Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Конкурс'
1.1. Положение о конкурсе учебно-методических комплексов разработано в соответствии с письмом Федеральной службы по надзору в сфере образования и нау...полностью>>
'Реферат'
Общепризнанным лидером шестидесятников был Николай Гаврилович Чернышевский (1828-1889). Уже при жизни мыслителя возник его своеобразный культ среди р...полностью>>
'Документ'
о проведении запроса котировок в целях заключения договора на поставку изданий на электронных носителях (аудио- и видеозаписи) для нужд муниципального...полностью>>
'Документ'
В последнее время внимание профессионального сообщества экономистов в значительной степени сконцентрировано на проблемах обеспечения высоких темпов эк...полностью>>

Л. максименков очерки номенклатурной истории советской литературы (1932—1946) Сталин, Бухарин, Жданов, Щербаков и другие Разгром рапп и чаепитие на Большой Никитской

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

Л. МАКСИМЕНКОВ

Очерки номенклатурной истории советской литературы (1932—1946)

Сталин, Бухарин, Жданов, Щербаков и другие

Разгром РАПП и чаепитие на Большой Никитской

25 января 1932 года Горький докладывал Сталину о том, что три недели у него в Италии прожил Леопольд Авербах. Патриарх присмотрелся к этому «генеральному секретарю» литфронта: «Весьма умный, хорошо одаренный человек», «еще не развернулся как следует и которому надо учиться», «его нужно бы поберечь». У Авербаха в неполные тридцать лет — невроз сердца и отчаянная неврастения на почве переутомления. В Италии его немного подлечили, но этого мало. Просит отпуск месяца на два, до мая. Затем загадочная фраза: «В мае у него начинается большая работа, большая работа (так в тексте. — Л. М.) по съезду писателей и подготовка к празднованию 15 октября»1.

Горький и рапповцы поверили в иллюзию сталинской сказки о созыве съезда пролетарских писателей. Тем временем в январе до разгрома РАПП оставалось неполных три месяца. Апрельское постановление «О перестройке литературно-художественных организаций» готовилось как «подарок» партии пролетарским писателям и пролетарской литературе. Авербах был одним из основных организаторов, вдохновителей, разработчиков и главных консультантов исторического решения. Видимо, на террасе виллы при отдаленной дымке Везувия он рассказывал Горькому о секретных планах ЦК и о хитросплетениях номенклатурной казуистики. На осень намечалась триумфальная поездка патриарха на родину.

Сталин придумал очередную и, увы, классическую рокировку. Руками рапповцев он подготовил разгром их собственной организации. Весной тридцать второго оперативно-следственные мероприятия, необходимые для подготовки роспуска РАПП, облегчались тем, что Авербах гостил у Горького, Владимир Киршон был отправлен в командировку в Германию, за границу отъезжал и коминтерновский рапповец Бела Иллеш. Горький приедет в другую страну, где не будет РАПП, где партийные писатели будут заседать в одном Союзе советских писателей (ССП) вместе с когда-то ненавистными попутчиками. В оргкомитете Союза Горький станет председателем, а генеральный секретарь РАПП Авербах не удостоится чести даже стать рядовым членом правления.

Сентябрь-октябрь 1932 года в Москве оказался идеальным временем для смелых инициатив на литературном фронте.
28 августа после трехмесячного отпуска на юге Сталин вернулся на работу в Кремль. Отдохнувший вождь готовился принять в Москве Максима Горького. Робкое сопротивление рапповцев было сломлено еще поздней весной. Съезд писателей решили созвать в мае следующего года. Все это казалось ценным вкладом советских литераторов и их кураторов из Агитпропа в общую копилку даров и подношений режиму к пятнадцатилетию его существования. В сценарии ритуалов кульминацией предсъездовских мероприятий должна была стать встреча (встречи) Сталина и других членов руководства с писателями в особняке Горького у Никитских ворот в Москве. Эта, пожалуй, единственная в истории советского режима неформальная дружеская встреча, а не обычная проработка-накачка даже сегодня видится неординарным событием.

Вплоть до ХХ съезда она оставалась престижной иконой в мифологическом иконостасе советского режима. Но букетом цветов для вождя она не стала. Судьба распорядилась по-иному. Цветы пошли на венки на могилу жены вождя — Надежды Сергеевны, погибшей в дни празднования пятнадцатилетия. Жизнь в очередной раз переиграла художественные и общественно-политические прожекты. Хотя ровно за год до этого Сталин в письме Станиславскому учил режиссера тонкостям цензурного прочтения пьесы Николая Эрдмана «Самоубийца».

Сталинский стиль руководства искусством

На литфронте до весны тридцать третьего наступило затишье. Но на первомайском приеме в Кремле произошел новый инцидент. Конферансье в присутствии Сталина прочитал несколько басен. Вождь был вынужден ответить. Отвечал он всегда иносказательно, медленными байками, с метафорами и аллегориями. Сегодня понять с полной однозначностью, что именно его ранило или задело, не так легко. Официально Сталин свое негодование сформулировал так:

«Сегодня конферансье говорил, что он за свои слова не отвечает и что в искусстве на сегодня мы догнали Запад и что уже некого догонять. Я не хочу говорить, что он издевался над великим лозунгом Ленина — “догнать и перегнать” — но нельзя завоеванные кровью достижения партии и рабочего класса, советской власти обличать (так в документе. — Л. М.) в игру или говорить игриво, за это я в претензии»2 .

Конферансье (по легенде это был Качалов, который прочитал басни Эрдмана, Масса и Червинского) играл роль полубессознательного медиума, рупора и громкоговорителя, озвучивавшего содержание текста, который ему коварно подсовывали другие. Виновниками антисоветской выходки оказывались писатели. Текст, литература приводили к логичному политическому выводу о неблагоприятном положении в Союзе писателей, если, конечно, такие «писатели» считали этот союз своим. Немедленно последовал перенос даты съезда и кадровые перестановки в самом оргкомитете.

В мае-июне 1934 года — опять срыв, новый поворот, новый курс. Докладчиками на съезде назначаются в том числе Бухарин и Радек. Немыслимая за два года до этого ситуация. Но и эта затея консолидации окончится провалом, вернее, расстрелом половины правления Союза и некоторых докладчиков. Затем наступит кризис весны тридцать восьмого. Владимир Ставский, как главный лейтенант ежовщины на писательском фронте, возвестит своим падением трагический финал самого стального наркома. Череда кризисов, крахов, перетрясок руководящих органов будет, по сути, нормальным рабочим состоянием Союза советских писателей…

Номенклатурная история советской литературы была барометром политической погоды режима — и зеркалом мира людей, проводивших большую часть времени в разрушительной борьбе за право удержаться у власти, устраивать своих детей в литературные институты и в редакции журналов, сохранить пайки, спецмашины, охрану, дачи и санаторные путевки, творческие отпуска, гонорары за «гениальные» произведения, зарубежные командировки в роли полпредов «самой передовой литературы мира». (80 процентов писем, получаемых Сталиным от «деятелей» культуры, были письмами писателей. Их общая тональность: нытье, требование признать их гениальность, выпрашивание премий, тиражей, полных собраний сочинений. Жены, наоборот, представляли закулисную сторону этой «гениальности»: хронический алкоголизм, депрессии. Для сравнения: писем от композиторов и музыкантов в этом главном почтовом ящике страны было процентов пять.)

Новые документы

К середине 40-х годов во Втором секторе руководимого сначала Иваном Товстухой, а затем Александром Поскребышевым Особого отдела ЦК ВКП(б) было собрано большинство документов Сталина, начиная от односложных резолюций типа «За» и «Согласен» на письмах и обращениях до статей и выступлений. В 1946 году завершался подготовительный этап растянувшегося на десятилетие издания собрания сочинений вождя. Автор лично тщательно следил за ходом издательской работы и персонально утверждал содержание каждого тома, редактировал свои старые статьи, скрупулезно вычеркивал «т.» при упоминании врагов народа, сортировал для публикации письма, выбирал цвет переплета и дизайн издания, а затем следил за появлением рецензий на тома в «Правде». Но, безусловно, лишь небольшая часть из собранного богатства вошла в тринадцать томов собрания сочинений. Само собрание оборвалось на феврале 1934 года. После смерти вождя собранные документы стали частью личного архива в Фонде Сталина в архиве Общего отдела ЦК КПСС. Сегодня многие из этих документов открыты для всеобщего осмотрения, в частности в федеральном архиве РГАСПИ (Российский государственный архив социально-политической истории) в Москве.

Два документа из предлагаемых читателям материалов находились в мини-коллекции из собрания сочинений Сталина: первый — запись выступления 20 октября 1932 года на собрании писателей-коммунистов совместно с членами Политбюро; второй — речь 9 августа 1946 года на заседании Оргбюро ЦК по журналам «Звезда» и «Ленинград». Остальные документы к собранию сочинений отношения не имеют. Будучи частью личного архива Сталина, они отражают государственную и партийную деятельность Сталина и его ближайших соратников. Это штрихи к биографии вождя, повлиявшие на историю советской литературы, на творчество, жизнь и смерть отдельных ее представителей: письмо Бухарина Сталину начала лета 1934 года, в котором обсуждается судьба Мандельштама; образец из переписки между Сталиным и Ждановым по итогам Первого съезда советских писателей в августе 1934 года, а также фрагмент из дневника секретаря правления ССП Александра Щербакова за август — октябрь 1934 года.

За четырнадцать лет, разделяющих два сталинских выступления, сталинизм стал консолидированной системой власти внутри СССР. После победы во Второй мировой войне начался его экспорт по всему ближнему зарубежью, сначала в страны народной демократии в Европе, а затем — в Китай. В видоизмененной форме сталинизм останется законом многосерийной «большой жизни» советского народа вплоть до конца
80-х годов. Закономерно поэтому, что многие документы сталинского периода советской истории не потеряли актуально­сти, силы своеобразного неписаного закона и после смерти диктатора в марте 1953 года. Без Сталина, но по сталинскому пути советская культура продолжала свое инерционное движение вплоть до завершения пятилетки перестройки, демократизации и гласности. Все это позволяет считать публикуемые два выступления Сталина своего рода программными материалами идеологического сталинизма, а в определенном смысле и системообразующими директивами. С другой стороны, письма, указания и фрагменты из дневников сталинских наместников иллюстрируют конкретное применение теории на практике.

Мы представляем на суд читателей «Вопросов литературы» альтернативный взгляд на историю советской литературы; безусловно, это неокончательная, во многом полемиче­ская и дискуссионная трактовка. Подготовленная публикация — журнальный вариант.

 

I

Социалистический романтизм? Диалектический материализм? Революционный социалистический реализм?

 

1932 год оказался поворотным годом в культурной политике режима. В апреле в знаменитом постановлении ЦК «О перестройке литературно-художественных организаций» был декларирован отход от узкоклассового, пролетарского принципа строительства отношений с интеллигенцией и курс на широкий фронт сотрудничества на общесоветской платформе. За двадцать пять до обнародования установки Мао Цзэдуна «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ», за тридцать лет до провозглашения эффектного и не менее демагогического лозунга Фиделя Кастро «В рамках революции — дозволено все, против революции не дозволено ничего», Сталин выдвинул сходный стратегический курс на консолидацию здоровых сил интеллектуального сообщества. Этот курс мог даже показаться идеологическим неонэпом.

В отношениях с интеллигенцией отныне предполагалось проводить водораздел не по линии «партийный — беспартийный», «пролетарский — попутнический» (читай: мелкобуржуазный), а «советский — несоветский» (читай: антисоветский). Иллюстративным клише такого курса стало абсурдное словосочетание «беспартийный большевик». По сути, торжествовало военно-коммунистическое, а де-факто троцкистское «кто не с нами, тот против нас», но этот надпартийный тотальный большевизм был веянием времени.

