Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Книга'
Выбирая аквариум, как правило, большое внимание уделяют его форме и размерам. Об этом подробно рассказано в главе XII. Важное значение имеет и материа...полностью>>
'Рабочая программа'
Целью изучения данной учебной дисциплины является усвоение студентами общих знаний о развитии истории международных отношений в период с 1918-1945 гг...полностью>>
'Лекция'
Основу современной информационной технологии, обеспечивающей сегодня управление информацией, составляют базы данных (БД) и системы управления базами ...полностью>>
'Закон'
Засновники Національна бібліотека України імені В. І. Вернадського, Служба інформаційно-аналітичного забезпечення органів державної влади (СІАЗ). Зас...полностью>>

Пособие подготовлено на кафедре истории России исторического факультета Воронежского государственного университета

Главная > Учебное пособие
Сохрани ссылку в одной из сетей:

ВОРОНЕЖСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

Минаков А. Ю.

Русский консерватизм

первой четверти XIX в.

Учебное пособие(020700)

по специальности 030401 – История

ОПД. Ф. 02.

Воронеж

2010

Утверждено научно-методическим советом исторического факультета (протокол № 5 от 20 мая 2010 г. )

Пособие подготовлено на кафедре истории России

исторического факультета

Воронежского государственного университета

Рекомендуется для студентов 4-го курса

дневного и заочного отделений

Введение

Учебное пособие «Русский консерватизм первой четверти XIX в.» предназначено для студентов исторического факультета Воронежского государственного университета, специализирующихся по кафедре истории России.

Консерватизм возник в конце XVIII в. как идейное течение, ставящее своей целью актуализацию позитивных традиций и ценностей прошлого, обеспечивающих эволюционное органическое развитие общества. Появление его было идейной реакцией на процессы модернизации (переход от традиционного общества к современному) рационализм и индивидуализм Нового времени, теорию Прогресса, эксцессы Великой Французской революции.

Одной из важнейших ценностей в консерватизме XVIII-XIX вв. выступает религия, которая, согласно воззрениям консерваторов, придает смысл истории и отдельной человеческой личности. Подобное религиозное восприятие мира предполагает скептическое отношение консерватизма к Ratio, неприятие абсолютизации его возможностей. Для консерватизма характерна трактовка человеческой природы как ограниченной и несовершенной («греховной»). Консерваторы признают естественное неравенство людей, из чего вытекало признание необходимости общественной иерархии, приводящее к апологии сословного строя и крепостного права. С точки зрения большинства консервативных доктрин приоритетное значение имеют интересы целого, надындивидуальных ценностей (Бог, монарх, государство, нация, общество и т.д.), а не отдельной личности.

Соответственно, для консерватизма были характерны культ монархического принципа, сильного государства, церкви, религии и нравственности, семьи, школы, армии, патриотизма, самобытной национальной культуры, т. е. тех общественных институтов и явлений, которые выступают основными проводниками и хранителями традиции. Сюда же можно добавить и такие типологические черты консерватизма, как понимание конкретно-исторической обусловленности уровня прав и свобод, прагматизм, здравый смысл.

Консерватизм при этом противостоит идеологиям, в основе которых лежат ценности противоположного порядка: атеизм, материалистическая ориентация политики, моральный релятивизм, культ рассудка, рационализм, антитрадиционализм, универсализм, космополитизм, приоритет интересов индивида над интересами государства, индивидуализм, равенство, культ личных прав и свобод, приверженность теоретическим моделям, культ перемен, революция.

В случае необходимости социальных перемен консерватизм требует при их осуществлении чрезвычайной осторожности и постепенности. При этом было бы неверно трактовать консерваторов как противников всего нового. Они выступают лишь против абсолютизации принципа новизны, что обычно характерно для либерализма и еще более левых течений.

Можно с достаточной степенью определенности утверждать, что, в отличие от западноевропейского, русский консерватизм легче поддается типологизации, он более «жесток», поскольку в нем четко прослеживается магистральное направление, которое возникло и оформилось под воздействием нескольких основных факторов русской истории. В первую очередь, речь идет о влиянии православной религии на все стороны общественной жизни — от бытовой до политической. Огромную роль также играл идеал мощного централизованного иерархического государства, который исторически сформировался в национальном сознании в силу больших пространств и военных угроз со стороны Запада и Востока, необходимости вести оборонительные войны, требующие колоссального народного напряжения и сплоченности. Наконец, большую роль в формировании русского консерватизма сыграло сознательное неприятие западноевропейской культурно-религиозной традиции — русское антизападничество, которое стало существенным компонентом национального самосознания. В XVIII—XIX вв. русский консерватизм возникает как реакция на вестернизацию России, предпринятую Петром I, и на угрозу революций, надвигающихся с Запада.

