Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Сказка'
Ребенок начинает задавать вопросы. - Родительская ложь и ее возможные последствия. - Сказка, умолчание, полуправда - Окружающий мир побуждает искать...полностью>>
'Регламент'
Настоящий регламент разработан в соответствии с Положением о порядке проведения II (муниципального) этапа Всероссийской олимпиады школьников в Респуб...полностью>>
'Образовательная программа'
Методическая деятельность: Руководитель МО языковедов. Использует новые технологии, методики: проектная методика, метод сотрудничества, интегрированны...полностью>>
'Программа'
«Главные задачи современной школы - раскрытие способностей каждого ученика, воспитание порядочного и патриотичного человека, личности, готовой к жизн...полностью>>

Две мерки Ивана Денисовича

Главная > Рассказ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Дирк Уффельманн (Бремен)

Две мерки Ивана Денисовича.

Гибридная хозяйственная этика в рассказе Александра Солженицына

«Работа - она как палка, конца в ней два: для людей делаешь - качество дай, для начальника делаешь - дай показуху.»

0. Экономика лагеря

Введению или, по меньшей мере, расширению советской лагерной системы способствовали экономические соображения. Тезис об основополагающей роли экономического фактора для истории ГУЛАГа, выдвигаемый в исследовательской литературе о сталинизме, менее спорен, чем в случае немецкого фашизма. Экономическое измерение советских лагерей проявляется, например, в пресловутой системе определения ежедневной порции питания заключенных в зависимости от проделанной ими работы. Эта система была разработана еще в середине 20-х годов и приписывается Нафталию Ароновичу Френкелю, коменданту первого советского лагеря на Соловках. Не позднее 1937 г., когда пришлось окончательно признать, что исправительное действие, до того момента приводимое в качестве обоснования существования лагерей, заставляет себя ждать, произошел переход к открытой эксплуатации рабочей силы заключенных. В годы войны численность узников лагерей уменьшилась; новая волна арестов 1947/48 гг. (3,5 млн.) была не в последнюю очередь нацелена на укрепление ГУЛАГа как экономического фактора.

Тем самым, арестованного именно в эти послевоенные годы Александра Исаевича Солженицына можно было бы назвать жертвой лагерной экономики. Неудивительно, что в своей трехтомной книге «Архипелаг ГУЛаг» Солженицын посвятил вопросам экономики лагеря немало внимания, коснувшись в том числе и системы Френкеля. В отличие от преобладающего в «Архипелаге ГУЛаге» фокуса истории лагерной экономики, основное внимание настоящей статьи направлено на «рассказанный лагерь»; здесь нас будет интересовать не экономическая действительность лагерей, а функционализация хозяйственных и экономических аспектов для этических оценок, формулируемых в рамках художественного текста «Один день Ивана Денисовича».

В этом отношении применяемый нами подход удаляется от традиционной «гуманистической» интерпретации рассказа Солженицына, подчеркивавшей достоинство и нравственную свободу человека (в чем единодушны антикоммунистические экзегеты и апологеты социалистического реализма). Исследователи, придерживающиеся подобной традиционной интерпретации, недостаточным образом принимают во внимание поверхность текста, которая определена ограниченным кругозором героя рассказа, Ивана Денисовича Шухова, исключающим не только явно политические выводы, но и правозащитные соображения и открытый морализм.

Остатки человеческого достоинства, которое сохраняет Шухов, - не более чем остатки, не позволяющие ему переходить определенную черту, а героизм Шухова не следует преувеличивать. Спрятанные Иваном Денисовичем инструменты косвенно возвращают ему долю индивидуальности, но прежде всего они позволяют ему совершать разного рода физический труд. Подход с позиции морали и правозащиты размывает этот приоритет работы, ремесла: трудовое поведение Шухова не признается как таковое (т.е. как экономическое), а сводится к «вторичному явлению […], определяемому первичным нравственным началом». Хотя именно советские апологеты «Одного дня» обращали внимание на особое отношение героя к работе, экономическое измерение повести в исследованиях, посвященных «Одному дню», недооценено (у западных исследователей это произошло, вероятно, отчасти по причине стремления отмежеваться от советских коллег).

Признавая определенную обоснованность наблюдения, что сосредоточенная работа Ивана Денисовича над строительством стены является «началом серии переворотов, которые превращают день Шухова из боли в радость, а его самого из жертвы в героя», можно утверждать, что именно этот момент (O 65-85) представляет собой центральное звено текста также и в отношении хозяйственной этики и практики. Но экономическое измерение в «Одном дне» не ограничивается этим эпизодом, а присутствует на протяжении всего повествования: как в (лагерном) труде - причем принудительная экономика обрастает пафосом добросовестной работы Шухова -, так и в его постоянных размышлениях о еде и остатках свободного времени (об экономии времени).

В «экономизме» героя, разумеется, нет никакой отвлеченной или тем более научной теории хозяйства, а проявляется чисто практический подход к лагерному быту. Это обстоятельство избавляет нас от необходимости прибегать к современным экономическим теориям и позволяет ограничиться некоторыми основополагающими категориями традиционной (аграрной, до-промышленной) экономики - тем более, что Солженицын целенаправленно пытается восстановить утраченное воспоминание о традиционной деревенской жизни. Программа Солженицына - показать не советского человека (и через него Госплан), а простого деревенского мужика с дореволюционным способом мышления. Таким образом идеал деревенского домохозяйства, описанный уже у Аристотеля, снова приобретает значимость. Отжившее в экономической действительности представление о замкнутой системе домашнего хозяйства, живущей на самообеспечении и отрицающей экономический рост, начисление процентов и денежной прибыли, возрождается в экономических категориях деревенского человека Шухова, вопреки принудительной работе в лагере сохранившего дореволюционные крестьянские мерки.

