Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Приказ Департамента здравоохранения г. Москвы от 11.04.2011 №314 «О создании учебно-методических кабинетов (центров)» (вместе с «Примерным положением...полностью>>
'Статья'
Ведь это мы еще не освоили в предшествующем искусстве – замолчать в определенный момент и в тишине, внезапно или постепенно наступающей, так же переж...полностью>>
'Урок'
Ученикам 4-х классов неделя иностранного языка запомнилась путешествием в страну английской грамматики. Ребята, разбившись на команды, вспомнили изуч...полностью>>
'Документ'
Недавно в Москве подряд прошли международная парламентская конференция «Россия-Африка» и деловой форум «Россия–Африка: горизонты сотрудничества». Что,...полностью>>

От автора Моему замечательному земляку и настоящему мужчине Зие Бажаеву посвящается

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Часть вторая. ТЕХНОЛОГИЯ

· Предисловие

· Обуздание власти

· Политический лидер

· Политические антитехнологии и их распознание

· «Идеальная политическая партия»: технология конструирования

· Приложение-практикум

Предисловие
Очерки практической политологии
Один из древнегреческих мыслителей называл политику высшей и даже божественной наукой. Генералиссимус Суворов любил повторять, что политика – это грязь, лицемерие и обман. Нечто подобное устами одного из своих персонажей утверждали и известные писатели-фантасты братья Стругацкие: «Политика – это искусство отмывать дочиста очень грязной водой». Сегодня можно найти стойких последователей и той, и другой точек зрения. Автор же данной работы считает что политика – это вполне обычная сфера деятельности, и участвовать в ней должны не полубоги, не профессиональные лицемеры, а обычные люди.

Другое дело, что политика, как и любая другая сфера профессиональной деятельности, требует от ее участников определенных знаний, навыков, способностей, умений и, конечно, нравственности. В силу этого не каждый человек по своим объективным возможностям может стать политиком, как не каждый может стать, к примеру, летчиком.

Сегодня можно явственно наблюдать, как стремительно падает общественный рейтинг практически всех политических учреждений, организаций и отдельных ранее популярных политиков. Думается, что во многом это связано с тем, что политическая деятельность у нас до сих пор носит интуитивный, полукустарный характер, не обеспечена разработкой специальных методик, технологий, тем, что можно было бы назвать практической политологией.

В предлагаемых очерках автор ставил своей целью рассмотреть определенную часть спектра политических знаний и технологий, необходимых в наших условиях. Обращаясь к широкому читателю, хотелось бы особо обратить внимание на два аспекта, которые зачастую упускаются из вида.

Во-первых, теми, кто участвует в политике или хотя бы рассуждает о ней, не всегда учитываются ее различные возможности в области конструктива и разрушения. Еще древние мыслители учили граждан не заблуждаться на сей счет: конструктивных возможностей у политиков значительно меньше, чем разрушительных. А проще говоря, у политики весьма мало средств «сделать обществу хорошо», зато «сделать плохо» – средства безграничны.

Во-вторых, если политика – это игра, как считают многие, то это игра на органе, а не на фортепиано. Игра на органе считается сложнейшей, поскольку между ударами музыканта по клавиатуре и возникновением звука в трубах органа проходит определенный период, и музыкант играет как бы на упреждение. Очень похоже обстоит дело и в политике. Позитивные результаты тех или иных энергичных действий политика могут возникнуть лишь спустя длительное время. А общество не ждет... То есть ждет.


Обуздание власти
Феномен власти лишь недавно стал объектом исследования нашей политологии. До последних времен власть имущие блокировали и решительно пресекали даже робкие попытки представителей политических наук, социологов и психологов собрать какие-либо эмпирические данные, позволяющие составить полное и объективное представление о носителях политической власти, выявить их сущностные характеристики, функциональные возможности и т. д. Отсутствие эмпирической базы данных о данном объекте органически сочеталось с догматизированной общей теорией или философией власти, сводившейся к нескольким абсолютизированным вульгарным максимам типа «власть не дают, власть берут».

Построение же правового государства требует глубокого научного знания сущности и природы политической власти. Последняя может быть как мощнейшим механизмом, средством создания такого государства, так и главным и непреодолимым препятствием на этом пути. Отсутствие традиций исследования власти сегодня в известной мере компенсируется массовостью современных разработок этой темы. С другой стороны, существует обширная мировая литература, которую вчера дружно замалчивали или подвергали тотальной критике, а сегодня так же дружно (а часто и некритично) используют наши политологи.

Короче, политическая власть – это один из важнейших объектов исследования и осмысления в обществе, которое стремится облечь себя в форму правового государства. Это объект сложный, специфический, требующий всестороннего анализа, ломки старых идеологизированных стереотипов и создания новых интерпретаций.


Определения политической власти
Политическую власть политологи рассматривают, как правило, в качестве одного из видов власти вообще, соответственно начиная с определения общей сущности власти. К характерному такому определению можно отнести следующее: «В общем смысле власть – это способность и возможность осуществлять свою волю (классом, группой, личностью или партией, государством и т. д.), оказывать определяющее воздействие на деятельность, поведение людей с помощью авторитета, права, насилия и других средств»1. Данное определение, перефразирующее более ранние дефиниции в научных энциклопедиях, очень близко к известным высказываниям о власти М. Вебера, раскрывавшего сущность власти именно через возможность какого-либо субъекта проводить свою волю в тех или иных социально-политических взаимодействиях.

В подобном ключе было выдержано и одно из самых лапидарных в научной литературе толкований власти американского политолога Г. Саймона: «А имеет власть над В, если А обусловливает поведение В».

Схожесть общих определений власти учеными представителями различных времен и народов говорит о том, что на сегодняшний день здесь достигнут консенсус, и прироста знаний о власти необходимо искать скорее в детализации понятия власти, чем в его коренном переосмыслении.


Признаки и функции политической власти
В зарубежной политологии существует обширная литература, посвященная описанию признаков и функций политической власти. По мнению зарубежных политологов, в процессе политических отношений власть проявляет себя через следующие основные признаки и функции:

1) принуждение (прямое или косвенное);
2) приманивание (подкуп, обещания, посулы);
3) блокирование последствий (то есть помеха конкуренту в борьбе за власть);
4) «создание требований» (искусственное формирование нужд, которые может удовлетворить лишь агент власти, своего рода политический маркетинг);
5) «растяжение сети власти» (включение дополнительных источников зависимости субъекта власти);
6) шантаж (угрозы в настоящем или посулы бед от неподчинения в будущем);
7) подсказки (ненавязчивое внедрение в массовое сознание выгодных власти установок или предрассудков);
8) информационный – прямой и косвенный – контроль (путем предостережений, рекомендаций, мести и т. д.).

Все эти характеристики, как, впрочем, и обобщения типа «любая власть развращает, но абсолютная власть развращает абсолютно», в зарубежной политологии относятся, как правило, к политической власти вообще, без выявления ее социальных оснований и спецификаций. Считается, что власть обладает некоей демонической иррациональной силой, вследствие которой не носитель власти наделяет ее собственными характеристиками, а политическая власть как бы переделывает по своим канонам природу, существо своего носителя – будь то класс, социальный слой, партия, правительство или парламент.

В недавние времена все эти положения в нашей литературе горячо оспаривались и подвергались уничтожающей критике за их «абстрактный», то есть вне- или надклассовый характер. Многие наши ученые, в противовес обозначенным попыткам описать универсальные признаки и функции власти, утверждали, что последние полностью зависят от классовой, социальной сущности носителя политической власти. Учет данного момента безусловно важен, однако практика последних лет и переосмысление нашего опыта убеждают, что политическая власть, действительно, вполне определенным образом воздействует на своего носителя, как и его качества – на саму власть.

Поэтому строящееся правовое государство обязано учитывать характерные признаки, функции, тенденции развития политической власти и уметь вовремя погасить их негативные последствия и черты либо не допустить их перерастания за определенные границы. Например, принуждение – это характерный признак и функция любой политической власти. Здоровое общество невозможно построить на одних позитивных стимулах, так же как невозможно построить здоровое общество на одном принуждении и насилии. Соответственно задача правового государства – строго соблюдать меру в соотношении позитивных стимулов и принуждения. Это в определенном смысле и есть политика. Многие противоречия и кризисные ситуации сегодняшнего дня связаны именно с нарушением баланса между деятельностью стимулирующих общественных механизмов и принудительной функцией властных политических институтов. Принуждение было фактически изъято из функций власти до того как заработали позитивные стимулы активной и рациональной общественной жизни гражданина.


Энергия политической власти
За каждым действием, актом политической власти обычно стоят определенные интересы социальных слоев и групп. Именно эти интересы, их всевозможные комбинации питают власть энергией, дают ей волю, подталкивают к решительным действиям.

Однако данный энергоноситель нельзя абсолютизировать. Интересы выступают движителем власти в условиях достаточно зрелой социальной и политической жизни, когда основные социальные слои осознали свои собственные глубинные и стратегические потребности и создали политические институты и механизмы адекватного удовлетворения этих потребностей.

На менее зрелых стадиях общественной жизни источниками энергии политической власти, как отмечал уже известный нам Б. Н. Чичерин, могут выступать не интересы, а предрассудки. Сегодня подобная тенденция, к сожалению, проявляется не с убывающей, а со всевозрастающей силой. Многие субъекты современной политической власти (как отдельные лица, так и целые общественные организации, движения, партии), возникнув на гребне предрассудков масс, целенаправленно используют именно данный вид социальной энергии.


