Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
На основании приказа департамента образования, культуры и молодежной политики Белгородской области № 578 от 23 марта 2009 года «О подготовке и провед...полностью>>
'Документ'
Державна корпорація "Украгроветбіопром" (далі - Корпорація) є державним господарським об'єднанням, контроль за діяльністю якого здійснює Мі...полностью>>
'Документ'
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. Обсуждать судьбы мировой и российской экономики в Питер приехали представители политической и деловой элиты, ведущие эксперты из стр...полностью>>
'Учебно-методический комплекс'
В первую очередь курс ориентирует на постижение актуальных проблем специальной психологии. Это позволяет студентам представить свою роль в практическ...полностью>>

От автора Моему замечательному земляку и настоящему мужчине Зие Бажаеву посвящается

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

От автора

Моему замечательному земляку и настоящему мужчине Зие Бажаеву посвящается



Просматривая свои политологические работы годичной, двухгодичной и гораздо большей давности, я к своему удивлению обнаружил, что многие изложенные в них мысли, идеи, концепты, как ни странно, до сих пор не устарели.

В частности, когда около десяти лет назад я писал книгу “Невостребованные идеи”, мне представлялось, что те полузабытые и совсем забытые мысли выдающихся либеральных политологов, о которых шла речь в книге, очень скоро станут общими местами, тривиальностями, основой типичных политических технологий современной власти. Но время идет (идет, к сожалению, с невероятной скоростью), а эти идеи так и остаются невостребованными, не нужными ни обществу, ни власти.

По-прежнему забыты слова одного из основоположников фундаментальной политологии – Бориса Чичерина – о том, что уровень свободы не может быть выше уровня благосостояния. И постсоветские государства с трагическим упорством продолжают пытаться построить свободные и открытые общества на социальном пространстве, где профессор получает в месяц 30-40 долларов, а учитель – двадцатку.

Такой же невостребованной осталась мысль политолога мирового уровня Петра Струве о том, что уровень свободы не может быть выше уровня культуры. И мы опять же с упорством требуем свобод для людей, которые один раз в году держат в руках книгу, да и то детективную или кулинарную.

Ненужными оказались и критерии, по которым политического лидера можно отличить от политического вожака, харизматичность – от номенклатурщины, политическое хамство – от политической воли.

И уж совсем не дошли до адресата многие, уже лично мои, советы конкретным украинским политикам: о том, что недеяние в политике зачастую более эффективно, чем бессистемные, непродуманные действия; что умение терпеть является более высшим достоинством политика, чем умение наказывать; что власть не берут и не дают, а создают; что политика – это не искусство возможного, а наука оптимального, и т. д.

Исходя из всего сказанного я и решил собрать и переиздать те свои работы, которые не только не утратили своей актуальности, но и в некоторых случаях сегодня оказались более актуальными, чем вчера.

Kогда-то О. Генри сказал замечательную фразу: “Самым прибыльным бизнесом в Америке является экспорт свинины. Прибыльнее разве что только политика”. У нас в Украине, безусловно, политика превратилась в самый доходный, рентабельный вид бизнеса. Но это не значит, что в политике действуют только закономерности и правила бизнеса, но уже не действуют закономерности и правила собственно политической жизни.

В бизнесе и политике много общего. Но есть и принципиально различные вещи. Опытный ветеринар может, конечно, помочь человеку с расстройством желудка, но не в состоянии излечить его от неврозов. Подобным образом бизнесмены от политики могут, конечно, используя знания технологий купли-продажи, обеспечить тот или иной результат голосования или то или иное поведение парламента. Но вряд ли они способны к тонким собственно политическим технологиям, без которых не мыслимы эффективное и успешное построение гражданского общества и функционирование государства. Поэтому, несмотря на стремительную коммерциализацию нашей политики, мне все же кажется, что и фундаментальные политологические идеи, и маленькие открытия, касающиеся современной политической жизни, когда-нибудь могут все же пригодиться нашим политическим персонажам.

Хочу также добавить, что я не разделяю взглядов некоторых моих коллег-политологов, которые относят себя к правому или левому идеологическому спектру. Мне кажется, политолог должен всегда стараться выходить из двухмерного идеологического пространства в многогранный и полифоничный космос политического менеджмента.

В одном превосходном немецком фильме мне запомнились такие слова: «Верных идей, как бы они ни назывались – «правыми» или «левыми», не бывает, если им заставляют служить людей».

Люди действительно не должны отдавать свою жизнь ни строительству социализма, ни развитию капитализма. Люди должны служить только самим себе, своим страстям, эмоциям, украшению и насыщению своей быстротечной жизни. Те или иные политические идеи, какими бы красивыми они ни казались, хороши лишь до тех пор, пока они служат лишь инструментом для человеческих страстей, но не тогда, когда человеческие страсти пытаются подчинить этим политическим идеям.

И самое последнее: не верьте политикам, которые говорят, что они держат на своих плечах общество, государство или нацию. По одной из древнегреческих легенд Антей, устав держать на своих плечах Землю, взял и бросил её. Но с Землей ничего не случилось. Абсолютно ничего!


Автор выражает искреннюю признательность своим друзьям, коллегам, сотрудникам, которые интеллектуально, морально, эстетически помогли в работе над этой книгой: Юрию Пахомову, Мусе Бажаеву, Анатолию Пойченко, Николаю Ильчуку, Ласло Kемени, Наталье Сидоровой, Kатюше Пойченко, Руслану Фирсову.

Часть первая. ИСТОРИЯ

· Предисловие

· Борис Чичерин – предтеча российской политологии

· Петр Струве – защитник права и прав

· Михаил Туган-Барановский: победитель или жертва?

· Сергей Булгаков: политологические парадоксы

· Михаил Грушевский – президент и ученый

Предисловие
Невостребованные идеи
Наше общество мучительно пытается преодолеть пропасть, отделяющую кризисное настоящее от желаемого будущего. Но пропасть не только впереди, а и позади нас. Это – колоссальный разрыв преемственности в развитии духовной культуры, целого ряда наук. Особенно не повезло в этом плане политической науке. В конце XIX – начале XX века в России и Украине творила плеяда незаурядных политических мыслителей, чьи идеи легли затем в основу многих ведущих политологических школ Запада и почти полностью замалчивались либо вульгарно дискредитировались на родине. Даже сейчас положение мало изменилось. Осознав, наконец, что не может быть эффективной политики без высокоразвитого ее научного основания – политологии, мы зачастую стремимся с такой же готовностью «заглядывать в рот» зарубежным политологам, с какой ранее их поносили, начисто забыв о том, что отечественная политическая мысль в свое время задавала тон всему научному миру.

Эта часть книги – своего рода «воспоминание о будущем», попытка реконструировать невостребованные, к сожалению, идеи наиболее крупных российских и украинских либеральных политических мыслителей, идеи, которые, думается, крайне необходимы в наших сегодняшних политических исканиях и сомнениях.


Борис Чичерин – предтеча российской политологии
Поэт в России, как сказано, «больше, чем поэт», зато ученый в России часто меньше, чем ученый. Поэт, как правило, – владыка умов, а ученому иногда приходится угождать владыкам, чтобы спасти саму науку. Наконец, российские поэты порой брали на себя миссию обличителей ученых, но ученые почти никогда не обличали поэтов.

В подтверждение можно привести следующую эпиграмму:

Палач свободы по призванью,
Палач науки по уму,
Прилгавший к ясному преданью
Теоретическую тьму,
Как ты ни гордо лицемерен,
А все же знай, Видок Тетерин,
Что ты в глазах честных людей
Доносописец и злодей,
Холоп и шут самодержавья,
Достойный тяжкого бесславья
Иль смерти немца Коцебу...
Итак – свершай свою судьбу.

В этой эпиграмме российский поэт Федор Иванович Тютчев дал едкую и гневную, но совершенно несправедливую оценку российскому ученому и политику Борису Николаевичу Чичерину.

Эпиграмма Тютчева, лишний раз показавшая, что и талант бывает слеп, вряд ли сильно уязвила Чичерина. Слишком много он испытал куда более сильных потрясений и трагедий. Хотя горечи он не мог не почувствовать и не мог в очередной раз не подивиться, насколько мало его понимают в любимой стране и плебеи, и вельможи, и просвещенные люди. Действительно, его фундаментальные труды по истории и теории политики канули в общественную и научную среду как в воду – никем не замеченные. Досадуя, что российское общество «пробавляется журнальными статьями», а серьезных научных трудов никто не читает, Чичерин вместе с тем надеялся, что на его родине когда-нибудь «снова пробудятся серьезные умственные и политические интересы»1.

Будем и мы надеяться, что это время уже наступает, что народ наш и его парламентарии все более тяготеют к серьезным политическим знаниям. А если это так, то наступает и время возвращения во всей полноте глубоких и ярких научных работ Чичерина, которые с полным основанием можно отнести к золотому фонду отечественной профессиональной политологии.

Б. Н. Чичерин (1828-1904) родился в семье блестяще образованного дворянина – Николая Васильевича Чичерина, игравшего заметную роль в хозяйственной жизни державы. Братья его достигли успехов на дипломатическом и политическом поприще. Сам же он всю жизнь пытался примирить, запрячь в одну упряжку два, считавшиеся непримиримыми, свои божества – науку и политику.

Науку он боготворил саму по себе, в силу внутренних, имманентных ей достоинств, к которым он относил прежде всего «самостоятельность начал, независимость от каких бы то ни было мистических представлений, строгость методы, ясность мысли, точность выражений»2. Политику же он ценил как прежде всего способ достижения (если, конечно, политика верна и научна) свободы личности. А то, как относился он к свободе, можно понять из следующего высказывания, явившегося своего рода его духовным заветом: «Есть и другое (кроме науки.– Д. В.) начало, столь же возвышенное и благородное, которому человек может посвятить свою жизнь и отдать свою душу; это начало есть свобода, составляющая самую сущность духовного его естества, сокровище драгоценное, особенно в самом заветном его святилище – в глубине совести, которая является высшим судьей и решителем всех нравственных вопросов. И от нее не откажется тот, кто полюбил ее не страстью юноши, который ищет в ней упоение необузданного разгула, а глубокою привязанностью зрелого мужа, который видит в ней оплот нравственного достоинства и необходимое условие истинно человеческого существования»3.

Хотелось бы обратить внимание читателей не только на содержание этого высказывания, но и на форму изложения мысли. Она отличается от доминирующей сегодня научной, а тем более околонаучной стилистики примерно так же, как музыка Баха от нынешнего «попса». Воистину, у Чичерина немного было шансов быть по достоинству оцененным своим временем – слишком мало он считался с расхожими мнениями, слишком он не терпел, по его собственному выражению, «популярничания» и «заигрывания с демосом», слишком был откровенен в изложении своих взглядов, часто не совпадающих со сложившейся интеллектуальной конъюнктурой.


Наука политики
Чичерин был одним из первых российских мыслителей, который попытался взглянуть на политику не как на искусство, т. е. сферу, где господствуют интуиция, вдохновение, лицедейство и неожиданность, не как на ремесло, где правят практический разум, жизненный опыт и здравый смысл, а именно как на науку. При этом его постоянное подчеркивание важности в политике фундаментальной теории, философских отвлеченных начал могло бы вызвать иронию – как потуги «книжного червя» вторгнуться в область живых общественных страстей, – если бы он сам не был блестящим политиком-практиком.

За спиной Бориса Николаевича – 20 лет напряженной и плодотворной земской работы, опыт председателя Московской думы, но выше этого опыта он все же ставил умение философствовать, мыслить теоретически. Наступал XX век с его культом реализма, эмпиризма, прагматизма, а он по-прежнему писал, что увлечение практическими соображениями в политике хуже мудрствования, философствования, оторванного от жизни.

Философской модой в политике становился материализм, уверенный в собственной непогрешимости и умеющий «припечатать» оппонента непарламентским выражением, якобы свидетельствовавшим о его близости к реалиям жизни. А Борис Николаевич вдруг изрекал такую тираду: «Если идеализм, витая в облаках, предавался иногда фантазиям и действовал разрушительно на практику, то в нем самом заключалась и возможность поправки: под влиянием критики односторонние определения заменяются более полными и всесторонними. Реализм же, лишенный идеальных, т. е. разумных начал, остается бессильным против самых нелепых теорий»4.

Кстати говоря, он совершенно не разделял существовавшую тогда точку зрения о том, что коренным недостатком социализма является его надуманность, базирование на неких иллюзорных основаниях. Напротив, он видел порочность некоторых форм социализма именно в слишком жесткой их привязке к рутинной, грубо утилитарной практике жизни народа, в их опоре на не всегда разумные потребности широких масс, в их направленности, среди прочего, и на то, чтобы подавить всякую самостоятельность отдельного лица и не дать никому возвыситься над общим уровнем.

Если суммировать вышеприведенные высказывания ученого, то они в принципе сводятся к положению, которое часто повторялось в нашей истории, но почти никогда не выполнялось: нет ничего практичнее хорошей теории. У Чичерина данная мысль звучала следующим образом: даже плохая теория для политики в конечном счете результативнее, чем бездумное следование практическим обстоятельствам. Только наука, «сознательная теория» может «дать ключ к систематическому устройству государственного организма», в то время как «чисто практический ход может привести к этому разве в продолжение многих веков»5.

Правда, Чичерин провидчески предупреждал представителей политической науки и политиков-практиков: «Наука тогда только идет твердым шагом и выверенным путем, когда она не начинает всякий раз сызнова, а примыкает к работам предшествующих поколений, исправляя недостатки, устраняя то, что оказалось ложным, восполняя проблемы, но сохраняя здоровое зерно, которое выдержало проверку логики и опыта»6.

Сегодня, когда мы с трудом и с неизбежными издержками восстанавливаем многие ветви отечественной политологии, подрубленные едва ли не от самого основания, эти слова читать особенно досадно.

Переходя к последовательному изложению политологических взглядов Чичерина, заметим, что многим они наверняка покажутся небезупречными. Однако, на наш взгляд, к ним правомерно применить слова Бориса Николаевича о том, что даже недостатки теории могут нести печать величия, если эта теория сформулирована великим человеком.


