Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Варшава-Свиноусце-Познань-Копенгаген-Роскилле-Эльсиноре-Хельсинборг-Гетеборг-Осло-Гуль-Торпо-Бримнес-Брюравик-Ойстэссе-Берген-Флом-круиз по фьорду-Фо...полностью>>
'Документ'
«Запуск сети» (заезд в лагерь, знакомство с лагерем, с планом работы, ознакомление с правилами поведения на природе ДП,  проведение экскурсий, игры н...полностью>>
'Программа'
Долгосрочная целевая программа "Развитие и государственная поддержка малого и среднего предпринимательства в Ленинградской области на 2009-2013 ...полностью>>
'Урок'
Задачи: вырабатывать у учащихся умение определять основную мысль картины, понимать настроение автора, выявлять использованные им художественные средст...полностью>>

Гоголь о судьбе России

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Гоголь о судьбе России

Годы жизни Николая Васильевича Гоголя (1809 – 1852) приходятся на первую по­ловину XIX века. Это было время возмужания русского национального самосознания (чему способствовал 1812 год), время расцвета русской на­циональной культуры, оживления духовной жизни общества. Тот, кто пе­режил свою причастность к победе над Наполеоном и к спасению не только своего отечества, но и Европы, уже не желает мириться с «пошло­стью жизни» и всё более задумывается о судьбах России, о её особом месте в мировом историческом процессе. В этих условиях общие мировоз­зренческие вопросы становятся центральными вопросами русской литера­туры, воспроизводящей в той или иной форме российскую действитель­ность с её нравственными исканиями. Пушкин и Лермонтов, Жуковский и Аксаковы, Герцен и Белинский – не только литераторы, но и мыслители. В России наступило время, когда русский писатель не может не быть фи­лософом.

Гоголь в своём творчестве не просто выразил философские и духов­ные искания своего времени, но попытался дать синтетическую теорию, позволяющую разрешить возникающие противоречия и в сфере русской мысли, и в самой российской действительности: примирить славянофилов и западников, способствовать окончательной победе христианского мировоззрения над атеистическим, «ворвавшимся» в Россию из Европы, наметить пути перехода от России бюрократической к России православной, реализовать замечательные возможности построения в России общества, основанного на «чистейших христианских законах». Вместе с тем справедливо замечание В.В.Зеньковского, что время «для исторически справедливой оценки Гоголя как мыслителя ещё не настало».1

Восприятие творчества великого россиянина до сих пор остаётся неоднозначным. Для одних Гоголь – певец поэзии народной жизни, не замутнённой сомнительными достижениями цивилизации. Для других – блестящий юморист, писатель-комик, почти скоморох, развлекающий и веселящий публику. Для третьих – сатирик, обличающий пороки общества. Для четвёртых – непревзойдённый фантаст с уклоном в мистицизм. Многие рассматривают очевидную многоликость Гоголя-писателя как признак мятущейся души, которая не может найти успокоения. Например, Ю. И. Айхенвальд пишет: «Гоголь не хотел быть тем, кем был. Он страдал от своего таланта, от своего назначения, которое было ему предуказано свыше... Он хотел изменить направление и характер своего писательства, он пытался создать нечто положительное и назидательное, облечь плотью и кровью человечность прекрасную... Но именно это и не давалось ему. Душевные порывы, трудная работа морального самоуглубления влекла его к идеалу, в высь, тогда как стихийная сила дарования... пригвождала его к человеческим низинам. Его привлекало нелепое. Его художественное зрение невольно замечало все изъяны, все живые «прорехи на человечестве», и лукавый дух смеха, которого он однажды вызвал, не поддавался его обратным заклинаниям, не уходил, фатально прикрывая собою наглядные картины утешающей людской красоты... На полотне являлись фигуры неестественные, без кровинки в лице, какие-то бледные отвлечённости, и сам художник... приходил в отчаяние перед этой вереницей бездушных призраков... его ужаснули его собственные детища. Липкие, нудные, отвратительные, они обступили его плотной стеною, одно безобразнее другого; они плясали вокруг него дикую пляску смерти; они простирали к нему свои лица и руки – неудивительно, что ему стало душно и тошно среди этой неотвязной свиты людских чудовищ, среди калек и ходячих нелепостей... он почувствовал себя испуганным среди этого нелепого мира, который он сам же, как некий насмешливый бог, сотворил для собственной потехи. Он забавлялся смешным, играл с этим огнём, и какое-то серьёзное начало, царящее над ним, отомстило ему тем, что смешное превратилось для него в страшное, весёлое стало печальным».1 Таким Гоголя видело европейски образованное русское общество, не понимающее собственного народа и выразителей народного мировоззрения.

