Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Два месяца назад в статье «Россия, вперёд!» я обнародовал принципы новой политической стратегии. В сегодняшнем Послании Федеральному Собранию я хотел ...полностью>>
'Документ'
Регулирование государственными органами власти и органами местного самоуправления поступления неналоговых доходов в различные уровни бюджетной систем...полностью>>
'Реферат'
Производство органических веществ зародилось очень давно, но первоначально оно базировалось на переработке растительного или животного сырья – выделе...полностью>>
'Документ'
В выпуске бюллетеня «Новые поступления в библиотеку» собраны все издания, поступившие в фонд Самарской областной юношеской библиотеки за ИЮЛЬ 2010 го...полностью>>

Л. максименков очерки номенклатурной истории советской литературы (1932—1946) Сталин, Бухарин, Жданов, Щербаков и другие Разгром рапп и чаепитие на Большой Никитской

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Л. МАКСИМЕНКОВ

Очерки номенклатурной истории советской литературы (1932—1946)

Сталин, Бухарин, Жданов, Щербаков и другие

Разгром РАПП и чаепитие на Большой Никитской

25 января 1932 года Горький докладывал Сталину о том, что три недели у него в Италии прожил Леопольд Авербах. Патриарх присмотрелся к этому «генеральному секретарю» литфронта: «Весьма умный, хорошо одаренный человек», «еще не развернулся как следует и которому надо учиться», «его нужно бы поберечь». У Авербаха в неполные тридцать лет — невроз сердца и отчаянная неврастения на почве переутомления. В Италии его немного подлечили, но этого мало. Просит отпуск месяца на два, до мая. Затем загадочная фраза: «В мае у него начинается большая работа, большая работа (так в тексте. — Л. М.) по съезду писателей и подготовка к празднованию 15 октября»1.

Горький и рапповцы поверили в иллюзию сталинской сказки о созыве съезда пролетарских писателей. Тем временем в январе до разгрома РАПП оставалось неполных три месяца. Апрельское постановление «О перестройке литературно-художественных организаций» готовилось как «подарок» партии пролетарским писателям и пролетарской литературе. Авербах был одним из основных организаторов, вдохновителей, разработчиков и главных консультантов исторического решения. Видимо, на террасе виллы при отдаленной дымке Везувия он рассказывал Горькому о секретных планах ЦК и о хитросплетениях номенклатурной казуистики. На осень намечалась триумфальная поездка патриарха на родину.

Сталин придумал очередную и, увы, классическую рокировку. Руками рапповцев он подготовил разгром их собственной организации. Весной тридцать второго оперативно-следственные мероприятия, необходимые для подготовки роспуска РАПП, облегчались тем, что Авербах гостил у Горького, Владимир Киршон был отправлен в командировку в Германию, за границу отъезжал и коминтерновский рапповец Бела Иллеш. Горький приедет в другую страну, где не будет РАПП, где партийные писатели будут заседать в одном Союзе советских писателей (ССП) вместе с когда-то ненавистными попутчиками. В оргкомитете Союза Горький станет председателем, а генеральный секретарь РАПП Авербах не удостоится чести даже стать рядовым членом правления.

Сентябрь-октябрь 1932 года в Москве оказался идеальным временем для смелых инициатив на литературном фронте.
28 августа после трехмесячного отпуска на юге Сталин вернулся на работу в Кремль. Отдохнувший вождь готовился принять в Москве Максима Горького. Робкое сопротивление рапповцев было сломлено еще поздней весной. Съезд писателей решили созвать в мае следующего года. Все это казалось ценным вкладом советских литераторов и их кураторов из Агитпропа в общую копилку даров и подношений режиму к пятнадцатилетию его существования. В сценарии ритуалов кульминацией предсъездовских мероприятий должна была стать встреча (встречи) Сталина и других членов руководства с писателями в особняке Горького у Никитских ворот в Москве. Эта, пожалуй, единственная в истории советского режима неформальная дружеская встреча, а не обычная проработка-накачка даже сегодня видится неординарным событием.

Вплоть до ХХ съезда она оставалась престижной иконой в мифологическом иконостасе советского режима. Но букетом цветов для вождя она не стала. Судьба распорядилась по-иному. Цветы пошли на венки на могилу жены вождя — Надежды Сергеевны, погибшей в дни празднования пятнадцатилетия. Жизнь в очередной раз переиграла художественные и общественно-политические прожекты. Хотя ровно за год до этого Сталин в письме Станиславскому учил режиссера тонкостям цензурного прочтения пьесы Николая Эрдмана «Самоубийца».