Политическая власть и политические институты правового государства
Политическая организация правового государства как ансамбль определенных политических институтов есть по своей сущности институализированные отношения основных социальных групп по поводу власти и общественного управления. Эти политические институты, овеществляя, венчая собой властные отношения, являются поэтому важнейшим инструментом развития общественного организма. Но они же могут стать его терновым венцом, если их изменение не поспевает за развитием этих отношений или же если в них данные отношения материализуются искаженным образом.

В идеале наша система политических институтов задумывалась таким образом, чтобы через Советы, партии, профсоюзы (выполняющие, кстати говоря, в любом правовом государстве широкие политические функции), другие общественные институты эффективно отражать развивающиеся по своим собственным законам властные отношения и способствовать их совершенствованию, но в реальности все получилось иначе. Эта система по сути заморозила жизнь политической власти, уничтожив объективно необходимый характер властных отношений субъектов политики, предполагающий взаимодействие, взаимовлияние, обратную связь между всеми потенциальными институтами власти, а не просто командование одним из них всеми остальными.

Разрушая свою субстанциональную основу, система тем самым встала на путь самоликвидации. Не выполняя свое основное предназначение – представительство, согласование, координацию, формирование определенных интересов всех субъектов, вступающих во властные отношения, система неизбежно должна была эволюционировать в политическую монополию, авторитаризм, а затем и в тоталитаризм. Что и случилось.

Это выразилось даже во внешнем, количественном аспекте, заключавшемся в том, что большинство из созданных институтов, входящих в политическую систему для выражения властных интересов широких слоев, стали принимать все меньше решений, не говоря уже об их содержательной значимости и реальном воздействии на жизнь общества. Например, высший представительский орган власти своего времени – Всероссийский съезд Советов – за первые пять лет своего существования (1917-1922 гг.) обсудил и решил 97 вопросов государственной важности, за последующие же четырнадцать лет интенсивность его работы снизилась в шесть раз.

Для того чтобы реанимировать, более того, кардинально усилить способности и возможности политических институтов по радикальному реформированию общества, необходимо, как представляется, в ходе их преобразования освободиться от некоторых еще бытующих взглядов на их главные функции. Один из них заключается в том, что политические институты рассматриваются исключительно как механизмы захвата и удержания власти в интересах одного или нескольких классов.

Подобное определение, очевидно, не является исчерпывающим. Во-первых, овладение властью – это лишь определенный этап в длительном генезисе основных политических институтов общества и государства.

Во-вторых, необходимо учитывать, что власть различается по своей форме, специфике, характеру, основе. Говоря о власти того или иного политического института, необходимо не только вскрыть ее социальную природу, но и исследовать ее характер, отличать власть, основывающуюся на силе и принуждении, от власти, базирующейся на авторитете и компетентности. Соответственно каждый политический институт правового государства не только должен выполнять свою функцию, но и неукоснительно пользоваться своей собственной формой власти.

Кроме того, характер, форма власти политических институтов существенно изменяются в зависимости от того, в рамках какого общественного устройства, каких культурных условий они функционируют.

Таким образом, задача подлинной демократической системы в лице ее властных организаций и учреждений – не просто захватить и удержать власть, но и придать самой власти существенно иной, чем она имела в тоталитарном государстве, характер, выйти на более высокий уровень преодоления отчуждения простого гражданина от власти, политического, государственного управления.


Политическая власть и общественное регулирование
Политическая власть как система властных субъектов, институций – это механизм общественного регулирования и управления. Специфичность ее заключается в том, что объектом ее непосредственного воздействия выступают на этапе правового государства уже не вещи и не люди, что характерно для тоталитарных режимов, а все виды общественных отношений: экономических, социальных, духовных. Точнее говоря, главной ее функцией все более становится создание общественного режима благоприятствования для оптимального саморазвития, самодвижения этих отношений.

При описании целей и функций политической системы необходимо разграничение понятий «власть» и «управление», потому что эти понятия не только частично совпадают, но и существенно различаются: власть – это всегда управление (в той или иной форме, тем или иным субъектом), но управление – далеко не всегда власть.

Чрезмерная концентрация определенной формы власти, всегда возникающая при монополизации политической системы, сведении к одному реальному ее субъекту (что, как правило, сопровождается умножением субъектов формальных, не играющих реальной роли), подтачивает способность политических органов к управлению. Подобное происходит вследствие того, что:

а) эти монопольные органы утрачивают ответственность за результаты своих решений, поскольку контролируют сами себя;
б) центральные институты власти утрачивают ощущение границ собственной компетенции, что приводит к своего рода «беспределу», то есть расширению зоны их властно-управленческого воздействия на общество сверх разумных пределов.

В результате всего этого вместо собственного объекта политического управления правового государства – общественных отношений (то есть базовых отношений социальных групп между собой и государством по поводу сущностных аспектов общественного устройства: собственности, социальной справедливости, доступа к духовным ценностям и пр.) объектом управления политики становятся отношения в обществе (то есть бесчисленное, неохватное множество всевозможных частных социальных, хозяйственных, нравственных и иных отношений). Соответственно вместо управления властью, обществом с помощью законов возникает непосредственное управление политической властью, вещами и людьми. Необходимо особо подчеркнуть, что в социальной философии категории «общественные отношения» и «отношения в обществе» строго разведены. Их взаимная подмена в теории приводит к бесчисленным издержкам в общественной практике.

Реформа политической системы по вектору правового государства как раз и должна быть направлена на то, чтобы изменить ее структуру, переориентировать ее институты, направив их на решение главных общественных задач, а не на тотальную регламентацию частных вопросов.

Главной функцией политических институтов и субъектов власти должно стать научное управление и регулирование общественных отношений, основанное на постижении их объективных законов и закономерностей саморазвития.

Целью
же властных субъектов при подобном подходе выступает такая взаимосвязь между ними и общественными отношениями, когда первые обеспечивают наиболее оптимальные условия для динамичного развития последних. При этом регулирующее вмешательство субъектов власти в процесс развития экономических, социальных, духовных общественных отношений будет определяться строго необходимой мерой, отражающей глубинные интересы общества. Не случайно политологи отмечают, что власть тем успешнее выполняет свои функции, чем меньше ей приходится о себе заявлять. Сила власти зависит не от количества охватываемых ею функций, а от эффективности выполнения именно своих, сугубо властных функций.

Четкое определение специфических функций и задач субъектов власти при четком, компетентном, объективно обоснованном разграничении и создает запас политической прочности демократии, составляет костяк правового государства.


Демонополизация власти, разделение властей
Проблема демонополизации власти и разделения властей традиционно считается в политологии одной из наиболее фундаментальных. В нашей литературе эта проблема, однако, зачастую упрощалась, сводилась лишь к количественному или формальному аспекту – подчеркиванию необходимости плюрализации субъектов власти, разделения монопольной политической власти на законодательную, исполнительную и судебную.

Аспект формы, количества субъектов власти, безусловно, имеет важное научное и практическое значение. Социологи и политологи прошлого убедительно обосновали следующую фундаментальную парадигму: «Властвование одного над группой имеет совершенно иную «форму», чем властвование «двух», взаимоотношения властителя и подчиненных, его природа, его функции совершенно различны в первом и во втором случаях»2.

Тем не менее сводить проблему разграничения властей к количеству субъектов власти
или к самому факту разграничения вряд ли плодотворно.

Прежде всего проблема осложняется тем, что полное разграничение властей, за которое ратуют многие, не только вряд ли возможно, но и вряд ли целесообразно и эффективно с точки зрения политической практики. Глубокие соображения по этому поводу были высказаны еще в ХІХ веке, на основе обобщения попыток построения правовых государств в Западной Европе. Государствовед К. Франц выдвигал, например, такой тезис: главное для государства, чтобы власть была наделена силой. Поэтому законодательную власть необходимо дополнять разумной и строго выверенной долей власти исполнительной (то есть власти, имеющей реальную управляющую силу)3.

Сегодняшнее разграничение законодательной и исполнительной власти, когда функции законотворчества выполняет первая, а деньгами распоряжается вторая, вполне подтверждает тезис К. Франца. Не имея своей доли в функции исполнительной власти распоряжаться деньгами, Советы во многом оказались беспомощными и бессильными. Для многих Советов неразрешимой проблемой, в частности, оказалась необходимость финансирования научного, информационного и консультативного обеспечения собственных депутатов, без чего плодотворность их законодательной деятельности была поставлена под вопрос.

Таким образом, на построение правового государства превалирующее влияние оказывает не столько сам факт разделения властей и тем более механическое увеличение субъектов того или иного вида власти, сколько пропорция, объем, в которых власть распределяется между теми или иными ее субъектами. Первым, кто отметил этот существенный момент, был английский философ XIX века Джозеф Пристли. Его рассуждения достойны того, чтобы и сегодня обратить на них внимание: «Чрезвычайно важно проводить различие между формой и объемом власти в управлении, ибо многие правила в политике зависят от одного из этих явлений, между тем как в широком употреблении они приписываются другому из них.