Такова была видимая сторона нового курса. Но рекламной идеологической кампании вокруг создания консолидированного Союза советских писателей режим отводил подсобную роль в сравнении с главным: проработкой организационных вопросов и структурных формул квазинаучного построения действительности. Ведь Сталин сказал, что кадры в период реконструкции решают все. Оргвопросы и зашифрованная аппаратная борьба становились реальной самоцелью многих политических и культурно-фронтовых кампаний сталинской, постсталинской и неосталинской России. ССП не стал исключением.

Создание оргкомитета ССП в 1932 году, Первый съезд в 1934-м, довоенные пленумы правления, совещание в ЦК в марте 1938-го, наконец, разгром или «закат ленинградской звезды» (по словам Дениса Бабиченко) в 1946-м стали звеньями вечной череды номенклатурных событий и кадровых эпизодов бесконечной хронологии или мартиролога. Коллеги — историки и литературоведы давно поняли, что без хронографа сталинского сценария реконструкция или расшифровка истории советской литературы окажутся неполными.

Крестные отцы постановления 1932 года

У исторического решения от 23 апреля 1932 года было два крестных отца: Иосиф Сталин и Лазарь Каганович. Но на философском уровне не менее важна роль видного большевист­ского идеолога, теоретика и практика «культур-большевизма» Николая Бухарина. В 1925 году рукой Бухарина уже было написано первое программное постановление ЦК о художественной литературе. В 1934 году Бухарин выступит с докладом о поэзии на Первом съезде писателей. В 1934—1936 годах на посту ответственного секретаря «Известий» он постарается создать из вверенного ему СМИ эталон нового курса единения общества вокруг партии, вождя и легитимной конституции 1936 года. За этой частью биографической легенды с большой долей правдоподобия можно признать статус исторически доказуемого факта.

Но был и другой Бухарин — аппаратчик и конспиратор ленинской школы, достойный манипулятор человеческими страстями и мастер закулисных маневров. Этот Бухарин — истинный большевик, адепт зашифровано-подпольного принципа государственного и общественного строительства. Адепт практической номенклатурной элитарности, он был сыном своего времени, которое большевиков называло «товарищами», в своих письмах и телеграммах прощалось «коммунистическим приветом», а 95 процентов строителей нового мира относило к непрестижной категории «беспартийных».

Роль Бухарина в спасении Осипа Мандельштама и в работе Первого писательского съезда, о которой пойдет речь далее, была не случайностью, а закономерно-предсказуемым деянием. Равно как и роль Карла Радека и его доклада об интернациональной литературе в материализации нового курса на сближение с западноевропейской либеральной интеллигенцией. В 1934 году Радек возглавлял разведывательно-мозговой центр ЦК — «Бюро международной информации», и доклад о литературе был программным манифестом подготовки к VII конгрессу Коминтерна, отхода от трактовки социал-демократии как социал-фашизма. Не вина Бухарина и Радека в том, что этот курс кончится скандалом с книгой Андре Жида и коллективным ахом западноевропейских попутчиков, ужаснувшихся азиатчине показательных процессов и террора тридцать седьмого года.

Хотя непосредственное участие Бухарина в авторстве постановления 1932 года недоказуемо, его философия в нем овеществилась в довольно высокой степени, что и позволяет назвать Бухарина третьим отцом-основателем исторического апрель­ского курса. Еще 30 апреля 1927 года тогда еще всесильный идеолог встретился с основателем советской школы биохимиков и академиком Академии Наук А. Н. Бахом. Бах был лояльным к Советам ученым, членом Всероссийского и Союзного ЦИКов. На неофициальной встрече обсуждалась идея об организации «Общества ученых и технических деятелей», высказанная другим лоялистом — Борисом Збарским (мумификатором тела великого вождя). Общество должно было стать противовесом враждебной Академии Наук и, возможно, с течением времени и абсорбировать несоветскую организацию, бастионом которой оставался Питер.

Идеи Бухарина, высказанные на этой встрече, будут в общих чертах реализованы при создании ССП, а затем и при строительстве других творческих союзов. Если бы автором этих мыслей не был Бухарин, то следующим кандидатом был бы сам Сталин. Бухарин выступил против вступления в общество недругов советской власти: «возможны перекрашивания со стороны правых, вступление их в это общество с целью взрыва». Характерная логика в случае с человеком, которого через год самого обвинят в «правизне». Гарантию предотвращения подобного взрыва Бухарин видел не в идейно-воспитательной работе, не в системе гибких скидок и привилегий, не в институционных уставах и регламентах, а в священном большевистском правиле: контроль над «организацией аппарата» общества. Классическая ленинская формула. Аппарат «должен быть безусловно в наших руках» (Бухарин). В этом — залог успеха любого начинания российско-советской политической жизни.

Изначальный захват аппарата и бюджета превращается в реальный рычаг и залог удержания власти и возможности проведения сугубо эгоистичной политики. Только после до­стижения контроля над формированием аппарата достигается контроль самого аппарата для и во имя номенклатуры. Автор записки (возможно, зам. Предсовнаркома РСФСР Лежава) пояснил: «Список лиц инициативной группы, подписавших декларацию, он (т. е. Бухарин. — Л. М.) одобрил и считает, что надо обязательно брать и попутчиков». На этом Бухарин закончил встречу3.

С точки зрения политтехнологии сказано убедительно. Кремлевские вожди уже в 20-е годы стремились установить тоталитарную диктатуру над печатными СМИ и литературой с такой же манией преследования, что и в наши дни, когда режим пытается добиться тотального контроля над информацией, распространяемой телевидением. Вопрос литературы был вопросом политическим. По нему должны были высказывать авторскую позицию все, в том числе коноводы Буденный и Ворошилов. Председатель Реввоенсовета и нарком военных и военно-морских дел Климент Ворошилов в 1924—1925 годах также высказывался по вопросам культурной политики, но его сентенции о литературных и окололитературных играх были по-кавалерийски молниеносны и по-солдатски нерафинированны:

«Троцкий и [редактор “Красной нови” Александр] Воронский делают в литературе ставку на попутчиков-спецов, игнорируя начинающих рабочих и затушевывая в ней классовую борьбу, забывая, что литература есть не техника, а идеология.

Агитпроп в лице [заведующего Агитпропом Андрея] Бубнова и Яковлева эту политику поддерживает.

В результате:

М.А.П.П., ничего не имеющая с пролеткультовской богдановщиной и объединяющая сейчас все революционные рабочие писательские силы СССР — не может добиться своего журнала “Октябрь”.

Госиздат согласился издавать, но теперь Воронский через [руководителей Госиздата Н. Л.] Мещерякова и [О. Ю.] Шмидта срывает это дело.

Проиграв по основному организационному вопросу, бывшая оппозиция бьет “цекистов” на других фронтах. Где искать помощи, как не в ЦК?» (Записка Ворошилова неустановленному лицу без даты)4.

Характерно, что при наличии нескольких альтернатив, при организации ССП был применен принцип Бухарина. Не в последнюю очередь потому, что именно ворошиловский стрелковый подход привел РАПП (ВАПП и его московский отряд МАПП) к фиаско. Однако в организационной формуле, заключенной в решении о создании ССП, были заметны следы рапповского видения мира. Ведущей силой оргкомитета должна была стать партийная группа ОК ССП. Этому ударному отряду писательского союза вменялось в обязанность обеспечить по-военному беспрекословное проведение в жизнь партийной линии в литературном строительстве.

Феоктист Березовский — летописец встречи с писателями

Речь Сталина от 20 октября 1932 года была произнесена именно на встрече с этой партгруппой. Она попала в архивный том, озаглавленный «документы и материалы, не вошедшие в собрание сочинений». Это говорит об авторизованной апробированности со стороны кураторов собрания сочинений. Апокриф в эту коллекцию включенным бы не оказался.

За несколько дней до исторической встречи Сталина с писателями в доме Горького на Малой Никитской в Москве 26 октября 1932 года Сталин по тому же адресу провел отдельную встречу-инструктаж с писателями-коммунистами. О второй беседе известно многое. Существует как минимум два варианта записей литературоведа Корнелия Зелинского о ней, существенно разнящихся между собой. Первый — почти что синхронный самой встрече (опубликован в 1991 году в «Во­просах литературы»5). Второй — отретушированный к семидесятилетию вождя, который автор прислал в журнал «Большевик». Главный редактор теоретического журнала партии Абалин даже запросил разрешения Сталина на публикацию, но ответ не обнаружен. В нашем случае речь пойдет о первой встрече в гостиной дома у Никитских ворот.

Несколько слов о стенографисте записи — писателе Феоктисте Березовском (1877—1952). Член партии с 1904 года, он после повести «Перепутье» (1928) сумел опубликовать только небольшой отрывок из повести «Отечество» (1943). Многолетнее творческое молчание не помешало тому, чтобы с санкции Сталина в 1947 году писатель был награжден орденом Трудового Красного Знамени. В благодарственном письме Березовский писал Сталину о событиях 1932 года и после:

«Пятнадцать лет назад, не безызвестный рапповец Иван Макарьев предупредил меня, что если я не перестану разоблачать троц­кистскую работу некоторых руководителей РАПП, мое имя исчезнет со страниц литературы. Как подобает большевику, я не испугался этой угрозы и, со всей присущей мне энергией и страстью, продол­жал бороться против всех и всяческих уклонов и группировок как на общеполитическом фронте, так и на фронте литературы. Но и враги мои, в течение этих 15-ти лет, не дремали. Они делали все от них зависящее, чтобы привести в исполнение свою подлую угрозу. Пытаясь ввести в заблуждение партийные органы и совет­скую общественность, они обливали потоками клеветы и грязи меня и мою семью, лишив меня возможности публичной реабилитации. Партия в свое время разобралась в этом деле. Враги же наши по­лучили по их заслугам.

Но я не могу скрыть от Вас, Иосиф Виссарионович, что трав­ля, которой я подвергался, почти на двенадцать лет выбила меня из нормальной творческой колеи и что в течение этих двенадцати лет никто не хотел печатать моих новых работ, которые я, несмотря ни на что, все-таки, написал, и ни одно издательство не решалось и до сих пор не решается переиздать мои прежние работы, несмотря на то, что книги мои, по мнению авторитетных правитель­ственных органов, имеют определенное воспитательное значение, а книжные фонды моих произведений повсюду в СССР износились и пришли в нечитательное состояние либо совсем исчезли с библио­течных полок вследствие полной изношенности.

Сегодня, в день величайшей моей радости, в день радости моей жены — партийки и партизанки и моих многочисленных детей-партийцев (а беспартийных детей у меня нет), в день радости моих внуков-партийцев и комсомольцев, я чувствую себя обязанным сказать Вам, дорогой Иосиф Виссарионович, что в долгие и тяжкие для всех нас годы страданий ни я лично, ни моя многочисленная семья ни на одну секунду не складывали нашего партийного оружия и каждый на своем посту продолжали борьбу за великие идеи и дела Партии, под ее славным знаменем»6 .

Сталин знал о существовании Березовского. В апреле 1932 года при формировании ОК ССП он вычеркнул из списка имена Александра Афиногенова, Михаила Шолохова, Бориса Лавренева и вписал вместо них Вячеслава Иванова, Александра Безыменского и Лидию Сейфуллину. Он оставил нетронутым именно имя Березовского.

Любой экспромт в модели сталинского руководства должен был быть подготовлен. Лучшей подготовкой являлась встреча в узком кругу с писателями-большевиками. Большая часть из них были бывшими рапповцами. К сожалению, Березовский не оставил никаких указаний на то, сколько времени длилась встреча, кто в ней участвовал, о чем говорили выступавшие писатели, в частности Александр Фадеев, на которого ссылается в своей речи Сталин.

Запись ценна не только тем, что в ней Сталин дискусионно и порой противоречиво и непоследовательно, в стиле потока сознания, говорит о понятии, которое на многие десятилетия вперед станет канонизированной темой из школьных, институтских и университетских учебников по литературе и неизменным вопросом из экзаменационных билетов на аттестат советской зрелости: «социалистический реализм». Особенность этой речи в том, что она как бы фиксирует момент рождения термина и обсуждение в кругу единомышленников наиболее оптимальной формулировки. «Социалистический реализм» вождь попеременно называет то «социалистическим романтизмом», иногда «революционным социалистическим реализмом», а то «диалектическим материализмом». Стено­графичность отрывка и семьдесят лет спустя создает эффект присутствия, слышится неотретушированный сталинский голос, его характерная семинарская риторика и неповторимое косноязычие гиперреалистического примитивизма.