Государство
В свете бесконечных споров наших парламентариев о роли, функциях, обязанностях и компетенции государства чрезвычайно любопытными и насущными представляются размышления Б. Н. Чичерина об этом важнейшем субъекте политики.

Будучи по натуре человеком мягким, Борис Николаевич тем не менее был принципиальным противником концепции государства-филантропа. Невзирая на нападки оппонентов-радикалов, он последовательно отстаивал мысль о том, что государство не должно кормить, одевать, обогащать каким-либо образом своего гражданина, чтобы не воспитать у него комплекс нахлебника и не убить в нем инициативность. Все это человек должен желать сам и уметь сделать сам. Государство же лишь обязано защищать всеми доступными средствами честно заработанную собственность гражданина и самую его жизнь как главный вид собственности.

Итак, первая задача государства – это защита гражданина. Но есть и другая, более значимая государственная цель – созидание гражданина, достойного защиты, иначе эта защита теряет смысл.

Чичерин, которого ученые и поэты, социалисты и либералы обвиняли в бесчеловечности и государствопоклонстве, писал: «Разум указывает на общую цель государства так же, как он указывает и на все цели, определяемые общими, безусловными идеями. Эта цель есть гармония развития человека»7. Предваряя вопрос о том, как же и с помощью чего государство будет достигать этой цели, он тут же добавлял, что у него есть такое мощное средство, как воспитание гражданина посредством свободы и правды.

Веря в такие способности и возможности государства по отношению к личности и соответственно призывая политическую науку исследовать природу человека, его свойства и назначение, чтобы быть полезной государственной власти, Чичерин верил и в возможности последней в плане формирования народа. Споря с демократами, он пытался опровергнуть мнение о том, что государственная власть создается народом. Напротив, утверждал он, она сама создает из толпы народ, не только формируя, но и объединяя отдельных разрозненных людей в одно целое. При этом государственная власть, по его мнению, всегда остается средством, а народ – целью.

Тогда же Чичерин пришел к выводу, который подтверждается ныне на наших глазах: «Государство разрушающееся и государство возникающее держатся на одних началах; не имея достаточно крепости в собственной организации, они всю деятельность слагают на отдельные лица, сословия и общины»8. Правда, мы до сих пор не можем определить, разрушается ли, заново ли возникает наше государство, или с ним одновременно происходят оба этих процесса. Но в данном случае нас больше интересует вывод Чичерина о том, что и тот и другой процессы не могут затягиваться до бесконечности.

Всему есть свой конец: государство, которое зиждется на воле и компетенции отдельных лиц и локальных социальных групп, либо гибнет, либо все же создает стройную и целостную систему учреждений мощной исполнительной власти, пронизывающих все политическое пространство общества и способных заинтересовать все его элементы в исполнении воли государства. Третьего не дано.

Говоря о целях, задачах и сверхзадачах государства, ученый предупреждал, что они могут выполняться лишь при определенных условиях.

Во-первых, государству, правительственным органам не должны мешать слои, стремящиеся к насилию и анархии. Во-вторых, государство, проводящие реформы, не должны подстегивать нетерпеливые радикалы, требующие всего и сразу. Тем более если это касается государства, только-только встающего на ноги.

Поэтому столько обвинительной горечи содержалось в следующей оценке Чичериным тогдашнего положения державы Российской: «Долго сдавленное общество, выпущенное на свежий воздух, шаталось, как человек, вышедший из многолетней тюрьмы и впервые увидевший свет Божий. Бродячие элементы всплывали наверх и увлекали умы, в особенности молодежи. В то время уже издавались прокламации, взывавшие к истреблению всех высших слоев общества. Чернышевский держал в своих руках все нити этого движения, организуя и поджигая своих единомышленников. Последовавшие затем великие реформы могли удовлетворить и привязать к правительству разумных людей, но социал-демократам, мечтавшим о разрушении всего общественного строя, они казались ничтожеством»9.

Как ни странно, Чичерин не придавал большого значения проблеме разделения властей в государственном устройстве, т. е. той проблеме, которую сегодня многие считают ключевой. Он весьма пренебрежительно замечал: «Разделение властей по отраслям – на законодательную, исполнительную и судебную – составляет вопрос второстепенный, хотя и оно имеет свое значение. Верховная власть может быть неразделенная или раздельная, простая или сложная. Первая форма, в свою очередь, подразделяется на монархию, аристократию и демократию, смотря по тому, кому присваивается власть»10. Кстати говоря, монархию и демократию .он четко отделял от деспотии и охлократии, называя последние не формой и образом государственного правления, а болезнью государства, его неорганическим состоянием.

Касаясь вопроса о том, какая форма государственного устройства лучше, Чичерин полагал, что хороша любая, которая вытекает из всей истории и особенностей народа и, следовательно, лучше служит личности и обществу в целом.

Главное же, от чего зависят, по его мнению, устойчивость и прочность государства, – это от наличия в его теле определенных элементов. «Природа государства, как и всякого органического тела, – писал он, – заключает в себе элементы двоякого рода: постоянные и изменяющиеся. Без первых оно теряет свою личность, без вторых оно не может совершенствоваться. Первому соответствуют наследственные правители, второму – выборные; первому – недвижимая и неотчуждаемая собственность, второму – движимая и отчуждаемая»11.

Рассуждая о первом элементе, Чичерин не лукавил ни перед читателями, ни перед собой. Понимая, насколько его взгляды будут непопулярны в научной среде, он тем не менее с максимальной определенностью и честностью утверждал: «Просвещенный абсолютизм, дающий гражданам все нужные гарантии в частной жизни, содействует развитию народного блага гораздо более, нежели республики, раздираемые партиями»12.

Что касается другого элемента, то он заслуживает особого разговора, ибо тема народного представительства была, пожалуй, главной в теории и практике ученого.


Народное представительство
Чичерин однозначно считал, что народное представительство, выборность политического управления суть залог политической свободы. Самые теплые и вдохновенные слова в его политологических работах принадлежат именно представительским учреждениям, особенно земству. Сколько чувства, например, заключалось в следующей его тираде: «Едва ли в России найдется другая среда, которая бы до такой степени приходилась чувствам и потребностям порядочного человека. Это не собрание чиновников, всегда имеющих в виду, что думает и скажет начальство; это не съезд дельцов, заботящихся единственно о частных своих интересах; это не ученое сословие... это и не городское общество, где нередко выставляются вперед весьма необразованные элементы; наконец, это и не дворянское собрание, которое и по составу, и по способу производства дел представляет собой какую-то бестолковую сумятицу. Земство есть цвет дворянства, поставленный в самые благоприятные условия для правильного обсуждения общественных вопросов; это – собрание независимых людей, близко знающих дело и совещающихся о тех жертвах, которые они готовы принести для общей пользы»13.

В этих, казалось бы, продиктованных лишь эмоциями словах при внимательном прочтении обнаруживается целая концепция политического представительства. Из нее следует, что земцем (депутатом) может быть человек следующих качеств: дворянин; независимый от обстоятельств; компетентный; бескорыстный; поставленный в благоприятные условия для общественной работы.

На первый взгляд, есть все основания обвинить Чичерина в элитаризме, политическом аристократизме, но прежде познакомимся с логикой его рассуждений. А логика такова: в политике должны участвовать не те, кто желает, а те, кто может; не все граждане, а лишь наиболее способные и умелые. Исходя из этого он решительно отвергает идею тотального участия в территориальном и государственном управлении всех слоев населения.

«Но все ли граждане без различия должны быть призваны к представительству и достигается ли государственная цель возможно большим положительным влиянием массы?» – неоднократно делился сомнениями Чичерин и добавлял: «Вот вопросы, от решения которых зависит доброкачественность государственного устройства. Если цель государства состоит в гармоническом развитии человечности в народе, а первое условие для этого – свобода и безопасность (разумеем под именем последней правомерное принуждение, охраняющее свободу), – то представлять народ могут только те, которые, обладая наибольшей свободой, всего более ею дорожат, а вместе с тем имеют наиболее интереса в твердости общественного порядка, собственники»14.

К таким людям он и относил дворян – не в силу, конечно, их «голубой крови» или врожденных политических способностей, а потому что именно этот социальный слой обладал определенной образованностью и воспитанием. Но главное заключалось, по его мнению, в том, что дворяне были собственниками.

Вопреки бесчисленным своим оппонентам он считал именно собственность стержнем и «истинной связью политического тела». Поэтому-то, полагал Чичерин, политические права граждан должны быть соразмерны с их состоянием, и значительное имущество составляет первое условие, необходимое для представителя.


Плюсы и минусы местного самоуправления
Одним из характернейших методологических приемов политологии Чичерина было тщательное взвешивание всех «за» и «против» того или иного политического действия или решения. Выступая горячим защитником местного самоуправления, он тем не менее весьма подробно выявлял и описывал не только преимущества, но и недостатки, возможные пагубные последствия введения местного самоуправления.

К сожалению, эта метода замечательного земца была напрочь забыта. В результате многие политические и экономические неудачи последних лет связаны именно с некритическим восприятием, фетишизацией местного народовластия, с тем, что в нем первоначально виделись лишь одни достоинства и никак не предполагались издержки – тем более значительные, чем меньше соответствовали формы народовластия региональным особенностям, традициям, культуре, местному менталитету.

Поскольку эти проблемы являются для нашего общества и сегодня одними из наиболее «горячих», изложим аргументацию Чичерина в более развернутом виде.

ЗА местного самоуправления:

  1. Местные нужды ближе местным жителям, и они лучше знают свои дела.

  2. Самоуправление развивает в гражданах самостоятельность, энергию, предприимчивость. Люди привыкают полагаться на себя.

  3. В провинции развивается местная общественная жизнь, делающая ее привлекательной для проживания.

  4. Самоуправление связывает администрацию с народом. Между ними преодолевается отчуждение.

  5. Самоуправление дает гражданам знакомство с общественными делами, они осознают, что можно, а чего нельзя требовать от правительства. В них воспитывается политический реализм.

  6. Самоуправление создает своего рода банк способных граждан, из которых государство может черпать резервы, взращивать политических лидеров, знающих жизнь провинции, рядовых избирателей.

ПРОТИВ местного самоуправления:

  1. Оно воспитывает зачастую местный эгоизм, сосредоточенность лишь на местных и частных интересах.

  2. В провинции, как правило, не хватает квалифицированных и специально подготовленных сил для компетентного управления, так как наиболее способные кадры выезжают в центр. Поэтому управление малокомпетентно, рутинно, чванливо, нацелено не на перспективные, а на сиюминутные интересы.

  3. Личные отношения в провинции подминают под себя общественные, процветают кумовство, родство, землячество, интриги, делячество.

  4. Интересы местного меньшинства подавляются большинством, что является слабой стороной всякого свободного правления, где нет высшей, сдерживающей и усмиряющей власти15.

Из последней фразы явствует, что Чичерин не противопоставлял, как это принято в настоящее время, местное самоуправление достаточно сильной и мощной центральной власти. Более того, он считал, что именно в условиях компетентной и эффективной центральной власти и может процветать местное самоуправление. Поскольку Чичерин четко различал функции государственные и местные, государственную власть и власть муниципальную, земскую как взаимодополняющие, а не взаимоисключающие политические механизмы, то он искал лучшие формы их взаимодействия, а не конфронтации.

Кстати сказать, Чичерин неоднократно убеждался, к чему может привести чрезмерное расширение местной власти при ее недостаточной компетенции и чрезмерных амбициях.

Будучи председателем Московской думы, он однажды договорился с иностранными предпринимателями построить на очень выгодных условиях очистные сооружения в Москве. Однако депутаты проявили свой местный патриотизм (по его выражению, «деспотизм толпы») и единодушно отклонили проект под предлогом опасности «попасть в руки иностранных эксплуататоров». Напомним, что было это не сегодня, а в 1892 году.

Чичерин был далек от того, чтобы чрезмерно полагаться на «общую волю», которую многие отождествляли именно с местным самоуправлением: «Если мы общей волей будем считать не то, что требуется разумом, а то, чего хочет масса, мы придем к ложному смешению общей воли с волей всех, или же вместе с Руссо мы должны будем прибегнуть к совершенно несостоятельным способам для извлечения общей воли из бесконечного разнообразия частных мнений. Воля толпы редко совпадает с требованием разума»16.

Кроме того, Чичерин с большим пиететом относился к центральной власти, видя ее несомненную пользу и необходимость именно для местного народовластия, хотя так же, как и в отношении местного самоуправления, тщательно определял не только ее достоинства, но и основные недостатки.

ЗА политической централизации:

  1. Централизация придает единство и силу правительственной власти. Большие средства, быстрота действий, целенаправленность решений прямо зависят от степени централизации.

  2. Центральная власть возвышается над местными интересами и отношениями и поэтому может быть здесь беспристрастным судьей, охранять интересы меньшинства от несправедливого большинства, интересы будущих поколений от сиюминутных.

  3. У центральной власти более высокая компетентность.

  4. Она располагает большими средствами и может помочь отстающим регионам.

  5. Центральная власть менее рутинна и более инициативна, чем местные власти, и подталкивает их к неординарным решениям.

  6. Она может сопрягать местные интересы с государственными.

ПРОТИВ политической централизации:

  1. Зачастую центральная власть плохо знает местные дела, видит их так, как докладывает «наверх» местная бюрократия, а посему может отдавать неверные распоряжения на места.

  2. Она не имеет достаточного интереса к местным делам, которые могут ей казаться мелкими. Не углубляясь в них, она строит всех под один ранжир, без учета специфики мест.

  3. Централизация ведет к медлительности в производстве дел.

  4. Непременным спутником централизации является формализм, бумаготворчество вместо реальных дел.

  5. Вся общественная жизнь сосредоточивается в столице, а места превращаются в провинцию, хиреют. «Выходит уродливое тело с непомерно развитою головою и атрофированными членами».

  6. Хуже всего, что централизация политического управления отучает граждан от самодеятельности, у них возникают автократические, патерналистские, иждивенческие качества. Местные власти становятся вялыми и безынициативными.