Сравнительно мало значения имеет то обстоятельство, кто является правителем, сколько их и как долго продолжается их служба, если только их власть одна и та же во время пребывания на службе и если администрирование однообразно и определенно. Все различие, которое может возникать в государствах от разнообразия в числе или продолжительности службы правителей, может вытекать только из мотивов и обстоятельств, которые заставляют народных депутатов расширять свою власть или злоупотреблять ею... Управление временных чиновников в демократии или даже самые законы там могут быть такими же тираничными, как и повеление самой деспотичной монархии, и управление в таком правительстве может быть разрушительным для личного благополучия.

Единственное утешение, которое дает в этом случае демократия, заключается в том, что каждый член государства может надеяться на получение места среди высшего чиновничества и, следовательно, разыгрывать, в свою очередь, тирана... Лучшие те правительства, которые лучше всего управляют. Это значит, если власть правительства умеренна и оставляет человеку самое ценное из его частных прав; если законы точно известны каждому и если применение их единообразно, то в этом случае не важно, сколько лиц – много или мало – участвуют
в администрировании»4.

Говоря о проблеме демонополизации политической власти, необходимо отметить, что многие неверные решения этой проблемы проистекают, как представляется, из абсолютизации известной посылки о том, что власть «не дают, а берут». Считалось, что один или несколько новых агентов политической жизни могут забрать у монополиста всю власть или ее часть себе. Соответственно сама суть революции сводилась к захвату власти путем, например, вооруженного переворота и занятия почт, телеграфов, банков и т. д.

Думается, что это – вульгаризированное представление, крайне упрощающее природу политической власти. Общественная практика показывает, что власть – это не предмет, который можно передавать из рук в руки. Власть не дают и не берут, власть создают. Подлинную политическую власть любой социальный субъект, претендующий на нее, должен создать сам для себя, под свою специфику, особенности, задачи, цели и функции.

Неучет этого момента привел к многочисленным издержкам в попытках «перекачать» власть из партийных комитетов в Советы. Во-первых, вместе с током власти из первых властных органов во вторые были трансформированы некоторые отжившие или порочные навыки, приемы, методы, способы отправления, использования власти, например, «телефонное право» и т.д., с помощью которых невозможно построить правовое государство.

Во-вторых, этот ток власти перенес из комитетов в Советы не только определенную часть компетентных руководителей и специалистов, людей, обладающих достойными человеческими качествами, но и часть номенклатурной бюрократии, компрометирующей новую власть именно отсутствием этих качеств. Социологи, проводившие в начале 20-х годов исследования советских и правительственных учреждений, были удивлены обилием прежнего, причем худшего, чиновнического персонала в новых властных органах и отмечали его деморализующее воздействие.

Подобный процесс закономерен. М. Вебер связывал власть, силу и живучесть бюрократии с ее монополией на необходимую информацию, знание. Поэтому новые Советы и их исполкомы могли бы избежать своего рода политической «токсикации», если бы своевременно, параллельно с формированием Советов и исполкомов создавались институции и службы парламентского и муниципального обучения и консультирования, сбора, обобщения, анализа и интерпретации политической информации, необходимой для функционирования власти.


Границы политической власти в правовом государстве
Эта проблема всегда являлась предметом размышлений и споров сторонников правового государства. Как известно, концепция правового государства была уже на рубеже столетий разработана у нас довольно глубоко. Борис Чичерин, Владимир Соловьев, Богдан Кистяковский, Павел Новгородцев и другие высказали ряд содержательных, представляющих интерес и сегодня положений. В частности, выдвигалось требование постоянного учета органами политической власти истории, культуры и национального характера своего народа. Защищался принцип аккумуляции власти в законе, а не в персоне. Но главным, что защищали эти мыслители, был тезис о том, что политическая власть не должна быть беспредельной.

В качестве руководящего правила для установления границ власти выдвигалось положение о том, что в правовом государстве политическая власть ни в коем случае не должна распространяться на неполитические «частные» межличностные отношения. В этом, собственно, по мнению ученых, и заключалась суть подлинных гражданских свобод как свобод личности от политического надзора и контроля.

С других (скорее этических и философских, чем правовых) позиций, но так же плодотворно подходил к вопросу о границах власти вообще и политической в частности один из крупнейших английских философов XX в. А. Н. Уайтхед. Он писал: «Современная политическая философия власти слишком слаба в вопросах границ, до которых простирается морально оправданная власть. Конечно, кто бы и когда бы ни обладал физической властью, обладает ею как властью физического принуждения, будь то бандит или судья, или политический руководитель. Но морально оправданная власть ограничена пределами компетенции (курсив наш. – Д. В.) в достижении тех целей, которые непосредственно доминируют над прочими с точки зрения просвещенной мудрости. Политическая лояльность не имеет значения в случае полной неспособности»5.

Если использовать критерий компетенции, то можно утверждать, что основные наши общественные беды как предшествующих, так и самых последних лет связаны как раз с нарушением политической властью границ собственной компетенции, с выходом за ее пределы. Наше будущее непосредственно связано с просвещенностью и культурой власти, с ее разумностью, с тем, насколько быстро субъекты всех видов политической власти смогут обрести профессионально высокий, определяемый степенью компетенции, а не лояльности, уровень.

Необходимо отметить, что подобная проблема поднималась, но, к сожалению, не нашла своего развития в большевистской среде. Экономист, философ и политик В. Базаров накануне октябрьской революции предупреждал, что захватить власть можно и без достаточной культуры, но жить и строить разумное общество с властью, не ограниченной пределами культуры, невозможно. После революции возобладали, однако, совершенно иные взгляды и подходы. Социологически можно доказать, что функционеры политической власти специально подбирались вышестоящими органами по принципу именно недостаточных для выполняемых властных функций компетенции и культуры. Это делалось для своего рода «блатизации», «протекционизации» власти, поддержания у ее нижестоящих субъектов комплекса полной зависимости от вышестоящих.

Такого рода длительная практика не могла не отразиться не только на характере носителей политической власти, но и на отношении к ней массового сознания. Социологические исследования, проведенные автором, показали, что компетентность и культура среди качеств, необходимых политику, по мнению большинства опрошенных, не занимают пока первых мест.

Исходя из этой объективно существующей черты массового сознания важнейшей задачей политологии сегодня является доказательство того, что никакие, даже самые «красивые», законы не способны заключить политическую власть в необходимые границы, характерные для правового государства, если субъекты власти не обладают должной компетентностью и культурой.


Дефицитный синдром власти
Многолетний дефицит товаров и услуг в нашем обществе не мог не произвести глубинных изменений в характере и структуре общественного сознания. Это касается и возникновения определенных негативных черт в структуре сознания субъектов власти.

Субъект, который привык почти все, что дают, безудержно набирать впрок и в безмерном количестве, скорее всего непроизвольно будет переносить это и на политическую власть. У древних греков был специальный термин для обозначения опаснейшего социально-политического недуга – «безумие власти», когда тот или иной правитель овладевал властью такого объема, который не мог единолично разумно расходовать, задействовать на благо общества.

Правовое государство от всех прочих отличается тем, что в нем идет постоянное делегирование власти с одних уровней управления на другие, от одних субъектов к другим. Из трех основных видов общественного регулирования: ксенического, где всем монопольно правит единоличный субъект власти, химерного, где пытаются править все, кто угодно, не считаясь с собственными возможностями и компетен-цией, и симбиозного, где власть разумно, на основе общественной договоренности и правового закрепления распределена между всеми, кто ее достоин, последний вид, естественно, наиболее желаем.

Оскар Лафонтен очень верно заметил, что свобода прежде всего «нуждается в материальной основе»6. Бедные, голодные люди не способны разумно относиться к власти, а бедное общество не способно ею разумно распоряжаться. Вот почему для оптимального политического устройства необходим мощный «средний класс», то есть слой людей материально обеспеченных, не озабоченных мучительными думами об удовлетворении своих сиюминутных нужд.


Трудносовместимость разнородных властей
В последние годы возникают и параллельно сосуществуют различные виды, формы власти, взаимодействие которых может быть серьезно омрачено их разнородностью, отсутствием опыта и четких механизмов взаимодополнения.

В связи со сказанным можно привести пример неожиданного возникновения в наших условиях такой новой властной структуры, как президентство, недолгое функционирование которого уже поставило целый ряд вопросов, касающихся государственной власти.

Итак, президентство – это определенная форма государственной организации и отправления власти. Президентство отнюдь не тождественно личности президента, а представляет собой сложный и многоуровневый политический институт, венчаемый его главой – президентом, личные качества которого воздействуют на все звенья президентства в установленных, но тем не менее гибких пределах. В зарубежных политологических публикациях президента сравнивают с рукой, а президентство – с перчаткой. Мощная рука растягивает перчатку, то есть такой президент расширяет властные полномочия и функции своего института. Слабая, вялая рука ведет к усыханию перчатки – соответственно полномочия и функции президента усекаются.

Одна из проблем заключается в том, что в наших условиях президент возник в политической жизни раньше, чем был продуман и создан институт самого президентства. Это привело к многим политическим коллизиям. К ним относится неопределенность во взаимоотношениях названной структуры и Советов. Президентство эффективно в условиях многопартийности, политического плюрализма, где оно выступает интегрирующей силой, центром политической власти. Советы же создавались для управления достаточно политически и идеологически однотипными структурами. Оттого и указанная разнородность, выступающая энергией президентства, приводит к пробуксовке их механизма.

Неопределенность во взаимоотношениях президентства с иными институтами власти может восприниматься президентом как недостаток своих полномочий и толкать его к их перманентному расширению.