Однако здесь мы не имеем дела с однородным сплавом экономических представлений. У Шухова нет единой системы ценностных категорий: его домостроевские принципы и его идеал экономного хозяйствования дополняются элементами другой традиции. Это традиция полемики православной церкви против западной, в контексте которой постепенно сформировалась линия критики формально-правовых категорий и силлогизмов в богословии и этика позволительного отступления от точного исполнения правил во имя милосердия. Данный феномен обозначался тем же самым термином, как аристотелевский домострой, с той лишь разницей, что был сохранен йотацизм новогреческого, что привело к возникновению понятия «икономия».

Таким образом, в традиционных православных культурах восточной и юго-восточной Европы сосуществовали два этических ориентира, применявшихся к области экономики и права: с одной стороны, этика замкнутого хозяйства, пропорциональности, точности, с другой этика благодати, милосердного отступления от правил и неточности.

В основу данного текста заложен тезис о том, что в своих имплицитных оценках лагерной действительности Шухов опирается на эти две разновидности этики и что в переплетении этих противостоящих друг другу позиций кроется ключ к пониманию рассказа (и его гибридного характера) - причем ключ более адекватный, чем пафос духовности или политические ярлыки.

При помощи рычага, которым служит нам история экономической этики, из-под глыбы моралиста Солженицына, который впоследствии все более открыто и резко стал возносить свой указующий перст, можно извлечь на свет героя его раннего - и наиболее сдержанного в плане авторских комментариев - произведения «Один день Ивана Денисовича». Несмотря на усиливающийся с годами морализм Солженицына мы склонны принимать всерьез «экономизм» его героя и последовать за Благовым, призыв которого, сформулированный в 1963 г., до сих пор оставался без должного внимания: «Оставим пока в стороне мораль (ее не было ни в ГУЛАГе, ни у Сталина) и взглянем на вопрос с чисто экономической точки зрения, для которой, как известно, морали не существует (как принято считать).»

1. Сужение повествовательной перспективы

Господствовавший в сталинское время политический запрет говорить о ГУЛАГе распространялся и на его экономическое измерение; в ранние годы оттепели о лагерях все еще не писали. Опубликование рассказа Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича» в 11-ом номере «Нового мира» за 1962 г. решающим образом изменило ситуацию.

Примечательно, что этот ключевой для преодоления политического умолчания текст подходит к тематике ГУЛАГа не с политической точки зрения, а через имплицитно экономическую призму взгляда простого деревенского человека, без вины попавшего в лагерь. О многом, что происходит в лагере, герой рассказа только догадывается по вторичным признакам («И, должно, [...]», О 30).

Сужение авторской перспективы до ограниченного взгляда одного мало-образованного зэка было подмечено еще А. Твардовским в его предисловии к публикации в «Новом мире»: «Содержание 'Одного дня', естественно, ограничено и временем, и местом действия, и кругозором главного героя повести.» Позднее исследователи описывали данный прием как «самоограничение» и „самодисциплинирование» автора. Прибегая к риторической терминологии, французский писатель Пьер Декс усматривал в отсутствии обобщающих авторских комментариев и оценок, столь нетипичном для более позднего Солженицына, «литотес перед лицом фактов». К этим наблюдениям стоит добавить еще один аспект, который исследователи чаще всего упускали из виду, а именно ономастику имени и фамилии Ивана Шухова - типичного репрезентанта русских «Иванов» и «зашуганных», «запуганных» рядовых советских граждан.

День Ивана Денисовича с утра до ночи наполнен заботами о выживании. Все главные определяющие лагерной жизни - холод, недостаточное питание, принудительная работа, дополнительные наказания - связаны с количественными аспектами: в чрезвычайной ситуации лагеря удовлетворение минимальных потребностей настолько поглощает внимание зэков, что мышление вне экономических категорий становится невозможным. Лексическим отражением этой мыслительной структуры является часто повторяющаяся присказка «А разобраться - [...]» (О 60), в которой находит выражение имплицитный экономический расчет малограмотного человека, пребывающего в ситуации постоянной угрозы.

Однако подобное сужение перспективы вызвало не только поясняющие комментарии, но и протесты. При этом прозвучавшая уже в первых советских рецензиях критика по поводу выбора заурядного героя не учитывает факт, что в своей бригаде Иван Денисович (к которому почтительно обращаются по имени и отчеству) пользуется немалым уважением. Этот кажущийся «эмпирический и бесценностный характер» на деле вовсе не является чисто «отрицательным», «пустым». Отсутствие явных политических (а чаще всего также и нравственных) оценок не означает отсутствия имплицитных (экономических) ценностей.

Позднее Солженицын оправдывал выбор героя и повествовательной перспективы именно его принадлежностью к рядовым рабочим: «Выбирая героя лагерной повести, я взял работягу, не мог взять никого другого, ибо только ему видны истинные соотношения лагеря (как только солдат пехоты может взвесить всю гирю войны, […]).». Посредственность, заурядность, самые мелочные подробности быта являются неотъемлемыми элементами художественной картины лагеря, что имеет последствия для политического измерения текста. Сужение перспективы на повседневную работу и заботы о выживании делает возможной косвенную политическую оценку; выбор трудолюбивого мастерового Ивана Денисовича как повествовательной призмы приводит к тому, что политическая оценка лагерной действительности дается в имплицитных экономических терминах (и наоборот: дача политических оценок в подцензурной ситуации 1960-х гг. допустима только благодаря экономической установке ограниченного кругозора простого ремесленника).