Драма Гоголя заключалась не столько в его внутренней неудовлетворённости, сколько в самом факте непонимания, которое он видел даже со стороны ближайших друзей, а также со стороны Церкви, мнением которой он особенно дорожил. И это непонимание он переживал не только как свою личную трагедию, но и как трагедию России, отвергающей своих духовных провидцев и пророков, как это было и в древнем Израиле, за что народ израильский поплатился изгнанием из Святой Земли. Гоголя не оставляло предчувствие, что трагическую судьбу Израиля может повторить Россия. Поэтому эпиграфом всего его творчества могут послужить слова Иоанна Крестителя из Священного Писания: «покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное. Ибо он тот, о котором сказал пророк Исаия: «глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему».2 Глас вопиющего в пустыне – не только Иоанн Креститель, шедший впереди Господа, но и все пророки Божии, а также пророки русской православной культуры, включая Гоголя. Вслед за Пушкиным Гоголь считал, что русские литераторы, строители русской православной культуры, не могут не быть пророками. Лучше, конечно, если пророками выступают святые угодники, но общество, заражённое европейскими предрассудками, не слушает святых угодников. Поэтому российские литераторы, к которым общество прислушивается, вынуждены взять на себя пророческую миссию, опираясь на Русскую Православную Церковь и русский православный народ. Гоголь утверждает, что устами русских литераторов Россия пророчествует о себе.

Гоголь пишет своему другу М. П. Погодину из Парижа: «О Париже тебе ничего не пишу. Здешняя сфера совершенно политическая, а я всегда бежал политики. Не дело поэта втираться в мирской рынок. Как молчаливый монах, живёт он в мире, не принадлежа к нему, и его чистая, непорочная душа умеет только беседовать с Богом».3 Здесь Гоголь не сравнивает политику с рынком, а прямо называет её рынком, на котором политики продают свой «политический товар» обществу, а заодно продают и себя «вместе с потрохами» сатане. Монах же не принадлежит этому продажному миру. Гоголь чувствует себя таким монахом, принадлежащим России, посвящённой Богу. Об этом свидетельствуют его слова: «Чтобы приобрести право удалиться от мира, нужно уметь распроститься с миром. «Раздай имущество своё нищим и потом уже ступай в монастырь», – так говорится всем туда идущим... но что же мне раздать? Имущество моё не в деньгах. Бог мне помог накопить несколько умного и душевного добра и дал мне некоторые способности, полезные и нужные другим, – стало быть, я должен раздать это имущество не имущим его, а потом уже идти в монастырь... Монастырь ваш – Россия! Облеките же себя умственно ризой чернеца и, всего себя умертвивши для себя, но не для неё, ступайте подвизаться к ней. Она зовёт теперь сынов своих ещё крепче, нежели когда-либо прежде. Уже душа в ней болит, и раздаётся крик её душевной болезни. Друг мой! Или у вас бесчувственное сердце, или вы не знаете, что такое для русского Россия. Вспомните, что когда приходила беда ей, тогда из монастырей выходили монахи и становились в ряды с другими спасать её... Подвиг на подвиге предстоит вам на каждом шагу, и вы этого не видите!.. Не полюбить людей до тех пор, пока не послужите им. Какой слуга может привязаться к своему господину, который от него вдали и на которого ещё не поработал он лично? Потому и любимо так сильно дитя матерью, что она долго его носила в себе, всё употребила на него и вся из-за него выстрадалась. Очнитесь! Монастырь ваш – Россия!».1