Детренированность и риск политической власти
Как показывает исторический опыт, переход от политических тоталитарных режимов с большей вероятностью осуществляется не к правовому государственному состоянию, а к тому политическому феномену, который некоторые политологи называют «посттоталитарный хаос». На это есть свои объективные причины.

Монопольная политическая власть, существуя длительное время, утрачивает в лице своих органов и функциональных подразделений способность адекватного и быстрого реагирования на неожиданные для нее, нестандартные ситуации. Функционируя в системе полностью регламентированных политических отношений (а точнее псевдоотношений, так как любое полноценное отношение субъектов предполагает взаимодействие, обратную связь), власть как бы детренируется, утрачивает обычные свойства и характеристики политической власти, нарабатываемые любыми ее субъектами в инвариантных, стохастических условиях экономического, политического и идеологического плюрализма.

Существует общая формула риска, которую можно применить в оценке его степени для политической власти: этот риск равен частному от деления числа случайностей, которые власть уже научилась теми или иными способами преодолевать, на число всех возможных случайностей на пути власти. Отсюда следует очень высокая степень риска для всех субъектов политической власти при переходе к качественно новым, еще неизведанным состояниям общества, что относится и к переживаемому нами социальному времени.


Борьба за политическую власть в правовом государстве
Борьба за власть является обычным и естественным состоянием политической жизни любого правового государства и на этапе его построения, и в более зрелых фазах развития. Собственно, эта борьба не является общественным злом сама по себе, скорее это необходимый способ и механизм разрешения политических противоречий. Но это при условии, что основные субъекты политической жизни верно определяют цели борьбы и соблюдают определенные правила, регулируемые законом.

Борьба за политическую власть становится разрушительным и фатальным злом для государства и общества тогда, когда ее субъекты считают завоевание политической власти главной и конечной своей целью, то есть самоцелью, когда они не задумываются о трагической трудности и ответственности владения властью и не понимают того, что власть не цель, а лишь средство проведения тех или иных преобразований на благо общества.

Рационально-деловое отношение к политической власти не как к некоему главному общественному призу, а как к рабочему инструменту политики позволяет в правовом государстве относительно безболезненно передавать ее из рук в руки, доверяя ее тем силам, которые в данный момент готовы ее лучше и эффективнее использовать. При этом соперники не стремятся уничтожить друг друга, а заинтересованы во взаимном сохранении, так как именно в борьбе повышается их общее качество, класс политической игры.

Кроме того, в ряде случаев главному носителю политической власти просто выгодно временно передать ее в руки оппонента для перегруппировки своих сил, отдыха от политической ответственности, для разработки новых общественных стратегий и целей.

Ожесточенный характер борьбы за власть различных сил в нашем обществе, как представляется, носит преходящий характер. Он вызван запоздалым принятием ряда законов, регулирующих политическую борьбу. Но главное в том, что над основными субъектами политической борьбы (партиями, движениями и т. д.) довлеют еще традиции и установки тоталитарного общества.

Одной из таких традиций является стремление некоторых участников политической борьбы вовлечь в нее как можно большее число участников-статистов вне зависимости от их компетентности, готовности или даже желания. А это ведь один из наиболее характерных признаков тоталитаризма.

Другой тоталитарной традицией выступает стремление ряда участников борьбы полностью устранить своих основных оппонентов с политической арены. В основе этого стремления заключено непонимание правомерности, легитимности существования в правовом государстве всех спектров политических течений – от радикальных до консервативных, каждое из которых выполняет свою общественно-политическую функцию, отражает интересы определенных социальных слоев. Для политической стабильности любого, в том числе и нашего, общества консерваторы, какие бы неприятные ассоциации ни вызывало это название, так же необходимы, как и уважаемые общественным мнением радикалы.

Наконец, та жестокость и бескомпромиссность, которую принимает в наших условиях политическая борьба, вызвана рудиментными, имеющими корни в тоталитаризме, возможностями обмена политической власти непосредственно на материальные и социальные блага.

Власть в политической сфере – это, по мнению многих крупных политологов, то же самое, что деньги в сфере экономики. Функциональная близость власти и денег делает возможными их взаимопревращения: деньги могут превращаться в политическую власть, равно как и последняя – в деньги.

Опасность такого рода превращений очевидна, и в правовом государстве существуют выверенные временем технологии правового и общественного контроля за метаморфозами власти и денег, законностью и пределами их взаимопревращений.

Другое дело, когда вместо этих, хотя и общественно опасных, но все же контролируемых, процессов происходит негласный натуральный обмен власти на дефицитные материальные и социальные блага и услуги. Возможность такого натурального и поэтому особенно трудно контролируемого обмена делает политическую власть особенно желанной для некоторых субъектов политической борьбы. Это и является одним из серьезных факторов ее ожесточения.

Исторический опыт отчетливо свидетельствует о том, что в борьбе за политическую власть чаще выигрывает тот, кто к этой власти меньше стремится. А точнее, тот участник политической жизни, который в большей степени осознает, что политическая власть не самоцель, а лишь средство ускорения общественного прогресса.

1 Попов К. Д. Социология и психология власти // Драма обновления. Москва, 1990. С. 370.
2 Simmel L. Soziologie Uber- und Unterordnung. Berlin, 1906. S. 141.
3 Франц К. Общие начала физиологии государства. Санкт-Петербург, 1870. С. VI.
4 Пристли Дж. Избранные работы. Москва, 1934. С. 221-222.
5 Уайтхед А. Н. Избранные работы по философии. Москва, 1990. С. 456.
6 Лафонтен О. Общество будущего. Политика реформ в изменившемся мире. Москва, 1990. С. 74.


Политический лидер
После очерка о власти логичнее всего проанализировать проблему политического лидерства, поскольку власть всегда имеет своего конкретного носителя, каковым и выступает лидер.

Политический лидер – по традиционному определению словарей и энциклопедий – это глава, руководитель партии, общественно-политической организации или движения. В последнее время, однако, смысловые границы данного термина существенно раздвинулись. Понятийным отражением процесса демократизации и децентрализации политических сил стало, в частности, то, что к политическим лидерам все чаще относят и не занимающих официальных командных постов, но популярных и влиятельных участников политической жизни, либо региональных политических руководителей, действующих новаторски и независимо.

Игнорировать подобное воздействие политической практики на политологический понятийный аппарат бесперспективно. В силу этого в данной главе под политическим лидером будет пониматься любой, независимо от формального ранга, участник политического процесса, стремящийся и способный консолидировать усилия окружающих и активно воздействовать (в рамках территории города, региона, страны) на этот процесс для достижения обозначенных и выдвинутых им целей.

Проблема политического лидерства возникает лишь при наличии определенных политических и гражданских свобод. Ее непременными условиями являются политический плюрализм, многопартийность, фракционная деятельность внутри парламентов и партий, когда идет непрерывное политическое интеллектуальное состязание людей, олицетворяющих те или иные идеи и социальные интересы. В условиях тоталитаризма и авторитаризма в строгом смысле слова не существует политических лидеров, а есть диктаторы, номенклатура и бюрократия, прорывающаяся к власти не по законам лидерства, а по своим собственным законам «захватного права», используя монополию на знания, организацию и средства производства.

Поэтому политическое лидерство как практический и теоретический феномен оказалось в центре нашей политической жизни и, соответственно, в центре внимания политологии лишь с началом альтернативных выборов в Советы всех уровней. Поэтому с этой точки отсчета и имеет смысл исследовать проблему политического лидерства, технологию формирования современного лидера.


Лидер предполитики
Первые демократические выборы в Советы дали нам новый, во многом необычный опыт.

Довольно неожиданным уроком явилось, пожалуй, то, что для многих избирателей программы претендентов на политическое лидерство в их устной и печатной форме не сыграли особой роли. Многие голосовали «за» или «против», даже не прочитав программы тех, кого они желали бы видеть у руля нашего общества. Но это не безразличие. Дело скорее в другом. На данной стадии развития демократических институтов и традиций определенные нравственные и психологические качества кандидатов играли для избирателей большую роль, чем их программы. На этом этапе, вопреки ходячему выражению «хороший человек – не профессия», многие избиратели сочли, что это профессия и притом наиважнейшая в политике.

Социологические исследования показали, что две трети избирателей голосовали именно за «хороших людей», определяя их по таким личностным качествам, как честность, порядочность, чувство справедливости и т. д. Общая же эрудиция, специальная политическая образованность и компетентность в глазах избирателей значили гораздо меньше.

Можно ли расценивать подобную выборную конъюнктуру как некий изъян политической культуры у значительной части избирателей? Не обманулись ли они, стремясь делегировать в высший орган власти прежде всего «хороших людей», а не профессионально подготовленных к политической деятельности лидеров?

Такой выбор скорее справедлив и закономерен для тогдашней ситуации. Избиратели голосовали именно за те качества, которые десятилетия назад были искоренены в сфере политики: честность, смелость, независимость, искренность, справедливость. Причем политика в своей былой экспансии на все области человеческого бытия едва не вытравила эти качества и в них. Поэтому столь необходим и естествен обратный процесс «очеловечивания» политики. Именно это интуитивно и делали многие избиратели, выбирая прежде всего лидеров с названными качествами.