Помимо главного течения, для которого приоритетными ценностями были православие, сильное централизованное государство, национализм, в русском консерватизме на разных этапах существовали различные течения, которые можно назвать церковным, масонским, националистическим и либеральным консерватизмом, однако эти течения не доминировали в русском консерватизме и не определяли его специфику.

Пособие предполагает знакомство с новейшей историографией русского консерватизма, типологией основных течений раннего русского консерватизма и основными биографиями и взглядами представителей всех течений раннего русского консерватизма.

Глава I. Изучение русского консерватизма в современной российской историографии: главные направления и тенденции

Нельзя сказать, что русский консерватизм вовсе не изучался в СССР, но не стоит преувеличивать и степень его изученности. Так, в пореволюционные десятилетия, т. е. в 1920-30 гг., вышли единичные и весьма добротные работы о консерваторах эпохи Священного союза, о русских связях Жозефа де Местра, ряд публикаций о полемике между Н. М. Карамзиным и А. С. Шишковым, о деятельности консервативной «Беседы любителей русского слова», статьи, посвященные К. П. Победоносцеву, Александру III и консервативной корректировке Великих реформ в 1880-е гг., изданы с «разоблачительными» целями дневники, мемуары и переписка К. П. Победоносцева, материалы по истории черносотенного движения1. Список этот при желании можно дополнить максимум десятком-другим фамилий авторов и наименований, но не более того. Справедливости ради стоит отметить, что труды 1920-30-х гг., посвященные консерваторам, носили зачастую археографический характер и имели строго академическую форму, в отличие от эмоциональных и субъективных, полупамфлетных произведений на ту же тему, вышедших из-под пера либеральных историков в дореволюционное время2, т.е. историография 1920-30-х гг. в чем-то несомненно была качественно более высоким этапом развития исторической мысли, изучающей русский консерватизм, нежели соответствующие дореволюционные работы.

В период Великой Отечественной войны исследования, посвященные консервативной проблематике, выходить перестали, однако рядом историков государственно-патриотической ориентации (Е. В. Тарле, С. К. Бушуев, А. Е. Ефимов и др.) был поставлен вопрос об исторической реабилитации таких видных фигур «консервативного лагеря», как А. А. Аракчеев, М. Н. Катков и К. П. Победоносцев3, что, впрочем, было демонстративно проигнорировано сталинским агитпропом. В послевоенный период, который современная национал-патриотическая историография связывает с неким «патриотическим ренессансом», инициированным Сталиным, работы, в которых исследовался бы русский консерватизм, также практически не публиковались, что, безусловно, достаточно ярко характеризует «русскость» и «традиционность» подобного «ренессанса».

После длительного перерыва, начиная с 60-х гг. XX в. в Тарту (Эстония) усилиями семиотической школы Ю. М. Лотмана были созданы объемные, интересные и не потерявшие по сей день значимости исследования о ранних русских консерваторах - Н. М. Карамзине, А. С. Шишкове, С. Н. Глинке4. Школа Лотмана заложила прочную традицию изучения раннего русского консерватизма в рамках прежде всего филологии.

Если говорить о работах, вышедших за пределами «лотмановского» Тарту, то некоторые частные аспекты истории раннего русского консерватизма, связанные с противодействием либеральным реформам (взгляды и проекты Г. Р. Державина, Н. М. Карамзина и др.), рассматривались с позиций марксистской методологии в обобщающих работах А. В. Предтеченского и некоторых др. советских историков, посвященных царствованию Александра I5. С нашей точки зрения, историки-марксисты в основном опирались на ту эмпирическую базу, которая была создана дореволюционной историографией, например, в трудах Н. К. Шильдера и других так называемых «дворянских охранителей», и ограничивались по преимуществу интерпретационными новациями.