Утверждение, что идея служения родине носит у Гоголя характер патриотизма и религиозного гуманизма, крайне поверхностна и абстрактна. У Гоголя эта идея носит конкретный характер и опирается на Священное Писание и святоотеческую литературу. Более того, на идее служения Гоголь выстраивает не только религиозную, но также и философскую систему. Нельзя в связи с этим не отметить, что «Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя оказали гораздо большее влияние на развитие русской философии, чем, например, «Философические письма» его современника П. Я. Чаадаева. И по многим произведениям и письмам Гоголя щедро рассыпаны драгоценные жемчужины русской философской мысли, которые до сих пор никто не удосужился собрать в целостное ожерелье, связанное золотой нитью высшей правды и православной истины. И только в наше время, к началу XXI века, проявляется интерес к Гоголю как к уникальному русскому мыслителю. «Гоголь... писатель, творчество которого оказало огромное воздействие на дальнейшее развитие всей отечественной культуры, в том числе и философии. Художественное творчество Гоголя само по себе значительный и серьёзный предмет для осмысления с точки зрения философии, эстетики и социологии. Его загадочный мир многократно давал повод для самых разнообразных интерпретаций. Философское значение Гоголя долгое время оставалось неосознанным. Роковую роль в этом отношении сыграло «Письмо к Гоголю» Белинского, в котором отрицательно характеризовались «Выбранные места из переписки с друзьями» (1847) – книга, которую сам Гоголь просил соотечественников «прочитать несколько раз». Призыв этот не был услышан, и несколько поколений «соотечественников» узнавали о Гоголе-мыслителе из письма Белинского к нему. За Гоголем надолго закрепилась репутация писателя хотя и гениального, но не вполне владеющего своим дарованием, мыслителя слабого и не самостоятельного, нуждающегося в наставнике-критике».2

В. В. Зеньковский, рисуя творческий портрет Гоголя, делает упор на контрастные краски, невольно искажая истину: «Контрасты в душе Гоголя, перед которыми часто с изумлением останавливается исследователь, оказались не случайными: этими контрастами полна внутренняя история нашего общества. И Гоголь, более чем кто-либо другой, становится интересен именно своими противоречиями, как глубочайший носитель национальных особенностей наших, как правдивый выразитель скрытых стремлений народной души. Мы найдём в Гоголе и яркое, необыкновенное дарование, и загадочное потухание творческих сил, загадочное саморазрушение гения; рядом с радостью, с окрыляющим восторгом найдём мы мучительную и тревожную работу над собой, рядом с светлыми полосами в душе лежат тёмные, хмурые, роковые тени, подлинный мрак души. Дивное лирическое одушевление сочетается у него с трезвым реализмом, духовный взлёт с мелочным практицизмом... Всё это было в нём, всё это вырастало в нём с той грацией, с той непосредственностью, какой отмечено всё истинно глубокое и великое на земле. Да, Гоголь – это великое, радостное явление русской жизни, это красноречивое проявление тех задатков, тех сил, которые присущи русскому национальному духу, и Гоголь, в то же время – великий сфинкс русской истории, её огромная, ещё не разрешённая проблема».1

Ошибочно мнение, будто Гоголь долго не мог найти внешних путей жизни, которые давали бы простор всем его запросам и потому он пытался реализовать себя на разных поприщах: в качестве государственного чиновника, преподавателя университета, учёного-историка, писателя самых разных жанров, мечтал даже стать монахом. На самом деле эта внешняя разбросанность лишь маскирует то обстоятельство, что Гоголь всю жизнь трудился на одном поприще: на службе у любимой Богом России, и только искал место, где можно послужить России с наибольшей пользой и для отчизны, и для себя, ибо он никогда не отделял себя от России. Гоголь был такой же цельной натурой, как и несчастный Андрий из «Тараса Бульбы», и ему тоже была ведома великая любовь, требующая самопожертвования. Однако любовь может быть и спасением, и гибелью. Всё дело в предмете любви, в её направленности. Предмет любви – идол, требующий постоянного жертвоприношения. Андрий готов принести в жертву своему идолу не только себя, но и весь мир. Гоголь подчёркивает, что любовь к Богу неизмеримо выше идолопоклонства и исключает человеческие жертвоприношения, поскольку необходимую и единственную жертву принёс Сам Христос, чтобы приблизить спасение человечества. Любовь к Господу – стремление посвятить Ему в качестве ответной жертвы всю свою жизнь.