В конце апреля 1933 года запись выступления была послана Феоктистом Березовским Сталину. Машинопись предваряло письмо писателя вождю:

 

«Москва 29. IV. 33 г.

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Обращаюсь к Вам с запоздалой просьбой. Я записал Вашу речь, произнесенную на собрании писателей-коммунистов совместно с членами Политбюро 20.Х.32 г. Тогда я просил подтвердить мою запись, и Вы обещали это сделать. Но причины, лежащие вне моей воли, помешали мне вовремя послать Вам копию записки. Во-первых, расшифровка первоначальных записей речи и других заметок того дня, перепись в дневник, а из дневника на листы, заняли несколько дней. Потом с 1-го ноября я заболел тяжкой болезнью, от которой не оправился еще как следует и сейчас. Но сейчас я получил возможность заниматься трудом. Перечитав свой дневник, я еще раз убедился, что Ваша речь для нас, писателей, имеет огромное принципиально теоретическое и практическое значение. Поэтому убедительно прошу не отказать в подтверждении. Знаю, что с того времени много воды утекло, и Вам за это время пришлось работать над вопросами более важного значения. Но думаю, что Вы вспомните и эту Вашу речь, внесете поправки и подтвердите запись. Расшифровку записи я сделал в течение первых двух дней после собрания у Горького — по свежей памяти. Первоначальная запись велась мною почти стенографически. Поэтому думаю, что больших «грехов» в записи не должно быть. Очень сожалею, что не записал вторую Вашу речь на втором собрании у Горького (совместно с беспартийными писателями), когда вы более подробно говорили о революционном социалистическом реализме. Отсутствие точных записей Ваших четких определений этого метода весьма затрудняет разработку вопроса.

По понятным Вам причинам запись речи я не мог дать на пишущую машинку.

Извиняясь за беспокойство, остаюсь глубоко уважающим

Ф. Березовский»7 .

Отметим, что речь приводится без стилистической правки. Для удобства восприятия текста публикатор лишь разделил ее на абзацы. Ее фрагменты были опубликованы в специальном номере журнала «Новая модель», посвященном 70-летию метода социалистического реализма8.

Речь Сталина на собрании писателей-коммунистов
на квартире Горького

«20 октября 1932 года.

 СТАЛИН. Чтобы понять по-настоящему смысл и значение апрельского решения ЦК о перестройке литературных организаций, необходимо остановиться на том положении литературного фронта, которое существовало до этого решения. Что тогда было? Тогда было множество литературных группировок9. Поднялись и выросли новые массы молодых и талантливых писателей из низов. Всеми этими огромными писательскими массами нужно было руководить. Их творчество нужно было направлять к тем целям, которые ставила перед собой партия. А что мы имели? Мы имели: с одной стороны борьбу литературных групп, с другой стороны грызню между собой коммунистов, работавших в этих литературных группах.

В этой грызне рапповцы играли не последнюю роль. Рапповцы в этой грызне были в первых рядах10. Ведь что вы делали? Вы выдвигали и расхваливали своих, выдвигали подчас не в меру и не по заслугам, замалчивали и травили писателей, не принадлежащих к вашей группе, и, тем самым, отталкивали их от себя, вместо того чтобы привлекать их в вашу организацию и помогать их росту. Что вы сделали, например, с Никифоровым11! Ведь Никифорова буквально раздели и смешали с грязью. Да, да, смешали с грязью. Между тем это не плохой писатель. А вот вы его затоптали в грязь.

Кому это нужно? Партии это не нужно. Значит, с одной стороны, у вас была грызня и травля неугодных вам писателей. С другой стороны, тут же рядом с вами росло и множилось море беспартийных писателей, которыми никто не руководил, которым никто не помогал, которые были беспризорными. А между тем партия поставила вас в такое положение, которое обязывало вас не только заниматься собиранием литературных сил, но вы должны были руководить всей массой писателей.

Ведь по сути дела вы были центральной, руководящей группой. Но вместо руководства у этой центральной группы было декретирование, администрирование и зазнайство. Теперь я вижу, что ЦК со своим решением о ликвидации РАПП и о перестройке всех литературных организаций опоздал по крайней мере на год12 . Eщe год тому назад ясно было, что монополия в литературе одной группы ничего хорошего не принесет. Монопольную группу надо было давно ликвидировать.

В свое время, на известном историческом этапе РАПП, как организация, притягивающая и собирающая литературные силы, была нужна. Но, сделав необходимое историческое дело, став группой, занимающей монопольное положение, эта группа закостенела. Рапповцы не поняли следующего исторического этапа, не разглядели известного поворота к нам широких слоев интеллигенции и гигантского роста литературно-писательских сил. Став монопольной группой, вы не разглядели, что литература была уже не группой, а морем, океаном.

Каковы наши задачи на литературном фронте? Вы должны были создать единую сплоченную коммунистическую фракцию, чтобы перед лицом этого океана беспартийных писателей фракция выступила единым сплоченным фронтом, единым крепким коллективом, направляя вместе с ними литературу к тем целям, которые ставит перед собой партия13.

А цель у всех у нас одна: строительство социализма. Конечно, этим не снимается и не уничтожается все многообразие форм и оттенков литературного творчества. Наоборот. Только при социализме, только у нас могут и должны расти и расширяться самые разнообразные формы искусства; вся полнота и многогранность форм; все многообразие оттенков всякого рода творчества, в том числе, конечно, и многогранность форм и оттенков литературного творчества.

Руководство РАПП не разглядело вовремя всех этих процессов. В РАПП не нашлось людей, способных разглядеть и понять новую обстановку, способных повести организацию по новому руслу. Сделав полезное историческое дело, вы не сумели продвинуться дальше, вперед. Вы закостенели. Партия не могла терпеть группировщины. Группировщина на новом этапе литературного развития становилась тормозом. Раз имеется налицо новая струя в литературном движении, надо было этой струей овладеть. А вы, монополизировав литературу, овладев почти всеми средствами воздействия на океан беспартийных писателей, не сумели повести их за собой, не сумели объединить их вокруг себя.

Вы не сумели объединить даже коммунистов-писателей. Вы не сумели овладеть новой струей в литературе и не сумели направить литературное движение в нужное русло. Надо прямо сказать: и после решения ЦК о ликвидации РАПП и о перестройке литературных организаций вы слишком медленно перестраивались.

После апрельского решения ЦК у вас был большой период раздумья. Это раздумье, по-видимому, и сейчас еще налицо. Между тем после решения ЦК обстановка на литературном фронте была не менее ответственная. Коммунисты-писатели должны были это понять.

Ведь ни для кого не секрет, что различные писательские группировки по-разному встретили и расценили постановление ЦК. Часть писателей, вроде Пильняка, поняли наше постановление так, что теперь, мол, сняты все оковы и нам все дозволено14. Мы знаем, что этой части писателей не все понятно из того, что происходит в стране строящегося социализма; им трудно еще понять все это; они медленно поворачиваются в сторону рабочего класса; но они поворачиваются. Надо было вовремя и терпеливо помочь им в перестройке. А у вас была к ним нетерпимость.

Между тем вы часто действовали под маркой ЦК, афишируя свои действия как действия, проводимые от имени партии. Надо сказать, что среди коммунистов-писателей была часть и таких товарищей, которые думали примерно так: “Раз ликвидировали РАПП, значит, теперь вместо РАПП будем мы”. Эти товарищи не поняли того, что мы ликвидировали не РАПП, а главным образом ликвидировали групповщину. Но необходимо признать, что из всего этого получилось меньше того, что мы ожидали.

Ликвидировав РАПП и создав новую литературную организацию, мы стремились привлечь в эту организацию представителей от всех литературных группировок в надежде, что на первых порах, быть может, эти представители и подерутся немного, но в конце концов все перетрется и будет создан единый союз, в котором объединятся все и в котором будет единая руководящая фракция коммунистов. Но теперь мы видим, что страсти не затихают, а вновь разгораются. Мы видим, что достижения в части объединения писателей невелики. Но ведь у нас другого выхода не было.

Я смотрю на Оргкомитет как на временный орган, который должен подготовить Всесоюзный съезд15. И только. Большей работы мы от Оргкомитета и не ждали. Но надо признать, что и в части подготовки съезда результаты малые. Значит, Оргкомитет не сумел ликвидировать группировщину, не сумел в должной мере объединить писателей и ему не удалось подготовить созыв cъeзда в ближайшее время. Май месяц — слишком отдаленная дата съезда.

Взаимные обвинения тоже остались. Между прочим, вы, рапповцы, не можете отрицать, что в вашей группе были и, по-видимому, остаются еще известные колебания, не политические колебания, а колебания литературно-теоретического порядка, например, по вопросам культуры и по другим вопросам. Вам надо изжить это. Если вам не дают писать и отвечать на выдвинутые против вас обвинения, надо это ликвидировать. К работе вас надо привлечь. Но вы должны самым решительным образом отказаться от группировщины.

В свое время вы умели всех здорово критиковать. Теперь будут вас критиковать. К этой критике вы должны относиться терпеливо. Умели бить других — теперь потерпите сами и не рассматривайте всякую критику ваших действий, ваших ошибок как травлю. Фадеев безусловно прав, когда он говорит о необходимости решительной перестройки бывшего руководства РАПП, о необходимости решительной ликвидации группировщины16. Но он безусловно не прав когда заявляет, что не будет работать с Авербахом.

Что это значит? Как может отказаться коммунист работать с другим коммунистом, когда они работают в одной организации? Заявление Фадеева в этой части неверно, это тоже надо изжить.

Несколько слов о том, что сейчас надо писать? Я считаю, что сейчас нам нужны, главным образом, пьесы. Этим я совсем не хочу сказать, что нам не нужны романы, повести, рассказы и очерки; все эти виды литературы, так же как и пьесы, имеют огромное значение и также нужны нам. Но мы должны понять, что пьеса, театр — совсем особый вид художественного воздействия на человека.

Ни роман, ни повесть, ни рассказ, ни очерк не будут так действовать на восприятие читателя, как будет действовать на зрителя пьеса, поставленная в театре. Кроме того, при ограниченных бумажных ресурсах книга не может охватить всех желающих ее прочесть, и, наконец, после восьмичасового рабочего дня не всякий трудящийся может прочесть хорошую, но большую книгу. А ведь мы заинтересованы в том, чтобы хорошее художественное произведение, помогающее строительству социализма, помогающее переделке человеческой психики в сторону социализма было доступно миллионам трудящихся.

Книга не может еще обслужить этих миллионов. А пьеса, театр — могут. У театра эти возможности неограниченны. Европейская буржуазия на первых порах своего господства не зря выдвинула на первое место театр. Шекспир не случайно избрал нормой своего творчества пьесу. Он прекрасно понимал, что пьеса будет иметь больший круг воздействия на людей, чем роман или повесть. Точно так же и нам надо создать такую форму художественного и идейного воздействия на человека, которая позволила бы охватить многие миллионы людей. Такой формой является пьеса, театр.

Писатели должны дать нам нужные пьесы. Пьес требуют сами массы. Чтобы убедиться в этом, достаточно привести один-два примера. Посмотрите, что делают рабочие, когда узнают, что в том или ином нашем театре идет интересная пьеса. Тульские рабочие арендуют театр сразу на тридцать дней, едут в Москву группами в течение месяца; едут с женами, с ребятишками; едут целыми семьями, чтобы всем пересмотреть эту пьесу. Московские служащие делают то же самое: скупают места в театре на целый месяц. Я не хочу сказать, что писатели должны сосредоточить все свое творческое внимание на пьесах, что этим снимается задача создания высокохудожественных романов, рассказов, очерков. Такие произведения, как “Бруски”, “Поднятая целина”, имеют огромное значение — как средство идейно-художественного воздействия на огромное количество людей. Но эти произведения будут прочтены ограниченным числом людей, особенно при наших бумажных ресурсах17. В то время как пьеса может иметь неограниченный контингент зрителей; пьесу можно ставить и повторять несчетное количество раз в городе и в деревне.