Сталинский стиль руководства искусством

На литфронте до весны тридцать третьего наступило затишье. Но на первомайском приеме в Кремле произошел новый инцидент. Конферансье в присутствии Сталина прочитал несколько басен. Вождь был вынужден ответить. Отвечал он всегда иносказательно, медленными байками, с метафорами и аллегориями. Сегодня понять с полной однозначностью, что именно его ранило или задело, не так легко. Официально Сталин свое негодование сформулировал так:

«Сегодня конферансье говорил, что он за свои слова не отвечает и что в искусстве на сегодня мы догнали Запад и что уже некого догонять. Я не хочу говорить, что он издевался над великим лозунгом Ленина — “догнать и перегнать” — но нельзя завоеванные кровью достижения партии и рабочего класса, советской власти обличать (так в документе. — Л. М.) в игру или говорить игриво, за это я в претензии»2 .

Конферансье (по легенде это был Качалов, который прочитал басни Эрдмана, Масса и Червинского) играл роль полубессознательного медиума, рупора и громкоговорителя, озвучивавшего содержание текста, который ему коварно подсовывали другие. Виновниками антисоветской выходки оказывались писатели. Текст, литература приводили к логичному политическому выводу о неблагоприятном положении в Союзе писателей, если, конечно, такие «писатели» считали этот союз своим. Немедленно последовал перенос даты съезда и кадровые перестановки в самом оргкомитете.

В мае-июне 1934 года — опять срыв, новый поворот, новый курс. Докладчиками на съезде назначаются в том числе Бухарин и Радек. Немыслимая за два года до этого ситуация. Но и эта затея консолидации окончится провалом, вернее, расстрелом половины правления Союза и некоторых докладчиков. Затем наступит кризис весны тридцать восьмого. Владимир Ставский, как главный лейтенант ежовщины на писательском фронте, возвестит своим падением трагический финал самого стального наркома. Череда кризисов, крахов, перетрясок руководящих органов будет, по сути, нормальным рабочим состоянием Союза советских писателей…

Номенклатурная история советской литературы была барометром политической погоды режима — и зеркалом мира людей, проводивших большую часть времени в разрушительной борьбе за право удержаться у власти, устраивать своих детей в литературные институты и в редакции журналов, сохранить пайки, спецмашины, охрану, дачи и санаторные путевки, творческие отпуска, гонорары за «гениальные» произведения, зарубежные командировки в роли полпредов «самой передовой литературы мира». (80 процентов писем, получаемых Сталиным от «деятелей» культуры, были письмами писателей. Их общая тональность: нытье, требование признать их гениальность, выпрашивание премий, тиражей, полных собраний сочинений. Жены, наоборот, представляли закулисную сторону этой «гениальности»: хронический алкоголизм, депрессии. Для сравнения: писем от композиторов и музыкантов в этом главном почтовом ящике страны было процентов пять.)

Новые документы

К середине 40-х годов во Втором секторе руководимого сначала Иваном Товстухой, а затем Александром Поскребышевым Особого отдела ЦК ВКП(б) было собрано большинство документов Сталина, начиная от односложных резолюций типа «За» и «Согласен» на письмах и обращениях до статей и выступлений. В 1946 году завершался подготовительный этап растянувшегося на десятилетие издания собрания сочинений вождя. Автор лично тщательно следил за ходом издательской работы и персонально утверждал содержание каждого тома, редактировал свои старые статьи, скрупулезно вычеркивал «т.» при упоминании врагов народа, сортировал для публикации письма, выбирал цвет переплета и дизайн издания, а затем следил за появлением рецензий на тома в «Правде». Но, безусловно, лишь небольшая часть из собранного богатства вошла в тринадцать томов собрания сочинений. Само собрание оборвалось на феврале 1934 года. После смерти вождя собранные документы стали частью личного архива в Фонде Сталина в архиве Общего отдела ЦК КПСС. Сегодня многие из этих документов открыты для всеобщего осмотрения, в частности в федеральном архиве РГАСПИ (Российский государственный архив социально-политической истории) в Москве.