Вся жизнь Гоголя – не только готовность к такой жертве, но и постоянное осуществление её. Поэтому Гоголь ищет для себя самую невозможную службу Богу и России и в полном смысле слова сгорает на этой службе, непосильной для обычного человека. И это его постоянное горение современники приняли за душевную болезнь, приведшую к отказу от литературного творчества и к преждевременной смерти. Гоголь не боялся смерти, помня слова Господа: «Сберегший душу свою потеряет её; а потерявший душу свою ради Меня сбережёт её».2 Гоголь боялся не выполнить задание, полученное от Бога. Об этом свидетельствуют слова молитвы, которую Гоголь составил и читал постоянно во время работы над «Мёртвыми душами»: «Боже... соприсутствуй мне в труде моём, для него же произвёл меня в мир... верю, яко и сиё дело рук моих, над ним же работаю ныне, не от моего произволения, но от святой воли Твоей. Ты поселил во мне и первую мысль о нём; Ты и возрастил её, возрастивши и меня самого для неё; Ты же дал силы привести к концу Тобою внушённое дело, строя всё спасенье моё».1 Гоголь подразумевает здесь не одну только работу над «Мёртвыми душами», а всё своё непрерывное служение Богу. Гоголь уверен, что без этого служения, без постоянного «стояния перед Богом» нет для него личного спасения.

Реализм Гоголя носит внешний, но не поверхностный характер, является своеобразной оболочкой, «словесной плотью», за которой обнаруживается внутренний мир его героев, зарисованный методом психологизма, дающего глубокий анализ их тончайшим психологическим движениям, большей частью загадочным и мистическим, что свойственно романтизму. Реализм, романтизм, психологизм, фантастика, – всё это строительные леса, за которыми угадывается подлинное, философско-религиозное содержание великих произведений Гоголя.

Грандиозность мировоззренческой системы Гоголя обусловлена прежде всего тем, что это – мировоззрение Христа, переложенное с языка схоластики, опирающейся на церковные догматы и обслуживающей богословие, на язык психологии, доступный каждому человеку, не только верующему, но и атеисту, до души которого не достучаться логическими умозаключениями, оторванными от обыденной жизни. Это, казалось бы, роднит христианское мировоззрение Гоголя с протестантизмом, возникшим как протест против бесплодных схоластических ухищрений средневекового католицизма. Но для Гоголя протестантизм ещё более чужд, чем католичество. Гоголь – последовательный православный мыслитель, стремящийся примирить с Православием все слои российского общества, даже тех, кто утратил живую связь с Русской Православной Церковью. Гоголь считает, что мировоззрение Христа невозможно усвоить по священным книгам или внешним проповедям. Его нужно выстрадать, родить в муках из собственной души, как женщина рождает долгожданное дитя.