Иначе обстоит дело со школой П. А. Зайончковского. В фундаментальных трудах этого видного советского историка, посвященных внутренней политике самодержавия в 70-90-х гг. XIX в. впервые, после весьма значительного перерыва, были созданы яркие, хотя и политически тенденциозные (с очевидной оглядкой на «марксистско-ленинскую методологию») исторические портреты таких видных русских консерваторов, как Н. П. Игнатьев, М. Н. Катков, К. П. Победоносцев, Д. А. Толстой, В. П. Мещерский, исследовано их влияние на формирование того политического курса, который в советской историографии получил название «контрреформ»6. Если школа Лотмана «реабилитировала» изучение раннего русского консерватизма конца XVIII - первой трети XIX в., то позитивистской школой Зайончковского было реабилитировано изучение зрелого русского консерватизма 1870-1890-х гг.

Одной из характерных черт тогдашних исследований, касающихся консервативной проблематики, была та, что степень научной объективности научной работы снижалась, в силу возрастающей идеологизации исторической науки, по мере хронологического приближения объекта исследования к советскому периоду.

Примерно к началу 70-х гг. XX в. обозначилась тенденция к выделению истории русского консерватизма как самостоятельного направления7. До этого те или иные сюжеты, связанные с консервативной проблематикой, рассматривались в рамках более широких тем, прежде всего, внутренней политики самодержавия. В конце 70-х гг. появляются первые крупные исследования, посвященные целиком и полностью консерваторам XIX в. Наряду с прочими, необходимо выделить новаторский для того времени труд В. А. Твардовской о М. Н. Каткове (в данном случае исследовательница творчески развила одну из тем своего учителя – П. А. Зайончковского)8, который по богатству фактического материала до сих пор не превзойден в современном «каткововедении». Монография Твардовской дала мощный импульс научному сообществу в изучении русского консерватизма, как минимум – способствовала формированию стойкого и непреходящего интереса к этой тематике. В 70-80-е гг. появились монографии о славянофилах, статьи об идеологии «официальной народности», о Н. Я. Данилевском, К. Н. Леонтьеве, В. В. Розанове, К. П. Победоносцеве и др.9 Впрочем, такого рода работы продолжали оставаться исключением.

Если попытаться в целом оценить степень исследовательского интереса к русскому консерватизму в советскую эпоху, то он был невелик и явно уступал по количественным характеристикам исследованиям, посвященным другим направлениям русской общественной мысли последней трети XVIII - начала XX в., например, марксизму, народничеству и либерализму. Работ по консерватизму, в лучшем случае, насчитывались десятки, что же касается других идейных направлений, в особенности революционных, то здесь счет шел на тысячи, если не больше, наименований. Причина этого была очевидна: объективная общественная потребность в том, чтобы преодолеть российское «красное смещение в политическом спектре» (Д. Галковский), возникшее в XIX и абсолютно доминировавшее в XX в., не могла реализоваться в условиях абсолютной монополии государственной идеологии, имеющей мощную анти-традиционалистскую и анти-консервативную родословную.

Ситуация существенно изменилась после начала горбачевской «гласности». В конце 80-х гг. стала стремительно реализовываться естественная потребность научного сообщества в преодолении возникшей диспропорции в изучении общественно-политической мысли. Помимо причин чисто академического свойства, у «консервативного бума» оказались и другие: политические, причем степень их воздействия на собственно научные исследования, как нам представляется, усиливается с каждым годом. Отметим основные причины нарастания консервативных настроений в обществе, мировоззренческие ценности и мотивации, которые стимулировали и в какой-то мере формировали соответствующие исследовательские дискурсы. Среди них хронологически первым было отторжение от коммунистической идеологии, скомпрометировавшей себя в глазах большинства интеллектуальной элиты, что привело к тому, что часть ее оказалась готовой воспринять консерватизм в качестве естественного идеологического противовеса и оппонента всякой «левизне». По мере относительного неуспеха либеральных реформ, начавшихся с 1992 г., стало нарастать и сознательное отталкивание от «навязанного Западом» либерализма. Спрос на консерватизм, имевший поначалу антикоммунистический оттенок, приобрел теперь четко звучащий антилиберальный (антибуржуазный) акцент. Сама верховная власть, еще при Ельцине, заявила о необходимости формулировки национальной идеи, что было воспринято носителями сформировавшегося к тому времени правого дискурса как своего рода «сигнал к решительным действиям». В этих условиях Н. М. Карамзин, С. С. Уваров, Н. Я. Данилевский, К. Н. Леонтьев, К.П. Победоносцев, И.А. Ильин и т.д. стали «властителями дум» части интеллектуальной элиты и научного сообщества. Русский консерватизм воспринимался этими людьми как искомая русская национальная идея, которую лишь необходимо актуализировать в принципиально новой обстановке. В наследии консерваторов XIX - начала XX в. стали отыскивать «ценные элементы», призванные подтвердить тезис, что их идеи, которые «так и не были использованы тогдашней властью, и сегодня не утратили своего значения». В рамках подобного дискурса все проблемы по актуализации консервативной идеологии решаются весьма просто: концепцию самодержавной монархии необходимо использовать для разработки идеи «сильной государственной власти» авторитарного типа, представления об имперской модели можно превратить в учение о новом российском унитаризме, русскую националистическую риторику пустить в ход в борьбе с этнократическим национализмом «нерусских» субъектов РФ,