Два документа из предлагаемых читателям материалов находились в мини-коллекции из собрания сочинений Сталина: первый — запись выступления 20 октября 1932 года на собрании писателей-коммунистов совместно с членами Политбюро; второй — речь 9 августа 1946 года на заседании Оргбюро ЦК по журналам «Звезда» и «Ленинград». Остальные документы к собранию сочинений отношения не имеют. Будучи частью личного архива Сталина, они отражают государственную и партийную деятельность Сталина и его ближайших соратников. Это штрихи к биографии вождя, повлиявшие на историю советской литературы, на творчество, жизнь и смерть отдельных ее представителей: письмо Бухарина Сталину начала лета 1934 года, в котором обсуждается судьба Мандельштама; образец из переписки между Сталиным и Ждановым по итогам Первого съезда советских писателей в августе 1934 года, а также фрагмент из дневника секретаря правления ССП Александра Щербакова за август — октябрь 1934 года.

За четырнадцать лет, разделяющих два сталинских выступления, сталинизм стал консолидированной системой власти внутри СССР. После победы во Второй мировой войне начался его экспорт по всему ближнему зарубежью, сначала в страны народной демократии в Европе, а затем — в Китай. В видоизмененной форме сталинизм останется законом многосерийной «большой жизни» советского народа вплоть до конца
80-х годов. Закономерно поэтому, что многие документы сталинского периода советской истории не потеряли актуально­сти, силы своеобразного неписаного закона и после смерти диктатора в марте 1953 года. Без Сталина, но по сталинскому пути советская культура продолжала свое инерционное движение вплоть до завершения пятилетки перестройки, демократизации и гласности. Все это позволяет считать публикуемые два выступления Сталина своего рода программными материалами идеологического сталинизма, а в определенном смысле и системообразующими директивами. С другой стороны, письма, указания и фрагменты из дневников сталинских наместников иллюстрируют конкретное применение теории на практике.

Мы представляем на суд читателей «Вопросов литературы» альтернативный взгляд на историю советской литературы; безусловно, это неокончательная, во многом полемиче­ская и дискуссионная трактовка. Подготовленная публикация — журнальный вариант.

 

I

Социалистический романтизм? Диалектический материализм? Революционный социалистический реализм?

 

1932 год оказался поворотным годом в культурной политике режима. В апреле в знаменитом постановлении ЦК «О перестройке литературно-художественных организаций» был декларирован отход от узкоклассового, пролетарского принципа строительства отношений с интеллигенцией и курс на широкий фронт сотрудничества на общесоветской платформе. За двадцать пять до обнародования установки Мао Цзэдуна «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ», за тридцать лет до провозглашения эффектного и не менее демагогического лозунга Фиделя Кастро «В рамках революции — дозволено все, против революции не дозволено ничего», Сталин выдвинул сходный стратегический курс на консолидацию здоровых сил интеллектуального сообщества. Этот курс мог даже показаться идеологическим неонэпом.

В отношениях с интеллигенцией отныне предполагалось проводить водораздел не по линии «партийный — беспартийный», «пролетарский — попутнический» (читай: мелкобуржуазный), а «советский — несоветский» (читай: антисоветский). Иллюстративным клише такого курса стало абсурдное словосочетание «беспартийный большевик». По сути, торжествовало военно-коммунистическое, а де-факто троцкистское «кто не с нами, тот против нас», но этот надпартийный тотальный большевизм был веянием времени.

Такова была видимая сторона нового курса. Но рекламной идеологической кампании вокруг создания консолидированного Союза советских писателей режим отводил подсобную роль в сравнении с главным: проработкой организационных вопросов и структурных формул квазинаучного построения действительности. Ведь Сталин сказал, что кадры в период реконструкции решают все. Оргвопросы и зашифрованная аппаратная борьба становились реальной самоцелью многих политических и культурно-фронтовых кампаний сталинской, постсталинской и неосталинской России. ССП не стал исключением.

Создание оргкомитета ССП в 1932 году, Первый съезд в 1934-м, довоенные пленумы правления, совещание в ЦК в марте 1938-го, наконец, разгром или «закат ленинградской звезды» (по словам Дениса Бабиченко) в 1946-м стали звеньями вечной череды номенклатурных событий и кадровых эпизодов бесконечной хронологии или мартиролога. Коллеги — историки и литературоведы давно поняли, что без хронографа сталинского сценария реконструкция или расшифровка истории советской литературы окажутся неполными.