В своём письме по поводу «Выбранных мест из переписки с друзьями» святитель Игнатий (Брянчанинов) писал, что книга Гоголя «издаёт из себя и свет и тьму... По этой причине советую всем друзьям моим, по отношению к религии, заниматься единственно чтением Святых Отцев, стяжавших очищение и просвещение, как и Апостолы, и потом писавших свои книги, из коих светит чистая истина, и кои читателям сообщают вдохновение Святого Духа. Вне сего пути... всюду мрак, всюду стремнины и пропасть».2 Однако Гоголь исходил из слов апостола Павла: «Теперь, если я приду к вам, братия, и стану говорить на незнакомых языках, то какую принесу вам пользу, когда не изъяснюсь вам или откровением, или познанием, или пророчеством, или учением... А потому говорящий на незнакомом языке молись о даре истолкования».3 В развитие этих святых слов Гоголь писал в письмах П.А.Плетнёву и священнику отцу Матфею Константиновскому: «Чтобы произвести полный суд моей книги, для этого нужно быть глубокому душеведцу, нужно почувствовать и услышать страданье той половины современного человечества, с которою даже не имеет и случаев сойтись монах; нужно знать не свою жизнь, но жизнь многих. Поэтому никак для меня не удивительно, что им видится в моей книге смешение света со тьмой. Свет для них та сторона, которая им знакома; тьма та сторона, которая им незнакома... Книга моя подействовала только на тех, которые не ходят в церковь и которые не захотели бы даже выслушать слов, если бы вышел сказать им поп в рясе. Если это правда и если, точно, некоторые пошатнулись в неверии своём и пошли хотя из любопытства в церковь, то это одно уже может меня успокоить. Там, то есть в церкви, они найдут лучших учителей. Достаточно, что занесли уже ногу на порог дверей её. О книге моей они позабудут, как позабывает о складах ученик, выучившийся читать по верхам».1

Мировоззренческие построения Гоголя опираются на его нравственные убеждения, определяющие его жизненные принципы и направление теоретических исследований. Как православный мыслитель, проповедник и просто христианин Гоголь пытается реализовать требования нравственного закона, пробивающего себе дорогу через внешние преходящие обстоятельства. Нравственный облик молодого Гоголя формировался под влиянием нескольких факторов, каждый из которых исследован досконально. Не всегда, однако, отмечается, что системообразующим является только один фактор, а именно Православие, за рамки которого нравственные убеждения Гоголя никогда не выходили. Все остальные факторы оказывали на нравственный облик Гоголя лишь побочное влияние, хотя иногда довольно заметное. К сожалению, литературная и философская критика XIX столетия не желала замечать это обстоятельство и потому трактовала мировоззрение Гоголя в искажённом, а то и карикатурном виде. «К концу ХХ столетия писательский облик Гоголя был в какой-то степени восстановлен. Но здесь возникла другая крайность: религиозно-мистическая, «неохристианская» критика рубежа веков и более всего известная книга Д. С. Мережковского «Гоголь. Творчество, жизнь и религия» выстраивали духовный путь Гоголя по своей мерке, изображая его едва ли не болезненным фанатиком со средневековым сознанием, одиноким борцом с нечистой силой, а главное – полностью оторванным от Православной Церкви и даже противопоставленным ей, – отчего образ писателя представлялся в ярком, но совершенно искажённом виде».2