Возьмите пьесу “Страх”18. Ведь эту пьесу за короткий сравнительно период времени посмотрели уже миллионы зрителей. Роман за этот промежуток времени не мог бы охватить такого количества людей. Bсе это говорит зa тo, что писатели должны давать нам больше пьес, чем было до сих пор.

Мне хотелось бы сказать несколько слов о романтизме и о диалектическом методе19 . У меня была на эту тему беседа с Авербахом, и у меня создалось впечатление, что эти проблемы вы ставите и пробуете разрешать неправильно20.

Почему вы требуете от беспартийного писателя обязательного знания законов диалектики? Почему этот писатель должен писать диалектическим методом? И что такое: писать диалектическим методом? Толстой, Сервантес, Шекспир не были диалектиками, но это не помешало быть им большими художниками. Они были большими художниками и в своих произведениях, каждый по своему, неплохо сумели отразить свою эпоху. А ведь если стать на вашу точку зрения, надо признать, что они не могли быть большими и хорошими художниками слова, потому что не были диалектиками, т. е. не знали законов диалектики.

Ваши неправильные установки в этих вопросах вы так вдолбили в головы писателей, что буквально сбиваете их с толку. Леонов, например, просил меня сказать: нет ли, не знаю ли я такой книги о диалектическом методе, по прочтении которой сразу можно было бы овладеть этим методом21. Вот до чего вы забили головы писателям вашим неправильным схоластическим толкованием применения законов диалектики к творчеству писателя. Вы забыли, что знание этих законов дается не сразу и в применении к творчеству художественных произведений не всегда было обязательно.

Этим я не хочу сказать, что знание законов диалектики для писателя вообще не обязательно. Hаоборот, только овладев диалектическим методом мышления, писатель сможет по-настоящему распознать и осмыслить происходящие вокруг него явления и события; только после этого он сумеет достичь в своем творчестве и высокой художественности, соответствующей революционно-социалистической идейной насыщенности. Но такие знания даются не сразу.

В свое время я был тоже беспартийным, не знал законов диалектики и во многом не разбирался. Но старшие товарищи не оттолкнули меня из-за этого, а научили, как овладеть диалектическим методом. Научился я этому тоже не сразу. А вы в этих вопросах при подходе к беспартийным писателям проявили нетерпимость и полное неумение. Вы не понимали, что нельзя требовать от беспартийного писателя, чтобы он сразу стал диалектиком. Ваше понимание диалектического метода в применении к художественному творчеству было вульгаризаторством этого метода.

Вы не понимали, что писателю надо учиться не только у Маркса, Энгельса, Ленина, но и у классиков литературы. Октав Мирбо не был диалектиком, но художником он был, кое-чему можно поучиться и у него22. А у вас, в ваших статьях часто сквозили такие утверждения, что старое литературное наследство можно, мол, все к черту. Конечно, это не верно.

Ильич учил нас, что без знания и сохранения всего старого культурного опыта человечества мы не построим своей новой социалистической культуры23. Вот если бы вы сумели писателям объяснить и внушить такую элементарную мысль, как мысль о том, что диалектика предполагает не только отрицание старого, но и сохранение его, это было бы не плохо. Надо писателю сказать, что литературному мастерству можно учиться и у контрреволюционных писателей — мастеров художественного слова24. Но таких статей, к сожалению, я не читал у вас. Если бы обо всех этих вещах писали в таком разрезе, вы помогли бы и уяснению места романизма в литературе.

Что такое романтизм? Романтизм (буква «т» в этих словах в печатном тексте вставлена от руки. — Л. М.)есть идеализация, приукрашение действительности. Но надо знать: идеализация какой действительности? Конечно, Шиллер — романтик. Но Шиллер был из романтиков, ибо его романтизм был насыщен дворянско-буржуазным идеализмом. Шиллеровский идеалистический романтизм современному писателю не нужен. У Шекспира тоже много романтизма. Но это романтизм другого порядка.

В первый период творчества Горького в его произведениях тоже много было романтизма. Но горьковский романтизм был романтизмом нового класса, поднимающегося к борьбе за власть. Идеализация Горьким человека была идеализацией нового будущего человека, идеализацией нового будущего общественного строя. Такой романтизм писателю нужен. Нам нужен такой романтизм, который двигал бы нас вперед. Этим я не хочу противопоставить романтизм революционному реализму.

Революционный социалистический реализм для нашей эпохи должен быть главным основным течением в литературе. Но этим не исключается использование писателем и метода романтической школы. Надо только знать — когда, к чему и как применить тот или иной метод.

Маркс читал и изучал не только Шекспира, но и Дюма25. Надо знать — когда, при каких условиях, почему, зачем Маркс читал этих писателей? Надо понять: зачем ему нужно было знание творчества этих писателей. Не надо пугать Марксом. Надо понять его жизнь, его работу, его метод. Тогда будут понятны и законы диалектики, и их применение. Тогда будут понятны и романтизм, и революционный социалистиче­ский реализм; будет понятно и их применение.

У вас многие товарищи этих простых истин не понимают. У вас много буквоедов. Буквоедство мешало вам разглядеть и понять многих современных писателей. Почему, например, вы ругаете Белоцерковского26? Ведь Белоцерковский писатель-коммунист. Он дал несколько нужных пьес. А вы его ругали, травили27.

Это свидетельствует о вашем непонимании, о групповщине, о замкнутости, администрировании и косности. И если вы не изживете всего этого, можно вперед сказать: у вас ничего не выйдет. Только тогда у нас будет победа на литературном фронте, когда вы изживете все эти болячки»28.

 

Встречи вождя с писателями прошли успешно. Однако съезд не смогли собрать ни весной тридцать третьего, ни весной тридцать четвертого. Подготовку поочередно заваливали все партийные комиссары оргкомитета: Гронский, Кирпотин, Юдин. Рапповцам уже не доверяли. Их наследникам не доверяли еще. Наступил период безвременья. Лишь в июне 1934 года новая звезда кремлевского олимпа — Андрей Жданов в порядке исполнения высочайшего поручения стал единовластным организатором знаменательного в истории русской литературы мероприятия. Для этой задачи недавнего секретаря Горьковского обкома освободили от некоторых других прямых обязанностей, но параллельно он продолжал руководить смежными проектами, внося элементы поэтики, драматургии и захватывающего кинобоевика в дела ликвидации Литературного музея, организации Наркомата внутренней торговли и пищевой промышленности.

II

Письмо Бухарина Сталину
и дело Мандельштама

Роль Бухарина на номенклатурном литфронте

Номенклатурная история советской литературы в каких-то своих сюжетах — самодостаточный материал, не требующий комментария. Конфликт и трагедия читаются уже в бюрократической переписке. Даже не зная литературного наследия героев документов, иногда можно почувствовать мистическое измерение их творчества. Хотя обожествлять советские архивы, безусловно, не следует. Парадоксально, но в 20-е годы имя Владимира Маяковского не фигурировало в решениях Политбюро, Оргбюро или Секретариата ЦК. По какому ведомству проходили его зарубежные командировки? Ведь по законам жанра они должны были быть санкционированы Кремлем. В этом пример неоднозначности номенклатурной истории советской литературы.

Николая Бухарина отличала от его соратников по Политбюро пророческая способность прочтения своей судьбы на примере других. В деле Мандельштама он как бы репетировал собственное падение и спасение. Бухарин, по классиче­скому определению Ленина, был «ценнейшим и крупнейшим теоретиком партии», «любимцем всей партии» и одновременно «схоластиком» («он никогда не учился, и, думаю, никогда не понимал вполне диалектики»29). Для политического игрока такой школы и такого калибра, независимо или вопреки превратностям его номенклатурной карьеры, высокая стоимость ставок изначально была единственно возможной стратегией и тактикой в кремлевском казино.

В запиcной книжке сибарита-номенклатурщика Александра Щербакова есть такая запись: «1) Диcкуccия. 2) Мальро. 3) Вечер Шевченко. 4) Квартиру. 5) Зарплата»30. Очень искренняя запись. Вероятно, сделана она в начале марта тридцать шестого года. Дискуссия (погром) на тему борьбы с формализмом и натурализмом. Андре Мальро в Москве. 75 лет со дня кончины Шевченко... Функционеры-профессионалы типа Щербакова были нужны преступному режиму. Не интеллектуалы-идеалисты, а служаки, для которых Мальро и Шевченко были «работой», а премией за нее «зарплата» и «квартиры». Террор тридцать седьмого года узаконит на десятилетия вперед приход к власти этого нового класса Щербаковых и Ждановых.

Для Бухарина обсуждение зарплаты и квартиры было принципиально невозможным. Ни в личном дневнике, ни тем более в переписке. В письме Бухарина Сталину, о котором пойдет разговор, — обсуждение трех проектов, которые Бухарину поручила историческая «инстанция» весной тридцать четвертого года. Три темы как три карты: Академия Наук СССР (АН), газета «Известия» и поэзия. Бухарин пользуется этим правом игрока в пределах и в соответствии со своей компетенцией. Подходит к триединому заданию с философ­ской точки зрения целесообразности и потенциальной пользы большевистскому делу. Для него наука, СМИ и поэзия — это вопросы одного уровня (надстройка).

Бухарин счел задание как приказ обеспечить прорыв в инновационной сфере, в непростой международной и внутриполитической обстановке. Но он допускает досадные просчеты.

Летом 1934 года тема АН — энергоемкая и проигрышная. Еще существовала Коммунистическая академия — больше­вист­ский противовес старорежимной академии. Только путем захвата коммунистами АН можно было решить проблему коммунизации науки в СССР. Бюрократическая среда полумилитаризованного строения советской науки не была сферой обитания, благоприятной для романтика-схоластика, лишенного какой-либо влиятельной политической базы и спонсорства на кремлевском Олимпе.

Газета «Известия», хотя и была официозом, номинально правительственной газетой, по сравнению с могущественной «Правдой» также проигрывала. Газеты были антиподами еще и потому, что в «Правде» всем заправлял хитрый царедворец и бывший личный секретарь Сталина Лев Мехлис. Сталин почти ежедневно просматривал гранки важнейших материалов. Тенью за кадром постоянно мелькала фигура начальника агитпропа ЦК Алексея Стецкого, на которого ОГПУ еще с середины 20-х копило компромат. «Мехлис сильнее Стецкого и напористее; он не остановится ни перед чем», — напишет Бухарин Сталину в 1935 году31. Эти гвардейцы были во много раз сильнее, хитрее и беспринципнее Бухарина. В тени оставались чекисты, и прежде всего Яков Агранов.

Третья карта — дело Мандельштама. Бухарин высоко ценил его творчество. Из письма директору Госиздата Артему Халатову: «Вы, вероятно, знаете поэта О. Э. Мандельштама, одного из крупнейших наших художников пера. Ему не дают издаваться в ГИЗе. Между тем, по моему глубокому убеждению, это неправильно. Правда, он отнюдь не “массовый” поэт. Но у него есть — и должно быть — свое значительное место в нашей литературе…»32 

В письме к Сталину, оценивая поэта, он почти дословно цитирует самого себя цитатой образца лета двадцать седьмого года. Кажется, время для Николая Ивановича остановилось. Понимал ли он, что страна была другой, а его собственный номенклатурно-режимный статус был несравним с апогеем власти в год XV партийного съезда?

Для Бухарина в данной ситуации ставка на бездушные и безличные «организации», «инстанции» и институты партийно-государственной власти — тупиковый демагогический самообман. Расчет еще немного «поиграть с людьми», и прежде всего с вождем, — драматическая перспектива, как бы помогающая отсрочить трагическую развязку собственной судьбы и судьбы своего сублимированного двойника — поэта. Бухарин в отношениях с людьми — умелый игрок. Проигрывал он в построениях фиктивных комбинаций с вполне реальными громоздкими государственными монстрами (Академия Наук, Агитпроп ЦК, СНК, ВСНХ, ОГПУ). Но до лета 1936 года ему удавалось выигрывать в искусстве нестандартного апеллирования к людям. В том числе и в отношениях со Сталиным.