2. Отрицательная точность

В рамках тотального института, каковым является лагерь с его всеохватывающим контролем, остатки человеческой свободы проявляются в отступлении от суровых правил; бесчеловечность лагерного мира определяется его репрессивной сверхточностью. Ее эмблемой является номер Щ 854, который напоминает номера, который носят герои романа Замятин «Мы» (1920). Об особом значении, которое Солженицын придавал замене имени номером свидетельствует факт, что изначально рукопись рассказа была озаглавлена «Щ 854». Однако такое перечеркивание индивидуальной идентичности нуждается в регулярном обновлении: номера зэков у Солженицына постоянно бледнеют и тщательно подрисовываются.

Лагерное начальство осложняет жизнь заключенных произвольно придуманными дополнительными ограничениями (как, например, запретом носить под верхней одеждой дополнительную телогрейку). Стремление советской власти подчинить все и вся централизованному контролю вызывает сарказм зэков: «'Всем дедам известно: всего выше солнце в обед стоит.'/ 'То – дедам!' - [...] - 'А с тех пор декрет был, и солнце выше всего в час стоит.' 'Чей же эт декрет?' 'Советской власти!'» (O 47сл.). В лагерной действительности критика не ограничивается высказанной в разговоре заключенных между собой иронией; надуманные приказы натыкаются на молчаливое отлынивание зэков: «Натихую, как много шумных приказов ломается.» (О 95). Когда начальник заставляет Шухова вымыть пол, он разделывается с дополнительной работой без малейшего усердия. Подобное недовыполнение официальных предписаний представляет собой косвенную критику в адрес политической системы под покровом видимости конкретных действий.

3. Положительная неточность

Если выживание в лагере возможно только за счет отступления от точного соблюдения лагерных законов, то остатки личной свободы сводятся здесь к их неполному соблюдению, к мелкому блату и коррупции. Вещественным олицетворением необходимого отступления от правил является «ножевка, кусок ножевочного полотна» (О 89), который Шухов вечером проносит с собой в лагерь. Благодаря практическим способностям Шухова ножовка дает ему возможность помогать другим заключенным. Так, Шухов приходит на помощь Гопчику, не ожидая в замен никакой материальной выгоды, и прощает другим заключенным (например, мало способному к физическому труду интеллигенту Цезарю) их слабости. Такие на первый взгляд незначительные отступления от правил делают возможными солидарность и выживание в лагере. Солидарность во имя (собственного) выживания ставится выше любой другой нормы, о чем свидетельствует перепалка, в которой один заключенный подгоняет другого: «Ты не работаешь, гад, а я из-за тебя голодным сидеть буду? Нет, вкалывай, падло!»

Таким образом, возведение коррупции в отрицательный инвариант русской (в том числе и духовной) культуры является не только преувеличением, но и недооценкой спасительного измерения отступления от правил. Именно в том, чтобы обходными, неофициальными путями обеспечить достаточную норму питания и выносимую норму работы, состоит ключевая роль бригадира для выживания всей бригады.

4. Отрицательная неточность

Неполное и неточное выполнение приказов представляет собой не только средство облегчения гнета тотальной дисциплины, к которому прибегают заключенные и советские/российские граждане вообще. Искажение фактов и коррупция одновременно являются атрибутами власти. От того, опускается ли столбик лагерного термометра ниже сорокаградусной отметки, зависит выход или невыход заключенных на работу за пределы лагеря. Однако точную температуру термометр не показывает никогда. Любой ропот по этому поводу так же тщетен, как протест новичка, капитана Буйновского, который еще пытается настаивать на формальном праве: «'Вы права на имеете людей на морозе раздевать! Вы девятую статью уголовного кодекса не знаете!..' / Имеют. Знают. Это ты, брат, еще не знаешь.» (О 27, курсив автора). За протестом следует наказание: «Десять суток строгого [режима]!» (О 27), угрожающее здоровью заключенного. Еще более принципиальное значение имеет отсутствие какой-либо уверенности относительно срока заключения: «Закон - он выворотной. Кончится десятка - скажут, нá тебе еще одну. Или в ссылку.» (О 49).

В лагерной системе, где «нарушение [выступает] как норма и беззаконие как система», попытка настоять на точном соблюдении закона образует резкий контраст и связана с другим миром - миром свободы. Этот мир настолько далек от лагерной действительности Советского Союза, что у Картера сцена протеста Буйновского вызвала ассоциацию с немецким правовым государством («Rechtsstaat»), а у Джексона - с идеей справедливости в иудейской религии.

Неточность при выдаче порций питания все заключенные воспринимают одинаково болезненно, причем их занимает уже не сам факт, а лишь степень нарушения нормы: «Недодача есть в каждой пайке - только какая, велика ли?» (О 21). Более того, Шухов замечает господствующее повсюду расточительство. Его комментарий (или комментарий автора, что в данном случае нельзя определить однозначно) по поводу шмона приводится в скобках: «[…] (миллионы уже через трубу спустили, так они щепками наверстать думают).» Наиболее общие высказывания, касающиеся отступления от правила солидарности среди зэков, имеют форму пословиц (т.е. приводятся в доступной для малообразованного человека степени обобщения): «Кто кого сможет, тот того и гложет.» (О 53) или «Кто арестанту главный враг? Другой арестант.» (О 88). Во то время как мелкие нарушения принципа солидарности по отношению к товарищам по заключению уже перерастают в норму (все воруют; О 52), заключенного, извлекающего личную выгоду во вред всем остальным, ждет суровая расправа: такова судьба заснувшего у печки молдаванина, тем самым вынудившего всех остальных ждать на морозе (О 82сл.).