Когда же у Чичерина спрашивали, каким образом, в каких пропорциях должно происходить соединение местной и центральной власти, местного и верховного управления, он отвечал, что главным мерилом здесь является не некий выдуманный эталон, а общественная эффективность, соответствие местных и центральных политических учреждений сложившимся объективным условиям.

«Образ правления, – писал он, – вытекает из всего развития народной жизни, он определяется характером народа, его составом, положением, степенью образования»17.


Политические свободы
Парадоксально, что Чичерин, которого называли «палачом свободы», в действительности был последовательным ее поборником. Он считал, что именно политические свободы способствуют развитию промышленности и духовной жизни народа, и поэтому бороться против них – все равно что бороться против блага своего народа и силы государства. Он мечтал о том времени, когда политическая свобода станет «участницей государственной власти», поскольку «без политической свободы все низшие гарантии сами не ограждены от нарушения»18.

В то же время Чичерин был противником бездумного поклонения политическим свободам, их экзальтированной фетишизации. Поэтому-то и вырывались у него слова, поднимавшие на дыбы его многочисленных оппонентов: «Не скрою, что я люблю свободные учреждения, но я не считаю их приложимыми всегда и везде и предпочитаю честное самодержавие несостоятельному представительству. Политическая свобода тогда только благотворна, когда она воздвигается на прочных основах, когда народная жизнь выработала все данные, необходимые для ее существования. Иначе она вносит в общество только разлад»19. В определенных условиях, считал Чичерин, свободы могут быть и вредны, нежелаемы: «Внезапно водворившаяся свобода мысли и слова, при полном изменении всего быта, должна породить и шаткость понятий, и неумеренные требования, и легкомысленные увлечения»20.

Для того чтобы политические свободы не шли во вред народу, по мнению Чичерина, необходимо предпринять определенные меры. К этим мерам он прежде всего относил необходимость «отделить от политики бедность». Иначе говоря, государство либо должно сделать максимальное количество своих граждан состоятельными, создать мощный «средний класс», либо отлучить от определенных политических свобод беднейшую часть населения.

В последней постановке вопроса видится явная политическая дискриминация, но Борис Николаевич объяснял это тем, что бедность сосредоточена на простейших сиюминутных потребностях и посему не способна на стратегические политические решения.

Интересно отметить, что у Чичерина в принципе совпадают понятия «человек» и «гражданин». Оба они означают стремление и умение подняться над своими личными потребностями для общего блага. В этом плане для него эталоном гражданственности были англичане, и он с видимым удовольствием повторял пословицу: «Общий интерес Англии есть частный интерес каждого английского гражданина». А таковое возможно лишь там, где принижающая помыслы и стремления человека-гражданина бедность в массе своей преодолена. Любопытно, что такую же точку зрения высказывал и такой не похожий на Чичерина теоретик и политик, как князь П. Кропоткин, цитировавший:

Не говори мне о свободе:
Бедняк останется рабом.

Другой гарантией разумного и эффективного использования свобод Чичерин считал компетентность. От политики должна быть отделена не только бедность, но и глупость. Впрочем, эта его мысль не требует развернутых комментариев.


Политика и национальный характер
Всех крупных российских мыслителей отличало то, что они никогда не льстили своему народу. Высшей доблестью российского интеллигента было умение сказать всю правду не только верхам, но и низам, что зачастую значительно труднее. Сергей Булгаков, например, прямо говорил о лени и праздности как национальной черте славянства – при всей неисчерпаемой любви к нему.

Никогда не заискивал перед своим народом и Чичерин. Вот характерное его замечание:

«Я полюбил русского мужика, хотя весьма далек от того, чтобы видеть в нем идеал совершенства. Подобные мечты могут питать лишь те, которые никогда к нему не прикасались близко»21.

Перечислив далее ряд позитивных черт, свойственных, по его мнению, российскому простонародью, он с предельной откровенностью дает и такой портрет крестьянства:

«Сколько взаимной зависти и злобы, сколько неуживчивости и ссор ведут к постоянным разделам, какое неуважение к родителям, недоверие к разумному слову при бессмысленном доверии ко всякому проходимцу: рядом со смышленостью часто непонимание самых явных своих интересов, рядом со строгим соблюдением внешних обрядов – полное незнание и непонимание самых элементарных истин религии, при наружном добродушии – дикая грубость, которая делает не только мужика, но и бабу в минуты увлечения готовыми на всякие зверства. За них никак нельзя поручиться, что они величайшим своим благодетелям в порыве исступления не свернут головы»22.

Думается, такая искренность происходит не от позиции стороннего наблюдателя народа, а именно потому, что автор чувствовал себя его частицей, что ему и давало моральное право для максимальной резкости и откровенности.

Кроме того, вскрывая негативные черты национального характера, ученый, как правило, объяснял объективные причины их происхождения. Утверждая, в частности, что национальной российской чертой является неумение обращаться с деньгами, он поясняет: это произошло оттого, что россиянам слишком редко приходится держать значительные деньги в руках. (Добавим от себя: если эта причина верна, то названную черту, по-видимому, не преодолеть никогда.)

Выявление негативных характеристик национального характера не носило ни у Чичерина, ни у его единомышленников самодовлеющей, какой-то мазохистской направленности. Это было лишь научное фиксирование фактора, существенно влияющего на политику. И без учета во всем объеме данного фактора никакая эффективная политика невозможна.

Поэтому-то Чичерин учил начинать разработку любых политических стратегий, планов и решений именно с изучения человека – не выдуманного, не иллюзорного, а реального, такого, каков он есть. Разрабатывают общественные стратегии политики, но воплощают их в жизнь простые люди, со своими не только достоинствами, но и недостатками.

Обладая редкостным в политике даром заглядывать в далекое будущее своей державы (кстати, предсказывать политическое будущее чужих стран куда проще!), Чичерин более всего опасался прихода к власти политиков, которые начнут строить государство, опираясь на свои представления об идеальном гражданине, а не на глубокое знание природы реального массового обывателя.

Соответственно, первостепенной задачей политической науки ученый видел постоянный анализ гражданских, культурных, социально-психологических кондиций, особенностей духовного склада своего народа, дабы избежать навязывания ему чуждых, преждевременных, неприемлемых целей.

На этом, очевидно, стоит закончить краткое изложение взглядов одного из основоположников российской политологии, поскольку именно эти слова должны являться вечным напоминанием политикам всех рангов.

1 Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина: Земство и Московская дума. Москва, 1934. С. 19.
2 Чичерин Б. Вопросы философии. Москва, 1904. С. 38.
3 Там же. С. 348-349.
4 Чичерин Б. Философия права. Москва, 1900. С. 2-3.
5 Чичерин Б. Областные учреждения России в XVII веке. Москва, 1856. С. 589.
6 Чичерин Б. Философия права. С. 24.
7 Чичерин Б. Аксильон и круг // Сборник государственных знаний. Санкт-Петербург, 1877. Т. 3. С. 174.
8 Чичерин Б. Областные учреждения России... С. 49.
9 Там же. С. 93.
10 Чичерин Б. Аксильон и круг. С. 175.
11 Там же. С. 177.
12 Чичерин Б. О народном представительстве. Москва, 1899. С. 51.
13 Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина. С. 20.
14 Чичерин Б. Аксильон и круг. С. 178.
15 Чичерин Б. Курс государственной науки. Москва, 1898. Ч. 3. С. 495-498.
16 Чичерин Б. Аксильон и круг. С. 174.
17 Чичерин Б. О народном представительстве. С. 23.
18 Там же. С. 49.
19 Там же. С. ХІХ.
20 Там же. С. XVIII.
21 Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина. С. 60.
22 Там же.


Петр Струве – защитник права и прав
Российская интеллигенция не может жить без кумиров. Не был в этом плане исключением и конец XIX века. С надеждой и тревогой готовясь встретить новое столетие, значительная часть российской интеллигенции, особенно студенчество, устремляли свои взоры на тех, кто, по общему мнению, обладал даром предвосхищать будущее. Волей судеб в центре всеобщего внимания оказались три колоритные и совершенно не похожие друг на друга фигуры: могучий патриарх российской социалистической мысли Плеханов и два молодых университетских доцента – вдумчивый и академичный Туган-Барановский и изысканно-парадоксальный Петр Бернгардович Струве (1870-1944).

Жизненный и творческий путь последнего, в отличие от первых двух мыслителей, почти не освещен в нашей современной литературе. Мы знаем о нем лишь по нескольким критическим работам Ленина, по вышедшим из спецхранов заметкам Каменева, в которых его бывший кумир назывался «политическим недоноском», по «обличающим» статьям в энциклопедиях.

Но было время, когда российская интеллигенция знавала и другого Струве. Она знала его как автора «Открытого письма Николаю II» (1894 г.), где он защищал земские права и свободы, как участника Международного социалистического конгресса в Лондоне (1896 г.), составителя Манифеста РСДРП (1898 г.). Да и в более поздние годы фигура Струве – при всей ее противоречивости – не затерялась, не поблекла на фоне его маститых коллег и оппонентов. Автор сотен научных и публицистических работ, действительный член Российской Академии наук, профессор, доктор политической экономии и статистики, почетный доктор права Кембриджского университета был всегда на виду и на слуху и у друзей (среди которых, кстати говоря, были такие фигуры, как Брюсов, Вернадский, Марина Цветаева), и у недругов.

Последних же у Струве было всегда немало. К этому давали повод его сложный характер, особенности творчества, перипетии политической карьеры. Плеханов, например, невзлюбил молодого Струве за чрезмерную, как он полагал, самостоятельность в суждениях о марксизме. (Кстати, защищал Струве от гнева патриарха в то время не кто иной, как Ленин.) Коллонтай не нравились его нападки на «ортодоксов» – сторонников резких революционных общественных ломок – и тяга к либерализму. Великий знаток российской интеллигенции академик Д. Н. Овсянико-Куликовский, напротив, корил его за несамостоятельность философских взглядов, за эклектичность.

Встречались у современников и вовсе убийственные характеристики: «Теоретическое миросозерцание г. Струве всегда находится в процессе непрерывного линяния, так что нередко начало статьи и конец ее относятся уже к двум философским формациям... Струве всегда примиряет что-нибудь с чем-нибудь: марксизм – с мальтузианством и критической философией, социализм – с либерализмом, либерализм – с самодержавием, либерализм – с социализмом, либерализм – с революцией и, наконец, революцию – с монархией»1.

Путь Струве в теоретической политологии и политической практике действительно не мог не вызывать у одних недоумение, а у других – неприязнь или ненависть. Он оказывал теоретическую помощь земцам, а потом стал критиком их движения, он давал статьи в первые номера «Искры», а затем пошел на конфронтацию с ней, вначале он превозносил, а затем бичевал социалистическое течение. Политические партии он менял, как светский повеса перчатки: и финская партия «активного сопротивления», и польская социал-демократия, и партия кадетов в определенные периоды считали его своим теоретиком.

Судьба оказалась неблагосклонной к Петру Струве – его долгая бурная жизнь так наложилась на изломы эпохи, что сама оказалась изломанной, растерзанной на клочки, которые собрать сегодня трудно, а то и невозможно.

Проживи Струве меньше, например, Добролюбова, он, будучи молодым автором солидных экономических трудов, мог бы войти в историю как талантливый политэконом, проницательный критик утопических идей народничества.

Проживи Струве чуть дольше Добролюбова, его бы, участника Международного социалистического конгресса в Лондоне, автора Манифеста РСДРП, могли, возможно, причислить едва ли не к основоположникам российского марксизма и канонизировать в свое время в официальной науке.

Отпусти ему судьба срок, сравнимый с жизнью, скажем, Писарева, – остаться б ему в энциклопедиях блестящим и острым публицистом, автором сотен известных в свое время статей, редактором ведущих либеральных изданий.

Если бы его век закончился, как у его друга и оппонента Туган-Барановского, в возрасте расцвета – «акме», то и тогда у него был бы шанс попасть в учебники нашей истории в качестве многостороннего ученого, профессора-энциклопедиста.

Но Петр Струве прожил дольше. Значительно дольше. Его жизни достало и на участие в белогвардейском движении, и на активную политическую деятельность в эмиграции, что и определило идеологическую оценку его творчества в послереволюционный период. Все объяла, впитала в себя его беспокойная гражданская и научная жизнь, все смешала, завязала в тугой узел, рубить который бессмысленно, но распутывать должно.

Так кто же он был: политический «донжуан», из тщеславия совращавший партии, словно неопытных девиц, или политический «овод», видевший свою миссию в том, чтобы «жалить» – критиковать любые политические течения, отступавшие от его социального идеала? Думается, что последняя версия ближе к истине. В то время еще не была сформулирована политологическая концепция легитимности дивиантности, считающая, что такого рода «оводы»-одиночки просто необходимы политике. Может быть, стоит задним числом взглянуть на фигуру Струве и через ее призму.

Но как бы современники и потомки к нему ни относились, необходимо признать, что он весьма многое предугадал и понял в жизни нашего общества. Петр Струве предсказывал отчуждение народа от собственности и власти, попрание прав человека, догматизацию политических наук, возникновение «социалистического милитаризма» и «казарменного социализма», тотальный дефицит и многое другое.

Закономерен вопрос о том, что же позволяло Струве зачастую столь точно предсказывать судьбы своего народа. Да, он был блестяще образован, отменно умен. Но, думается, что ответ не в этом. Один из коллег Струве Сергей Булгаков говорил, что свой народ невозможно понять умом, но только любовью. Думается, что Петр Бернгардович Струве, человек с чужеродной фамилией и отчеством, скитавшийся по Северной, Южной и Западной Европе в течение всей своей жизни, не терял любви и уважения к своему отечеству, что и давало толчок его незаурядному интеллекту к верным прогнозам и предостережениям. К этому, конечно, надо добавить и прекрасное знание им предмета своих исследований – закономерностей политической жизни, и владение методологией научного творчества.