ставку на православие и православную церковь («духовный стержень русской государственности и культуры») возродить в новых исторических условиях, введя на общегосударственном уровне преподавание основ православия в школе и обязав высших чиновников время от времени отстаивать длительные церковные службы в Успенском соборе Московского Кремля, и т.д. С подобной точки зрения, у любой консервативной идеи позапрошлого века есть возможность реализоваться с некоторыми видоизменениями в России XXI в.

Работа историков конца 80-х - первой половины 90-х гг. XX в. сосредоточилась прежде всего на изучении эмпирической базы русского консерватизма: в потоке статей и монографий и поныне явно преобладают труды, посвященные конкретным персоналиям, ключевым фигурам русского консерватизма. Можно даже говорить о некоей позитивистской «зацикленности» историков на конкретных фигурах, носителях консервативной идеологии и практиках этого течения. Если задаться целью обобщить эти работы ради создания относительно целостной картины, то надо признать, что такая цель вполне достижима, поскольку через персоналии отчетливо просматриваются контуры феномена русского консерватизма на всем историческом пути его развития. Разумеется, все эти работы неоднородны по своим академическим достоинствам, степени проработанности источников и знанию историографии проблемы, авторы их исповедуют различные политические взгляды, и, соответственно, они написаны в совершенно разных дискурсах – от крайне правого до либерально-консервативного и объективистского, но так или иначе, общая картина эволюции русского консерватизма – от М. М. Щербатова до право-монархистов начала XX в. – в них с фактической стороны в основном воссоздана10. Обращение к подобной практике, с нашей точки зрения, является закономерным этапом научной работы: российским историкам необходимо было прежде всего накопить значительный фактический материал, прежде чем приступать к теоретическим обобщениям и методологическим поискам. Можно констатировать, что наступил момент, когда во множестве созданные «исторические портреты» явно нуждаются в выходе на более высокий, «панорамный», уровень обобщений. Тем не менее, есть причины, по которым это происходит пока явно в недостаточной степени. Одна из них – боязнь четких и недвусмысленных политических оценок, нежелание впасть в идеологическое менторство и догматизм былых десятилетий, заставляющее избегать широких научных обобщений. Кроме того, формальный отказ от марксистско-ленинской методологии отнюдь не сопровождается автоматическим усвоением новых исследовательских подходов и методов. В этих условиях позитивизм стал преобладающим методом научного исследования («факты являются гораздо более важными, чем их интерпретация»11). А такого рода установка неизбежно привела к преобладанию жанра исторического портрета, нарратива с минимумом аналитических выкладок. У этого подхода есть свои плюсы, в частности, он приводит к резкому расширению фактической базы исследований.

Параллельно с накоплением нового эмпирического материала возрос интерес к историографическим наработкам дореволюционного периода и пост-революционного периодов, которые в значительной мере игнорировались советскими исследователями. Этим объясняется широкое переиздание классических работ А.Н. Пыпина, Н.К. Шильдера, великого князя Николая Михайловича и др.12, философов «русского религиозного ренессанса»13, эмигрантских авторов14, в том числе и крайне правого толка.

Обычно редакторы сопровождают такого рода переиздания ремарками о необходимости возобновить прерванную историографическую традицию, а также о достоинствах переиздаваемых книг, среди которых - «насыщенность фактами, точность и живость изложения, способность ненавязчиво довести до читателя свою точку зрения, раскрыть на примере разбора отдельных проблем значение общих тенденций в политике правительства и настроениях образованной части общества»15. Представляется, что главное в этих характеристиках – позитивистский пафос «насыщенности фактами».