Единственной социальной группой, по отношению к которой Иван Денисович позволяет себе открытое моральное осуждение, являются привилегированные зэки, «твердые лагерные придурки, первые сволочи, сидевшие в зоне.» (О 94). Причина ненависти к «придуркам» также носит имплицитно экономический характер и кроется в непропорциональности выгоды и прилагаемых усилий: «Шухов с подозрением относится к легким деньгам, к тому, что сулит выгоду без усилий и труда, потому что в нем глубоко укоренено чувство нравственного долга, которое в конечном счете основывается на смутном сознании того, что если тебе блага жизни стали даваться слишком легко - значит, есть кто-то, кто принял теперь на свои плечи твою долю труда и ему стало тяжелее.»

Личный враг Шухова, «шакал» Фетюков (О 24), олицетворяет тот образец поведения, от которого предостерегал его первый бригадир Куземин: «'В лагере вот кто подыхает: кто миски лижет, кто на санчасть надеется да кто к куму ходит стучать.'» (О 7сл.). При традиционном подходе именно образ Фетюкова приводился для подтверждения нравственного императива сохранения человеческого достоинства. Здесь можно продолжить: тот, кто доедает остатки чужой порции, преступает не только закон чести и достоинства, но и нарушает принцип пропорциональности и точности.

Именно с этой позиции Шухов судит о новом колхозном промысле, о котором он узнает из письма жены. Крестьянин Шухов не в состоянии понять, как сенокос может быть отодвинут на второй план ради другой работы изготовления крашеных ковров (О 31сл.), и с недоверием относится к мануфактурной (и колхозной) системе. Лакшин по праву связывает это недоверие с отрицательным отношением Шухова к придуркам: «Отношение Шухова к придуркам, точно так же как его недоумение по поводу легкого промысла красилей, имеет в своей основе народное отношение к труду и к моральному долгу совместно работающих людей друг перед другом.» Т.е. дело вновь не только и не столько в нравственной оценке, сколько в имплицитной экономической мотивации. И легкая прибыль от крашения ковров, и блат придурков сводятся для Шухова к отступлению от нормы честного труда, идущему в ущерб другим.

Похожим образом Шухов критикует любой недобросовестный труд. Рассматривая стену, начатую неопытным каменщиком, он мысленно проводит точную ревизию допущенного брака и подсчет необходимого для его исправления материала: «А думка его [Шухова] и глаза его вычуивали из-подо льда саму стену [...]. Стену в этом месте прежде клал неизвестный ему каменщик, не разумея или халтуря, а теперь Шухов обвыкал со стеной как со своей. Вот тут - провалина, ее выровнять за один ряд нельзя, придется ряда за три, всякий раз подбавляя раствора потолще. Вот тут наружу стена пузом выдалась - это спрямить ряда за два. И разделил он стену невидимой меткой […]» (О 66). Будучи сторонником добросовестного физического труда, Иван Денисович осуждает небрежное расточение ресурсов в лагере; в этом плане его критика направлена на недостаточную бережливость и точность хозяйствования в лагере.

5. Положительная точность

В отличие от неизвестного каменщика Иван Денисович возводит безупречно прямую стену, отмечая качество работы в своего рода внутреннем монологе: «[…] Шухов не ошибается.» (О 67). Уверенность в собственной способности работать умело и точно отгоняет страх преждевременной смерти в лагере: «Эх, глаз - ватерпас! Ровно! Еще рука не старится.» (О 77). Работа Шухова пользуется признанием как со стороны товарищей по бригаде (которые шуточно именуют его «стакановцем»; О 65), так и со стороны бригадира: «Смеется бригадир:/ 'Ну как тебя на свободу отпускать? Без тебя ж тюрьма плакать будет!'» (О 76). В «Архипелаге ГУЛаге» автор сам выступает в защиту трудового пафоса героя своего раннего рассказа против «негодования - и бывших придурков и их никогда не сидевших интеллигентных друзей». Насколько бы ни были неблагоприятными обстоятельства принудительной работы, Шухову тем не менее удается преодолеть «отчуждение» путем отождествления с работой.

Эта способность раствориться в выполняемой работе является немаловажным элементом психологии выживания. В «Архипелаге ГУЛаге» Солженицын задает риторический вопрос: «Как же Ивану Денисовичу выжить десять лет, денно и нощно только проклиная свой труд?» Полная сосредоточенность на объект труда («Шухов видел только стену свою [...]»; О 66) представляет собой квази-медитативную технику. Во время работы Шухов обретает полное внутреннее равновесие и забывает все происходящее вокруг него, вплоть до кажущегося ему бесконечным срока заключения: «Диво дивное: вот время за работой идет!» (О 47). Подобное трудовое самозабвение оказывает на Шухова терапевтическое воздействие: «Вот диво-то, совсем про санчасть забыл за работой.» (О 86). Проработав день, Шухов выздоравливает.

Бережное внимание Шухова распространяется не только нa результат труда, но и на ресурсы, с которыми Шухов обращается крайне экономно (он старается не истратить ни грамма раствора больше, чем необходимо). Принято считать, что именно эта экономность героя так тронула Хрущева, которому секретарь прочитал вслух соответствующий фрагмент «Одного дня» во время отдыха на Пицунде. Позднее Хрущев, как известно, лично разрешил публикацию текста.

Сам Шухов подтрунивает над присущей ему этикой тщательности, точности и бережливости: «Но так устроен Шухов по-дурацкому, и никак его отучить не могут: всякую вещь и труд всякий жалеет он, чтоб зря не гинули.» (О 76). Хозяйственная этика превращается в нем в отличительную черту характера: так же экономно - предельно основательно и осознанно - Шухов жует свою порцию хлеба. Следуя Джексону, все поведение Ивана Денисовича можно описать при помощи экономических категорий: «Экономное обращение с вещами, с собственной энергией и со временем определяет жизнь Шухова в лагере.»