Ростки здоровой политики могут мощно взойти лишь в благоприятной атмосфере. Эта атмосфера и определила архитектуру первых выборов. Избиратели в основном голосовали за среду выживания, благоприятную среду развития будущей политики, среду, без которой самые профессиональные, самые компетентные лидеры будущего будут обречены на провал. Иначе говоря, события развивались по законам своего рода «предполитики» – периода создания нормальной политической жизни, но еще не ее функционирования. Лидерами же соответственно становились те, кто более отвечал этому локальному периоду.

На последующих выборах в Советы или иные политические институты их исход должны будут решать уже существенно иные состояния качеств и навыков претендентов на лидерство, в частности их профессиональные политические качества, специальная политологическая подготовленность. По крайней мере, эти факторы на избирательных весах будут весить не меньше вышеназванных личностных качеств.

Процесс перехода от типа лидера предполитики к типу лидера собственно политики будет непрост, а зачастую драматичен для судеб некоторых народных избранников. Две трети опрошенных вновь избранных политических руководителей на два различных вопроса («Какие качества личности обеспечили Вам победу на политическом поприще?» и «Какие, по Вашему мнению, необходимо будет иметь личностные качества, чтобы выдвинуться в лидеры в будущих политических институтах?») ответили идентично, назвав те же качества, которые вывели их в лидеры в уже прошедшей избирательной кампании: искренность, смелость и т. д. Такие же качества, как специальная политологическая подготовка, профессиональные навыки политической деятельности, назвали менее пяти процентов, хотя именно они на обозримый период станут главенствующими для лидерства. То есть на подходе новый тип лидера – собственно политический лидер, от которого будет зависеть будущее нашего общества. Пока же многие популярные или во всяком случае известные участники политических событий скорее характеризуются термином «политический вожак», чем «лидер».


Политический вожак
Политический вожак – в терминологии дореволюционной либеральной политологии – это субъект политических действий ярко выраженного популистского толка.

К наиболее характерным его чертам относятся: потакание сиюминутным простейшим требованиям масс; использование для повышения и поддержания собственной популярности критических эмоциональных состояний больших групп людей – страха, ненависти, вражды; лесть и заискивание перед массами; употребление лексики толпы; завышенные обещания; апелляция к наиболее неподготовленным и малообразованным, охлократическим элементам населения.

Философ и политический мыслитель Семен Франк в свое время заметил, что настоящий политический результат всегда «определен взаимодействием между содержанием и уровнем общественного сознания масс и направлением идей руководящего меньшинства»1.

Вожак – это тот, кто не в состоянии превзойти самые низшие слои общественного сознания и выйти на уровень именно взаимодействия с наиболее перспективными общественными силами. Если номенклатурщик – это послушный рупор верхов, то вожак – не менее послушный рупор низов. Потакание же низам столь же разрушительно для политики, как и пресмыкательство перед верхами. Российские мыслители прошлого говорили, что пресмыкательство политика перед Его Величеством пролетариатом столь же унизительно, как и пресмыкательство перед любым другим Величеством.

Исчерпывающую характеристику политического вожака как антипода политического лидера дал еще в ХІХ веке Гюстав Лебон в работе «Психология народов и масс», где одновременно показал причины и искушения, порождающие вожаков:

«Политические собрания представляют именно такое место на земле, где блеск гения всего меньше ощущается. Там имеет значение красноречие, приспособленное к времени и месту, и услуги, оказанные не отечеству, а партиям... Толпа потеряла бы тотчас же свой характер толпы, если б она принимала во внимание услуги, оказанные вожаком отечеству или партиям. Толпа, повинующаяся вожаку, подчиняется лишь его обаянию, и сюда не примешивается никакое чувство интереса или благодарности... Вожак очень редко идет впереди общественного мнения; обыкновенно он следует за ним и усваивает себе все его заблуждения... Он должен обладать совершенно специальным красноречием, преимущественно заключающемся в энергичных, хотя и совершенно бездоказательных, утверждениях и ярких образах, обрамленных весьма поверхностными рассуждениями... Вожак может быть иногда умным и образованным человеком, но вообще эти качества скорее даже вредят ему, нежели приносят пользу. Ум делает человека более снисходительным, выясняя перед ним сложность вещей и давая ему самому возможность разъяснять и понимать, а также значительно ослабляет напряженность и силу убеждений, необходимых для того, чтобы быть проповедником и апостолом. Великие вожаки всех времен, и особенно вожаки революций, отличались чрезвычайной ограниченностью, причем даже наиболее ограниченные из них пользовались преимущественно наибольшим влиянием»2.

Немало проницательных и едких высказываний посвятил феномену вожака и Петр Струве. На убедительных исторических фактах он показал, что политический вожак чаще всего паразитирует на идее разрушения и именно на ней строит свою популярность и карьеру, поскольку масса, как правило, более увлеченно и легко воспринимает не созидательные, а именно разрушительные идеи.

Он же показал и случайность судьбы некоторых вожаков, чья карьера часто определяется не достоинствами их личности, а тем, что они попали в определенную историческую минуту на определенную «полочку». Задача и обстановка творят не только человека, они часто создают все значение человека.

Исторические деятели часто в буквальном смысле представляют собой сосуд, в который по какому-то капризу влилось определенное содержание. Часто история выбирает своим орудием если не первого попавшегося человека, то просто того из многих, которые были «под рукой»3.

П. Струве весьма верно заметил, что вожаком тот или иной участник политического действия зачастую становится не по тому, что он есть личность, а именно потому, что он своего рода «безличность». И именно поэтому, по его мнению, вожаками революции «явились множество слабых, бездарных, безличных, безнравственных людей, выдвинувшихся в вожди не потому, что их выносила собственная крупная личность, а именно потому, что, по своей безличности, они без конца льстили толпе и ее ублажали»4.

Обращаясь к современной практике, можно заметить, что опыт недавнего забастовочного движения явственно показал, как довольно просто стать политическим вожаком масс и какой это зыбкий статус: масса, выдвинувшая такого фаворита, тут же отвергает его, если он перестает быть ее послушным рупором, ее «пустым сосудом», и отваживается на самостоятельные поступки.


Лидер политики
Принцип аккумуляционности в борьбе за лидерство – первое и необходимое качество политического лидера. По этому поводу существует весьма емкое высказывание Л. Троцкого в книге «Что такое СССР и куда он идет?»:

«Политическая борьба есть по самой сути своей борьба интересов и сил, а не аргументов. Качества руководителя отнюдь не безразличны, конечно, для исхода столкновения, но это не единственный фактор и, в последнем счете, не решающий. К тому же каждый из борющихся лагерей требует руководителя по образу и подобию своему. Если Февральская революция подняла к власти Керенского и Церетели, то не потому, что они были «умнее» или «ловчее», чем правящая царская клика, а потому, что они представляли, по крайней мере временно, революционные народные массы, поднявшиеся против старого режима. Если Керенский мог загнать Ленина в подполье и посадить других большевистских вождей в тюрьму, то не потому, что превосходил их личными качествами, а потому, что большинство рабочих и солдат шло еще в те дни за патриотической мелкой буржуазией. Личное «имущество» Керенского, если здесь уместно это слово, состояло как раз в том, что он видел дальше подавляющего большинства. Большевики победили, в свою очередь, мелкобуржуазную демократию не личным превосходством вождей, а новым сочетанием социальных сил: пролетариату удалось наконец повести за собой неудовлетворенное крестьянство против буржуазии»5.

Иначе говоря, лидером можно стать либо в известной степени случайно – интуитивно угадав интересы широких слоев, совпав своим духовным укладом с их потребностями, либо целенаправленно – выявив, исследовав эти интересы. Чем сложнее политическая и социальная жизнь, чем больше функционирует в обществе моделей различных образов, стилей жизни, тем менее вероятен первый путь. В наше время необходима уже деятельная научная инвентаризация и иерархизация наиболее острых проблем региона, действий того или иного субъекта политической борьбы, того, как, в какой последовательности эти проблемы фиксируются и преломляются в интересах и потребностях населения. Положение это выглядит достаточно тривиальным, но не всегда выполняется, поскольку многие претенденты на лидерство, особенно из руководителей-практиков, обычно считают, что уж проблемы своего-то «дома» или «хозяйства» они знают наперечет, «нутром чуют», «зубы на них проели» и т. д. Но «чуять» и знать – это не совсем одно и то же.

Профессиональное политическое мышление появляется только тогда, когда политик начинает ставить под сомнение границы и возможности собственного здравого смысла и проверяет его специальными исследованиями. Поэтому-то, приступая к обучению студентов политической науке, зарубежные политологи начинают, как правило, с демонстрации на самых простых и расхожих примерах принципиального различия между мнением в политике – прерогативой здравого смысла – и знанием в политике – результатом научного подхода к объекту.

Борис Чичерин в свое время емко определил значение специального образования для любого политика, претендующего на выражение народных интересов: «Один чисто практический смысл, не воспитанный надлежащей теоретической подготовкой, легко теряется в частностях; он склонен принимать случайное за постоянное и дать неподобающий вес и значение односторонне понятым началам. Мало того: всякий практический человек волей или неволей руководствуется теоретическими соображениями, присущими ему хотя бы на ступени темных верований и инстинктов, которые, не будучи проверены разумом, могут дать всей его деятельности новое направление. Только серьезное политическое образование может подготовить политических деятелей, стоящих на высоте своего призвания. И чем шире и сложнее становится жизнь, чем многостороннее и отдаленнее отношение, тем эти требования делаются настойчивее. Пока народ замкнут в себе, пока он, при несложных жизненных элементах, идет по одной колее, практический смысл, воспитанный близким знакомством с мало изменяющейся средой, может служить ему достаточным руководством. Но... как скоро собственная жизнь народа получает многостороннее развитие и подвергается крутым переломам, так одна голая практика становится крайне недостаточною; необходимо практическое образование»6.