Крестные отцы постановления 1932 года

У исторического решения от 23 апреля 1932 года было два крестных отца: Иосиф Сталин и Лазарь Каганович. Но на философском уровне не менее важна роль видного большевист­ского идеолога, теоретика и практика «культур-большевизма» Николая Бухарина. В 1925 году рукой Бухарина уже было написано первое программное постановление ЦК о художественной литературе. В 1934 году Бухарин выступит с докладом о поэзии на Первом съезде писателей. В 1934—1936 годах на посту ответственного секретаря «Известий» он постарается создать из вверенного ему СМИ эталон нового курса единения общества вокруг партии, вождя и легитимной конституции 1936 года. За этой частью биографической легенды с большой долей правдоподобия можно признать статус исторически доказуемого факта.

Но был и другой Бухарин — аппаратчик и конспиратор ленинской школы, достойный манипулятор человеческими страстями и мастер закулисных маневров. Этот Бухарин — истинный большевик, адепт зашифровано-подпольного принципа государственного и общественного строительства. Адепт практической номенклатурной элитарности, он был сыном своего времени, которое большевиков называло «товарищами», в своих письмах и телеграммах прощалось «коммунистическим приветом», а 95 процентов строителей нового мира относило к непрестижной категории «беспартийных».

Роль Бухарина в спасении Осипа Мандельштама и в работе Первого писательского съезда, о которой пойдет речь далее, была не случайностью, а закономерно-предсказуемым деянием. Равно как и роль Карла Радека и его доклада об интернациональной литературе в материализации нового курса на сближение с западноевропейской либеральной интеллигенцией. В 1934 году Радек возглавлял разведывательно-мозговой центр ЦК — «Бюро международной информации», и доклад о литературе был программным манифестом подготовки к VII конгрессу Коминтерна, отхода от трактовки социал-демократии как социал-фашизма. Не вина Бухарина и Радека в том, что этот курс кончится скандалом с книгой Андре Жида и коллективным ахом западноевропейских попутчиков, ужаснувшихся азиатчине показательных процессов и террора тридцать седьмого года.

Хотя непосредственное участие Бухарина в авторстве постановления 1932 года недоказуемо, его философия в нем овеществилась в довольно высокой степени, что и позволяет назвать Бухарина третьим отцом-основателем исторического апрель­ского курса. Еще 30 апреля 1927 года тогда еще всесильный идеолог встретился с основателем советской школы биохимиков и академиком Академии Наук А. Н. Бахом. Бах был лояльным к Советам ученым, членом Всероссийского и Союзного ЦИКов. На неофициальной встрече обсуждалась идея об организации «Общества ученых и технических деятелей», высказанная другим лоялистом — Борисом Збарским (мумификатором тела великого вождя). Общество должно было стать противовесом враждебной Академии Наук и, возможно, с течением времени и абсорбировать несоветскую организацию, бастионом которой оставался Питер.

Идеи Бухарина, высказанные на этой встрече, будут в общих чертах реализованы при создании ССП, а затем и при строительстве других творческих союзов. Если бы автором этих мыслей не был Бухарин, то следующим кандидатом был бы сам Сталин. Бухарин выступил против вступления в общество недругов советской власти: «возможны перекрашивания со стороны правых, вступление их в это общество с целью взрыва». Характерная логика в случае с человеком, которого через год самого обвинят в «правизне». Гарантию предотвращения подобного взрыва Бухарин видел не в идейно-воспитательной работе, не в системе гибких скидок и привилегий, не в институционных уставах и регламентах, а в священном большевистском правиле: контроль над «организацией аппарата» общества. Классическая ленинская формула. Аппарат «должен быть безусловно в наших руках» (Бухарин). В этом — залог успеха любого начинания российско-советской политической жизни.

Изначальный захват аппарата и бюджета превращается в реальный рычаг и залог удержания власти и возможности проведения сугубо эгоистичной политики. Только после до­стижения контроля над формированием аппарата достигается контроль самого аппарата для и во имя номенклатуры. Автор записки (возможно, зам. Предсовнаркома РСФСР Лежава) пояснил: «Список лиц инициативной группы, подписавших декларацию, он (т. е. Бухарин. — Л. М.) одобрил и считает, что надо обязательно брать и попутчиков». На этом Бухарин закончил встречу3.