Стиль научного творчества Струве
И статьи, и внешность этого человека отличали подчеркнутая элегантность, изысканность. Впрочем, зачастую даже чрезмерная, заставляющая вспоминать любимую Лениным тургеневскую фразу: «Друг мой Аркадий, не говори красиво». В этой изысканности слога, мышления и внешности порой чувствуется привкус некоей салонной манерности, вычурности, но за ней – большой врожденный научный и литературный талант. Прекрасно владея слогом, остро чувствуя «болевые» общественные проблемы, он, судя по всему, почти не испытывал сопротивления материала при написании статей, создании научных трудов. Схватывая носящиеся в плотной духовной атмосфере рубежа столетий идеи, что называется, на лету, он уже в студенческом возрасте формулировал свои мысли глубже и емче, чем иной профессор. Написанный им в двадцать с небольшим лет труд «Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России» получил в научных кругах определенную известность. А в тридцать с небольшим лет его имя уже упоминается в крупнейших энциклопедиях.

Легкость творчества и гладкость творческого пути, видимо, не стимулировали Струве к фундаментальной и кропотливой академической работе. Он явно избегал трудоемких крупных исследований, не в пример своим ближайшим коллегам Туган-Барановскому или Булгакову. Поэтому вехами его жизненного пути стали сравнительно небольшие по объему работы. Они фрагментарны, иногда противоречат друг другу, но в них, на наш взгляд, немало оригинальных постановок вопросов, особенно касающихся политологии.

Впрочем, чтобы понять некоторые мотивы и особенности его творчества, некоторые причины научных недостатков его работ, предоставим слово самому Струве. «Экономические интересы нынче занимают не только публику, но и писателей разных званий и сортов, т.е. разных талантов, званий и специальностей... Интересы публики не ждут, они в одно и то же время и заражают писателя, и являются для него вызовом. На них необходимо в той или другой форме реагировать, скорее, как можно скорее реагировать. Приходится спешить. Некоторые писатели, и из самых первых по дарованиям, не успевают овладеть предметом настолько, чтобы соблюсти приличия, т. е., говоря прямо, не обнаружить невежества»2.

Эта пространная цитата, возможно, поможет кое-что понять и в особенностях нынешней экономической и политической публицистики. Однако, сравнивая многих авторов той поры со многими современными, можно констатировать, что, подчиняясь общему требованию: «скорее, как можно скорее», первые, среди которых был и герой данного очерка, все же чаще успевали «овладеть предметом настолько, чтобы соблюсти приличия».

Среди различных научных жанров Струве выделял рецензирование. Это приводило к тому, что на его собственное творчество накладывали отпечаток многие из тех, кого он подвергал критике. Это и дало основание академику Д. Н. Овсянико-Куликовскому оценить этого ученого довольно-таки обидными словами: мол, Струве, последовательно переходя от одной немецкой доктрины к другой, был и остался вечным учеником.

Впрочем, сам Струве был иного мнения о том, сколько у ученого должно быть учителей и что лучше: быть патриотом одной избранной раз и навсегда научной школы или же не сковывать себя привязанностью ни к одной из них, а руководствоваться только научной целесообразностью. Поэтому, наверное, он с такой легкостью подхватывал идеи самых различных ученых – Штаммлера и Аксакова, Зомбарта и Шелгунова, Конрада Шмидта и Розанова.

Полемизируя по этому поводу с Михайловским, он высказался так: «Если за мой критический радикализм г. Михайловский и ортодоксальные марксисты считают справедливым лишить меня звания марксиста, то да будет их воля. Я не боюсь быть «диким» и брать то, что мне нужно, и у Канта, и у Фихте, и у Маркса, и у Брентано, и у Родбертуса, и у Бем-Баверка, и у Лассаля». И еще более энергично добавил: «Никогда ни к какой теории я ни в «мавры», ни в рабы или крепостные не поступал и поступать не был бы способен»3.

Подобная позиция не могла не вызывать осуждения. Приверженность школе, направлению, теории, учителю считалась тогда традиционной добродетелью и ценилась значительно выше, чем творческие способности: чувство корпоративности было выше собственного мнения. На это имелись свои глубокие причины. В частности: то или иное направление социальной мысли зачастую было одновременно и политической партией. Поэтому переход к другому учению означал, как правило, отход от своей политической организации.

Соответственно, «дикая» позиция Струве рассматривалась в лучшем случае как ветреность, европейский циничный индивидуализм, а в худшем – как готовность к перманентному предательству. Последний взгляд демонстрировал, например, Плеханов, который, борясь с ревизионистскими, «предательскими» наклонностями молодого Струве, все дальше отталкивал его от марксизма, поскольку тому казалось, что выдающийся оппонент борется с его правом на самостоятельный поиск истины. При всем уважении к интеллектуальной мощи Георгия Валентиновича надо отметить, что своей резкостью и нетерпимостью к любым поползновениям молодых ученых, интересовавшихся марксизмом, на самостоятельность суждений он порой совсем не способствовал вовлечению в коммунистическое движение наиболее талантливой части общества.

Осознавая свои способности, Струве отнюдь не полагался только на вдохновение и интуицию. Он еще в начале своей творческой деятельности детально разработал некое методическое кредо, с которым небесполезно ознакомиться и нынешним молодым людям, вступающим в большую науку.

В научном или политическом труде он более всего осуждал:

бессистемность;
небрежность;
отсутствие строгости изложения, соседство с научными соображениями непринципиальных замечаний, острот и т. д.;
«умственную беспечность» (термин Вл. Соловьева).

Более всего приветствовал:

оригинальность, самобытность мысли, идеи, найденные в практике, а не «вычитанные из книг», положения, отличающиеся «лица необщим выраженьем»;
продуманность выносимых на суд читателей положений;
серьезное отношение к «своим думам»;
собственную точку зрения (ему принадлежит оригинальная перефразировка слов Архимеда «Дайте мне точку опоры...»: «Дайте нам «точку зрения», и мы поймем действительность!»).


Кроме того Струве предупреждал, что использовать весь свой творческий потенциал и методологический арсенал ученый может при наличии трех прав.

Первое – право ученого на любую, не ограниченную идеологическими соображениями научную критику. «Право критики, – экспансивно замечает он, – само по себе есть одно из драгоценнейших прав живой мыслящей личности».

Второе
– это право на защиту от догматизма, который может рядиться в любые одежды – от «интересов народа» до «верности революционному делу». Причем более всего его страшит «злобствующий догматизм», не только опровергающий несогласно мыслящих, но и производящий над ними некий морально-психологический сыск.

Третье право – это право мыслителя на ошибку, на самокритику и пересмотр своих идей.


«Индивидуальная свобода» – главная категория политологии Струве
Свобода... Это слово было, пожалуй, наиболее употребляемым в цивилизованных странах XIX века. Россия в этом плане не составляла исключения. Однако к концу века это слово-клич стало как-то тускнеть. Сработал, как утверждали некоторые философы, элементарный, свойственный особенностям национального характера эффект чрезмерного «забалтывания» слова, приведший к своего рода «усталости термина». Эта особенность была свойственна не только трудовому люду, который в то время еще не имел тесного соприкосновения с такими достаточно отвлеченными понятиями, а и значительной части интеллигенции, которая, если немного перефразировать одного из российских политологов, либо падала перед словом «свобода» ниц, либо вставала перед ним на дыбы.

Неумение спокойно, без излишней аффектации, по-деловому относиться к любой фразеологии, неуемная страсть фетишизации тех или иных слов, превращение их сначала в святыни, а потом в ругательства – поистине злой рок для определенной части российского общественного сознания. Таких мытарств не избежало и «это сладкое слово – свобода». В этих условиях Струве проявил себя как заботливый врач, обложив свое любимое детище всеми мыслимыми философскими, психологическими, экономическими и политическими «компрессами».

Прежде всего Струве высказывал пожелание детализировать, углубить и найти границы применения известного определения, согласно которому свобода трактовалась как осознанная необходимость. Здесь он явно тяготел к позиции Ланге, отмечавшего, что между свободой как формой субъективного сознания и необходимостью как фактом объективного исследования так же маловероятно противоречие, как между цветом и звуком.

Кроме того, необходимость как глобальная характеристика бытия для Струве не была тотальной, которую нельзя ни превозмочь, ни избежать, а можно лишь осознать. В его картине материального мира были свои, если использовать сегодняшние аналогии, «свободные экономические зоны», которые оживляли общий пейзаж суровых общественных законов. Он так и пишет: «В области эмпирически реального мира сколько-нибудь цельное представление о будущем не может быть окрашено сплошь в цвет необходимости. Логически, конечно, все будущее так же предетерминировано, как прошлое... Но в предетерминированном будущем, в котором участвуют наши действия, есть всегда белое пятно, которое воля и свободная деятельность могут закрасить по своему усмотрению»4.

Волюнтаристски прозвучавшее у него «по своему усмотрению» не означало, что свобода, которую он называл условием, средством и целью культуры, зависит лишь от желания субъекта. «Хочешь быть свободным – будь им» – такого вывода Струве не делает. Из его концепции следует другой вывод: хочешь быть свободным – будь готов к напряжению всей своей совести, своей воли и ума своего. В этом плане он предвосхитил бердяевскую формулу «Свобода есть испытание силы» и в некотором смысле был если не глубже, то во всяком случае детальнее своего коллеги. Свобода у Струве скорее способ совершенствования личного сознания, а точнее, как сейчас пишут, «со-знания», т. е. такого в человеке, что стоит рядом или над рациональным знанием, что верифицирует, проверяет это знание на его совместимость с общечеловеческими ценностями, гуманизмом.

Свободный человек, по мнению Струве, – это тот, кто сам, «самочинно» (одно из его любимейших слов) определяет свои цели, делает нравственный выбор между добром и злом. Такой выбор, предупреждает он, – тяжелая борьба, театром которой является душа, борьба не со внешними силами, а борьба личности, раздвоившейся внутри себя на доброе и злое начала. А потому в свободе как сознательной творческой внутренней деятельности всегда много страданий, горечи и скорби, неразрывно связанных с борьбой.

Вот из-за этих-то страданий, полагал Струве, люди чураются личной свободы. (К похожему выводу спустя более чем полвека придут экзистенциалисты, в частности Э. Фромм в своей известной работе «Бегство от свободы».) Но именно эти страдания и тяготы борьбы с самим собой, со своими сомнениями и страхами есть не минус, а главный плюс индивидуальной свободы свободно творящего себя человека. Дело в том, что душа человека прочно хранит память о той борьбе, которая велась ею и в ней, и хорошо чувствует все глубокое отличие этой борьбы за нравственность, завершающейся свободным деянием, от того, что дается без всякой борьбы, само собой, в полном душевном мире.

С этих выводов, собственно, и начались разногласия Струве со многими его коллегами по юношеской революционной деятельности. Если они полагали, что возможность свободного социального творчества эффективнее всего реализуется коллективно, путем объединения усилий соратников по классу, партии, то Струве подчеркивал, что каждая личность должна определяться в этом сложном мире сама, и требовал подчинения этому условию всех форм общественной регуляции, включая политику.

«На понятии личности и ее самоопределения основывается вся нравственность и, стало быть, политика», – писал он и далее добавлял, не желая, очевидно, «уступать» коллективизму, но и надеясь смягчить обвинения в абсолютизации личностного фактора: «Личность не есть единственная реальность в общественном процессе, и потому неверен крайний и исключительный социологический номинализм, но самоопределяющаяся личность есть абсолютная моральная основа всякого общественного строения, и в этом смысле индивидуализм есть абсолютное морально-политическое начало»5.

С этой позиции Струве подходил соответственно и к оценке взглядов на сущность социализма, считая, что никакой подход к общественному устройству не может быть признаваем, если он несовместим с индивидуализмом. С этой точки зрения, настаивал он, и должен рассматриваться социализм, т. е. как этическая и политическая, культурная проблема.

Попытка сделать категорию индивидуальной свободы краеугольным камнем всей своей социально-философской и политологической конструкции была, пожалуй, одной из главных причин разрыва Струве с социалистическим движением. Примат индивидуальной свободы требовал, по его мнению, не только политических гарантий – прав человека, но и экономических – индивидуальной, частной (Струве отождествлял эти понятия) собственности. Кроме того, индивидуальная свобода, как он считал, не могла базироваться на механическом равенстве всех членов общества независимо от способностей, ответственности и старания той или иной личности, что проповедовали в то время большинство теоретиков социализма.


Отношение к социализму
Если внимательно читать работы П. Струве, можно убедиться, что он выступал даже не столько против самой идеи социализма, сколько против извращенных донельзя попыток ее трактовки и воплощения. Особенно бесила его идея тотальной «уравниловки»: «Социализм как обобществление хозяйства, как мыслимый метод наиболее рационального устроения хозяйственной жизни, и социализм как уравнительный идеал – не совместимы один с другим. Кто гонится за уравнительностью, тот теряет или губит хозяйственность, кто стремится к хозяйственности, тем самым должен отказаться от уравнительности»6.

В «Размышлениях о русской революции» Струве развивает и углубляет эту мысль. «В большевизме, – пишет он,– столкнулись две идеи, две стороны социализма, и это столкновение на опыте обнаружило невозможность социализма как он мыслился до сих пор, т. е. как целостного построения.

Социализм требует, во-первых, равенства людей (эгалитарный принцип). Социализм требует, во-вторых, организации народного хозяйства и, в частности, процесса производства.

Социализм требует и того, и другого, и одного – во имя другого. Но оба эти начала в своем полном осуществлении противоречат человеческой природе и оба они, что, быть может, еще несомненнее и еще важнее,– противоречат друг другу. На основе равенства вы не можете организовать производство. Эгалитарный социализм есть отрицание двух основных начал, на которых зиждется всякое развивающееся общество: идеи ответственности лица за свое поведение вообще и экономическое поведение в частности, и идеи расценки людей по их личной годности, в частности по их экономической годности. Хозяйственной санкцией и фундаментом этих двух начал всякого движущегося вперед общества является институт частной или личной собственности»7.

При этом Струве отнюдь не считал социализм вообще и такое его конкретное и специфическое течение, как большевизм, надуманной, нежизнеспособной общественно-политической конструкцией. Напротив, им как раз подчеркивались и объективность, и неизбежность существования определенное время именно самых химерных форм социализма в условиях России, где для этого сложились благоприятные условия,– как экономические, культурные, так и психологические, бытовые.