К сожалению, необходимость в специальном политологическом и социологическом знании осознается далеко не всеми политиками, тем более местного звена. Любой руководитель городского уровня скажет, что у него туго с тем-то и тем-то, но построить иерархию остроты этих проблем и адекватных им интересов, тем более дать раскладку интересов по социальным группам он вряд ли сможет. Каждый посетует, например, на неважное здравоохранение, но призадумается, если спросить у него о динамике заболеваемости, изменениях продолжительности жизни или о детской смертности по тем же социальным группам.

Не только поезда стучат на стыках. Политические, особенно национальные, проблемы громче всего звучат на «стыках» качества жизни, уровня жизни, на «спайках» интересов различных общностей людей. Без их знания (знания упорядоченного, систематизированного, динамичного, то есть не отстающего от событий) трудно претендовать на роль политика даже местного масштаба.

Кроме отрыва от интересов масс, претендента на лидерство подстерегает и другая опасность – полное растворение, абсолютная идентификация себя с этими интересами. В таком случае это уже не лидер, а, если использовать дореволюционную политологическую терминологию, вожак, о котором говорилось выше.


Принцип инновационности в деятельности лидера
Отличить политического лидера от вожака нетрудно. Выделим такую решающую способность лидера, в корне отличающую его от вожака, которую правомерно было бы обозначить на современном языке как инновационность, то есть способность постоянно продуцировать новые идеи (либо их комбинировать и совершенствовать исходя из того, что инноватика подразделяется на радикальную, комбинирующую и совершенствующую).

Еще в конце XIX века в среде политических мыслителей было сформулировано представление, согласно которому значимость любого субъекта политики обратно пропорциональна степени распространенности выдвинутых им идей в массах. Считалось, что если массы уже восприняли в полной мере идеи лидера, то зачем он нужен? Он должен тогда либо раствориться в массах, либо, выдвигая новые идеи и предлагая новые механизмы их реализации, постоянно подтверждать свое право на авангардную роль.

То есть существует диалектика между аккумуляционной и инновационной способностями лидера, которая заключается в том, что от него требуется не просто сбор, инвентаризация и кодификация интересов масс и подобострастное поддакивание этим интересам, но именно их новаторское осмысление, развитие, коррекция.

Инновационность, конструктивность мышления политика рельефнее всего проявляются в его политическом кредо, выраженном в программе, платформе. Все знаменитые политические лидеры вошли в историю в значительной мере благодаря плодотворности, оригинальности их политических программ.

Анализ многих десятков программ, различных по статусу, социальному положению политических лидеров и их групп поддержки, показывает, что в этой сфере чаще господствуют скорее интуиция, мнение, чем знания, системность.

Основным общим недостатком ряда претендентов на лидерство является превалирующий над анализом ситуации негативизм их политических платформ. В свое время в политической практике такой подход был метко назван «синдромом холерных бунтов» (напоминание о тех временах, когда больные били врачей, считая их виновниками своей болезни). Этот синдром проявляется в том, что программы претендентов строятся исключительно на обвинениях и бичеваниях «врагов» реформ, в которые зависимо от настроений отдельных групп избирателей зачисляются едва ли не все национальные, социальные и профессиональные группы.

В зарубежной политологии такая цель называется экстраординарной, или, метафорически, «целью скованных одной цепью беглецов» (те никогда не обретут свободу, если будут бежать в разные стороны). Соответственно такая цель может быть достигнута лишь совместными усилиями участников политического процесса.

Альфой и омегой сильной, то есть инновационной, конструктивной, конкурентоспособной политической платформы, является головная рельефно обозначенная цель, способная оптимально объединить интересы, обеспечить поддержку со стороны самых различных социальных групп и общественных объединений.

Говоря о роли целеполагания в политике, нелишне вспомнить замечательный восточный афоризм: «Не зная конечной цели, нельзя решиться; не решившись, нельзя быть твердым духом; не будучи твердым духом, нельзя быть спокойным». Суетливость в политических действиях, которую столь часто в последние годы приходится наблюдать даже в высших эшелонах власти, связана, как представляется, именно с нечетким видением главных целей.

Наиболее характерная ошибка в политической деятельности лидеров – это подмена цели средствами ее достижения. Так было в истории не раз, и эта «история» повторяется на различных уровнях и сегодня.

Другим необходимым условием конструктивной программы является глубина разработки механизмов достижения поставленной цели. Инновационной, объединяющей, рельефной и конкретной цели должны соответствовать и конкретно обозначенные в платформе механизмы ее достижения. Здесь невозможно обойтись без раскрытия новых механизмов, новых моделей взаимодействия различных субъектов политики как по горизонтали, так и по вертикали.

Политическая программа лидера также должна быть сильна как традиционными, так и новыми мотивациями. Знакомство с этой частью программы должно давать избирателю четкий ответ на то, какие экономические, социальные и духовные блага обретет он лично, его семья, коллектив в случае успешного следования обозначенным позициям.


Политическая информация лидера
Аккумуляция и выявление интересов широких слоев, продуцирование конструктивных и перспективных новых идей, подходов, механизмов невозможны без специальной политической информации. Политики-практики любят говорить: «В политике любая мелочь может приобрести решающее значение». Это верно, но политическую информацию нельзя сводить к тысяче мелочей.

Политическая информация должна отражать прежде всего состояние и ожидания различных социальных, национальных, политических движений, по которым можно судить о тенденциях развития их взаимоотношений между собой, возможностях укрепления их союзов или возникновения напряженности или вражды, их взаимоотношений с государством и различными общественными институтами. Поэтому ни «мелкая», дробная информация, характеризующая случайные факты, ни «сверхкрупная», валовая, описывающая общество в целом, не есть политическая (точнее внутриполитическая) информация. Информация должна быть не дробной, не укрупненной или усредненной, а именно такой, чтобы дать возможность не проглядеть эти «стыки».

Пока еще не часто можно встретить профессионального политического работника, особенно местного звена, владеющего именно политической информацией по своему региону. Обладая усредненными социально-политическими данными, мало кто может назвать величину «потребительской корзины» по социальным слоям, отличия в условиях жизни в среде, например, управленцев и рабочих, обеспеченность жилплощадью и т. д.

А ведь речь идет о самом элементарном знании в политике. Выявлением же более тонкой политической информации, например, изучением отношения к различным политическим аспектам, институтам или лидерам различных социальных групп, выяснением их готовности и стремления к самоуправлению занимаются лишь считанные политики.

Будь же такая информация, можно было бы заранее предотвратить обострение многих, в том числе национальных, проблем. Причем отсутствие подобной информации и средств се целенаправленного сбора политики-практики обычно объясняют засильем «текучки». Анализ же последней как феномена политической работы говорит о том, что пресловутая «текучка» – водоворот мелких сиюминутных дел, не позволяющих думать о главном – часто вызвана не объективными обстоятельствами и даже не злой волей начальства, а элементарным неумением анализировать поступающую информацию, нежеланием или боязнью перекрывать традиционные каналы, по которым в политические учреждения поступают «шлаковые», то есть бесполезные, сведения, засоряющие информационные системы и препятствующие подлинно необходимой аналитической деятельности.

Опрос депутатов ряда местных Советов и их избирателей показал, что народные избранники зачастую не знают реальных нужд и потребностей населения, как не знали этого в свое время их предшественники по власти – партийные комитеты. Отсутствие навыков сбора соответствующей, причем даже самой элементарной, информации и работы с ней, неумение выявить и иерархизировать наиболее важные проблемы приводят к тому, что депутаты видят остроту этих проблем иначе, чем их избиратели.

Без упорядоченного, систематизированного, динамичного, не отстающего от событий знания трудно претендовать на роль политика даже местного масштаба. И это знание должно быть знанием политическим.


Лексикон политического лидера
Эффективность политической деятельности во многом зависит и от того языка, на котором говорят основные участники политической жизни.

Можно с большим основанием предположить, что нынешний профессиональный политический лексикон большинства наших лидеров в некоторых своих аспектах устарел. Многие до сих пор используемые политические термины родились в свое время для того, чтобы заклеймить противника, выявить врага, размежеваться с оппонентом и т. д. Сегодня же, когда лидеры должны стремиться прежде всего к достижению консенсуса, это вряд ли целесообразно.

В нашей политологии пока еще не получил развития такой традиционный для политических наук за рубежом подраздел, как герменевтика политических текстов, изучающая то, как строй и стилистика языка политиков, их терминологический багаж воспринимаются слушателями и читателями.

Учеными пока не проводится контент-анализ, то есть не фиксируется частота употребления ведущими участниками политической деятельности тех или иных важнейших социально-политических понятий. Хотя в этом направлении сделаны первые шаги. Так, академик Д. Лихачев подсчитал, что слово «культура» на Первом съезде народных депутатов СССР было употреблено один или два раза. Однако и без специального анализа вызывает опасения политологов частота употребления таких терминов, как «политическая борьба», «выйти из окопов», «фракция», «оппозиция», «дискредитация», «провокация» и др.