С точки зрения политтехнологии сказано убедительно. Кремлевские вожди уже в 20-е годы стремились установить тоталитарную диктатуру над печатными СМИ и литературой с такой же манией преследования, что и в наши дни, когда режим пытается добиться тотального контроля над информацией, распространяемой телевидением. Вопрос литературы был вопросом политическим. По нему должны были высказывать авторскую позицию все, в том числе коноводы Буденный и Ворошилов. Председатель Реввоенсовета и нарком военных и военно-морских дел Климент Ворошилов в 1924—1925 годах также высказывался по вопросам культурной политики, но его сентенции о литературных и окололитературных играх были по-кавалерийски молниеносны и по-солдатски нерафинированны:

«Троцкий и [редактор “Красной нови” Александр] Воронский делают в литературе ставку на попутчиков-спецов, игнорируя начинающих рабочих и затушевывая в ней классовую борьбу, забывая, что литература есть не техника, а идеология.

Агитпроп в лице [заведующего Агитпропом Андрея] Бубнова и Яковлева эту политику поддерживает.

В результате:

М.А.П.П., ничего не имеющая с пролеткультовской богдановщиной и объединяющая сейчас все революционные рабочие писательские силы СССР — не может добиться своего журнала “Октябрь”.

Госиздат согласился издавать, но теперь Воронский через [руководителей Госиздата Н. Л.] Мещерякова и [О. Ю.] Шмидта срывает это дело.

Проиграв по основному организационному вопросу, бывшая оппозиция бьет “цекистов” на других фронтах. Где искать помощи, как не в ЦК?» (Записка Ворошилова неустановленному лицу без даты)4.

Характерно, что при наличии нескольких альтернатив, при организации ССП был применен принцип Бухарина. Не в последнюю очередь потому, что именно ворошиловский стрелковый подход привел РАПП (ВАПП и его московский отряд МАПП) к фиаско. Однако в организационной формуле, заключенной в решении о создании ССП, были заметны следы рапповского видения мира. Ведущей силой оргкомитета должна была стать партийная группа ОК ССП. Этому ударному отряду писательского союза вменялось в обязанность обеспечить по-военному беспрекословное проведение в жизнь партийной линии в литературном строительстве.

Феоктист Березовский — летописец встречи с писателями

Речь Сталина от 20 октября 1932 года была произнесена именно на встрече с этой партгруппой. Она попала в архивный том, озаглавленный «документы и материалы, не вошедшие в собрание сочинений». Это говорит об авторизованной апробированности со стороны кураторов собрания сочинений. Апокриф в эту коллекцию включенным бы не оказался.

За несколько дней до исторической встречи Сталина с писателями в доме Горького на Малой Никитской в Москве 26 октября 1932 года Сталин по тому же адресу провел отдельную встречу-инструктаж с писателями-коммунистами. О второй беседе известно многое. Существует как минимум два варианта записей литературоведа Корнелия Зелинского о ней, существенно разнящихся между собой. Первый — почти что синхронный самой встрече (опубликован в 1991 году в «Во­просах литературы»5). Второй — отретушированный к семидесятилетию вождя, который автор прислал в журнал «Большевик». Главный редактор теоретического журнала партии Абалин даже запросил разрешения Сталина на публикацию, но ответ не обнаружен. В нашем случае речь пойдет о первой встрече в гостиной дома у Никитских ворот.

Несколько слов о стенографисте записи — писателе Феоктисте Березовском (1877—1952). Член партии с 1904 года, он после повести «Перепутье» (1928) сумел опубликовать только небольшой отрывок из повести «Отечество» (1943). Многолетнее творческое молчание не помешало тому, чтобы с санкции Сталина в 1947 году писатель был награжден орденом Трудового Красного Знамени. В благодарственном письме Березовский писал Сталину о событиях 1932 года и после:

«Пятнадцать лет назад, не безызвестный рапповец Иван Макарьев предупредил меня, что если я не перестану разоблачать троц­кистскую работу некоторых руководителей РАПП, мое имя исчезнет со страниц литературы. Как подобает большевику, я не испугался этой угрозы и, со всей присущей мне энергией и страстью, продол­жал бороться против всех и всяческих уклонов и группировок как на общеполитическом фронте, так и на фронте литературы. Но и враги мои, в течение этих 15-ти лет, не дремали. Они делали все от них зависящее, чтобы привести в исполнение свою подлую угрозу. Пытаясь ввести в заблуждение партийные органы и совет­скую общественность, они обливали потоками клеветы и грязи меня и мою семью, лишив меня возможности публичной реабилитации. Партия в свое время разобралась в этом деле. Враги же наши по­лучили по их заслугам.