Прежде всего бытовой основой большевизма, по Струве, являлась комбинация двух могущественных массовых тенденций: стремления каждого отдельного трудящегося работать возможно меньше и получать возможно больше; стремления к коллективным действиям, которые не останавливаются ни перед какими средствами для осуществления первого и в то же время – для избавления индивида от пагубных последствий такого поведения. Эти два стремления, по мнению ученого, существовали и будут существовать всегда, как всегда существовала борьба определенной части общества за то, что Лафарг назвал «правом на лень». Раньше эти стремления подавлялись экономическими и политическими санкциями общества. Когда же вдруг возникла объективная возможность их реализовать, они и были реализованы с помощью тех идеологов социализма, которые в многочисленных брошюрах обещали рабочим сразу после революции четырехчасовой рабочий день и при этом сытость и благоденствие.

Наряду с этим в отличие от многих своих современников Струве не считал, что российская большевистская практика способна скомпрометировать и тем самым уничтожить саму идею социализма. Просто, полагал он, российский «опыт социализма был осуществлен в не пригодных для опытной проверки социалистических принципов условиях общественной среды, еще не созревшей для социализма»8. В будущем же, отмечал Струве в 20—30-е годы, у российского социализма следующий выбор: либо идти по пути милитаризации труда и превращения страны в казарму, либо в противовес своим собственным уравнительным принципам вернуться к экономическому поощрению и хозяйственной независимости субъектов производства.


Революция и реформы
Будучи по натуре реформатором, П. Струве выступал категорическим противником революции, особенно в специфических российских условиях. Революцию как социально-политический феномен он называл «самоубийственным актом» и много страниц посвятил как отвлеченным, так и конкретным размышлениям на этот счет.

При анализе любой революции Струве прежде всего пытался определить ее внешние и внутренние причины. В частности, внешней причиной октябрьской революции он считал явное и тайное вмешательство Германии, пытавшейся, по его мнению, таким образом расчленить Российское государство или по крайней мере ослабить его мощь.

При описании внутренних причин Струве был более изобретателен. К ним он относил российский изоляционизм, враждебное отношение к России западного общественного мнения, которое, как он полагал, было спровоцировано российской интеллигенцией тем, что она безрассудно чернила свою собственную страну. «Мы слишком безоглядно критиковали и порочили перед иностранцами свою страну,– писал он с горечью. – Мы более чем недостаточно бережно относились к ее достоинству, ее историческому прошлому»9.

Другой причиной Струве, по давней нашей традиции, называл действие «инородческого элемента». Хотя, возможно, искренняя боль ученого за историческую судьбу Родины в какой-то степени оправдывает в его устах банальность следующей мысли, к тому же подкрепленной некоторыми фактическими наблюдениями: «Падению России содействовали те инородческие элементы, которые якобы боролись за русскую революцию, но когда эта революция разрушила Россию, весьма быстро и развязно отвернулись от России, став самыми ярыми проповедниками или, если угодно, самыми усердными коммивояжерами германской идеи расчленения России, положенной в основу Брест-Литовского мира»10.

Мы понимаем, конечно, кого подразумевал Струве под эвфемизмом «инородческий элемент». Но надо сказать, что ученый в принципе не был антисемитом. Более того, в своих работах он разоблачал грязную игру, которую порой вело государство, разыгрывая «еврейскую карту». Струве предупреждал, что тоталитарному государству выгодны антиеврейские настроения, поскольку в крайнем случае, когда социальная напряженность достигнет предела, свои политические и экономические промахи оно может свалить на инородческие происки. Так что, называя вышеприведенную причину, он отдавал себе отчет в том, что его могут обвинить и в реакционности, и в дешевом популизме.

Следующей причиной Струве называл известную «гремучую политическую смесь», не раз взрывавшую то или иное государство. Это – «сочетание отвлеченных радикальных идей, на которых была воспитана интеллигенция, с анархическими, разрушительными и своекорыстными инстинктами народных масс»11, вызванными их незрелостью, культурной отсталостью страны вообще. К этому он добавлял демагогию революционных вождей и вожаков, отсутствие у многих из них нравственных принципов и табу.

Наконец, им назывался и основной, доминирующий фактор: «Несчастье России и главная причина катастрофического характера русской революции и состоит именно в том, что народ, население, общество не было в надлежащей постепенности привлекаемо к активному и ответственному участию в государственной жизни и государственной власти»12.

Называя причины революции, Струве – ученый и политик, обладающий конструктивным мышлением, – естественно, не мог не обозначить и те меры, которые позволяют удержать изменяющееся общество в рамках реформ. Такими основными мерами он считал:

искренность и последовательность власти в проведении политических реформ;

необходимость того, чтобы образованный класс понял, что после осуществления демократических шагов опасность политической свободе и социальному миру угрожает уже не от власти, а от тех элементов «общественности», которые во имя более радикальных преобразований желают продолжать революционную борьбу с официальной властью.

Чтобы прочно встать на путь последовательных реформ, необходимо также полнейшее осознание своего положения и неприукрашивание его, каким бы тяжким и унизительным оно ни оказалось. Но и этого мало, поскольку «отрицательного самопознания, смешанного из раздумья, покаяния и негодования, недостаточно, однако, для возрождения нации. Необходимы ясные положительные идеи и превращение этих идей в могучие творческие силы»13.

К таким идеям, способным превратиться в политическую творческую силу будущих реформ, Струве прежде всего относил национальную идею, придавая ей спасительную роль: «Единственное спасение для нас – в восстановлении государства через возрождение национального сознания. После того, как толпы людей метались в дикой погоне за своим личным благополучием и в этой погоне разрушили историческое достояние предков, нам ничего не остается как сплотиться во имя государственной и национальной идеи. Россию погубила безнациональная интеллигенция, единственный в мировой истории случай забвения национальной идеи мозгом нации»14.

Вкладывал же Струве в понятие национальной идеи не обособленность или чванливость нации, не угнетение ею других, а национальное достоинство, гордость и веру в будущее своей Родины.


Либерализм и демократизм
Быть либералом на Руси всегда было не модно, не престижно и даже стыдно. Этому обстоятельству самими либеральными деятелями давались самые различные, порой довольно-таки неожиданные объяснения.

Известный одесский представитель либерального движения – журналист Изгоев, тесно сотрудничавший со Струве в «Русской Мысли», высказывал, например, такое колоритное соображение. По его мнению, суть проблемы коренится в особенностях мистического отношения российской интеллигенции, особенно молодой, к... смерти. Поэтому-то она весьма холодно или полупрезрительно относится к тем, кто, ничем лично не рискуя, выступает за эволюционное преобразование общества, т. е. либералам, и восторженно к тем, кто ближе к смерти, чья работа опаснее не для общественного строя, с которым идет борьба, а для самой действующей личности, – т. е. к радикалам.

Отсюда следовало, что либералам, которые не стреляли в губернаторов, не шли на рискованные «эксы» для пополнения партийной кассы и в худшем случае уходили не на каторгу, а с профессорской кафедры, практически невозможно было владычествовать умами и сердцами российской общественности.

Другой автор замечал по данному поводу одно, как ему казалось, «в высшей степени характерное социально-психологическое явление»: «В то время как члены революционных организаций склонны к величайшему оптимизму, к вере в осуществление самых, казалось бы, несбыточных надежд, члены либеральных и конституционных нелегальных организаций всегда проникнуты скептическим и пессимистическим настроением к своей организации и неверием в свое собственное дело»15. Он объясняет это тем, что члены и тех, и других организаций кооптируются из различных общественных слоев и соответственно различно оценивают дели и блага личной и общественной жизни. Вывод напрашивается сам собой: мизантропичным, пессимистичным, меланхоличным, склонным к саморефлексии и комплексу вины либералам невозможно конкурировать с безудержно оптимистичными, горящими верой в успех представителями радикальных движений.

Струве знал и, несомненно, учитывал эти и многие другие точки зрения, но у него по этому поводу была собственная, – он полагал, что существующее отношение к либерализму определяется в основном неверным его толкованием. В частности, неверным сопоставлением либерализма и демократии.

Бросая, в свойственной ему эпатирующей манере, своего рода вызов устоявшемуся мнению, он пишет: «Я нарочно употребляю термин «либерализм». Вопреки ходячему взгляду на либерализм как на нечто мягкотелое, половинчатое и бесформенное я разумею под этим словом строгое, точное, исключающее компромиссы воззрение, проводящее резкую грань между правом и неправом»16.

Струве определял либерализм «в чистой форме» как признание неотъемлемых прав личности. При этом он особо подчеркивал право «на свободное творчество и искание, созидание и отвержение целей и форм жизни», право на свободу совести. «Первым словом либерализма, – восклицает он, – была свобода совести. И это следует хорошо знать и твердо помнить в той стране, где либерализм еще не сказал ни одного слова»17. Здесь он очень близок к позиции Аксакова, который считал, что «умертвление жизни мысли и слова является самым страшнейшим из всех душегубств».

Раскрывая суть либерализма, Струве делает своеобразный вывод о его соотношении с демократией: «Проблема либерализма... не исчерпывается вовсе вопросом об организации власти... она шире и глубже проблемы демократии; демократия в значительной мере является лишь методом или средством для решения проблемы либерализма»18. Для него либерализм был способом «организации» человека, гражданина, свободной и развитой личности, а демократия – средством «организации» власти для таких личностей.

Трактовка демократии лишь как средства решения проблемы либерализации, конечно, для современного взгляда непривычна, если не сказать больше. Причем это касается не только отечественной политологии.

Если обратиться к влиятельным политологам Запада, то и там, как правило, либерализм и демократию рассматривают как самостоятельные и конкурирующие теоретические парадигмы и, соответственно, самостоятельные политологические течения. Кроме того, их чаще всего сопоставляют не в терминах «цель – средство», а в понятиях «лучше – хуже», «выше – ниже», «важное – неважное».

Д. Битэм (профессор политологии Лидского университета, Великобритания) в книге «Бюрократия», например, определяет либерализм как движение за свободу индивидуального выбора, видящее гарантией этой свободы рынок. Демократия же квалифицируется как массовое участие граждан в определении законов и тенденций коллективной жизни. При этом демократии придается более высокое и важное значение, поскольку проблема распределения власти значимее проблемы рынка; не рынок командует политикой, а политика – рынком. Подобную интерпретацию дают американский политолог А. Стэпэн и другие ученые.

С позицией Струве можно соглашаться или не соглашаться, но она выглядит логически глубже. Согласно Струве, любое массовое участие в законотворчестве и общественном управлении, любой диктат большинства над меньшинством теряют свой смысл, если это не ведет к следующему: свободе отдельной личности; политической культуре отдельных людей, составляющих массы; к высокой гражданской ответственности одной свободной личности перед другой свободной личностью и всем обществом.

Иначе говоря, демократия, по его разумению, должна быть средством обучения личности свободе, культуре и ответственности. Если же у нее нет таких целей, то она способна стать «политическим холерным бунтом», т. е. сражением масс не с болезнью, а с теми, кто пытается лечить общество, но для этого не льстит массам относительно их культурного здоровья, а открыто называет их болезни.

В этом плане интересно сравнить позицию Струве со взглядами еще одного видного зарубежного политолога, на этот раз его современника – Зиммеля. Тот делает акцент на зависимости формы властвования от количественных характеристик субъекта властвования. Выводы его были весьма интересными: властвование одного над группой имеет совершенно иную форму, чем властвование двух, взаимоотношение властителя и подчиненных, его природа, функции – совершенно различны во всех этих случаях.

Но Струве, который, конечно, знал об этих направлениях исследований, все же больше интересовался взаимоотношением формы власти с качественными параметрами субъекта властвования – интеллектуальными, а главное, нравственными характеристиками.

Гармония между формой и субъектом властвования, между демократией и либерализмом, по его мнению, достижима в правовом государстве.


Правовое государство
Если подробнее обратиться к идеям П. Струве о возможных путях развития России, то особую актуальность имеют, как представляется, именно его рассуждения об особенностях построения правового государства.

Надо отметить, что в российской и украинской политологии конца XIX – начала XX века были заложены мощные традиции разработки принципов правового государства. Значительный вклад в мировую науку здесь внесли Б. Чичерин, Вл. Соловьев, Б. Кистяковский и др. Они, например, сформулировали и обосновали требование синтеза истории, культуры и свободы народа. Защищались принципы подчинения всех юридических субъектов закону, а не человеку, более высокого авторитета закона, чем указаний отдельных правителей и даже мнения большинства. Ставилось требование выработки механизмов, препятствующих распространению власти правительства на частные межличностные отношения людей. Выдвигалось предположение (особо обратим внимание читателей на это), что гражданская свобода, т. е. свобода от политического контроля, важнее свободы политической, дающей право на участие личности в государственном управлении.

Обилие подходов к проблеме правового государства, включая неожиданные и оригинальные, все же не помешало Струве и здесь не выглядеть банальным. Тем более, что его в данной проблеме интересовали не узкоюридические, а скорее социально-философские аспекты – критерии совершенства законодательства, соотношение закона и самодеятельности народа, свободы и ответственности, борьбы и компромисса и т. д.

В миниатюрной, но весьма емкой и филигранно проработанной статье «Право и права» в качестве главнейшего критерия совершенства права Струве выдвигает прежде всего реальную его отдачу человеку. Совершенство права, заключает он, определяется не некими внутренними его достоинствами, а тем, что оно конкретно дает личности, социальным группам, как отвечает их материальным и духовным интересам, какие дает им реальные права. Иначе говоря, законы, конституции должны не самосовершенствоваться, украшать себя по своим собственным критериям, а улучшать жизнь общества и личности, раскрепощая ее и наполняя новыми возможностями.

Может сложиться представление, что данное положение есть прямое заимствование мыслей Аксакова, опубликованных в передовой статье газеты «День» еще в 1861 году: «Самое «право» не есть нечто само для себя и по себе существующее: неспособное выражать полноты жизни и правды, оно должно ведать свои пределы и находиться, так сказать, в подчиненном отношении к жизни и к идее высшей нравственной справедливости». Можно вспомнить и еще более ранние идеи Гегеля и других мыслителей. Однако это положение столь часто, в столь различной нюансировке, а порой и столь надрывно повторялось самим Струве, что можно заключить о глубокой его выстраданности, о том, что оно стало своего рода идеей-фикс ученого, когда речь об авторстве уже как-то отходит на второй план.