Много ли новых понятий возникло в нашей политической науке и практике с выходом на политическую арену новых людей? Таких новых терминов-понятий, которые увеличивали бы политическую зоркость и мудрость, терпимость и благоразумие? Конечно, здесь есть существенные сдвиги, но немало осталось и старого, рудиментного, что тормозит политическую мысль, заключая ее в оковы словесных клише.

Выдающиеся политики всегда уделяли большое внимание постоянному обновлению политического словесно-понятийного арсенала, без чего невозможно постижение сути новых реалий. Очевидно, обладай многие нынешние лидеры бульшим словесно-понятийным лексиконом, менее архаичной политической терминологией, не обострялись бы зачастую сегодняшние ситуации накладыванием на них вчерашних трафаретов с их узкими прорезями и специфическими конфигурациями, годящимися для видения лишь уже изжитых ситуаций.

Известная архаичность и бедность политического терминологического арсенала привела, например, к тому, что в свое время в одной формуле сошлись «сильный центр» и «сильные республики», хотя по причине их функциональных различий менее всего необходимо мерять их силой.


Предмет деятельности политического лидера
Выполнение всех вышеизложенных функций, овладение перечисленными знаниями и навыками не даст результата, если лидер не в состоянии четко отграничить, вычленить и локализовать предмет своей профессиональной политической деятельности.

До сих пор еще распространено понимание политической работы (шире говоря – политики) как управления конкретными людьми и хозяйственными или иными объектами. Подобное понимание фиксируется как на уровне теории, когда, например, в пособиях пишут, что «политический работник должен быть психологом, педагогом и т. д.», так и на уровне общественной практики, когда политические работники-профессионалы говорят, что их работа – это «работа с людьми».

Ошибка, как представляется, заключается в том, что политический работник, тем более лидер, не должен быть психологом и педагогом. Он должен быть политическим работником, лидером, знающим, конечно, основы педагогики, психологии и т. п., но именно политиком, поскольку у политики есть собственный предмет. Этот предмет, как уже отмечалось, – управление, регулирование общественных отношений.

При этом повторим, что категорию «общественные отношения» зачастую подменяют «отношениями в обществе». Напомним, что первые – это фундаментальные отношения по основным общественным поводам (собственности, справедливости, гуманности), возникающие между социальными группами (людьми, составляющими эти группы). Вторые – это бесконечное множество межличностных отношений. «Работа с людьми» чаще всего упрощенно и понимается как управление именно вторым типом отношений. Парадокс здесь заключается в том, что, работая с людьми, трудно помочь конкретному человеку и невозможно помочь обществу. Энергия управления в данном случае рассеивается на улаживание бездны всевозможных межличностных конфликтов, но не доходит до корней этих конфликтов – обусловливающих их общественных отношений.

Здесь необходимо учитывать, что речь идет о политике как науке, то есть рассматривается в известной мере идеальная ситуация. Суровая же, да еще и хаотическая наша политическая жизнь заставляет и долго будет заставлять политического лидера подменять собой и психолога, и технолога, и «толкача».


Прогностические навыки лидера
Кто умеет предвидеть – тот умеет управлять. Это положение было известно еще политикам древности, но тем не менее реализовать его удавалось и удается не многим как тогда, так и сейчас.

Взгляд в будущее страшит. Возможно, именно поэтому те, кто причастен к политике, с бульшим удовольствием копаются в прошлом, чем пытаются предугадать грядущее. Эту особенность подметил замечательный гуманист К.-А. Сен-Симон, который связывал ее с рабским состоянием духа: «До сих пор люди двигались по пути цивилизации спиной к будущему; они обычно обращали свой взор в прошлое, а на будущее бросали лишь очень редкие и поверхностные взгляды. Теперь, когда рабство уничтожено, человек должен сосредоточить внимание на будущем»7.

Предвидение, прогнозирование в политике – очень сложное процедурное дело, методология которого весьма слабо разработана. Стать же политическим лидером, оставаться им, не владея методом составления политических прогнозов, невозможно. Поэтому остановимся, хотя бы вкратце, на этой важной проблеме.

Начнем с того, что многими разработчиками политических прогнозов, в том числе входящими в команды лидеров, не соблюдаются, казалось бы, очевидные требования, а именно: необходимо прежде всего четко определить объект прогнозирования, условия его существования и развития, взаимосвязи со смежными областями явлений, которые в той или иной степени воздействуют на прогнозируемую систему и процесс8.

Примером тому служит распространенное определение объектов политического прогнозирования: развитие политической системы (структура и т. д.); развитие, специализация и расширение политических управляющих функций; политический и правовой статус личности (ответственность, дисциплина и пр.); формы и методы деятельности политических партий и организаций; развитие государства, изменение его форм, функций; изменение классового состава общества, классового и политического сознания; пути и формы развития политической демократии; функционирование и развитие общественного мнения.

Что вызывает несогласие в этой и многих других подобных схемах объектов прогнозирования? Здесь не вполне прослеживаются принципы и логика определения, вычленения и иерархизирования объектов или подобъектов предвидения. Складывается впечатление случайности их расстановки по порядковым номерам, налицо частичное перекрытие названных объектов по объему и содержанию. Без особого ущерба подобную схему можно сократить или, не прибавляя ей достоинств, еще больше детализировать по такому же принципу случайного подбора позиций.

Недостатки, вытекающие из подобного определения объекта политического предвидения, заключаются, очевидно, в том, что здесь этот объект предстает в виде состава политики – то есть перечисления ее элементов, но никак не в виде структуры политики, раскрывающей характер взаимодействия ее элементов, то есть саму сущность. В данном случае авторам схемы не удалось вычленить то структурно- и системообразующее ядро политики, которое определяет все ее многообразные стороны, аспекты и проявления и которое должно выступать главным объектом строго научного политического предвидения. Таким объектом, как и объектом политической деятельности в целом, являются политические отношения.

Именно специфические, связанные с соперничеством за власть, отношения участников политики выражают ее суть, являются тем системообразующим ядром, вокруг которого и сообразно которому строятся элементы всей политической структуры. Именно анализ этих отношений должен быть положен в основу разработки достоверных сценариев развития нашей политической жизни.

Фиксация отношений как объекта политического предвидения – это самая общая абстракция, требующая дальнейшего содержательного наполнения. Методология этого наполнения лаконично и емко была сформулирована замечательным философом А. Ф. Лосевым. Чтобы знать, каково соотношение между величинами, отмечал он, необходимо точно знать:

1) что такое каждая из этих величин, взятая в отдельности;
2) что нового дает отношение по сравнению с величинами, взятыми в отдельности;
3) каковы типы этого отношения и каково их становление (борьба или согласие).


Политический маркетинг лидера
В зарубежной специальной литературе полагают, что политический маркетинг появился 60 лет назад, когда Эйзенхауэр первым из претендентов на пост американского президента прибег к услугам рекламного агентства для организации своей предвыборной кампании.

Некоторый парадокс заключается в том, что у нас в последние годы вовсю заговорили о маркетинге в экономике, хотя именно здесь он пока еще преждевременен, поскольку первым его условием, как известно, является превышение предложения над спросом. Политика же – пока единственная в наших условиях сфера, где уже сейчас предложение (число альтернативных кандидатов) превышает спрос (количество депутатских мест). Однако политики явно чураются слов «политический маркетинг».

Политический маркетинг – это не агитация с ее, как правило, бессистемным, научно не проработанным, а потому тотальным воздействием одними и теми же средствами на различные социальные группы. Политический маркетинг – это и не реклама, предполагающая приукрашивание качеств претендентов, а то и наделение их отсутствующими у них способностями и добродетелями.

Политический маркетинг – это прежде всего грамотное, корректное и целенаправленное выявление, подчеркивание и демонстрация различным социальным и национальным группам избирателей именно тех реальных качеств и достоинств претендента на лидерство, к которым эти группы предъявляют особый интерес.

Выборы показывают, что различные социальные, национальные, возрастные группы избирателей весьма различно реагируют даже на формы предвыборной агитации (листовки, встречи с кандидатами, радио- и телевыступления и т. д.). Студенчество, например, проявляет особый интерес к листовкам, на пенсионеров производят впечатление лично им адресованные обращения кандидатов, и на всех без исключения действует гипноз телевидения. Соответственно кандидатам можно и нужно прогнозировать не только содержательную и методическую сторону своих выступлений, но и формы общения с избирателями.

Среди дефиниций политического маркетинга, предлагаемых зарубежными политологами, одним из наиболее удачных считается определение, данное одним из ведущих мировых специалистов в этой области Дени Лендоном. Он определяет политический маркетинг как совокупность теорий и методов, которыми могут пользоваться субъекты политики с тем, чтобы одновременно определить свои цели и программы и воздействовать на поведение граждан.

Другой видный специалист, Тьерри Соссэ, утверждает, что политический маркетинг в рамках своих функций позволяет:

1) развивать концепцию коммуникации в зависимости от выдвигаемых идей;
2) определить адекватность своих идей рынку;
3) выявить, какую позицию надо занять в зависимости от:
а) личных качеств лидера;
б) ожиданий рынка;
в) наличия других претендентов.

В странах с развитыми демократическими традициями партии тратят на политический маркетинг своих лидеров ежегодно миллиарды долларов. Считается, что без маркетингового обеспечения любой претендент на лидерство обречен на провал.