В Нежинской гимназии Гоголь не только занимается духовным образованием, но и готовит себя к будущему служению России, не зная ещё, в чём это служение будет заключаться. Многие исследователи видят в этом желание самоутвердиться, жажду славы, «боязнь умереть неузнанным». Все эти домыслы не выдерживают критики. Самоутверждение и оглушительная слава пришли к Гоголю очень рано, но доставили ему не удовлетворение, а мучительные терзания от чувства невыполненного долга. «Высшей задачей жизни Гоголь считал, с юных лет, «служение» государству, – но никогда политическая нотка, столь много определившая в путях почти всех его современников – Герцена, Огарёва и других молодых людей, не звучала в Гоголе: идейные искания Герцена и его друзей, вся политическая напряжённость, типичная для эпохи Николая I, прошли мимо Гоголя, ничем его не задев».1 Чтобы разрешить эту очередную «загадку Гоголя», следует обратиться к семейному преданию Гоголей. «В самом рождении Гоголя есть уже нечто от жития. Несомненно, самому Гоголю было хорошо известно семейное предание о том, что брак его родителей был благословен Божией Матерью. Когда будущий отец писателя, Василий Афанасьевич, ездил на богомолье к одной из самых почитаемых на Руси чудотворных икон Божией Матери Ахтырской..., во сне ему явилась Царица Небесная и указала на дитя, сидящее на полу у Её ног: «вот твоя жена». Через некоторое время в грудном младенце, дочери соседей..., он вдруг, застыв от изумления, узнаёт те самые черты ребёнка, которые показали ему во сне. Спустя тринадцать лет, на протяжении которых Василий Афанасьевич не перестаёт следить за своей суженой, видение ещё раз повторяется, и он просит руки девушки. Молодые были помолвлены, через год была назначена свадьба. Недалеко от гоголевской Васильевки находилось знаменитое имение Кочубеев Диканька, где была чудотворная икона Святителя Николая, называемого Диканьским. Незадолго до рождения сына мать Гоголя (у которой двое детей перед тем умерло, едва появившись на свет) дала обет перед чудотворным образом, если будет у неё сын, наречь его Николаем... Семейные предания, связанные с рождением Гоголя, определённо напоминают свидетельства о том, что избрание древних и новых подвижников – св. пророка Иеремии, который «во чреве освящён быти пророк» (Сир. 49, 9), св. апостола Павла, которого Бог избрал «из чрева матери» (Гал. 1, 15) (книги пророка Иеремии и апостола Павла оказали значительное влияние на Гоголя), и многих других святых – совершалось ещё до появления их на свет. Свойственное Гоголю ощущение своего пророческого призвания, вероятно, во многом поддерживалось этими семейными преданиями».2 В пророческое призвание Гоголя верили все его родственники.

Моральное сознание Гоголя было очень острым и напряжённым, и это – национальная черта, проявляющаяся у большинства русских мыслителей. Гоголь глубоко и драматически переживал всю трагическую проблематику морального сознания его времени. Моральный идеал, которым он был буквально одержим, воспринимался им как нереальный и даже неестественный, т.е. не имеющий опоры в естественном строе души. Особенно его мучил вопрос об отношении к людям, как к братьям. «Но как полюбить братьев, как полюбить людей? Душа хочет любить одно прекрасное, а бедные люди так несовершенны и так в них мало прекрасного! Как же сделать это?.. Для русского теперь открывается этот путь, и этот путь есть сама Россия. Если только возлюбит русский Россию, возлюбит и всё, что ни есть в России. К этой любви нас ведёт теперь Сам Бог. Без болезней и страданий, которые в таком множестве накопились внутри её и которых виною мы сами, не почувствовал бы никто из нас к ней состраданья. А состраданье есть уже начало любви».3

С одной стороны, душа человеческая, движимая не моральным, а эстетическим вдохновением, как будто бы не способна к подлинному моральному действию, а тем самым и к любви. С другой же стороны, есть любимая Богом Россия, которая уже самим фактом своего существования научает человека любить людей как братьев своих, а тем самым и любить Бога. Мало кто видит это и понимает, потому что нынешняя Россия так же несовершенна, как и остальной мир. Однако, считает Гоголь, Россия одна хранит в неприкосновенности истинную веру Христову, хранит и надежду на грядущую встречу со Спасителем. Таковы романтические убеждения Гоголя, и этот романтизм носит отчётливо выраженный религиозный и национальный характер. За нынешней Россией Гоголь угадывает Россию будущую и знает, что, согласно христианскому вероучению, не будущее определяется настоящим, но, наоборот, настоящее определяется будущим, задуманным Богом. Романтизм Гоголя основан на вере в грядущую победу Христа, которая произойдёт прежде всего в России. «Христианство для Гоголя – это не религиозная философия, не нравственный императив и уж тем более не археология. Христианство – это жизнь, понимаемая как путь человека – путь преодоления «страшной душевной черноты», ведущий к победе любви. На жизненном пути Гоголя открылась Истина, но не как отвлечённое понятие, не как система верований – она открылась ему в Лике Христа, Бога, ставшего человеком из любви к Своему творению».1