За пять лет до Михаила Булгакова с его «Батумом» и схожей апелляцией к евангелическому периоду жизни вождя Бухарин открывает тему Батумской забастовки 1902 года и первого тюремного заключения Сталина. 8 апреля 1934 года он пересылает вождю на бланке «Известий» «ряд документов, касающихся твоей биографии, которые мы раскопали (т. е. выцарапали, как газетчики, из Батума). Очень интересный материал. Даже портрет пристава, который тебя арестовал. Очень прошу тебя сообщить через Поскребышева, что из этого материала ты разрешаешь дать в клише и напечатать. Привет. Твой Николай». Бухарин не скрывал радости: «Товарищи, — и аз первый, очень обрадованы твоим отзывом о газете. Еще раз большое тебе спасибо»33.

Срыв у Бухарина произойдет только после августовского показательного процесса 1936 года. Облава, травля, оговоры и доносы окончательно сломят «схоласта» и «любимца». Об одном из таких срывов Сталин сообщит Алексею Стецкому лично (за несколько дней до начала второго показательного процесса):

 «17. 1. 37 г.

Тов. Стецкий!

На днях т. Бухарин на очной ставке с арестованным Астровым передал мне Ваше письмо на его имя (кажется, от 1926—7 годов), сделав при этом прозрачный намек на то, что Стецкий не всегда и не во всем бывает чист...

Я не читал письма. Возвращаю его Вам.

С ком[мунистическим] прив[етом] И. Сталин»34.

 

Развязка тридцать седьмого станет кульминацией стольких предчувствий. Эпизод с Мандельштамом в мае-июне 1934 года был сигнальным звонком гулаговского столыпина, отходящего в таежную даль. Почему именно Бухарин становился защитником сирых и убогих, больных и неприкаянных, слабых и заброшенных, одним словом, обреченных на смерть? По той же причине, по которой Шевченко не был для него синонимом зарплаты, а в «условия человеческого существования» Бухарина (увы, не Мальро, выполнявшего шпионские задания НКВД в Испании) не входила «квартира».

9 мая 1933 года Бухарин пишет Сталину о судьбе бывшего главы своего секретариата Ефима Цейтлина, которого отвезли в санаторий «Узкое» под Москвой: «Он в очень тяжелом состоянии, и душевном, и физическом. Переживши такую встряску, он до сих пор не может спать. У него <…> чрезвычайно неуравновешенная психика, с суженным полем (думает только о пережитом и говорит только о нем)»35.

27 апреля 1935 года Бухарин сообщает Сталину о здоровье Карла Радека: «Радек болен и нервно истощен: он опухает, его вдруг одолевает сонливость, покрывается симметриче­ской нервной сыпью». Просит отпустить на шесть недель на юг Франции. Сталин просьбу не рассматривает, а пересылает письмо Ежову, который ведал в том числе и вопросами за­граничных поездок элиты36.

27 августа 1936 года в покаянном письме членам Политбюро Бухарин признается, что «людям такого типа, как я или Радек, иногда трудно просто вытолкать публику, которая приходит <…> Ко мне, напр[имер], приходили в свое время просить за О. Мандельштама (Б. Пастернак). Дело решил тов. Сталин»37.

Такова краткая предыстория подвига Бухарина.

Письмо Сталину

«[Без даты]

Дорогой Коба,

На дня четыре-пять я уезжаю в Ленинград, так как должен засесть за бешеную подготовку к съезду писателей, а здесь мне работать не дают: нужно скрыться (адрес: Акад[емия] Наук, кв. 30). В связи с сим я решил тебе написать о нескольких вопросах:

1) Об Академии Наук. Положение становится окончательно нетерпимым. Я получил письмо от секретаря партколлектива т. Кошелева (очень хороший парень, бывший рабочий, прекрасно разбирающийся). Это — сдержанный вопль. Письмо прилагаю. Если бы ты приказал — как ты это умеешь, — все бы завертелось. В добавление скажу еще только, что за 1934 г. Ак[адемия] Н[аук] не получила никакой иностр[анной] литературы — вот тут и следи за наукой!

2) О наследстве «Правды» (типографском). Было решено, что значительная часть этого наследства перейдет нам. На посл[еднем] заседании Оргбюро была выбрана комиссия, которая подвергает пересмотру этот тезис, и мы можем очутиться буквально на мели. Я прошу твоего указания моему другу Стецкому, чтоб нас не обижали. Иначе мы будем далеко выброшены назад. Нам действительно нужно старое оборудование «Правды» и корпуса.

3) О поэте Мандельштаме. Он был недавно арестован и выслан. До ареста он приходил со своей женой ко мне и высказывал свои опасения на сей предмет в связи с тем, что он подрался (!) с А[лексеем] Толстым, которому нанес «символический удар» за то, что тот несправедливо якобы решил его дело, когда другой писатель побил его жену. Я говорил с Аграновым, но он мне ничего конкретного не сказал. Теперь я получаю отчаянные телеграммы от жены М[андельштама], что он психически расстроен, пытался выброситься из окна и т. д. Моя оценка О. Мандельштама: он — первоклассный поэт, но абсолютно несовременен; он — безусловно не совсем нормален; он чувствует себя затравленным и т. д. Т. к. ко мне все время апеллируют, а я не знаю, что он и в чем он «наблудил», то я решил тебе написать и об этом. Прости за длинное письмо. Привет.

                    Твой Николай.

P.S. О Мандельштаме пишу еще раз (на об[ороте]) потому что Борис Пастернак в полном умопомрачении от ареста М[андельштам]а и никто ничего не знает».

 

Резолюция Сталина:

«Кто дал им право арестовать Мандельштама? Безобразие…»38

Экспертиза

Прежде всего ответим на те вопросы, которые возникают при первом знакомстве с оригиналом документа.

Некоторые уважаемые коллеги-исследователи, делая доклады о своих архивных розысках, подчас употребляют слова: «удалось обнаружить». «Обнаружить» — не совсем точный глагол в контексте описания формы хранения документов в большинстве бывших советских архивов. Документы там не обнаруживаются, они систематизированы, описаны, включены во внутренние описи, подобраны в тематические дела, а многие малочитаемые рукописи скрупулезно и безукоризненно расшифрованы и перепечатаны на машинках. «Обнаруживать» в таких условиях мало что приходится. Более точной была бы формулировка: «удалось получить доступ» или «удалось скопировать документ, доступа к которому у других исследователей пока нет».

При этом не публикация документа как такового оказывается ответом на загадочные, мифические или легендарные сюжеты, тайные и явные страницы советской истории. Волей судьбы сотни безымянных архивистов в разных ведомствах на протяжении десятилетий распределяли документы по одному и тому же эпизоду в разные персональные и институционные фонды разных архивов. Обнаружение разрозненных документов, восстановление этих связей действительно поможет приблизиться, быть может, на дюйм к какому-то иному измерению нашего прошлого. В данном случае черновик или пометка на письме говорят иногда больше, чем сам документ. Например, приведенная ссылка: «Поступило из НКВД (арх. Стецкого)» (28.11.38 г.).

Одновременно неизбежен поиск ответов на многие вопросы. Почему данный документ появился изначально? Почему он был сохранен автором или «кураторами» автора? Почему выжил при конфискации архива? В случае ли ареста или казни исторического лица? Когда происходила «приемка дел» в кабинете опального наркома? Каких звеньев документальной цепи по данному сюжету не хватает? Наконец, не является ли документ фальшивкой? Выстраивание таких проблемных цепочек представляется наиболее актуальной задачей неосоветского архивоведения, а в более широком смысле и историче­ской науки и литературоведения вообще. Безусловно, необходимо, чтобы публикаторы не становились цензорами публикуемых документов или их соавторами, морализаторски редактирующими архивный документ в соответствии со своей собственной «авторской позицией».

Открытый урок литературного архивоведения

Эпизод с эпиграммой Мандельштама — один из самых известных сюжетов русской литературной истории ХХ века. Знаменит он не в последнюю очередь благодаря драматиче­ской театральности четко расписанных ролей (Сталин, Мандельштам, Бухарин, Пастернак). Его реконструкция требует прежде всего деконструкции некоторых аксиоматичных истин советского времени и более современных версий времени неосоветского. Оставляя в стороне анализ бессмертных воспоминаний Надежды Мандельштам и Лидии Чуковской, приведем пример из наших современников.

Причина для этого — чисто академическая. Школьный урок литературы. Римляне говорили, что грамматика — это жестокое животное, которое беспощадно мстит за несправедливое отношение к себе. Советская история — животное не менее жестокое. Восстановление ее картин может начаться только с беспристрастной публикации текстов и их комментирования.

История с письмом Бухарина Сталину — не исключение в нашей отечественной традиции недомолвок и фальсификаций. Одним из первых, объявивших об «обнаружении» фрагмента письма, был Эдвард Радзинский. В действительности же фрагменты письма (постскриптум Бухарина и резолюция Стали-
на) были напечатаны в журнале «Источник» Юрием Муриным39  — бывшим сотрудником архива Общего отдела ЦК, а затем и Президентского архива.

Коллега Радзинский, включив документ в текст своей биографии Сталина, продемонстрировал классический пример следования советской школе редактуры и самоидентификации автора (историка, биографа) с сюжетом. В советское время это называлось четкой авторской позицией. За или против. Сутью, содержанием информации становился ее передатчик или форма. Другими словами: если новая информация о Мандель­штаме не вписывается в привычную схему, эту информацию следует проигнорировать.

Сравним фрагмент письма, посвященный Мандельштаму, с тем, что приводит Эдвард Радзинский (целые фразы купированы автором без указания на проведенную операцию).

У Радзинского: «В Архиве президента я прочел письмо Бухарина Сталину: “Я решил написать тебе о нескольких вопросах. О поэте Мандельштаме. Он был недавно арестован и выслан. Теперь я получаю отчаянные телеграммы от жены Мандельштама, что он психически расстроен, пытался выброситься из окна и т.д. Моя оценка Мандельштама: он первоклассный поэт, но абсолютно не современен, он безусловно не совсем нормален. Так как все апеллируют ко мне, а я не знаю, что и в чем он наблудил, то решил тебе написать и об этом... Постскриптум: Борис Пастернак в полном умопомрачении от ареста Мандельштама, и никто ничего не знает”»40.

Практическое литературоведение интересует истина. Не важно, в Президентском ли архиве дали не ту выписку, или сам автор становится редактором. Но если историк пишет, что «в Архиве президента я прочел письмо Бухарина Сталину», то он несет ответственность за цитируемое. Если он приводит фрагмент документа, столь важного для интеллектуальной истории России двадцатого века, и делает это в своей цензор­ской редакции, то не должен ли он сообщить об этом читателю41?

Драматический накал сюжета заставляет Радзинского привести резолюцию Сталина с таким комментарием: «Вождь, ставший мишенью стихов Мандельштама, размашисто пишет на письме Бухарина»42. «Размашистости» на письме нет. Наоборот, вождь рационально использовал свободное место на бланке «Известий» между типографским способом напечатанными именем и должностью Николая Бухарина и рукописным текстом письма. «Размашистость» — поэтическая небрежность в историческом повествовании. Неправильное цитирование текста — небрежность уже иного рода. В русском языке, богатом опасными нюансами, запятая меняет смысл приговора, а одна буква в глагольной флексии переводит инфинитив из категории перфекта в имперфект, совершенное становится несовершенным, единичное повторным, смертное и одноразовое — вечным. Радзинский ключевой вопрос Сталина прочитал таким образом: «Кто дал им право арестовывать Мандельштама? Безобразие». В действительности текст таков: «Кто дал им право арестовать Мандельштама? Безобразие…» Многоточие после «безобразия», забытое Радзин­ским, — характерная виньетка в графическом оформлении этой незаконченной саги.