В политической литературе существует мнение, что оценить воздействие политического маркетинга на повышение рейтинга претендента на лидерство практически невозможно, так как нельзя смоделировать ситуацию, когда один и тот же претендент борется за лидерство в совершенно адекватных условиях, но в одном случае без маркетинга, а в другом – с его использованием. Мы провели эксперимент, который позволил сделать вывод, что посильная (по средствам и возможностям) маркетинговая деятельность повышает шансы претендента почти вдвое.

Новая эра политического маркетинга начинается с массового распространения кабельного телевидения, которое может создать новое поколение политиков.

Разновидностью политического маркетинга является выборная инженерия. Этим термином обозначаются, как правило, сравнительное исследование различных избирательных округов и соответствующее маневрирование претендента с целью повышения шансов на избрание. Еще не так давно понятие «выборная инженерия» считалось сугубо «буржуазным»; сейчас же наблюдается другая крайность: политологи зачастую пытаются механически копировать зарубежные методики оценок и расчетов выборной инженерии и вооружать этими методиками политиков-практиков.

Зарубежные политологи считают, что для обеспечения удачи при маневрировании избирательными округами достаточно учесть следующие основные факторы:

а) социально-экономические условия в избирательном округе;
б) уровень политической культуры, характер политических традиций различных социальных групп округа;
в) особенности политической структуры
в регионе (количество различных партийных организаций и т.д.);
г) активность общественно-политических организаций и объединений.

Причем во всех случаях за рубежом нет необходимости исследовать влияние всех факторов на возможные результаты голосования. Например, в ряде стран фиксируются весьма устойчивые связи между социальной структурой избирательных округов и результатами голосования (в ФРГ корелляция между долей рабочих среди жителей и числом голосов, отданных за лидеров, представляющих СДПГ, равна 0,99, то есть близка к функциональной, прямой зависимости).

В наших условиях подобные взаимосвязи пока еще только начинают исследоваться. Трудно пока объяснить случаи, когда в двух соседних идентичных по обозначенным выше четырем группам основных факторов районах при голосовании за одного и того же претендента индекс локализации (то есть отношение доли голосов, поданных в районе, к доле голосов, поданных во всем округе) отличается в шесть (!) и более раз. Пока детально не раскрыты закономерности и факторы, определяющие региональные политические различия, а политическая инженерия остается для наших претендентов на лидерство скорее экзотикой, чем реальным инструментом политической борьбы. Хотя некоторые из них, интуитивно осознав возможности выборной инженерии, специально выбирали себе отдаленные сельские округа, отличающиеся пока еще «послушным» избирательским контингентом.


Взаимодействие лидера с имагинативной реальностью
Исследование механизма формирования предпочтений и осуждений в сознании избирателей в связи с их оценкой того или иного претендента на депутатское место выявило следующую картину. В массовом сознании постоянно присутствует некий имагинативный (т. е. созданный воображением) политический лидер. Этот образ, своего рода идеальная модель наилучшего политика, наделяется в сознании тех или иных социальных и национальных групп вполне определенными конкретными характеристиками, чертами и свойствами. Если реальный претендент на лидерство совпадает по основным параметрам с имагинативной моделью, то он одобряется, если нет – соответственно осуждается.

По нашим наблюдениям, существует до двадцати основных интеллектуальных, психологических и соматических качеств, по которым идет незримая и не всегда даже осознаваемая самими избирателями оценка претендентов на политические роли. Причем шкала этих качеств пластична. Их иерархия может меняться. Вместо одних могут появляться другие.

Например, как это ни покажется странным, на одних из выборов в местные Советы среди соматических качеств претендентов сыграли роль даже такие, как рост, шевелюра и т. д. Имагинативный лидер многих избирателей был в это время рослым, с буйной шевелюрой, мужчиной 40—50-летнего возраста.

Все это говорит о том, что реальный претендент на лидерство должен знать о качествах доминирующего воображаемого образа лидера и уметь объективно сопоставить с ними собственные достоинства. Но это лишь первый этап. Второй и основной – это стремление по возможности приблизиться к требуемой идеальной модели. Конечно, нельзя стать выше ростом, но постараться, например, демонстрировать остроумие, если оно оказывается весьма важной чертой имагинативного лидера, вполне возможно.


Отношение лидеров к конкурентам
Основы тактики во взаимоотношениях конкурирующих политических лидеров пока еще только складываются. Многие досадные ошибки в практике этих взаимоотношений вызваны не «злой волей» тех или иных лидеров, а неверными теоретическими парадигмами, определяющими характер их деятельности.

В нашей науке и практике утвердилось мнение, что политика – это отношения между классами, социальными и национальными группами, различными общественными институциями и их лидерами по поводу захвата и удержания власти. Но политика – это и отношения, связанные с эффективным использованием всех форм и видов власти, с рациональным управлением ключевыми общественными процессами.

Возможно, многие проблемы и не возникали бы между лидерами различного ранга (всеми теми, кто занимается политикой в силу своего официального положения, статуса, должности), если бы обе стороны не подозревали друг друга в стремлении к узурпации власти.

Понимание политических отношений по поводу управления важнейшими общественными процессами позволяет всем участвующим или пытающимся участвовать в них субъектам подходить друг к другу максимально строго, критически, но без излишней подозрительности и ревности.

Первый вопрос, который гласно или негласно задается обычно одним лидером другому, звучит примерно так: «А не претендуете ли вы на власть?» Но значительно более целесообразно начинать строить отношения соперничающих субъектов политики с несколько иного вопроса: «Каковы ваши способности, компетентность в общественно-политических делах?»

В мировой практике существует своего рода презумпция общественно-политической полезности любого субъекта политики, то есть такой подход к ситуации, который не отбрасывает заранее любую возможность свободного включения в политическую жизнь и функционирования в ней любого субъекта политической деятельности, если не доказана противоправность или вредящая обществу некомпетентность его действий. Подобный подход позволяет, например, официальным органам и их руководителям не тратить массу сил и времени на противостояние лидерам неформальных движений (чьи действия нельзя квалифицировать и, соответственно, прекратить как противозаконные), а вовлекать их в социально-политический процесс, разделять с ними ответственность за состояние общественных дел. Хотя это вовлечение требует от профессионалов, безусловно, большей компетентности и даже риска, чем простой запрет.


Арбитражные способности лидера
Подлинный политический лидер всегда характеризуется конфликтологическими способностями, то есть умением понять, локализовать, ликвидировать политический конфликт, а еще лучше – не допустить его.

Политический конфликт – это состояние политических отношений, в котором их участники стремятся достичь несовместимых положений. Его источником чаще всего является не различие интересов разнообразных социальных групп и этносов, как считают многие исследователи, а непонимание собственных стратегических выгод, долгосрочных интересов, а также социальные и политические предубеждения представителей этих групп и этносов, их амбиции и групповой эгоизм. В политической практике существует ряд традиционных видов поведения участников конфликта: отступление, подавление соперника, компромисс.

Зная и учитывая все это, настоящий лидер умеет внушить участникам конфликта, что наиболее оптимальным способом его разрешения является поиск такого положения, когда в выигрыше оказываются все стороны. Для этого лидер-арбитр создает такие условия, когда каждый из участников политического конфликта сосредоточивает внимание не только на собственных, но и на чужих выгодах. Или же, в затруднительном случае, лидер стремится достичь хотя бы политического равновесия – то есть состояния политических отношений, когда каждый из двух или более их участников считает свое положение наилучшим из всех возможных, либо когда каждый из субъектов политических отношений предполагает, что любые его действия против оппонентов принесут ему скорее вред, чем пользу.


Чувство политического времени
В XIX веке теоретики политики весьма важной чертой лидера считали его способность чувствовать политическое время. Формула, выражавшая это качество, была лаконична: тот, кто хочет удержаться у власти, должен быть политиком, а быть политиком – значит своевременно принимать меры. XIX век осознал на своем опыте, что компромисс – царь политики – весьма капризное существо. Лидер, идущий на компромисс раньше определенного времени, теряет авторитет. Лидер, идущий на компромисс после определенного времени, теряет инициативу. Вот почему в выигрыше лишь те деятели, которые остро чувствуют ход политического времени и все делают вовремя.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Россия между «норд-остом» и бесланом (1)

    Реферат
    Как известно, в России всегда существовали извечные русские вопросы: кто виноват? что делать? и кому на Руси жить хорошо? Последнее десятилетие сформулировало такие же извечные русские ответы с некоторой поправкой на время:
  2. Россия между «норд-остом» и бесланом (2)

    Реферат
    Как известно, в России всегда существовали извечные русские вопросы: кто виноват? что делать? и кому на Руси жить хорошо? Последнее десятилетие сформулировало такие же извечные русские ответы с некоторой поправкой на время:
  3. Российская благотворительность в зеркале сми (28)

    Интервью
    Помоги другому – помогут тебе. 13 сентября Альберту Анатольевичу Лиханову исполняется 75 лет. Накануне своего юбилея писатель, бессменный председатель Российского детского фонда ответил на вопросы редактора отдела культуры газеты «Вятский
  4. Российская благотворительность в зеркале сми (38)

    Интервью
    Помоги другому – помогут тебе. 13 сентября Альберту Анатольевичу Лиханову исполняется 75 лет. Накануне своего юбилея писатель, бессменный председатель Российского детского фонда ответил на вопросы редактора отдела культуры газеты «Вятский

Другие похожие документы..