Если с точки зрения закона солидарная взаимопомощь заключенных представляет собой нарушение репрессивных правил (см. выше), то внутри их общества она создает дух коллективизма и отношения, основанные на взаимообмене. В противовес формальному (репрессивному) лагерному порядку среди узников устанавливаются родственная, характерная для деревенской жизни связи.

Таким образом, Шухов предстает как носитель чего-то аналогичного «сельскому разуму» Федорова или «крестьянской утопии» Чаянова, как представитель регрессивной утопии традиционного деревенского хозяйствования. В этом образе можно явно распознать зародыш того солженицынского традиционализма, который впоследствии заметно усилился и приблизил автора к почвенничеству. В «Одном дне Ивана Денисовича» этика экономии, тщательности и взаимообмена преподносится, однако, еще довольно ненавязчиво, поскольку деревенская мудрость Шухова остается имплицитной, почти «инстинктивной».

6. Переплетение критериев

Увлекаясь кладкой кирпичей, Шухов продолжает работать после звонка, прекращающего принудительную работу заключенных, и даже возмущается этому вмешательству: «'Что, гадство, день рабочий такой короткий? Только до работы припадешь - уж и съем!'» (О 76). Иван Денисович до конца выполняет свой «план» ценой нарушения четко установленных временных границ рабочего дня зэков. Этот переход добросовестности в нарушение правила, точности в неточность демонстрирует, что четкое разделение экономических критериев невозможно, более того: что определенная степень их переплетения неизбежна - в том числе и в случае хозяйственной этики Ивана Денисовича.

В этом плане примечателен ставший знаменитым итог рабочего дня Шухова, в котором удовлетворение от следования принципу точности и добросовестности в работе соседствует с радостью от отступления от норм репрессивной точности в лагере: «На дню у него выдалось сегодня много удач: [...] в обед он закосил кашу, бригадир хорошо закрыл процентовку, стену Шухов клал весело, с ножевкой на шмоне не попался, подработал вечером у Цезаря и табачку купил. [...]/ Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый.» (О 120)

В «Одном дне» проявляется своеобразный хиазм хозяйственной этики: направленное против тотального контроля спасительное отступление от правил (в традиции обращенного против «латинян» антиформализма православия) сочетается с (аристотелевской) домостроевской аккуратностью и экономией мастерового человека. Оба принципа привносятся из «свободного» мира за пределами лагеря.

7. Гибридизация контекстов

Сосуществование этих двух оценочных критериев в контексте критики экономической действительности лагерного мира является симптомом переплетения двух вариантов хозяйственной этики - традиционного православного антиформализма и домостроевского ригоризма. Этот традиционный ригоризм, в свою очередь, скрещивается у Солженицына с западными правозащитными идеями, образуя гибридный комплекс моральных требований, которые обозначаются в написанном в конце 50-х годов «Одном дне» и усиливаются и становятся все более жесткими и бескомпромиссными на более позднем этапе. В случае амбивалентной (точно-неточной) хозяйственной этики Ивана Денисовича гибридность возникает не на уровне синтагматики означающих (кальки и т.д.) и даже не на уровне означаемых, а на уровне происхождения правовых и экономических концепций.

Доступность творчества Солженицына западному читателю не в последнюю очередь объясняется тем, что одна сторона хозяйственной этики Ивана Денисовича - этика точности и пафос добросовестной работы - казалась ему сродни западному формальному праву, в то время как Солженицын все сильнее тяготел к устаревшему аристотелевскому домостроительству и реакционному почвенничеству. Таким образом, определенная доля восхищения Солженицыным на Западе и признания, которым он пользовался в 60-е и 70-е годы, восходит к предполагаемой гибридности (импорт западных правозащитных масштабов), которая, в конце концов, вновь уступила место реакционной идеализации земства и соборности, а также критике западного потребительства, плюрализма и рыночных реформ в постсоветской России.

А. Солженицын. Один день Ивана Денисовича // Собрание сочинений. 7 тт. Вермонт-Париж 1978-1980. т. 3. С. 14; ниже сокращенно «О».

Ср. сборник исторических документов, составленный М.И. Хлусовым: Экономика ГУЛАГа и ее роль в развитии страны. 1930-е годы. Сборник документов. М., 1998; о практически уже неоспоримых экономических целях системы ГУЛАГа при относительности ее экономической пользы ср.: M. Hildermeier. Geschichte der Sowjetunion 1917-1991. Entstehung und Niedergang des ersten sozialistischen Staates. München, 1998. S. 528-530.

Ср., в частности, G. Aly, S. Heim. Vordenker der Vernichtung. Auschwitz und die deutschen Pläne für eine neue europäische Ordnung. 2. Aufl. Frankfurt a.M., 1993. S. 481-492.

О споре историков вокруг роли Френкеля ср.: А. Applebaum. Gulag. A History of the Soviet Camps. London et al., 2004. P. 51.

В этом отношении примечательно название главного типа советских лагерей - ИТЛ: Исправительно-трудовой лагерь.

А. Applebaum. Gulag. P. 109.

Первая часть книги озаглавлена «Тюремная промышленность» (А. Солженицын. Собрание сочинений. Вермонт-Париж. т. 5. С. 13.); в 22-ой главе третей части «Мы строим» обсуждается вопрос самоокупаемости лагерей (там же, т. 6. С. 533-550); о Френкеле: там же, т. 6. С. 185.