Датировка письма Бухарина Сталину

Вернемся к документу. Даты на нем отсутствуют. В то же время в письме Бухарина есть несколько хронологических деталей, которые позволят приблизиться к временнуй датировке описываемых событий. «На дня четыре-пять я уезжаю в Ленинград, так как должен засесть за бешеную подготовку к съезду писателей». 15 июня Политбюро приняло предложение Культпропа об открытии съезда писателей 15 августа. Тогда же, вероятнее всего, был решен вопрос о том, что с докладом о поэзии на съезде выступит Бухарин. «На посл[еднем] заседании Оргбюро была выбрана комиссия, которая подвергает пересмотру этот тезис». 2 июня заседание Оргбюро рассмотрело вопрос об использовании оборудования старой типографии «Правды». Письмо можно датировать первой половиной июня.

Письмо Бухарина — типичный образец делопроизводства сталинского этапа советской истории. Факт наличия в тексте резолюции Сталина делает письмо частью сталинского литературного наследства. Однако на полутора страницах рукописного текста отсутствует отметка о порядковом номере регистрации резолюции Сталина. По существовавшей строжайшей регламентации все директивные решения и указания вождя получали регистрационный номер и заносились в специальные альбомы по порядковому номеру резолюции, вслед за которым за дробной чертой следовала дата.

Приведу пример. Резолюция 1937 года о возможности встречи с Шолоховым: «Тов. Ставский. Попробуйте вызвать в Москву т. Шолохова дня на два. Можете сослаться на меня. Я не прочь поговорить с ним. И. Сталин» (№ 1362/20.9.37 г.)43. Юрий Мурин44 приводит резолюцию без порядкового номера, который в данном случае важен, ибо говорит о значении, которое Сталин придал встрече. Да и сами цифры дают представление о количестве таких резолюций, которые овеществляли и обожествляли волю вождя.

В случае с Шолоховым амбарная оприходованность сталинских слов, их арифметичность говорят о том, что сентенции присвоена категория государственного закона. На письме Бухарина такого номера нет. Не в последнюю очередь потому, что мнение Сталина («Безобразие…») не обращено ни к кому персонально. Таким образом, слова Сталина можно отнести к иному типу резолюции. Это не закон, а именно сентенция философско-созерцательного плана. Были у Сталина — читателя писем односложные характеристики, которые резолюциями также не назовешь: «Чудак» или «Большой ребенок» (на письмах того же Бухарина). Были указания: «Арх.» или «Лич. Арх.», по которым письма складировались в личном архиве вождя. В данном случае слова Сталина о деле Мандельштама — что-то среднее между политической оценкой ареста Мандельштама «ими» (ОГПУ) и однозначной эмоциональной оценкой факта («безобразие...»).

На письме Бухарина отсутствует штамп о поступлении в Особый сектор ЦК. Это объясняется тем, что письмо попало к Сталину — «дорогому Кобе» — по неформальным каналам, напрямую, минуя заведующего ОС Александра Поскребышева. Поэтому и отсутствует отметка о дне и часе поступления документа.

Отсутствующие документы в деле Мандельштама

Ряд более существенных вопросов при воссоздании дело­производственного контекста письма Бухарина возникает к целому комплексу документов, которые по традиции должны были сопровождать такого рода заявление. Должны были, но в случае с Мандельштамом и резолюцией Сталина отсутствуют. В цепочке принятия решения об освобождении Мандельштама недостающие звенья явно существовали. Таков был закон большевистского правосудия. Возможно, что они будут обнародованы или «обнаружены» в Президентском архиве, или в архиве ФСБ РФ, или в РГАСПИ, в недоступных пока исследователям томах фонда 558, опись 11, между делами, которые содержат документы по руководству Сталиным органами госбезопасности в довоенные годы. Следы фиксирования возмущения вождя должны сохраниться и в регистрационных книгах переписки ОГПУ — НКВД с ЦК за 1934 год.

О каких деловых бумагах, имеющих отношение к трагическому эпизоду в биографии Мандельштама, идет речь? Резолюция (поручение, приказ) Сталина должны были автоматически привести в «порядке контроля» к внутриведомственному расследованию дела Мандельштама. В чем суть неординарности события? Сталин об аресте, похоже, искренне ничего не знал. Без ведома ЦК, «инстанции» (Политбюро, Оргбюро, Секретариата), Культпропа и оргкомитета Союза писателей арестовали номенклатурного поэта. В те дни начинался прием в члены ССП. Такой арест мог повредить кампании и подготовке к съезду. Со стороны ОГПУ должно было последовать письменное объяснение. К рапорту должно было быть приложено описание самого дела с цитатами из судебного или внесудебного разбирательства (в том числе и протоколы допроса). В приложении могли фигурировать телеграммы Надежды Яковлевны в адрес Бухарина или ОГПУ, а также письменное заявление Бориса Пастернака или нотариальное свидетельство о таковом. Все то, о чем писал Бухарин, должно было быть документировано. Этих сопутствующих материалов у нас нет.

26 марта 1933 года Бухарин писал Сталину об аресте близкого родственника своей бывшей жены — Александра Альфонсовича Мерца, к тому времени уже сосланного («географически у чорта на куличках»). Бухарин: «...все может случиться: на месте дело ведется пристрастно, и где искать защиты? Я сделать ничего не могу, как ты это отлично понимаешь. Пишу тебе, так как речь идет о жизни человека». Бухарин лишь выступал ходатаем, он посылал вождю письмо Надежды Михайловны Лукиной (Бухариной). С 1920 по 1933 год Мерц был коммунистом, но его арестовали в Казахстане за какие-то экономические преступления. Резолюция Сталина характерна: «Спр[осить] Ягода — когда (нрзб.) привезут Мерца? Отложить для меня. Ст.»45 . Мандельштамовский казус виден в водяных знаках этой гербовой бумаги. Кому? Генриху Ягоде. Для кого? Для Сталина. Что? «Отложить для меня». Четче приказ не сформулируешь. Со стороны ОГПУ последовало подробное информативное разъяснение. Приложены и заявления Мерца на имя Сталина с просьбой о помиловании. Весь этот комплекс и может считаться более-менее полной подборкой документов.

Вне зависимости от материальной и вещественной причины ареста дело Мандельштама своей контекстуальной неординарностью в Москве мая-июня 1934 года вписывалось в картину приоритетов высшего сталинского руководства и лично Бухарина, назначенного на роль временщика Сталина в царстве советской поэзии. Дело получало особое звучание прежде всего по двум мотивам: особая роль интеллигенции накануне съезда и курс на обуздание несанкционированных репрессий ОГПУ. В этом смысле и следует интерпретировать резолюцию Сталина.

Резолюция Сталина как жанр

«Кто дал им право арестовать Мандельштама? Безобразие…» Особенность этой сентенции Сталина в том, что она не обращена ни к кому конкретно. Нет фамилии адресата. Она обращена к «ним», которым никто «не давал права». Если ответ на вопрос «кто виноват?» подразумевался («они»), то конкретного указания: «что делать?» в сталинской мысли не было. Звучал риторический вопрос и субъективная оценка факта. Так как не было адресата, возможно, поэтому сталинская мысль не поддавалась оприходованию в строгом соответствии с делопроизводственным каноном особого сектора ЦК ВКП(б).

Подтема жанра сталинских резолюций сыграла особую роль в советской истории вообще и в истории советской культуры и литературы в частности. Ничто так не повлияло на развитие литературных школ и группировок, о которых так любили рассуждать формалисты 20-х годов, как афористиче­ские комментарии Сталина на страницах обращенных к нему писем и донесений.

Существовал подтип резолюции: приказ Сталина, оформленный как решение Политбюро в его полном или узком составе. Записка Ягоды 1935 года: «В гостинице “Люкс” (название гостиницы написано Сталиным. — Л. М.) застрелился т. Пурман кандидат в члены Исполкома Коминтерна от польской партии. Оставил письмо на имя Пятницкого. Г. Ягода». Сталин любопытствует: «В чем дело, нельзя ли узнать содержание письма на имя Пятницкого. И. Ст.»46.

17 мая 1935 года венгерский коммунист-эмигрант и экономист Евгений Варга просит освободить его от директорства НИИ мирового хозяйства при Комакадемии. Сталин: «т. Ежову. Как быть?» (№ 522/20.5.35 г.).

13 ноября 1939 года белорусский партийный вождь Пантелеймон Пономаренко докладывает из Минска Сталину:
«13 ноября на заседании Сессии командарм 4 Чуйков в речи допустил выражение: «Если партия скажет, то поступим по песне — даешь Варшаву, дай Берлин» и т. д. Речи транслировались по радио». Резолюция Сталина: «Т. Ворошилову. Чуйков, видимо, дурак, если не враждебный элемент. Предлагаю сделать ему надрание. Это минимум. Ст.»47.

18 октября 1950 года секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) Андрианов — Сталину: «Прошу Вас, товарищ Сталин, дать указание МГБ СССР о выселении из Ленинграда семей враждебной антисоветской группы — Кузнецова, Попкова, Лазутина, Капустина и других, осужденных как предателей и врагов советской власти». Резолюция Сталина (возможно, что записана Поскребышевым): «Поговорить с т. Абакумовым о тех, кто расстр[елян], и тех, котор[ые] арестованы». Пометка: «Сообщено т. Абакумову и т. Андрианову. П.»48 . Здесь заметна другая черта сталинской логики: криптография мысли, двойственность и зашифрованность решения, тайного вожделения его дум и чаяний. Кто расстрелян? Кто арестован?

Резолюция 1943 года решила судьбу писателя Александра Авдеенко, который к тому времени уже два года искупал на фронте свою вину за разгромленный сценарий фильма «Закон жизни». За штрафника ходатайствовал ответственный редактор «Красной звезды» Вадимов: «Тов. Авдеенко является лейтенантом, служил в 131 стрелковой дивизии, участвовал в прорыве блокады Ленинграда. По сообщению корреспондента «Красной звезды», которому я поручил ознакомиться с деятельностью Авдеенко, этот писатель ведет себя на фронте мужественно и пользуется уважением бойцов и командиров. Считая, что тов. Авдеенко в дни Отечественной войны искупил свою прошлую вину, прошу разрешения печатать его очерки в «Красной звезде». Резолюция Сталина: «Т. Поскребышеву. Пусть напечатают: Авдеенко искупил свою вину. Сталин»49 .

7 февраля 1944 года. Поэт Сергей Михалков — Сталину: «30 декабря 1943 г. в Большом театре я дал обещание Вам и товарищу В. М. Молотову написать стихи о наших днях. Посылаю Вам “Быль для детей”». Резолюция Сталина: «Молотову. Хорошее стихотворение. Следовало бы сегодня же сдать в “Правду”, в какой-либо детский журнал (газету), и, может быть в “Комс[омольскую] правду”. И. Сталин». Дополнение Молотова: « +4) В “Пионерскую правду”. Молотов»50.

Список можно продолжать до бесконечности. Такие лаконичные пометки были характерной особенностью стиля руководства. Резолюция о Мандельштаме четко вписывалась в эту традицию.

В 1950 году сталинский министр Меркулов в верноподданническом и признательном письме Сталину покается: «<...> как часто в прошлом не хватало мне государственности в работе: иногда вместо государственного подхода к делу я руководствовался, как Вы однажды правильно мне указали, идеями “человеколюбия”. Сейчас такие ошибки для меня уже невозможны»51. 

В 20-е и в первой половине 30-х годов по старой партийной традиции доля рекламного «человеколюбия» не столько поощрялась, сколько допускалась. Редакторское кресло в здании штаб-квартиры «Известий» на Страстной площади, в проезде им. Скворцова-Степанова, было заколдованным местом. Оно настраивало редакторов на альтруистический гуманизм. До Бухарина его допускали Иван Гронский и Скворцов-Степанов. Радек в качестве заведующего иностранным отделом газеты также время от времени ходатайствовал и просил за сирых и убогих. В его историях и делах были заметны элементы драматической или комической театральности. Сталину такая театральность чем-то нравилась. Недаром он до появления кинофильма «Чапаев» настаивал на том, что «драматургия — важнейшее для нас из искусств».