С начала «гласности» и по настоящее время были изданы принципиально важные для изучения русского консерватизма и национализма работы западных авторов: А. Валицкого, Е. Шацкого, К. Манхейма, Р. Уортмана, К. Гирца и др.16 Были переведены и работы основоположников европейского консерватизма и ряда авторов, традиционно относимых к консервативному течению – Э Бёрка, Ж. де Местра, А. Токвиля и пр.17 Можно констатировать, что в методологическом плане возникло влияние западной исторической мысли, хотя степень ее воздействия не стоит преувеличивать. В частности, в пост-советской историографии было усвоено манхеймовское разграничение между традиционализмом и консерватизмом, понимание консерватизма как реакции на Просвещение и Великую французскую революцию, подавляющее большинство историков приняли подходы С. Хантингтона к идентификации консерватизма (автономный, ситуационный и аристократический). А. Л. Зорин обратился к идеям К. Гирца, хотя подобного рода их использование стало возможным в силу того, что определение культуры, предложенное Гирцем, оказалось «достаточно близким формулировкам и определениям, которые в изобилии рассыпаны на страницах тартуских сборников»18.

Отметим также, что в сфере изучения консерватизма как общеевропейского феномена произошло зарождение исторической компаративистики. При этом подчеркнем, что книги германистов А. Н. Мочкина и Г. И. Мусихина, посвященные сравнительному анализу немецкого и русского консерватизма, являются пока все же исключением, а не правилом19. Появились компаративистские исследования и среди не-германистов, особенно здесь стоит выделить работы М.И. Дегтяревой о «русских сюжетах» во взглядах и в деятельности Ж. де Местра20.

Представляется, что у данного направления есть большая перспектива, поскольку континентальный, прежде всего, немецкий, консерватизм имеет достаточно большое количество типологических общих черт с русским. К примеру, основой консервативного мышления в России и Германии стала прежде всего антирационалистическая критика теорий Просвещения.

При всех достижениях в области перевода, очевидно, что значительный пласт трудов по истории русского консерватизма российским исследователям до сих пор не освоен (Н. Рязановского, Э. Тадена, М. Катца, Р. Бирнса и др.), в силу недостаточного знания ими иностранных языков, прежде всего, английского21. Кроме того, для исследователей всех направлений было бы принципиально важно быть знакомыми с обобщающими трудами по истории немецкого, французского, испанского и т.д. консерватизма. Однако их переводы на русский язык пока отсутствуют, равно как нет реферативного издания, которое могло бы знакомить с новинками западной историографии.

К настоящему моменту в наименьшей степени оказались разработаны вопросы историографии, источниковедения и историографии русского консерватизма. Тем не менее, и здесь в самое последнее время есть сдвиги, в частности, можно указать на работы А. В. Репникова и И. Л. Беленького22.

В результате активной исследовательской деятельности возрос интерес к проблемам методологического характера. В 1993-2001 гг. рядом журналов были проведен целый ряд дискуссий и «круглых столов», отразивших резко усилившийся интерес к консервативной проблематике различных «фракций» гуманитариев – историков, философов, социологов, политологов и т.д. В основной мере они были посвящены проблеме дефиниции консерватизма как целостного явления, причинам его возникновения, описанию ценностей, отличающих консервативную идеологию от либерализма и радикализма, уточнению специфики русского консерватизма, делались и попытки типологизирования отдельных направлений консерватизма23. В ходе дискуссий обрисовались две полярные точки зрения на русский консерватизм; первая, преобладающая: русский консерватизм – это «естественная реакция на разрушительные социально-политические последствия буржуазно-индивидуалистической эволюции и европеизации России». Консерватизм в этой трактовке предстоит как позитивное явление, «в духе традиционализма и здорового национализма» (В. Н. Абрамов)24. Вторая точка зрения акцентирует внимание прежде всего на негативных особенностях русского консерватизма. К ним относят “правовой нигилизм, принцип ограничения личных прав граждан, свободы слова и свободы совести в интересах государства, близость некоторых принципиальных антидемократических установок с марксистскими, идеологическая общность с правыми радикалами, агрессивный национализм” (Б. М. Витенберг)25. Впрочем, вторая точка зрения в условиях своеобразной моды на консерватизм ныне распространена в гораздо меньшей степени, чем первая. Отметим одну характерную особенность этих дискуссий: тон на них в основном задают философы и политологи. Именно они формулируют их тематику и проблемные узлы, им принадлежит львиная доля выступлений и т.д. При этом они часто имеют слабое представление о конкретных взглядах и политической практике русских консерваторов. Историки же, как правило, воспринимают эти дискуссии как чрезмерно абстрактные, имеющие лишь косвенное отношение к изучаемому им фактическому материалу. Существенного “взаимопроникновения” различных гуманитарных дисциплин пока, с нашей точки зрения, не наблюдается.