Надо отметить, что Струве очень дорожил принципом номинализма в политике, применяя его к теории правового государства. Поскольку по-настоящему реальным для него выступал такой номен, как личность, а не «реалии общих идей», их выражение в государстве, праве, то все в общественной жизни он пытался измерить степенью расширения возможностей личности, увеличения ее конкретных ощутимых прав на автономию, защиту, всестороннее развитие и считал эту идею своей, независимо от ее автора. Каким бы совершенным на бумаге ни выглядело законодательство, правового государства нет, пока нельзя сказать любому конкретному мужику: «Встань, голубчик, перекрестись, закон идет»19.

Вдумаемся в слова ученого: «Нет ничего ошибочнее и вреднее, как превращение сложных процессов общественного взаимодействия, общественно-правовых «отношений» в особые существа или «ипостаси», противопоставляемые реальным и живым участникам этих отношений... Это – грубая теоретическая ошибка, воспроизводящая в области общественных явлений старую метафизическую доктрину «реалистов», утверждавших реальное бытие общих понятий и превращавших их в истинные «сущности», управляющие, согласно этому взгляду, миром якобы призрачных отдельностей, миром вещей... Когда мысленно создается фантастическое существо под именем государство, ему охотно приносятся в жертву реальные интересы... объединенных в государственном общении людей. Но так как существо это именно фантастическое, в действительности не существующее, то на место его, конечно, тотчас становится более или менее обширная группа живых людей, для которых очень удобно давать своим, подчас низменным интересам высокую государственную санкцию. Это почти всегда бывает в тех случаях, когда текучее общественно-правовое отношение между людьми, именуемое государством, превращается в самостоятельное существо, или субстанцию, которое можно мыслить отдельно от живых людей и их взаимодействия»20.

Струве был весьма близок к персонализму, но не христианского, как Н. Бердяев, а скорее светского толка. И потому, ища гаранты прав человека, свободы личности, он рассматривает не всю бердяевскую триаду: богово, кесарево и личностное, а, как мы убедились, лишь часть ее, состоящую из двух субъектов: государства и личности.

Диалектика государства и личности в правовом обществе занимала Струве всю жизнь. Именно диалектика, ибо, видя сложность взаимосвязей этих величин, он считал некорректным сам вопрос: расширялась ли в истории сфера влияния государства или же сужалась за счет расширения прав личности? В чем-то, по его мнению, неизбежно побеждает государство: создаются новые области и явления жизни, которые сразу или постепенно подпадают под власть государства; формируется все более обширный и усовершенствованный государственный аппарат со все большими возможностями и притязаниями. В чем-то, однако, и личность наступает на государство, отвоевывая с помощью своей растущей политической культуры и гражданской активности определенные зоны свободы.

Вот этот-то баланс сил между государством и личностью ученый считал чрезвычайно важным для правового государства.

У Струве, по крайней мере в ранний период его творчества, сочетаются признание необходимости важной роли государства и своего рода «госстрах» – перед бездушной, слепой и нетворческой силой государства, которое при всей его косности и кажущейся неповоротливости умеет любую промашку личности, любую ее нерешительность в отстаивании своих прав обратить в свою пользу.

Чего более всего опасался Струве, так это создания такой «гремучей смеси», как централизация государства с тем, что мы сегодня называем научно-техническим прогрессом. «Там, – предупреждает он, – где централизованный государственный механизм заведует всем, все улавливает, управляет настоящим и стремится преднаправить будущее,– там современная техника (в широчайшем смысле этого слова) неизменно больше идет на пользу централизованному аппарату власти, чем самостоятельной личности». Причем, по его мнению, это относится именно к нашей эпохе, поскольку «никогда, ни в одну историческую эпоху отсутствие у личности утвержденных в праве прав не грозило такой культурною опасностью, как в век огромных государств с превосходной сетью железных дорог, телеграфов, с их точно работающим «просвещенным» бюрократическим «аппаратом»21.

Поэтому Струве полагал, что именно в нашем веке личность должна быть постоянно начеку, с тем чтобы на любое техническое новшество, могущее потенциально изменить баланс между государством и личностью, тут же отвечать требованием дополнительных личных прав. По подобной логике даже такое «новшество», как полицейская дубинка, должно немедленно быть компенсировано каким-либо дополнительным законотворческим актом по защите прав человека.

Другим аспектом этого баланса, этого стержня правового государства является контроль всего общества над правопорядочностью власти – более строгий и пристальный, чем контроль над правопорядочностью личности. Дело в том, что государственная власть, нарушающая закон, всегда опаснее во всех отношениях для общества и отдельной личности, чем нарушающий закон отдельный человек. «Власть никогда не должна идти на нарушение права, мотивируя это правонарушениями отдельных лиц. Отношение к праву у власти и гражданина различное. Оба должны ему подчиняться, но власть обязана кроме того и «блюсти права», ибо когда власть по соображениям политической выгоды нарушает право, это по моральному вреду для общества превосходит и все казни, и все убийства»22.

Еще одним важным аспектом правового государства Струве считал его способность к компромиссам между различными социальными группами. Именно с этих позиций он выступал и против безапелляционности, нетерпимости, права кого-либо на окончательную истину, и против абсолютизации теории классовой борьбы.


Политический компромисс
Подробная расшифровка понятия «политический компромисс» выглядит у Струве достаточно убедительно: «Когда я произношу и пишу слово компромисс, я знаю, что это слово имеет в нашем радикальном просторечии смысл чего-то презренного и безнравственного. Под компромиссом разумеют безнравственную сделку со злом, приспособление к неправой силе. Между тем по своей идейной сущности компромисс есть как раз обратное: нравственная основа общежития как такового. Соглашению, или компромиссу в человеческом общежитии противостоит либо принуждение других людей, направленное на то, чтобы подчинить их волю моей, либо отчуждение от других людей, неприступность, отрезанность моей воли от их воли. Противниками компромисса являются либо деспотизм или насилие, либо пустынничество, столпничество, бессилие в миру»23.

Как видим, Струве не только не видит в политическом компромиссе ничего безнравственного, но, напротив, считает его основой общественной нравственности. Эту его позицию можно лучше понять, если обратиться к более ранней работе – «Против ортодоксальной нетерпимости». Из нее следует, что к политическому компромиссу готов лишь тот, кто не пойдет ни на какие компромиссы в плане нравственном, кто имеет свое четкое и непоколебимое представление о главных моральных ценностях – добре, праве и т. д. Такой человек может не бояться компромиссов в других сферах – глубокая нравственная основа непременно остановит его, если он подойдет к опасной черте.

Позиция Струве на сегодняшний взгляд вызывает большую теоретическую да и психологическую приязнь, чем, например, позиция П. Л. Лаврова, считавшего, что политические компромиссы подтачивают революционную веру, а ослабление веры ведет к ослаблению революционной энергии. Да и А. В. Луначарский, утверждавший, что все его миросозерцание, как и весь его характер, не располагают к половинчатости, «к компромиссу и затемнению ярких максималистских устоев подлинного революционного марксизма»24, выглядит, мягко говоря, малоубедительным. Мы уже знаем, к чему ведут максимализм, нежелание поступиться, невзирая ни на что, собственными политическими принципами.

Интересно, что, приветствуя компромиссы как путь к созданию гражданского общества, сам Струве делает меткое замечание, показывающее, что они, как принцип отношений между общественными силами, наиболее эффективны в уже построенном гражданском обществе. В то же время у него есть ценная мысль о том, что государственная власть, которая пошла на компромисс с общественным большинством по принуждению, а не в силу своего органичного желания найти эффективный консенсус, не проведет, а загубит порученные ей обществом реформы. Политический компромисс хорош, когда обе стороны понимают его значение, когда он не подобен вынужденному браку. Иначе он теряет смысл.

У Струве есть замечание и о том, что любой политический компромисс возможен в течение строго определенного социального времени. Задержка с компромиссом весьма быстро его обессмысливает или делает невозможным, так как у одной из оппонирующих или у обеих сторон происходит атрофия способности к соглашению.

Подобные выводы вызывают вопрос: каким же образом без борьбы, путем только компромиссов заменить или использовать во благо общества механизм власти, тормозящей или не терпящей компромиссов? В принципе Струве давал и на это ответ – развитие всех самодеятельных, «самочинных» сил народа, ограничивающих власть «верхов». Ответ, как видим, имеет весьма общий и абстрактный характер, и по сей день его конкретизация является предметом острых споров.


Политическая ответственность
К концепции правового государства можно отнести и постоянно декларируемую П. Струве идею ответственности свободной личности, баланса – уже не между мощью государства и правами личности, но внутри самой личности – между свободой действий и ответственностью за них. Ответственность подлинного гражданина и подлинного политика он понимает весьма многозначно. Прежде всего это высокая личная духовность, проявляющаяся в ответственности личности перед нравственными законами, прогрессом культуры, будущим, Родиной.

Струве как теоретик (а здесь мы рассматриваем его именно в качестве ученого-политолога, но не практика-политика, зачастую отступавшего от собственных доктрин) не считал главным вопросом политики вопрос о захвате власти. Теоретически сама власть для него не была проблемой. Хотя ход его мыслей здесь весьма замысловат: чем меньше компетентность политиков при политической некомпетентности граждан, широких масс, тем больше вероятность захвата власти этими политиками. На первый взгляд, парадоксально?

Низкая компетентность политиков, рвущихся к власти, рассуждает Струве, не позволяет им предвидеть отдаленные последствия своих действий и оценить реальную возможность выполнения своих обещаний массам. А неумение все это предвидеть и оценить как бы снимает с них моральную ответственность, последнее же еще более развязывает руки для некомпетентных действий, для невыполнимых, но привлекательных обещаний и т. д.

Короче говоря, политическая аморальность и безответственность – родные дети политической наивности, некомпетентности.

Правда, он полагает, что бывает и другой, уже своего рода клинический, случай, когда политические деятели безответственны не потому, что они наивны и непрофессиональны, а именно потому, что сознательно аморальны, сознательно ради власти идут на заведомо невыполнимые обещания массам.

Этот путь в политике Струве считал самым опасным с точки зрения захвата власти. Поэтому он одновременно и призывал к противодействию тем, кто изберет этот путь, и отдавал себе отчет в том, что это противодействие может рассчитывать более на гордость своим стоицизмом, чем на удачу. «Вопрос о политической ответственности, – писал он, – ставится в России так резко именно потому, что народные массы до сих пор весьма нередко пребывают в состоянии политического младенчества и чрезвычайно наивно, детски-доверчиво относятся ко всякой проповеди, идущей навстречу их нуждам и желаниям либо их суевериям. Вот почему тем русским политическим деятелям, у которых развито чувство политической ответственности, так трудно получить доступ к умам и сердцам народных масс. В то время как, с одной стороны, массам рисуют – в результате осуществления «захватного права» – самые соблазнительные перспективы, а, с другой стороны, в тех же массах разжигают при помощи суеверий самые противокультурные страсти, – политически зрелая и ответственная мысль морально обязана отстаивать до конца свою позицию, позицию суровой выдержки и последовательного созидания политической и социальной культуры страны культурными средствами»25.

Как можно убедиться, многие идеи Петра Бернгардовича Струве звучат столь современно, что было бы не только непочтительно, но просто неумно, а то и преступно не воспользоваться ими сегодня.

1 Тахоцкий Л. Господин Струве в политике. Санкт-Петербург, 1906. С. 1, 4.
2 Струве П. Наши утописты // На разные темы: Сб. статей. Санкт-петербург, 1902. С. 61.
3 Там же. С. 308.
4 Струве П. Свобода и историческая необходимость // На разные темы. С. 505.
5 Струве П. В чем же истинный национализм? // Там же. С. 534.
6 Струве П. Итоги и существо коммунистического хозяйства. Париж, 1921. С. 23.
7 Струве П. Размышления о русской революции. София, 1921. С. 11.
8 Струве П. Итоги и существо коммунистического хозяйства. С. 15.
9 Струве П. Размышления о русской революции. С. 6.
10 Там же. С. 7.
11 Там же. С. 32.
12 Там же. С. 27.
13 Струве П. Исторический смысл русской революции и национальные задачи // Из глубины: Сб. статей. Москва; Петроград, 1918. С. 237-238.
14 Струве П. Размышления о русской революции. С. 17.
15 Кистяковский Б. Страницы прошлого: Из истории конституционного движения в России. Москва, 1912. С. 131.
16 Струве П. В чем же истинный национализм? С. 539.
17 Там же. С. 542.
18 Там же. С. 539.
19 Струве П. Право и права // На разные темы. С. 522.
20 Струве П. В чем же истинный национализм? С. 533.
21 Там же. С. 553, 551.
22 Струве П. Русская идейная интеллигенция на распутье // Patriotica. Санкт-Петербург, 1911. С. 28.
23 Там же.
24 Луначарский А. В. Великий переворот. Петроград, 1919. С. 45.
25 Струве П. Русская идейная интеллигенция на распутье. С. 28.


Михаил Туган-Барановский: победитель или жертва?
С чем можно для пущей наглядности сравнить наше недавнее отношение к социально-политическим учениям первой четверти века? Конечно, не с научной библиотекой, где все лежит на своих полках и все тщательно изучается. И не с музеем, где экспонаты хоть и не всегда изучаются, но тем не менее сохраняются в запасниках. Даже такая прискорбная аналогия, как кладбище, и то подходит с большой натяжкой. Потому что трудно представить себе кладбище, на котором постоянно бы тасовались, передвигались могильные плиты – на могилы карликов громоздились надгробья гигантов и наоборот, да к тому же изменялись надписи на этих надгробиях по чьей-либо прихоти...

Идеи Михаила Ивановича Туган-Барановского (1865-1919) – экономиста, статистика, социолога, философа, самобытного политолога и политика, человека, известного в свое время в научных и политических кругах честностью и прямотой, лежат, как представляется, пока еще под чужой, убогой плитой с выбитыми, нет – выцарапанными на ней обидными, бездушными, безграмотными словами, явно не соответствующими тому, что они скрывают.