Трагикомедией была история со «старухами» для министра иностранных дел Польши Августа Залесского… 1 апреля 1932 года после возвращения из конфиденциальной поездки в Варшаву Радек пишет Сталину: «6. Залесский просил лично, чтобы выпустили из страны двух старух». Некие Ледомские, мать и сестра врача семьи министра иностранных дел, 76 и 58 лет. Радек: «Эти две старухи вряд ли на что пригодятся ОГПУ, но они, видно, так дорожат добром республики, что [начальник иностранного отдела ОГПУ] Артузов, не возражая против такого подарка Залесскому, просил меня переговорить с Вами». Сталин: «Старух можно выпустить». В постскриптуме Радек приписал: «Письма к Вам диктую в одном экземпляре жене, которая умеет молчать. Копии не оставляю»52. 7 апреля Радек вновь напомнил о деле старух: «Очень прошу, чтоб т. Поскребышев позвонил Артузову насчет старух Ледомских, предоставленных в подарок Залесскому». Сталин: «Сделаем»53. Таковы разновидности сталинских резолюций.

Возглас «Безобразие…» в резолюции к письму Бухарина несет на себе черты и другой специфики советской реально­сти образца лета 1934 года. Он вписывается в общую картину изменения статуса органов госбезопасности, которая наметилась уже в январе. За те одиннадцать месяцев, что пройдут от XVII съезда партии до убийства Сергея Кирова 1 декабря, роль ОГПУ—НКВД постоянно корректировалась в поисках точки устойчивости и наибольшей эффективности контроля.

Мандельштам — номенклатурный поэт

Как это часто бывает в русской истории, борьбу за эффективность начали с проведения расследования финансовой деятельности. Показательная порка растратчиков-чекистов была устроена на примере украинского филиала. Вскоре по­следовала смерть номинального шефа — Рудольфа Менжин­ского (из-за плохого здоровья он уже давно не руководил этой организацией). Затем вместо ОГПУ было создано общесоюзное министерство — НКВД. Заработала комиссия по проверке законности многих действий бывшего ОГПУ и т. д. Со стороны Сталина и Политбюро общая направленность ревизии преследовала четкую цель: установление тотального, высшего партийного (читай: сталинского) контроля над действиями чекистов. Сталин решил, что в работе органов внутренней защиты режима проявлялись симптомы серьезного кризиса.

Вот неполная хроника этих мер. 3 января 1934 года Политбюро приняло решение «О начальнике главного управления рабоче-крестьянской милиции при ОГПУ». Резолюция Сталина: «Членам ПБ. Голосую за. Обязать ОГПУ представить в ЦК конкретную программу деятельности Глав[ного] Упр[авления] милиции и паспортного стола на 1934, так
как, — видно, — предыдущий нач[альник] Глав[ного] Уп­р[авления] Милиции т. Прокофьев не имел никакой программы. И. Стал.». 29 марта рассмотрены вопросы о судах и прокуратуре: «Установить, что вопрос о существовании НКЮ [Народного комиссариата юстиции] не подлежит дискуссии». «Комиссии Куйбышева рассмотреть все вопросы, вытекающие из нового положения суда, прокуратуры, ГПУ». 10 июля утверждено постановление ЦИК об образовании общесоюзного НКВД. Прокурор Акулов сообщает Сталину о созыве совещания при ЦК работников прокуратуры «для обсуждения ряда вопросов, связанных с перестройкой прокуратуры, в виду организации Наркомвнудела».

Список этих решений можно продолжить. Глобальное укрепление вертикали было налицо. Дело поэта Мандельштама было песчаной крупинкой в граните массива эпохи. Тем не менее именно форма ареста литератора вступала в явное противоречие с духом времени. Чекисты арестовали поэта без санкции вождя, ЦК, оргкомитета Союза писателей... В мае- июне 1934 года такого самоуправства не допускалось. Чекисты за это должны были ответить. Объективный вопрос о «вине» поэта, о его бессмертной эпиграмме в данном случае не стоял.

Одновременно с этой линией на обуздание чекистов наметились черты нового внутриполитического курса. Его псевдо-либеральный вектор хотя и не был провозглашен официально, но по косвенным признакам казался приоритетным направлением в отношениях режима с советской интеллигенцией.

Апогеем этого курса должен был стать съезд совет­ских писателей. Хотя нет документальных свидетельств о том, что кандидатура Мандельштама рассматривалась для выборов в правление Союза, тем не менее нельзя исключать, что членом союза, а затем и делегатом съезда с совещательным голосом или гостевым билетом, не случись его ареста и ссылки, он мог бы стать с большой долей вероятности.

Повторяем, что Мандельштам был номенклатурным поэтом. Его имя было включено в список-реестр, который был подан Сталину в момент создания оргкомитета ССП в апреле 1932 года и который вождь со вкусом главного кадровика огромной страны исчеркал характерными цифрами, стрелками и фамилиями кандидатов.

В части списка, заключительной по месту, но не по политическому значению, состоявшей из 58 «беспартийных писателей», были имена Пастернака, Бабеля, Платонова, Эрдмана, Клюева и Мандельштама. Причем в скобках указывались крамольные произведения; по некоторым из них были приняты решения «директивных органов». Фамилий Михаила Булгакова, Анны Ахматовой и Михаила Кузмина в этом списке не было. Список был охранной грамотой. В условиях византий­ского значения списков для России Осипа Эмильевича можно было считать реальным членом номенклатуры ССП образца 1932 года. Отныне нельзя было просто так арестовывать упомянутых в списке поэтов и писателей. Тому доказательством будут: дело Николая Эрдмана в 1933 году, а также история с арестом Клюева в изложении Ивана Гронского. Гронский позвонил Ягоде и попросил убрать Клюева из Мо­сквы в двадцать четыре часа. «Арестовать?» — «Нет, просто выслать». Гронский после этого информировал Сталина и получил его санкцию54. Санкцию не на арест, а на административную высылку.

В 1934 году, помимо грандиозного и необычного события — съезда Союза писателей, шла подготовка к съезду союза советских архитекторов, а также консолидация финансовой базы композиторского союза. 25 сентября Молотов сообщал в Политбюро: «Московский и Ленинградский Союз советских композиторов обратились в СНК СССР с ходатайством о дотации ввиду тяжелого состояния финансовой базы этих союзов». 5 октября появилось новое заботливое решение Политбюро «Об Архитектурном фонде Союза советских архитекторов СССР». Задача фонда — содействие архитекторам «в улучшении их материально-бытового положения и постоянного повышения их квалификации, а также оказание помощи молодым архитектурным кадрам». Тенденция была налицо: помочь инженерам человеческих душ, а также композиторам, художникам, архитекторам, кинодеятелям, артистам драматических и оперных театров.

Николай Бухарин летом 1934 года

Таков объективный исторический контекст «дела» Мандельштама. Но были в нем и субъективные факторы, которые марксизм приемом фокусника часто объявляет решающими. «Дело» поэта оказалось на перекрестке личных приоритетов и амбиций самого Николая Ивановича Бухарина. Май—июль 1934 года были уникальными месяцами именно для такого астрологического совпадения.

Три темы письма (газета «Известия», Академия наук, Мандельштам) с математической выверенностью констатируют и определяют параметры политической игры Бухарина в момент его ограниченного и дозированного возвращения на политическую сцену. А то, что Бухарин вел политическую игру, не должно вызывать никаких сомнений. В этой игре Мандельштам оказался козырем (так казалось Бухарину).

Карьера Бухарина после изгнания из Политбюро в конце 1929 года привела его на должность начальника Научно-иccледовательcкого cектора ВCНХ CCCР. Из серого здания Делового двора на площади Ногина бывший главный идеолог партии руководил всей научно-технической пропагандой в стране. Руководил и постоянно писал письма вождю. 9 марта 1933 года Бухарин («Здравствуй, Коба») поведал Сталину о своем желании жить: «Хочу продолжать работать. Не хочу иметь никаких правых исторических “хвостов”. В обывателя превращаться не могу. Никаких претензий не имею <...> Твой Николай»55. Многочисленные обращения и настойчивая мольба в адрес «Кобы» (именно так он обращался к Сталину даже в официальной переписке) принесли свои плоды.

В два часа дня 20 февраля 1934 года в Кремле, в «зале заседаний ЦК» (переводя советизмы на монархический русский язык: в Екатерининском зале бывшего Андреевского [Большого Кремлевского] дворца) состоялось заседание Политбюро. Первое заседание после окончания работы «съезда победителей», о судьбе делегатов выборных органов которого мы более или менее знаем. По первому пункту докладывал Сталин. Он отложил в сторону распечатанную на гектографе повестку дня. Символично то, что первым он поднял вопрос идеологический, историко-партийный, стержневой для культовой природы сталинского режима. «Без материала» — отмечено в протоколе Политбюро, а значит, спонтанно, неподготовленно, эффектным жестом фокусника-импровизатора Сталин стал обсуждать вопрос: «О непредоставлении тт. Стецким и Радеком статей для “Истории гражданской войны”».

Провидчески и символически Политбюро открыло новую главу новейшей истории страны темой из недавней истории. Есть у гражданской войны начало, нет у нее конца. Пророчеством прозвучала угроза начальнику агитпропа Алексею Стецкому и заведующему иностранным отделом «Известий» Карлу Радеку. Их обязали сдать не позже конца февраля статьи для первого тома, предупредив, что «невыполнение настоящего постановления к сроку повлечет за собой репрессию» (они будут расстреляны, но не за эти статьи).

Следующие вопросы первого заседания Политбюро ЦК семнадцатого созыва были не менее пророческими. Постановили: комиссиям партийного и советского контроля совместно с управлением народно-хозяйственного учета проверить данные по народонаселению за 1933 год и данные по животноводству и провести на деле исправление недостатков. Следующий вопрос — об организации союзного наркомата НКВД. Докладывал Сталин. Решили: нужно создать НКВД «со включением реорганизованного ОГПУ». Итак, гражданская война как концепция сталинской перманентной революции. Народонаселение и животноводство как действующие лица эксперимента. Союзное НКВД как его штаб.

В этой череде символов не менее значительным звучит следующий пункт. Сталин лично поднял вопрос о редакторе газеты «Известия ЦИКС». Отметки о материале опять нет. Решение: Освободить Ивана Гронского от должности ответственного редактора «Известий» с оставлением его редактором «Нового мира». «б) Утвердить т. Бухарина Н. И. ответственным редактором «Известий ЦИКС» с освобождением его от исполняемой им в настоящее время работы в Наркомтяж­проме». Сталин дописал место работы Бухарина и дважды вставил слово «ответственный» в его новую должность56.

О чем говорит этот бюрократически сухой протокольный перечень пунктов повестки дня забытого заседания Политбюро семидесятилетней давности? Новому курсу (НКВД с включением ОГПУ), заявленному незамедлительно после окончания съезда, придавалось явное либеральное и амнистионное обрамление. Ивана Гронского, уже потерявшего должность председателя оргкомитета ССП, отстраняли от руководства правительственной газетой, а Бухарина переводили из ссылки в научно-промышленных дебрях Министерства индустрии на передовую линию столь любимой им той «единственной гражданской» войны, на полях которой он падет одним из «комиссаров в пыльных шлемах».

Назначение Бухарина редактором «Известий» было знаком времени. Его выступление на съезде партии в череде покаяний бывших оппозиционеров было самым достойным и конкретно-деловым. Хотя амнистия последовала и для других кающихся: Зиновьев стал членом редколлегии «Большевика» — главного теоретического журнала партии, а Каменев по протекции Горького стал трудиться на посту директора издательства «Академия», его прочили на пост руководителя Института мировой литературы. Но назначение Бухарина было самым престижным и политически значимым. «Известия» — формально правительственный орган — по замыслу главного садовода становились своеобразной экспериментаторской делянкой в проведении нового курса. Социальные опыты Сталина были сродни мечтаниям Циолковского и химерическим фруктовым плодам Мичурина.