Ср. T. Taterka. Dante Deutsch. Studien zur Lagerliteratur (=Philologische Studien und Quellen 153). Berlin, 1999. S. 147-191.

Ср., напр., D.A. Kimmage. Characterization and Setting in “The First Circle” and “One Day in the Life of Ivan Denisovich”. Thesis Cornell University, 1974. P. 14, 22; А. Kodjak. Alexander Solzhenitsyn. Boston, 1978. P. 38-39; R.L. Jackson. Solshenizyn. Ein Tag im Leben des Iwan Denissowitsch // Die russische Novelle. Hrsg. v. Bodo Zelinsky. Düsseldorf, 1982. S. 242; M. Шнеерсон. Александр Солженицын. Очерки творчества. Франкфурт/М., 1984. С. 118; J.F. Dunn. „Ein Tag“ vom Standpunkt eines Lebens. Ideelle Konsequenz als Gestaltungsfaktor im erzählerischen Werk von Aleksandr Isaevič Solženicyn (=Slavistische Beiträge 232). München, 1988. S. 48f: Обобщая подобные соображения, Лопухина-Родзянко приходит к выводу о «духовном содержании» всех произведений Солженицына (Т. Лопухина-Родзянко. Духовные основы творчества Солженицына. Франкфурт/М., 1974. С. 18).

E. Fojtíková. Realismus Solženicynovy novely „Jeden den Ivana Děnisoviče“ // Československá rusistika 9 (1964). S. 36; В. Лакшин. Иван Денисович, его друзья и недруги // Новый мир 1 (1964). С. 231сл.; G. Lukács. Solschenizyn. Neuwied/Berlin, 1970. S. 55.

S. Allaback. Alexander Solzhenitsyn. New York (NY), 1978. P. 35-36.

D.A. Kimmage. Characterization and Setting. P. 17.

„[…] eine sekundäre Erscheinung […], die von einem primären moralischen Prinzip determiniert wird.“ (J.F. Dunn. „Ein Tag“ vom Standpunkt eines Lebens. S. 46).

Об этом ср. C. Moody. Solzhenitsyn. Edinburgh, 1973. P. 45.

Некоторые указания на этот счет дают Картер (S. Carter. The Politics of Solzhenitsyn. London/Basingstoke, 1977. Р. 20-21) и Эллебек (S. Allaback. Alexander Solzhenitsyn. P. 56-57).

“[…] the beginning of a series of reversals which change Shukhov's day from pain to happiness and transform him from victim into hero.” (D.A. Kimmage. Characterization and Setting. P. 21).

Ср. P. Daix. Ce que je sais de Soljénitsyne. Paris, 1974. P. 22.

См. O. Brunner. Das „ganze Haus“ und die alteuropäische „Ökonomik“ // Neue Wege der Verfassungs- und Sozialgeschichte. Göttingen, 1980. S. 115-116; B. Schefold. Platon (428/427-348/347) und Aristoteles (384-322) // Klassiker des ökonomischen Denkens. Hrsg. v. J. Strabatty. München, 1989. S. 33-51.

Можно смело утверждать, что описанный Аристотелем идеал меры и точности (Pol. 1256b) господствовал в России вплоть до «Домостроя» и, возможно, даже до начала ХХ в. (см. D. Uffelmann. Oikonomia - икономия/экономия/экономика. Zur doppelten Geschichte des Ökonomiebegriffs in Rußland zwischen Wirtschaftstheorie und orthodoxem Kirchenrecht und einige literarisch-kulturelle Weiterungen // Russische Begriffsgeschichte. Hrsg. v. Peter Thiergen, Köln et al. 2005 (в печати)).

Нил Кавасила. О следах православной традиции в русской теории хозяйства см. J. Zweynert. Eine Geschichte des ökonomischen Denkens in Rußland. 1805-1905. Marburg, 2002. S. 31-38 et passim.

H.S. Alivizatos. E Oikonomía, katá ton Kanonikón Díkaion tes Orthodóxou Ekklesías. Цит. по немецкому переводу: Die Oikonomia. Die Oikonomia nach dem kananoischen Recht der orthodoxen Kirche, Frankfurt a.M., 1998.

Напр., В. Цыпин. Церковное право. Курс лекций. Долгопрудный, 1994, С. 373. Об этом также D. Uffelmann. Oikonomia - икономия/экономия/экономика.

Здесь мы оставляем без должного внимания то обстоятельство, что обе эти разновидности этики впоследствии победит третья: этика прибыли, роста, т.е. капитализма ( (которая осуждалась уже у Аристотеля; Pol. 1257a). Отношение к ней в рамках социалистической государственной экономики также остается незатронутым.

Д. Благов. А. Солженицын и духовная миссия писателя // А. Солженицын. Собрание сочинений. 6 тт. Франкфурт/М., 1969-70. т. 6. С. 337.

Ср. соображение Муди: “There is no explicit generalisation in One Day. There are no politically motivated characters and Solzhenitsyn refrains from any overt political statement on the burning issues raised by the very existence of the camps.” (C. Moody. Solzhenitsyn. Р. 31).

Как верно подметил Плетнев, повесть рассказывается «не от имени, а через мировосприятие Ивана Денисовича Шухова» (Р. Плетнев. А.И. Солженицын. Париж, 2. изд. 1973. C. 12).

А. Твардовский. Вместо предисловия // Новый мир 11 (1962). C. 8.

Sebeomezení“ (E. Fojtíková. Realismus Solženicynovy novely. S. 34, курсив автора).

„Self-discipline“ (C. Moody. Solzhenitsyn. P. 35).

„Litote devant les faits“ (P. Daix. Ce que je sais de Soljénitsyne. P. 23).