Гоголь видел общий упадок религиозной жизни и ощущал себя пророком, предупреждающим об опасности всеобщей гибели и стремящимся вернуть заблудших людей Богу. В этой своей миссии он руководствовался словами Иисуса Христа, обращёнными к двенадцати апостолам: «Ходя же проповедуйте, что приблизилось Царство Небесное; Больных исцеляйте, прокажённых очищайте, мёртвых воскрешайте, бесов изгоняйте. Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, Ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха. Ибо трудящийся достоин пропитания. В какой бы город или селение ни вошли вы, наведывайтесь, кто в нём достоин, и там оставайтесь, пока не выйдете; А входя в дом, приветствуйте его, говоря: «мир дому сему»; И если дом будет достоин, то мир ваш придёт на него; если же не будет достоин, то мир ваш к вам возвратится».2 Гоголь жил именно так, как жили посланные в мир апостолы Христовы. Он не имел ни собственного дома, ни денег, переезжал из города в город, находя приют у друзей и знакомых, ценящих его устные и письменные проповеди, исцелял больных духовной проказой, воскрешал умершие души своими книгами. По этой же причине он не имел семьи, чтобы не обременять свою миссию никакими узами, хотя близорукие современники усматривали в этом нечто отрицательное и даже греховное. Гоголь никому не навязывал своего присутствия, предпочитая «держаться на расстоянии», ибо любить ближнего труднее, чем любить дальнего. По этой же причине он часто покидал Россию, чтобы любить её на расстоянии, испытывая ностальгию. Гоголя упрекали в том, что он Россию не знает, поскольку почти постоянно живёт в Европе. Гоголь вынужден был опровергать подобные нападки. «Моё расстроившееся здоровье и вместе с ним маленькие неприятности, которые я бы теперь перенёс легко, но которых тогда не умел ещё переносить, заставили меня подняться в чужие края. Я не имел также того безотчётного любопытства, которым бывает снедаем юноша, жадный впечатлений. Но, странное дело, даже в детстве, даже во время школьного ученья, даже в то время, когда я помышлял только об одной службе, а не о писательстве, мне всегда казалось, что в жизни моей мне предстоит какое-то большое самопожертвование и что именно для службы моей отчизне я должен буду воспитаться где-то вдали от неё. Я не знал, ни как это будет, ни почему это нужно; я даже не задумывался об этом, но видел самого себя так живо в какой-то чужой земле, тоскующим по своей отчизне; картина эта так часто меня преследовала, что я чувствовал от неё грусть. Может быть, это было просто то непонятное поэтическое влечение, которое тревожило иногда и Пушкина, – ехать в чужие края единственно за тем, чтобы, по выражению его, «Под небом Африки моей Вздыхать о сумрачной России».1

Сравнивая Россию и Европу, Гоголь отдаёт предпочтение России, и прежде всего русскому Православию. Можно сказать, что с Гоголя начинается «российская эпоха Возрождения», противоположная по своей направленности европейской эпохе Возрождения. В Европе возрождением назвали религиозный упадок, произошедший в результате борьбы с «католическим деспотизмом». И в России наметился религиозный упадок в подражание Европы с её достижениями в экономике, политике, искусстве, философии, но также и отказом от власти Бога, показавшейся слишком обременительной. И это богоотступничество было кощунственно названо «свободой совести»: хочешь – верь в Бога и исполняй Его заповеди, не хочешь – пребывай в грехе и пороке. Русские люди, стремясь быть похожими на европейцев, стали забывать «русскую Россию», живя по обычаям чужбины. Гоголь, наоборот, и в Европе жил как русский. Более того, своей книгой «Выбранные места из переписки с друзьями» он поставил целью вернуть «русскую Россию» русскому человеку, и не его вина, что русские люди отказывались принять от него этот дар. Тем не менее семя было брошено на благодатную почву, и из него взошли ростки будущей православной культуры, вышедшей из полузабытого прошлого. Российская эпоха Возрождения – это эпоха возвращения к православной культуре, которая продолжается и в наше время, предвиденное Гоголем.