О масштабах личности Туган-Барановского можно судить хотя бы по следующему факту: упоминание его имени в работах В. И. Ленина встречается около 100 раз. Причем Ленин весьма неоднозначно относился к деятельности этого ученого. В ранних, например, ленинских работах встречаются похвальные замечания о скрупулезности его статистики, другие положительные оценки: «...Занимаюсь Туган-Барановским: у него солидное исследование, но схемы, напр., в конце настолько смутные, что, признаться, не понимаю...»1 Чаще, однако, Ленин вел с Туган-Барановским полемику – острую, резкую, злую, бескомпромиссную, посвящая этому порой целые работы: «Заметки по вопросу о теории рынков», «Либеральный профессор о равенстве» и др.

После же смерти Ленина подробного и комплексного анализа научных взглядов и политических идей Туган-Барановского не произвел почти никто. Правда, во второй половине 20-х – начале 30-х годов появилось несколько книжиц типа брошюры А. Гольцмана «Туган-барановщина». (Надо сказать, что ярлык этот был изобретен Н. И. Бухариным в его работе «Империализм и накопление». Николай Иванович, будучи одним из первых советских академиков и популярным публицистом, к сожалению, не удержался от искушения пойти по пути подмены научных аргументов звонкостью и крепостью эпитетов. Но то, что он назвал последователей крупного ученого и честного человека баранами, откликнулось чудовищным эхом: через 15 лет другой «маститый ученый» – академик и прокурор Вышинский – назовет его самого не иначе как свиньей и собакой.)

В позднейших энциклопедиях и справочниках уже нет вульгарных ярлыков, но отсутствуют и достаточно объективные сведения о трудах Туган-Барановского и об их авторе. Например, в третьем издании Большой Советской Энциклопедии упомянуты лишь четыре работы из его обширного наследия. Сам автор индифферентно назван «русским экономистом». А вся характеристика его фундаментального сочинения «Русская фабрика» уместилась в одной осторожной строчке: «Фактический материал и ряд частных выводов и наблюдений сохранили свое значение и ныне».

Исходя из содержания этой строки, никак не догадаешься, что защита докторской диссертации «Русская фабрика в прошлом и настоящем», состоявшаяся 19 декабря 1898 года в актовом зале Московского университета, стала научным и общественным событием, шагом в развитии мировой экономической, социологической и политической мысли. О дискуссии, возникшей в ходе этого, казалось бы, сугубо академического мероприятия, писали «Русские Ведомости». Лучшие ученые того времени с восхищением отмечали глубину мысли, а также то неподражаемое изящество, с которым была написана эта работа.

Еще более скупая информация в «Українській Радянській Енциклопедії». Правда, в отличие от других справочных изданий, где ученого представляют либо «русским», либо «буржуазным» экономистом, здесь сказано, что он являлся «русским и украинским буржуазным экономистом». Далее же следует замечание о том, что, тяготея некогда к легальному марксизму, он «перешел в лагерь ревизионистов, стал апологетом капитализма». Данное замечание характерно для всех справочных изданий, отмечающих также, что весьма непростой жизненный путь приводил ученого и в руководство кадетской партии, и на пост министра финансов Украинской Центральной Рады.

Подобные факты биографии ученого выглядят, однако, несколько иначе, если заглянуть в более ранние справочники.

Из дореволюционных изданий можно, например, узнать, что в 1899 году по личному указанию министра народного просвещения Туган-Барановский был уволен из приват-доцентов «за радикализм».

Впечатляет и то, что политическим соратником Михаила Ивановича была его жена Лидия Карловна – талантливая журналистка, прогрессивная писательница, дочь известного композитора К. Ю. Давыдова, рано и громко заявившая о себе своей борьбой против использования детского труда и умершая на тридцать первом году жизни.

Но оставим столь давние источники. Как ни странно, в БСЭ издания 1947 года вполне доброжелательно сообщается, что Михаил Иванович в последний период своей жизни отошел от политической деятельности и «занимался исключительно педагогической и научной работой в Киевском университете и организованной при его ближайшем участии Украинской Академии наук». Особенно обращают на себя внимание такие оценки его научной и политической деятельности: «видный русский экономист», «совместно с М. М. Ковалевским и М. С. Грушевским редактировал издание «Украинский народ в его прошлом и настоящем», «известен как один из организаторов и видных деятелей дореволюционного кооперативного движения», «автор ряда крупных, пользующихся мировой известностью теоретико-экономических работ». Кроме того, здесь достойно оценивается «Русская фабрика» (кстати, переиздававшаяся перед войной) как работа «богатая и в основном правильная», где «дан талантливый и убедительный анализ развития капитализма в России».

Столь неожиданно лояльное отношение официального мнения к Туган-Барановскому в годы сталинизма не может не вызывать удивления. Оно, как представляется, было связано совсем не с тем, что Сталин отдавал должное научным дарованиям великого теоретика кооперации, а со своеобразной установкой правителя. Сталин, как правило, не тратил сил на борьбу с погибшими не от его державной руки. Чаще он, напротив, пытался сделать их союзниками в борьбе со своими – и живыми, и уже самолично уничтоженными – противниками.

А может быть, секрет заключается в том, что среди тогдашних редакторов БСЭ, кроме одиозных фигур типа Вышинского, были и настоящие ученые – С. И. Вавилов, О. Ю. Шмидт? Они не могли не знать творчества Михаила Ивановича, хотя бы в гимназические годы, по его обзорам в популярном ежегоднике газеты «Речь», где он печатался совместно с другими корифеями науки, например, с великим В. И. Вернадским, с которым поддерживал научные контакты до конца жизни.

Но особенно интересны оценки, которые вернулись в нынешнюю науку по возвращении в нее плеяды выдающихся экономистов 20-х годов.

С большим уважением, как к старшему коллеге, относился к Туган-Барановскому А. В. Чаянов, развивавший многие его идеи.

Н. Д. Кондратьев, чей путь был варварски прерван на пороге выношенных им крупнейших открытий, за которые потом другие получали Нобелевские премии, считал его своим учителем. В 1923 году им была написана работа «Михаил Иванович Туган-Барановский», где он называет его выдающимся русским ученым, «идейным вдохновителем русского интеллигентского общества», «гуманнейшим и своеобразным человеком», главная мечта которого – общество свободных людей.

Общество свободных людей... Это, пожалуй, и есть генеральная научная тема и стимул всей деятельности Михаила Ивановича. Все, что он написал,– это о свободе, о человеке.


Демократия и личность
В самом начале своего творчества Туган-Барановский избрал девизом знаменитое кантовское положение о самоценности человека (и здесь он также оказался близок к В. И. Вернадскому, вынесшему это положение на видное место в своем великолепном эссе «Философские мысли натуралиста»): «В природе все что угодно, над чем мы имеем власть, может служить нам средством, и только человек и с ним всякое разумное существо – есть цель в себе».

Собственно, это правило было главенствующим для немалого числа представителей тогдашней российской политической науки, что дало основания для позднейших их обвинений в «неокантианстве» и «абстрактном кантовском гуманизме», хотя от Канта они зачастую брали, кроме этого положения, не так уж много. Если, конечно, считать немногим стержень подлинной нравственности – веру в то, что возможности каждого человека безграничны и он как бесконечность равноценен другой бесконечности – обществу.

Не умаляя значимости собственных принципов Туган-Барановского, надо заметить, что для значительной части российского научного сообщества личность была отправной точкой, центром и итогом всех политических моделей. Совершенно прав исследователь этого периода В. А. Малинин, который на примере Огарева и Герцена сделал вывод, что они даже не допускали мысли о возможности пожертвовать личностью в угоду какой-либо «политической линии», поскольку их взгляды пронизывало, с одной стороны, беспокойство по поводу того, что политическая регламентация человека может подавить лучшие качества личности, с другой – уверенность в том, что в конце концов все решат просвещение и воспитание человека, развитие его духовности. Это беспокойство и эта уверенность как эстафета передавались всеми поколениями российской интеллигенции.

Михаил Иванович отнюдь не принадлежал к тому благостно-либеральному профессорскому направлению, которое считало, что достаточно осознать важность этических принципов, чтобы поставить человека и его свободу в центр политики. Он понимал, насколько долог и труден путь к человеку, но также и насколько он неизбежен.

Вот характерное изречение ученого: «Царство свободы растет медленно, но неуклонно, в недрах царства необходимости уже много тысячелетий, и каждый шаг человечества вперед есть новая область свободы, отвоеванная человеком у слепой и безжалостной необходимости»2.

Может показаться, что здесь идет речь скорее о свободе, чем о самоценности, превалирующем значении личности человека. Но дело в том, что Михаил Иванович в лучших диалектических традициях не отделял жизнь человека от его свободы. Это потом мы стали переводить из Гете: «Лишь тот достоин жизни и свободы...» Для лучшей части тогдашней интеллигенции, читавшей на основных европейских языках только в подлиннике, это звучало совсем по-иному: «Лишь тот достоин жизни как свободы...»

С этих позиций Туган-Барановский всей душой протестовал против любых политических свобод, отделенных от личности: «Отбросьте учение об абсолютной ценности человеческой личности – и все демократические требования нашего времени окажутся пустым разглагольствованием»3.

Какова же была степень значимости и актуальности такой ориентации в его время? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо вспомнить, с кем из политических мыслителей полемизировал Михаил Иванович и кто полемизировал с ним.

Полемизировал он прежде всего с Пьером Леру – французским социалистом 40-х годов ХІХ столетия. утверждавшим свое авторство на сам термин «социализм» и трактовавшим его вместе со своими многочисленными последователями как общественную организацию, в которой индивидуализм приносится в жертву целому, именуемому обществом, где коллектив всегда безусловно выше и важнее, чем человек.

А с Туган-Барановским полемизировал (прямо или косвенно) целый сонм теоретиков и публицистов, высмеивавших его либерализм, антропоцентризм и непонимание «созидательной силы коллектива», полностью подчиняющего себе отдельную личность. Ярче всех такую позицию, пожалуй, сформулировала Лариса Рейсснер, выступив еще при жизни Михаила Ивановича в «Вестнике народного просвещения» со следующей пламенной речью: «Самому духу нашей Конституции и Советского строя противоречит декларация каких-то личных прав, которые были весьма уместны в буржуазных конституциях; там все исходило от «индивида», от взятой отдельно особи как «естественного» человека с его прирожденными и неотчуждаемыми правами. У нас такого «суверенного» индивида нет и быть не может, у нас господствует не «я», а «мы», не личность, а коллектив, не гражданин, а рабочее царство. И в конце концов, если понадобится коллективу «использовать» так или иначе отдельного «товарища» социалистической республики, то никакие личные неприкосновенности или права не могут послужить препятствием к такому осуществлению «всей власти» трудящихся»4.

Другой непримиримый оппонент Туган-Барановского – уже известный нам А. Гольцман – не только полагал, что отдельного человека необходимо во всем и полностью подчинить коллективу, организации, государству, но и считал, что само мышление индивида надо подчинить плоти – мышцам и сухожилиям.

Если Туган-Барановский преклонялся перед человеком за то, что тот полон тайн, возвышенных стремлений, душевных порывов, то Гольцман видел историческую задачу новой политики в избавлении каждого индивида от всего этого. «Да,– энергично восклицал последний,– вылечить человеческую голову – самая сложная задача. За нее принимается новая культура, она провозглашает свой закон жизни. Она тащит с собой гигантский вентилятор в тысячу лошадиных сил для продувания идей. Выветрить все божеское, небесное, потустороннее, философское. Голова дана для того, чтобы помогать жить плоти»5.

Если Михаил Иванович видел в человеке едва ли не божество, достойное восхищения, то у его оппонента угол зрения был несколько иной: «Человек – это машина, и наиболее ценная машина из всех действующих. Поэтому и усилия победившего труда сводятся к тому, чтобы наиболее бережно сохранить эту машину, использовать ее с наибольшим коэффициентом полезного действия»6.

Если Туган-Барановский считал, что самые высшие политические, даже демократические идеалы не могут оправдать попрания нравственных ценностей, то еще один его оппонент – Н. И. Бухарин – был согласен ради социалистической демократии пойти на некоторые отступления от нравственных принципов и даже вывести политику из зоны действия морали, чтобы в процессе политического действия ненароком не наткнуться на моральные ограничения7.

Кто тогда победил в этой полемике, мы знаем. Но эта победа могла быть еще сокрушительней – и для исторического генезиса личности, и, соответственно, для истории всего «советского» народа, – если бы победившей стороне кто-то не противостоял.

Задав своим исследованиям цель: найти формы демократического устройства общества, способствующие развитию свободной личности, Туган-Барановский основную часть своей научной жизни искал прежде всего те экономические, социальные, политические и духовные условия и механизмы, которые соответствовали бы искомой цели.

Объем теоретической и социологической работы ученым был проделан колоссальный. В итоге он отвергает в качестве стратегической «коммунальную» модель социализма – и в варианте вдумчивого, основательного практика и моралиста Оуэна, где личность подстраивается под заданные формы общежития, и в варианте блестящего социального фантазера и принципиального аморалиста Фурье, где общественные формы подстраиваются под желания, страсти и самые причудливые прихоти личности.

Он исследует все плюсы и минусы и в итоге опять же отвергает модель лассалевского «синдикалистского» социализма, с его всевластием синдикатов, плохо координирующих свои взаимоотношения.

Он делает анализ доктрины «анархического» социализма Прудона, Бакунина и Кропоткина (не того анархизма, который мы знаем по фильмам и частушкам, а своеобразного учения, имевшего свою аргументацию, своих крупных и безусловно честных теоретиков). Этот анализ проникнут истинным уважением к оппонентам – даже когда вскрываются их явные заблуждения. В частности, он убедительно опровергает Бакунина, утверждая, что «социалист-государственник» – не тот, кто ратует за всевластие государственных чиновников и партийных функционеров, за «казарменный социализм», «красный бюрократизм», а тот, кто само государство стремится поставить на службу личности.