Сам Солженицын в комментарии к «Архипелагу ГУЛагу» говорит о «наших Иванах» (А. Солженицын. Собрание сочинений. Вермонт-Париж. т. 7. С. 479; ср. также M. Шнеерсон. Александр Солженицын. С. 112сл.). По поводу этимологии фамилии Плетнев упоминает существительные («Вероятно Шухов от шух, шуга - мелкий лед, сало.»; Р. Плетнев. А.И. Солженицын. С. 12. Прим. 9), забывая о глаголах «шухать» и «шугать».

См. словарь Даля (В. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка. СПб/М., 2. изд. 1881-82. репринт М., 2000. т. 4. С. 648, 650), который у Солженицына, как известно, всегда был под рукой.

S. Allaback. Alexander Solzhenitsyn. P. 30.

Об этой тенденции в ранней советской критике уже писали В. Бушин 1963 (в: В. Глоцер; Л. Чуковская (сост.). Слово пробивает себе дорогу. Сборник статей и документов об А.И. Солженицыне. 1962-1974. М., 1998. C. 61) и Лакшин 1964 (В. Лакшин. Иван Денисович, его друзья и недруги).

E.E. Ericson Jr. Solzhenitsyn. The Moral Vision. Grand Rapids, 1980. P. 37.

„Empirical and 'valueless' character“ (F. Barker. Solzhenitsyn. Politics and Form. London/Basingstoke, 1977. P. 8).

F. Barker. Solzhenitsyn. P. 19.

Исключением является тема «придурков» (см. об этом ниже).

А. Солженицын. Собрание сочинений. Вермонт-Париж. т. 6. C. 235.

«[…] духовное содержание он [Солженицын] открывает не вне своего 'рядового' героя и его бедного, страшного быта, не поверх его, а в нем самом, в трезвой и точной, без прикрас, картине лагерной жизни.» (В. Лакшин. Иван Денисович, его друзья и недруги. C. 233).

Причем советские современники предпочитали рассматривать критику как нацеленную исключительно против Сталина. В условиях обязательного разоблачения «культа личности» именно такой подход казался единственно приемлемым (см. В. Глоцер; Л. Чуковская. Слово пробивает себе дорогу. C. 21-38). Подобному вторичному сужению (т.е. сужению не столько повествовательной перспективы, сколько интерпретации) способствовало одно содержащееся в рассказе высказывание, в котором высмеивается стереотип Сталина как доброго царя: «'Пожале-ет вас батька усатый! Он брату родному не поверит, не то что вам, лопухам!'» (О 105). На деле же критика Солженицына уже в «Одном дне» шла намного дальше (P. Daix. Ce que je sais de Soljénitsyne. P. 23). Оглядываясь назад, в своей книге «Бодался теленок с дубом» Солженицын указывает на тот факт, что «он [Сталин] и разу никем не был в рассказе упомянут!» (А. Солженицын. Бодался теленок с дубом. Очерки литературной жизни. М., 1996. C. 41); в ходе редакционной работы над повестью прозвучали требования вменения личной вины Сталину и снятия ее с сотрудников лагерей (D.M. Thomas. Alexander Solzhenitsyn. A Century in his Life. London. P. 265), которых автор не выполнил.

Фуко перенял выражение Л. Бальтара „тотальные и аскетические институты“ („institutions complètes et austères“) с 1829 г. (М. Foucault. Surveiller et punir. La naissance de la prison. Paris, 1975. P. 238).

Ср. А. Солженицын. Бодался теленок с дубом. C. 28.

О 24. Кимидж истолковывает эту деталь как повторение акта зачеркивания индивидуальности (D.A. Kimmage. Characterization and Setting. P. 9). Мы склонны - с меньшим пафосом - видеть в нем постоянное обновление символа скрупулезного контроля, необходимого для его сохранения.

Шухов замечает: «От процентовки больше зависит, чем от самой работы.» (O 44).

О 14 и эпиграф; ср. J.F. Dunn. „Ein Tag“ vom Standpunkt eines Lebens. S. 48.

Ср. В. Лакшин. Иван Денисович, его друзья и недруги. C. 241.

O 43. В употреблении подобной лексики Ржевский усматривает «обращенность к речевой почвенности» (Л. Ржевский. Творец и подвиг. Очерки по творчеству Александра Солженицына. Франкфурт/М., 1972. C. 61). Отступления от нормы (нормы литературного языка), каковыми является употребление разговорной речи и мата, придают тексту не только «реалистический» колорит, но и стилистическое своеобразие.

K. Holm. Das korrupte Imperium. Ein russisches Panorama. München/Wien, 2003.

См. православную «икономию», D. Uffelmann. Oikonomia - икономия/экономия/эко­номика.

О 60. Об этом подробнее А. Kodjak. Alexander Solzhenitsyn. P. 31-32.

См. M. de Certeau. L'invention du quotidien 1. Arts de faire. Paris 1980. P. 14.

Подобная неточность является своего рода изнанкой сверхточного тотального контроля. Переход к индивидуальному присуждению срока заключения Фуко описывает как „декларацию независимости тюрьмы“ („la Déclaration d’indépendence carcérale“; М. Foucault. Surveiller et punir. P. 250).

Ю.А. Мешков. Александр Солженицын. Личность. Творчество. Время. Екатеринбург, 1993. C. 44.

S. Carter. The Politics of Solzhenitsyn. P. 15.

R.L. Jackson. Solshenizyn. S. 251.

O 80; ср. также Д. Благов. А. Солженицын и духовная миссия писателя. С. 337-341.

В. Лакшин. Иван Денисович, его друзья и недруги. C. 235.