Философия, поэзия и история объединяются в представлении Гоголя в высшее знание о человеке. При этом Гоголь подчёркивает неизбежную односторонность «чистой теоретической философии», мало пригодной для руководства практической деятельностью людей. «Толпа теоретических философов и поэтов, занявших правительственные места, не может доставить государству твёрдого правления... Отсюда исключаются те великие поэты, которые испытывали природу и человека, проникали минувшее и прозревали будущее, которых глагол слышится всем народам. Они – великие жрецы... Их призывают... только в важные государственные совещания, как ведателей глубины человеческого сердца».2 Гоголь знал себе цену, чувствовал себя именно таким мыслителем, открывающим людям, прежде всего соотечественникам, нечто существенно важное, определяющее их образ жизни и судьбу. Обладая «высшим знанием о человеке», Гоголь стремился не просто передать свои знания людям, но непосредственно влиять на судьбы отечества.

Мнение, что у Гоголя не может быть оправдания человека, поскольку Гоголь изображает людей в самом неблаговидном свете, достойном осуждения, но никак не оправдания, – также неправомерно. Нет человека без греха. Тем не менее Гоголь показывает в своих сочинениях, что не человек плох, а действующий в нём грех. Более того, Гоголь признаётся, что в персонажах своих произведений изображает свои собственные пороки, которые мешают ему жить, и утверждает, что у него те же самые пороки, что и у остальных людей. «С этих пор я стал наделять своих героев сверх их собственных гадостей моей собственной дрянью. Вот как это делалось: взявши дурное свойство моё, я преследовал его в другом званье и на другом поприще, старался себе изобразить его в виде смертельного врага, нанёсшего мне самое чувствительное оскорбление, преследовал его злобой, насмешкой и всем чем ни попало. Если бы кто увидел те чудовища, которые выходили из-под пера моего вначале для меня самого, он бы, точно, содрогнулся... Теперь же прямо скажу всё: герои мои потому близки душе, что они из души; все мои последние сочинения – история моей собственной души».1 Неправда, что у Гоголя полностью отсутствуют положительные герои. Достаточно прочитать внимательно «Выбранные места из переписки с друзьями», а также его многочисленные письма, которые служили ему «лабораторией мысли и чувств». Там все герои – положительные. Неужели и его Тараса Бульбу можно отнести к отрицательным героям? Просто критики, «развращённые гоголевской сатирой», уже не могли серьёзно относиться к творчеству великого россиянин и потому проглядели в нём самое главное, чему он посвятил всю свою жизнь.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Гоголь в художественном сознании есенина: философия и поэтика русского пространства

    Диссертация
    Защита состоится 26 апреля 2012 года в 10.00 на заседании диссертационного совета Д 212.261.03 в Тамбовском государственном университете им. Г.Р.Державина по адресу: Тамбов, ул.
  2. Гоголь Николай Васильевич

    Документ
    Никола́й Васи́льевич Го́голь (20 марта (1 апреля) 1809, Большие Сорочинцы, Полтавская губерния — 21 февраля (4 марта) 1852, Москва) — русский писатель малороссийского происхождения[3], драматург, поэт, критик, публицист[4].
  3. Историософская, проективная мысль о судьбе России зародилась сравнительно недавно. Внашем отечестве ей от роду лет двести, не больше

    Документ
    Глубокое самосознание – черта в общем-то не свойственная ни нашей национальной природе, ни нашей исторической науке. Мечтательность и религиозный порыв лежат в основе русской мысли.
  4. Проблема трагической судьбы россии в повести а. Платонова «котлован»

    Документ
    Андрей Платонов — один из тех немногих советских писателей, которые в своем осмыслении новой эпохи сумели перейти от принятия коммунистических идей к их отрицанию.
  5. России материалы межвузовской студенческой научно -практической конференции 21 мая 2008 г., Екатеринбург Екатеринбург 2008

    Документ
    Иван Ильин и художественная культура России [Текст] материалы межвуз. студ. науч.-практ. конф., 21 мая 2008 г., Екатеринбург. – Екатеринбург: ГОУ ВПО «Рос.

Другие похожие документы..