Вывод Туган-Барановского таков: оптимальной формой социалистического общественного устройства является государство, но обязательно имеющее механизмы, препятствующие консолидации чрезмерной власти «наверху» и в силу этого – подавлению личности. В качестве таких механизмов (а точнее – двух органически сочетающихся и взаимодополняющих сторон единого механизма) он определяет кооперацию и местное (муниципальное) самоуправление.


Экономические основы демократии
Необходимо вспомнить, что накануне октябрьской революции появилось значительное количество теоретических работ, в которых сущность социализма и, соответственно, социалистической демократии раскрывалась в основном через степень обобществления в форме государственной собственности и через полное равенство в распределении продуктов. Такие взгляды отстаивали довольно крупные теоретики своего времени. А. Богданов, например, в своей книге «О социализме», изданной в 1917 году, писал, что при обобществлении средств производства уже само сознание, что человек работает не на хозяина, а на общество, сразу же даст колоссальный прирост производительности труда, позволяющий сократить рабочий день до 5—6 часов8. П. Пятницкий, опубликовавший в том же году под псевдонимом Кий работу «Что такое социализм?», определял его следующим образом: «Социализм – есть равенство материальных благ в их максимуме на долю каждого»9.

В этих условиях отрезвляюще звучали работы Туган-Барановского «Социализм и кооперация», «Социализм как положительное явление», «В поисках нового мира. Социалистические общины нашего времени» и др. В этих книгах было сформулировано, теоретически и социологически обосновано главное противоречие, подстерегающее, по мнению ученого, новый общественный строй и его демократические институты: крестьянство может стать высокопродуктивным, состоятельным и свободным производителем, лишь будучи в определенной степени обобществлено; обобществить же его с помощью государственных форм, превратив в сельскохозяйственных рабочих,– значит убить личный интерес людей.

Разрешение этого противоречия ученый видел в следующем. Надо не уповать на мистическую силу обобществления самого по себе, а искать оптимальные формы обобществления, которые базируются не на принуждении, а на интересе, точнее – свободном сочетании личных (отвергающих уравниловку) и общественных интересов. Такими формами он считал кооператив, коммуну, общину, артель.

Два последних десятилетия своей жизни Туган-Барановский посвятил тщательному исследованию всех видов и разновидностей мирового кооперативного движения и развития кооперации в России. Он надеялся дожить до того времени, когда кооперация – производственная и потребительская – станет органической частью экономики победившего социализма, даст ей энергию мощных стимулов, создаст сферу формирования личной инициативы, предприимчивости, хозяйственной сметки, подлинного товарищества и подлинной демократии. (Ученый даже просчитывал модели применяемости различных видов кооперации в зависимости от отрасли будущего социалистического хозяйства, показывая, например, что огородничество, садоводство и полеводство требуют существенно различных форм собственности и хозяйствования – от единоличного владения и семейного подряда до государственных хозяйств.)

Поэтому можно понять те горечь и недоумение, с которыми Михаил Иванович отмечает пренебрежение местных властей к кооперативному движению сразу же после революции. Он благословляет некоего В. Анисимова, создавшего коммуну из двухсот семей и уехавшего с этими добровольцами новой жизни поднимать необжитые края за Семипалатинском, и с уважением и надеждой цитирует их программу: «Наша цель – создать трудовую, здоровую, разумную, красивую жизнь, а как это сделать – увидим на месте. Одно установлено нами твердо: хозяйство будет общественным». Показывая эти спонтанные, рожденные инициативой и естественной логикой процессы, ученый безуспешно призывает власти обратить на них внимание и понять, что элементы самоорганизации хозяйства не менее важны, чем железная воля государства, что от них во многом зависит эффективность нарождающегося строя.

Сегодня хотелось бы особенно выделить тот момент, что для Туган-Барановского кооперация имела большее политическое, чем хозяйственное значение. Кооперация для него – это не только мощные стимулы и высокая производительность труда, но и прежде всего основа формирования гражданских, демократических качеств свободной личности. Это – форма преодоления извечного страха простого человека перед тотальной мощью государства, способ избежать всевластия непосредственного начальника.

«Чтобы предотвратить подавление личности обществом, – подчеркивал ученый,– в социалистическом государстве крайне важно оставить открытым путь к совершенно свободным хозяйственным организациям. Таковыми свободными организациями являются в социалистическом обществе трудовые кооперативы различных типов»10. Кооперация, по его мнению, экономически раскрепощая работника, повышает степень его самостоятельности и независимости, делая тем самым его более решительным и смелым в политической жизни, увеличивая его гражданскую компетентность, умелость. Повышает уже тем, что демократизирует уклад жизни работника, прививает универсальные навыки самоуправления, которые могут быть применены как в рамках предприятия, так и на более высоких уровнях, вплоть до государственного.

Это были не голословные утверждения. Анализируя развитие кооперативных предприятий в странах Западной Европы, Туган-Барановский отмечал, что совместное участие крестьян в производственной и потребительской кооперации весьма быстро вырабатывало у них демократические навыки, способности к самоуправлению, формировало независимый строй мышления, общую и политическую культуру, подтачивало агрессивное собственничество, развивало толерантность, столь необходимую для соучастия в производстве и гражданской жизни. Можно говорить об односторонности ученого в его особой пристрастности к кооперации, однако в рамках этой односторонности могли процветать социальный романтизм, утопизм, но не авторитаризм или тоталитаризм. Рассматривая общество как внешнее пространство для развертывания духовных сил человека, он подходил к нему с мерками внутреннего нравственного мира: если в последнем возможен и необходим свободный выбор, то и общество, все его подсистемы должны предоставлять такую возможность. А эта возможность связывалась прежде всего с кооперацией, воздействующей и на политику, и на культуру, и на мораль.

Учитывая особенности подхода ученого, можно, как представляется, глубже понять сущность некоторых взглядов близких к нему обществоведов 20-х годов.

Например, в концепциях и моделях оптимального хозяйственного устройства А. Чаянова, Н. Кондратьева сегодня обычно усматривается лишь утилитарный смысл – насыщение рынка товарами и услугами и т. д. В то же время почти не придается значения тому глубокому политическому, демократическому смыслу, который вкладывался ими в идею кооперации.

Эти ученые не только в теории, но и на практике убедились, что в условиях государственной собственности, при полной экономической зависимости работника от государства в лице его аппарата и чиновников жизненно важно иметь сферу экономической независимости, само наличие которой в обществе не только стимулирует человека как работника, но и делает его смелым в своих убеждениях и политическом выборе.

Характерно то, что ныне практически не встретишь работ, где бы проблема «демократия и кооперация» рассматривалась через призму политического выбора или, шире говоря, выбора вообще. Труды же названных ученых свидетельствуют о том, что их обоснование необходимости сосуществования различных форм собственности – от государственной до кооперативной и индивидуальной – базировалось на понимании такого симбиоза как крупного шага к обогащению возможностей реального выбора личности, с чем напрямую связывалась возможность ее развития, социального и духовного возмужания, обретения истинной свободы и демократии.

Многообразие форм собственности, по их расчетам, давало бы работнику возможность самому выбирать характер, содержание, условия труда и принципы его оплаты: сделать ли, например, ставку на риск, инициативу и сметку или же выбрать экономическую защищенность и исполнительность. Если какие-то формы производственных отношений несовершенны, они должны быть пережиты и отвергнуты самими работниками – для того чтобы новые отношения воспринимались ими как свободно выбранные, а потому и более близкие, чем даже экономически эффективные, но установленные в приказном порядке.

Возвращаясь ко взглядам Туган-Барановского, любопытно сегодня отметить и то, что, придавая кооперации важное политическое значение, он тем не менее был категорически против прямого участия кооперативов и их союзов в политике.

В частности, ученый резко возражал против выдвижения кооператорами своих представителей в органы власти. Такие депутаты, полагал Михаил Иванович, будут в основном ориентированы на отстаивание в парламенте интересов кооперации, в то время как значительно более важно отстаивать общедемократические права и свободы, без которых невозможно нормальное развитие общества вообще, включая и саму кооперацию. Кооператоры могут и должны участвовать в политике, но не как кооператоры, а как граждане своей державы, граждане независимые, умные, компетентные, стремящиеся к обеспечению достоинства всех людей, независимо от их принадлежности к тем или иным организациям.

Нельзя не сказать еще об одной проблеме, поднимавшейся Туган-Барановским и требующей современного осмысления. Рисуя силы, стоящие на пути к подлинной демократии, он создал возможную экономико-математическую (а он был и превосходным математиком) модель развития общественного хозяйства там, где им фактически управляет узурпировавшее власть меньшинство. «Так как в этом хозяйственном строе,– писал ученый,– субъектом хозяйственного предприятия является лишь часть общества, а остальная и большая часть является хозяйственным объектом, то становится возможным такое направление хозяйственного процесса, при котором хозяйство из средства удовлетворения общественных потребностей становится средством расширения производства в ущерб народному потреблению, иными словами, хозяйство перестает достигать своих естественных целей... Производство продуктов, не могущих быть потребленными человеком, увеличивается гораздо быстрее, чем производство предметов потребления человека– пищи, одежды и пр. ... Будет производиться, напр., уголь и железо, которые будут идти на дальнейшее производство угля и железа. Расширенное производство угля и железа за каждый последующий год будет поглощать уголь и железо, произведенные в предыдущем году, и так до бесконечности, пока не будут исчерпаны запасы соответствующих материалов»11.

Не будем комментировать нарисованную ученым картину. Приведем лишь сталинское определение социализма, данное им в начале 30-х годов. Социализм опеределялся вождем как тип производства, где нет эксплуатации, где средства производства принадлежат рабочему классу, где предприятия работают не на прибыль для чуждого класса, а на расширение промышленности для рабочих в целом. Вдумайтесь: расширение промышленности для рабочих в целом! Где уж тут до нужд отдельного труженика с его индивидуальными потребностями, богатство развития которых К. Маркс, кстати говоря, прямо отождествлял с богатством развития свободной личности.

Практическое воплощение таких установок – понижение доли потребления в национальном доходе страны, резкое падение доли зарплаты в чистой продукции промышленности – началось еще на рубеже 1928-1929 гг. И сегодня доля потребления в нашем национальном доходе значительно ниже, чем в любой из развитых стран мира.

Однако в данном случае разговор не об этом. Мы привели обширную цитату из Туган-Барановского, чтобы прежде всего обратить внимание на политическую конструктивность его экономических расчетов. Одним из характерных моментов творчества ученого было то, что, вскрывая какие-либо болезни общества, он, как правило, старался найти и политические способы их лечения. В частности, показав такую возможную болезнь, как пожирающая сама себя экономика, он обосновал и единственный, по его мнению, способ ее лечения – реальное народовластие, в том числе местное самоуправление.


Демократия и муниципалитеты
Интересны мысли ученого о местном (муниципальном) самоуправлении как гарантии освобождения личности от излишней чиновничьей опеки, невозможности отчуждения власти от народа в пользу бюрократии. Он полностью разделял мнение А. Чаянова о том, что старая власть меньше боялась голода и народного восстания, чем народной самодеятельности12.

Основной идеей Туган-Барановского о муниципальных основах демократизации является необходимость наделения местных ячеек самоуправления широкими хозяйственными и социальными правами. «При распределении хоззадач между государством и различными муниципалитетами должно быть правило, чтобы все, могущее быть выполнено муниципалитетами, возлагалось на последние»13. В этом, собственно, и состоял ключ к его представлениям о гражданском обществе с сильной экономикой.

Ученый мечтал, что со временем местное самоуправление в нашей стране не только получит качественно новый уровень развития (а определенные его традиции складывались еще до первой мировой войны, когда в Киеве, например, даже прошел съезд по вопросам местного самоуправления и самофинансирования), но и превзойдет другие страны. Чтобы иметь точки отсчета, он постоянно и тщательно изучал мировой опыт местного самоуправления.

Попытаемся хотя бы бегло перечислить права, возможности и сферы деятельности органов самоуправления, какими они виделись Туган-Барановскому и его последователям. Они заключаются примерно в следующем:

регулирование поступлений в городскую казну налогов, необходимых для ведения общегородских дел;

подбор и наем городским выборным советом высококвалифицированных специалистов для ведения городского хозяйства (в сравнительно небольшом городе их может быть до тысячи человек, что лишний раз подтверждает истину о схожести управленческого аппарата с летательным,– качество того и другого не характеризуется словами «большой» или «маленький»: аппарат может быть либо работающим, либо неработающим);

надзор за качеством школьного и высшего образования, финансовая помощь новым образовательным программам (этот пункт традиционно считался одним из важнейших в деятельности российских земств);

координация деятельности и помощь многочисленным самодеятельным городским объединениям, определение их «фронта работ» – дежурство в больницах, домах престарелых, ликвидация экологических бедствий и т. д.;

опросы общественного мнения по важнейшим вопросам жизни города;

создание и публикация истории города с упоминанием всех лиц, когда-либо помогавших городскому хозяйству (городской патриотизм считался сильным стимулом деятельности граждан);

контроль за деятельностью городских органов охраны порядка, их руководителей;

проведение городских праздников и многое другое.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Россия между «норд-остом» и бесланом (1)

    Реферат
    Как известно, в России всегда существовали извечные русские вопросы: кто виноват? что делать? и кому на Руси жить хорошо? Последнее десятилетие сформулировало такие же извечные русские ответы с некоторой поправкой на время:
  2. Россия между «норд-остом» и бесланом (2)

    Реферат
    Как известно, в России всегда существовали извечные русские вопросы: кто виноват? что делать? и кому на Руси жить хорошо? Последнее десятилетие сформулировало такие же извечные русские ответы с некоторой поправкой на время:
  3. Российская благотворительность в зеркале сми (28)

    Интервью
    Помоги другому – помогут тебе. 13 сентября Альберту Анатольевичу Лиханову исполняется 75 лет. Накануне своего юбилея писатель, бессменный председатель Российского детского фонда ответил на вопросы редактора отдела культуры газеты «Вятский
  4. Российская благотворительность в зеркале сми (38)

    Интервью
    Помоги другому – помогут тебе. 13 сентября Альберту Анатольевичу Лиханову исполняется 75 лет. Накануне своего юбилея писатель, бессменный председатель Российского детского фонда ответил на вопросы редактора отдела культуры газеты «Вятский

Другие похожие документы..