Невзирая на явное доминирование исследований, сосредоточенных на изучении «фактологии» консерватизма, неуклонно растет число исследований, посвященных теоретическим проблемам. Среди них, на наш взгляд, выделяются работы П. Ю. Рахшмира, В. А. Гусева, В. Э. Багдасаряна, А. Н. Боханова, М. Ю. Чернавского, С. М. Сергеева26. До недавнего времени в этой сфере безусловно лидировал пермский центр под руководством П. Ю. Рахшмира, специализирующийся прежде всего на изучении западноевропейского и американского консерватизма. Однако в коллективных работах, вышедших в Воронеже и Самаре в последние годы, также появились разделы, посвященные теоретическим вопросам изучения русского и западного консерватизма, в которых рассматривались, к примеру, проблемы персоналистической коммуникации традиции, специфики либерального и консервативного национализма, народного и элитарного консерватизма, состояния современного историографического поля российского либерализма и консерватизма, типология раннего русского консерватизма и др.27.

Следует отметить одно немаловажное обстоятельство – подавляющее большинство российских исследователей консерватизма предпочитают заниматься анализом «зрелого консерватизма» конца XIX - начала XX в. Исследований же, касающихся сюжетов в более ранние периоды, например, в царствования Александра I и Николая I, оказалось гораздо меньше. Еще одна деталь: подавляющее большинство историков, занимающихся Александровским и Николаевским периодами, сформировались в русле чисто академических интересов, под влиянием работ Ю. М. Лотмана и некоторых современных американских русистов (в первую очередь А. Мартина и Р. Уортмана). Для них обращение к персоналиям Н. М. Карамзина, А. С. Шишкова, С. Н. Глинки или С. С. Уварова обусловлено прежде всего стремлением полнее и точнее решить проблему зарождения, становления и генезиса русского консерватизма. Здесь почти не обнаруживается правый дискурс, с его претензиями на «идейное руководство современным русским обществом», достаточно характерный для многих исследований истории «зрелого консерватизма». Хотя при желании филологические эксперименты Шишкова по очищению русского языка от иностранных слов можно самым непосредственным образом генетически связать с практикой современных писателей-почвенников, например, А. Солженицына и В. Личутина. Представляется, что значительную часть носителей правого дискурса «отпугивает» сложность анализа, поскольку взгляды ранних русских консерваторов были относительно расплывчаты, аморфны, не отличались развернутостью и яркостью формулировок, характерных, к примеру, для Н. Я. Данилевского или К. Н. Леонтьева (весьма в этом отношении «выигрышных» для цитирования или относительно последовательного, стройного, логичного изложения их взглядов).



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Воронежский государственный университет

    Учебно-методическое пособие
    Учебно-методическое пособие подготовлено на кафедре русской литературы филологического факультета Воронежского государственного университета. Рекомендуется для студентов 1 курса д/о филологического факультета и факультета журналистики.
  2. Учебно-методическое пособие для студентов заочной, вечерней и дистанционной форм обучения москва, 2005

    Учебно-методическое пособие
    Учебно-методическое пособие включает: методические рекомендации студентам заочной, вечерней и дистанционной форм обучения, краткое изложение важнейших проблем учебного курса отечественной истории, перечень тем рефератов, контрольных
  3. Государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования (5)

    Документ
    Словарь (первое, втрое меньшее по объёму и микроскопическое по тиражу изд. — 1997 г.) содержит основные факты биографий, перечни основных научных трудов, итоговые оценки творчества более чем 230 учёных и краеведов гуманитарного профиля
  4. Научно-исследовательский институт проблем каспийского моря (1)

    Документ
    Второй выпуск сборника «Астраханские краеведческие чтения содержит» результаты исследований астраханских, региональных и зарубежных исследователей по природному наследию, археологии, истории, культуре Астраханского края.
  5. Научно-исследовательский институт проблем каспийского моря (2)

    Документ
    Третий выпуск сборника «Астраханские краеведческие чтения» традиционно подводит итог работы астраханских, региональных и зарубежных ученых и специалистов по изучению природных ресурсов, истории и культуры Астраханского края.

Другие похожие документы..