Но я не могу скрыть от Вас, Иосиф Виссарионович, что трав­ля, которой я подвергался, почти на двенадцать лет выбила меня из нормальной творческой колеи и что в течение этих двенадцати лет никто не хотел печатать моих новых работ, которые я, несмотря ни на что, все-таки, написал, и ни одно издательство не решалось и до сих пор не решается переиздать мои прежние работы, несмотря на то, что книги мои, по мнению авторитетных правитель­ственных органов, имеют определенное воспитательное значение, а книжные фонды моих произведений повсюду в СССР износились и пришли в нечитательное состояние либо совсем исчезли с библио­течных полок вследствие полной изношенности.

Сегодня, в день величайшей моей радости, в день радости моей жены — партийки и партизанки и моих многочисленных детей-партийцев (а беспартийных детей у меня нет), в день радости моих внуков-партийцев и комсомольцев, я чувствую себя обязанным сказать Вам, дорогой Иосиф Виссарионович, что в долгие и тяжкие для всех нас годы страданий ни я лично, ни моя многочисленная семья ни на одну секунду не складывали нашего партийного оружия и каждый на своем посту продолжали борьбу за великие идеи и дела Партии, под ее славным знаменем»6 .

Сталин знал о существовании Березовского. В апреле 1932 года при формировании ОК ССП он вычеркнул из списка имена Александра Афиногенова, Михаила Шолохова, Бориса Лавренева и вписал вместо них Вячеслава Иванова, Александра Безыменского и Лидию Сейфуллину. Он оставил нетронутым именно имя Березовского.

Любой экспромт в модели сталинского руководства должен был быть подготовлен. Лучшей подготовкой являлась встреча в узком кругу с писателями-большевиками. Большая часть из них были бывшими рапповцами. К сожалению, Березовский не оставил никаких указаний на то, сколько времени длилась встреча, кто в ней участвовал, о чем говорили выступавшие писатели, в частности Александр Фадеев, на которого ссылается в своей речи Сталин.

Запись ценна не только тем, что в ней Сталин дискусионно и порой противоречиво и непоследовательно, в стиле потока сознания, говорит о понятии, которое на многие десятилетия вперед станет канонизированной темой из школьных, институтских и университетских учебников по литературе и неизменным вопросом из экзаменационных билетов на аттестат советской зрелости: «социалистический реализм». Особенность этой речи в том, что она как бы фиксирует момент рождения термина и обсуждение в кругу единомышленников наиболее оптимальной формулировки. «Социалистический реализм» вождь попеременно называет то «социалистическим романтизмом», иногда «революционным социалистическим реализмом», а то «диалектическим материализмом». Стено­графичность отрывка и семьдесят лет спустя создает эффект присутствия, слышится неотретушированный сталинский голос, его характерная семинарская риторика и неповторимое косноязычие гиперреалистического примитивизма.

В конце апреля 1933 года запись выступления была послана Феоктистом Березовским Сталину. Машинопись предваряло письмо писателя вождю:

 

«Москва 29. IV. 33 г.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг

    Документ
    С 77 Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. / Сост. О.В. Хлевнюк, Р.У. Дэвис, Л.П. Кошелева, Э.А. Рис, Л.А. Роговая. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2001.
  2. Пособие рассчитано на абитуриентов, студентов и всех, интересующихся историей страны в XX веке. "Лань"

    Документ
    Ратьковский И. С., Ходяков М. В.История Советской России - СПб.: Издательство "Лань", 2001. - 416 с. - (Мир культуры, истории и философии). ББК 88 Р25 ISBN 5-8114-0373-9
  3. Институт социологии социология в россии

    Литература
    Авторский коллектив: Г.М. Андреева, В.Н. Амелин, Я.У. Астафьев, Г.С. Батыгин, И.В.Бестужев-Лада, Р.-Л. Винклер, А.А. Возьмитель, В.И. Гараджа, Я.И. Гилинский, З.
  4. Социология в россии под редакцией в. А

    Документ
    Авторский коллектив: Г.М. Андреева, В.Н. Амелин, Я.У. Астафьев, Г.С. Батыгин, И.В.Бестужев-Лада, Р.-Л. Винклер, А.А. Возьмитель, В.И. Гараджа, Я.И. Гилинский, З.

Другие похожие документы..