней возлюбленной в том, каковы его обстоятельства теперь. Однако, есть и другая возможность интерпретации. Подобный стиль – тем более, что он, судя по контексту, для Достоевского спонтанен, неосознан, кажется чрезвычайно показательным, поскольку вскрывает базовую механику преломления «факта» в «текст», характерную и для художественных произведений Достоевского. Здесь, в отличие от первого примера, часть реальности, не «предназначенная» для художественного преломления, всё равно начинает восприниматься автором как текст, что легко объясняется издержками профессионализации писательского труда, своего рода «профессиональной болезнью», автоматизмом навыка22. «Сырая», эмпирическая реальность в письме к Сусловой непроизвольно превращается в художественную там, где должна была остаться реальностью, к которой апеллирует письмо как жанр, предельно документальный по определению23. Ср. с эпизодом из воспоминаний самой «героини» письма, А.Г. Сниткиной, в замужестве Достоевской, относящихся к тому же периоду времени: «Я поспешила спросить Фёдора Михайловича, чем он был занят за последние дни.

-Новый роман придумывал, - ответил он.

-Что вы говорите? Интересный роман?

-Для меня очень интересен; только вот с концом романа сладить не могу. Тут замешалась психология молодой девушки. <…>

-Кто же герой вашего романа?

-Художник, человек уже не молодой, ну, одним словом, моих лет».

Далее следует литературная импровизация Достоевского, где в главном герое легко узнаваем сам автор. «Портрет героини был обрисован иными красками, чем портрет героя. По словам автора, Аня была кротка, умна, добра, жизнерадостна и обладала большим тактом в сношениях с людьми». Внезапно предполагаемый «роман» Достоевского оказывается перенесенным в сферу действительности: «-Поставьте себя на минуту на её место, - сказал он дрожащим голосом. – Представьте, что этот художник – я, что я признался вам в любви и просил быть моей женой. <…> я наконец поняла, что это не просто литературный разговор» (Д-я, 96-97).

И в этом случае опять срабатывает принцип реальности, переработанной в готовый текст.

Заметим, здесь речь идёт о мистификации, в которой автору выгодно быть до определенного момента «не узнанным». По свидетельствам мемуаристов, были и обратные случаи мистификации, когда Достоевский – теперь в провокативных целях, снова в устной импровизации, т.е. в условиях когда адресат (слушатель) находится в непосредственной близости от автора, и можно проследить его непосредственную реакцию, наоборот, «примерял» на себя биографию героя, фактически руководствуясь принципами актерской игры. См. п. 4 данной главы.

Возвращаясь к письму: подобная мгновенная переработка Достоевским «факта» в текст, придание ему законченной художественной формы уже и в письме - вполне понятны, исходя из обстоятельств биографии: только что закончен «Игрок» на кабальных условиях Стелловского, по которым Достоевскому за предельно короткий срок нужно было выдать 10 печатных листов, следовательно, механизм «переплавления» материала в законченный текст срабатывает уже спонтанно – но эта-то непроизвольность для нас и важна, поскольку демонстрирует принцип, по которому соотносятся в поэтике Достоевского, условно говоря, «журналистское» и «художественное» начала. См. также письмо к Н.Н. Страхову (1869): «В каждом нумере газет Вы встречаете отчёт о самых действительных фактах и о самых мудрёных. Для писателей они фантастичны; да они и не занимаются ими; а между тем они действительность, потому что они факты. Кто же будет их замечать, их разъяснять и записывать?... Мы всю действительность эдак пропустим мимо носу. Кто ж будет отмечать факты и углубляться в них?» (Д30, 29, 1, 19).

Данная позиция в целом коррелирует с общими чертами поэтики журнала 30-70-х гг.: «ссылки на реальность изображенного», «предоставление слова очевидцу», установка на «действительность» (Зыкова, 49-50).



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Ассоциация гимназий санкт-петербурга воспитательные подходы и системы в современном гимназическом образовании Материалы Третьей Всероссийской конференции по проблемам современного гимназического образования в России, проходившей в Санкт-Петербурге по инициативе Ассоциации гимназий Санкт-Петербурга

    Документ
    Материалы Третьей Всероссийской конференции по проблемам современного гимназического образования в России, проходившей в Санкт-Петербурге по инициативе Ассоциации гимназий Санкт-Петербурга
  2. В. В. Миронова Рекомендовано Учебно-методическим советом по философии, политологии и религиоведению Учебно-методического объединения по классическому университетскому образованию в качестве учебник

    Учебник
    Рекомендовано Учебно-методическим советом по философии, политологии и религиоведению Учебно-методического объединения по классическому университетскому образованию в качестве учебника для студентов высших учебных заведений.
  3. Борьба крестьян с властью как фактор общенационального кризиса в истории россии 1917-1921 гг

    Документ
    В последней четверти ХХ – начале ХХI вв. со всей очевидностью наблюдаются существенные изменения в образе жизни людского сообщества, что налагает ряд требований к образованию как функции социума, обеспечивающей воспроизводство и развитие последнего.
  4. Ежегодная богословская конференция 2002 г богословие

    Документ
    Второе общее заявление и предложение Церквам п. 7. гласит «Восточные православные (нехалкидониты. — О. Д.) согласны, что Православные имеют право применять формулировку «две природы», поскольку согласны различать ‘в одном воображении’.
  5. В. З. Гарифуллин Печатается по решению (2)

    Документ
    Информационное поле современной России: практики и эффекты: Материалы Шестой Международной научно-практической конференции 22 – 24 октября 2009 года / Под.

Другие похожие документы..