В этом смысле высказывание Куземина истолковывает А. Kodjak. Alexander Sol­zhenitsyn. P. 38.

О теме раскулачивания в повести Солженицына см. M. Шнеерсон. Александр Солженицын. C. 109.

В. Лакшин. Иван Денисович, его друзья и недруги. C. 243сл.

На основе факта, что сам Солженицын работал в лагере каменщиком, Мешков выстраивает параллель между лагерным опытом автора и героя его рассказа (Ю.А. Мешков. Александр Солженицын. C. 39).

Именно в этом заключается положительный аспект литературной параллели между Шуховым и толстовским Платоном Каратаевым, отличающимся таким же «полуинстинктивным мастерством на все руки», на которую чаще всего указывали исследователи (Д. Благов. А. Солженицын и духовная миссия писателя. С. 326).

А. Солженицын. Собрание сочинений. Вермонт-Париж. т. 6. C. 236.

„Entfremdung“ (J.F. Dunn. „Ein Tag“ vom Standpunkt eines Lebens, S. 47).

А. Солженицын. Собрание сочинений. Вермонт-Париж. т. 6. C. 237.

Что не означает, что в «Одном дне Ивана Денисовича» работа представляет собой чистое добро. Похожий лозунг о лечебных свойствах труда вкладывается в уста лагерного врача, от которого «больным нет покоя»: «[...] от болезни работа - первое лекарство.» (О 19).

Ср. M. Scammell. Solzhenitsyn. A Biography. New York-London, 1984. P. 433-434.

Н. Решетовская. Из воспоминаний // Вече 5 (25 мая 1972), репринт: Архив Самиздата № 1230. С. 107.

См. A. Твардовский. Рабочие тетради 60-х годов. // Знамя 7 (2000). С. 129; А. Солженицын. Бодался теленок с дубом. C. 41.

См. А. Kodjak. Alexander Solzhenitsyn. P. 29.

„Ein ökonomisches Umgehen mit den Dingen, mit der eigenen Energie und mit der Zeit bestimmen Schuchows Lebensweise im Straflager.“ (R.L. Jackson. Solshenizyn. S. 248).

В этой связи Данн пишет о сохранившемся «органическом принципе коллективности» („organisches Kollektivprinzip“; J.F. Dunn. „Ein Tag“ vom Standpunkt eines Lebens. S. 54).

Об этом R.L. Jackson. Solshenizyn. S. 250.

См., напр., Н.Ф. Федоров. Собрание сочинений в 4-х тт. М., 1995-1999. т. 2. C. 85-88; т. 3. C. 352, 407. Важным, если не единственным составляющим элементом «сельской этики» Федорова является хозяйственная этика.

А.В. Чаянов. Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии. М., 1920; A. Tschajanow. Die Lehre von der bäuerlichen Wirtschaft. Versuch einer Theorie der Familienwirtschaft im Landbau. Berlin, 1923.

Ср.: “There are judgements in the text - a populism centred on the peasant protagonist Shukhov, a belief in the organic goodness of the soil which is revealed when Solzhenitsyn stresses the 'bareness' of the camp - values which have their basis in a nostalgia for Old Russia.” (F. Barker. Solzhenitsyn. P. 9, курсив автора).

“[…] he [Ivan Denisovich] is unconscious of his own wisdom, which is the wisdom of the practical man - the worker, the doer.” (S. Allaback. Alexander Solzhenitsyn. Р. 53).

Д. Благов. А. Солженицын и духовная миссия писателя. С. 324.

D. Uffelmann. Oikonomia - икономия/экономия/экономика.

В диссидентских и альтернативных кругах позднего Советского Союза такой импорт совершается также в области экономической философии (D. Uffelmann. Potlatsch und Wirtschaftsethik. Michail Ryklins interkulturelle Ökonomiemetaphern // Kultur. Sprache. Ökonomie. Beiträge zur gleichnamigen Tagung an der Wirtschaftsuniversität Wien, 3.-5.12.1999. Hrsg. v. Wolfgang Weitlaner (=Wiener Slavistischer Almanach - Sonderband 54), Wien, 2001).

А. Солженицын. Россия в обвале. М., 1998. С. 180-199.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Александр Солженицын. Один день Ивана Денисовича

    Документ
    И барака что-то не шли отпирать, и не слыхать было, чтобы дневальные брали бочку парашную на палки выносить. Шухов никогда не просыпал подъема, всегда вставал по нему до развода было часа полтора времени своего,
  2. Литература: литература о литературе; литература вокруг литературы; литература, рождённая литературой (если б не было подобной перед тем, так и эта б не родилась).

    Литература
    Есть такая, немалая, вторичная литература: литература о литературе; литература вокруг литературы; литература, рождённая литературой (если б не было подобной перед тем, так и эта б не родилась).
  3. Лучших школьных сочинений

    Литература
    В четвертую книгу сборника включены сочинения по произ­ведениям современной литературы. Большую помощь в подго­товке к письменным и устным экзаменам окажут образцы сочинений на обобщающие темы по русской литературе XX века.
  4. Бразования и науки кыргызской республики iтом "зачем нам чужая земля " русское литературное зарубежье хрестоматия учебник. Материалы. Бишкек 2011

    Учебник
    Работа создана в помощь изучающим литературу русского зарубежья, необычна и отличается от аналогичных работ. Ее охват – от посланий князя Курбского до наших дней – дает возможность представить многообразие русской литературы, существующей
  5. Андрей Лазарчук, Михаил Успенский (1)

    Книга
    Эта книга – круто замешанный коктейль из мистики, философии, истории и боевика, созданный фантазией Андрея Лазарчука и Михаила Успенского с присущим этим авторам мастерством.

Другие похожие документы..