На ниве советских СМИ либеральные и радужные «Известия» были антиподом «Правды». Уже до прихода туда Бухарина эту ауру игривости и непредсказуемого мальчишеского хулиганства газете придавала деятельность и характерные особенности интеллекта Карла Радека (розыгрыш, каламбур). Возвращенный из воронежской ссылки еще в 1930 году, он был направлен именно в «Известия». Работа там была явочным прикрытием его тайной деятельности в «Бюро международной информации» ЦК — темной аналитической структуре, что-то вроде современных фондов политтехнологии. Зная о комбинаторских и фантастически прожектерских особенностях польского коммуниста, можно только предположить об объ­еме работы и о природе проектов БМИ, часть которых иносказательно обыгрывалась на страницах «Известий».

Приход Бухарина в газету казался сенсационным экспромтом только для непосвященных. «Тропку проторил к дыре, посыпанной крупой» (Пастернак), именно блестящий махинатор и не менее яркий публицист Радек — этот раскаявшийся троцкист, дискредитированный на Западе коминтерновскими аферами. Бухарин придал газете более респектабельную ауру, особенно в глазах беспартийной интеллигенции. Стратегиче­ской целью вождя были: принятие конституции СССР и легитимная, с элементами западной представительной демократии, консолидация террористического однопартийного режима.

Руководство писателями — нелегкая задача

Иван Гронский на эту роль не подошел. Он завалил многие, если не все, участки поручаемой ему работы: оргкомитет Союза советских писателей, газету, журнал «Новый мир». Свою тягу к алкоголю он в одном из писем Сталину объяснял и оправдывал необходимостью творческого общения с писателями, которые, как известно, склонны к идолопоклонству Бахусу:

«В заключение я хочу затронуть другой вопрос, связанный с вопросом о так наз. пьянках. Дело в том, что за последние годы я ввязался в большую работу среди интеллигенции, в работу для меня не совсем привычную и чрезвычайно трудную. У меня установились связи с сотнями людей из среды интеллигенции. Многие из них бывают у меня, у многих из них я бываю, все они обращаются ко мне со всякого рода просьбами, приходят посоветоваться, звонят по телефону, пишут письма и т. д. и т. п. Это — своеобразная, большая партийная работа, которая нигде и никем не учитывается, но которая меня буквально выматывает. Я подсчитал как-то телефонные звонки, и получилось, что в день я подхожу в среднем от 100 до 200 раз к телефону. Можно было бы не подходить к телефону, но ведь эта публика страшно обидчивая. Не подойдешь к телефону, не зайдешь в гости к кому-либо или если время от времени не пригласишь к себе, — обидятся эти люди, и обиды эти, к сожалению, очень легко переходят на партию и на советскую власть, не говоря уже о литературных организациях. Кроме того, все они грызутся между собою, интригуют, сплетничают, льстят, пытаются сколотить в своих интересах всякого рода беспринципные группы и группочки. Во всем этом нужно разбираться, быть в курсе всей этой мышиной возни и гнуть, гнуть свою линию, не портя отношений с каждым из писателей и художников, но и не уступая им ни в чем. Я еще никогда не вел такой трудной и такой дьявольски сложной работы. А так как на эту работу я поставлен партией и срыв на этой работе будет в какой-то мере ударом по партии, я делаю все, отдаю все, что имею, не жалея ни здоровья, ничего для того, чтоб это поручение партии выполнить, и выполнить возможно лучше. Я знаю, что на этой работе провалились такие люди, как [редактор “Красной нови” Александр] Воронский, [редактор “Нового мира” Вячеслав] Полонский и рапповцы, специально занимавшиеся литературой и искусством в течение ряда лет. У них были накопленные годами знания в этой области. У меня этих знаний нет. Я вынужден по ходу изучать предмет, знакомиться с текущей литературой и всей этой штукой руководить, имея еще на своих плечах газету и ряд других нагрузок.

Может быть, я плохо выполняю работу среди интеллигенции, может быть, я не гожусь для этой работы, тогда нужно заменить меня другим работником, но работу эту надо вести, т. к. эта работа есть, по сути, борьба за интеллигенцию. Если мы не поведем за собой интеллигенцию, поведет ее за собой враг. Это я чувствую буквально на каждом шагу.

Я прекращу всякие пьянки, но встречаться с представителями интеллигенции я должен и вести работу среди них обязан. Выпивать я не буду совершенно, но уничтожит ли это сплетни, которые создаются буквально на каждом шагу? Думаю, что это сплетни не уничтожит. На сплетни я никогда и никому не жаловался, но когда они превращаются в метод борьбы, о них нужно сказать»57.

Смещение Гронского, который в момент апрельского постановления был назначен главным комиссаром оргкомитета ССП, сигнализировало об изменении курса Сталина в отношениях с попутчиками, хотя с Радеком у Гронского отношения были неплохие (в письме он называл его: «Дружище Карл!»).

В январе 34-го на съезде «победителей» Бухарин был избран кандидатом в члены ЦК. Усилилась его роль в Академии Наук. Но для истории советской культуры и литературы более значительным оказался факт, не зафиксированный в явных решениях Политбюро. Где-то в мае-июне была подготовлена новая повестка дня Первого съезда писателей. Радикально измененная, она поручала Бухарину выступить на съезде с докладом о советской поэзии. Докладчик получал карт-бланш для трактовки советской поэзии и советских поэтов. На некоторое время Бухарин назначался наместником Сталина в царстве поэзии, чрезвычайным комиссаром с мандатом «Инстанции». Мандельштама (под гарантию Пастернака) спасут именно благодаря этому монаршему мандату.

В конце мая 1934 года Бухарин получил еще одно подтверждение твердости его положения на бирже советской власти. Была утверждена редколлегия очередного горьковского издательского проекта — книги «Люди первой и второй пятилетки». 31 мая Сталин дает добро на записку Стецкого от 27 мая. Резолюция Сталина: «Пункт 3. Главную редакцию книги поручить тт. Бухарину, Стецкому, Мехлису. И. Сталин». Проект решения был более благоприятен по отношению к Бухарину, но вождь решил умерить пыл номенклатурного восторга.

«Проект. Постановление Политбюро ЦК

1. Согласиться с предложением А. М. Горького о написании книги “Люди первой и второй пятилетки”.

Задача книги — показать в художественных образах социалистическую переделку людей в классовых боях за социализм и за овладение техникой в первой и второй пятилетке и революционное преобразование России старой, капиталистической в страну социализма. Книга должна быть написана коллективом писателей и издана к 1 января 1936 г.

2. Поручить издательству “Известия” выделить необходимые средства для работы над созданием этой книги.

3. Главную редакцию книги поручить Н. И. Бухарину (вычеркнуто Сталиным. — Л. М.). Бюро писательского коллектива утвердить в составе: Н. Бухарин, Горький, Мехлис*, Радек*, Ф. Гладков, Бр[уно] Ясенский, Г. Корабельников,
Б. Агапов, Ставский*, Шолохов*, Киршон*58».

С такой же авторитарной уверенностью в решении любимых кадровых головоломок вождь вскоре будет добавлять любимых и вычеркивать провинившихся кандидатов в спи­ски правления (пленума), секретариата, президиума ССП. Пар­тийная пирамидальность постоянно, даже в случае с изданием книги воссоздавала пейзажи цековских коридоров с ковровыми дорожками, часовыми, графинами при граненых стаканах на пломбированных тумбочках. Для живых людей первой и второй пятилеток готовилась пустынная долина без надгробных памятников под общим куполом нового мирового порядка и всевидящим оком высшего вождя, замену которому на альтернативной основе не подготовили. А тройки становились пятерками, шестерками, семерками — колоды карт вскоре могло не хватить.

Бухарин готовит доклад на съезде писателей

10 июля Бухарин уезжает в отпуск в Кабардино-Балкарию. Его друг — местный партийный босс Бетал Калмыков любил приглашать московских писателей. Из Кабарды Бухарин пишет Сталину:

«Дорогой Коба, посылаю тебе свой доклад на писатель­ском съезде (вернее кпис[ательскому] съезду). Я здесь, в Нальчике, его дописывал, предварительно убив время на чтение поэтов. Очень и очень тебя прошу, чтоб не вышло недоразумений, его прочесть. Я сделал его по-серьезному, и да не смутит тебя его первая часть (вернее, 2 первые главы), — потом будет веселее. Одновременно посылаю 2-ой экз[емпляр] своему другу Стецкому. И 3-й — Юдину. Жму руку. Здесь идут ливни все время, но публика работает день и ночь, сегодня сдают все колосовые (первые в Союзе), работают зверски — урожай прекрасный (поливка была изумительная), дадут по 1,5 п[удов] на трудодень в среднем. Еще раз привет! Здорово дела идут в Европе. Твой Н. Бухарин»59.

Доклад если и сохранился, то где-то в закромах прези-
дентского архива, в бывшем фонде № 35 (Политбюро), в папках о Всесоюзном съезде. «Доклад не вернулся» — помечено карандашом на письме Бухарина и отмечено: «Изъято из дела: «О Всесоюзном съезде писателей 1932 / 34 г.»60.

Такова предыстория доклада Бухарина о поэзии на съезде писателей.

Жданов в своем письме — доносе на Бухарина, отправленном Сталину на юг после окончания съезда, будет говорить не о докладе Бухарина. «Инстанция» формально не одобряла доклады писательского съезда, но, судя по косвенным деталям, Сталин ознакомился, а возможно, и исправил тексты. Жданов будет говорить только о заключительном слове Бухарина, которое по негласной партийной традиции носило менее обязательный и более либеральный характер. Докладчик отвечал на замечания и критические комментарии. Недовольство Жданова — это не только выражение глухого сопротивления части литературной и особенно поэтической номенклатуры (Демьян Бедный, Безыменский), но и номенклатуры политической, того нового класса, которому «заумь» Бухарина была элементарно непонятна. Этот класс говорил на другом русском языке — смеси языка персонажей Платонова и Зощенко.

Критика Жданова была скорее разрушительно-охранительной и ретроградной, чем конструктивной программой. Не случайно то, что именно эту часть письма Сталин в своем ответе от 6 сентября 1934 года оставит без внимания. Зато примет эстафету в критике Горького. Аппарат мог интерпретировать это в том смысле, что атаке на Бухарина добро дано не было.

Примечательно и другое: Жданов поднимет вопрос о «канонизации» Маяковского. Эта деталь свидетельствует о том, что в 1935 году спонтанная реплика Сталина в виде резолюции на письме Лили Брик будет хорошо продуманным, подготовленным и выверенным во времени экспромтом. Именно фильтрованная резолюция из-под пера Сталина, а не из уст Бухарина на Первом съезде писателей обеспечит посмертную славу «агитатору, горлану, главарю». Бухарин отсрочил на несколько лет гибель Мандельштама. В этом — главный итог его кратковременного наместничества в царстве советской поэзии летом тридцать четвертого года.

III

Съезд ССП в Москве (август 1934 года)

Один из ритуалов режима и его персонажи

Начиная с первых послеоктябрьских дней всевозможные съезды (конференции, пленумы, слеты) стали важными элементами в системе ритуалов большевистского государства. Они вносили определенную легитимность в деятельность террористического режима, создавали механизмы достижения консенсуса между раздираемыми противоречиями территориальными, национальными, профессиональными, политическими, классовыми группами партийных и беспартийных большевиков.

В начале 30-х годов «великий перелом», или ликвидация кулачества как класса, дал новый импульс этой торжественной ритуальности проведения съездов, совещаний, встреч руководителей партии и правительства с передовиками, шумных церемоний награждений, встреч и проводов. Писатели не были исключением. Как следствие апрельского (1932 года) постановления ЦК о перестройке творческих организаций был создан оргкомитет (ОК) ССП, логической кульминацией которого должен был стать созыв писательского съезда в Москве. Первый и последний съезд советских писателей сталинской эпохи собрался в Москве во второй половине августа 1934-го.

Как часто бывало в сталинской и в неосталинской России, принятое письменное решение немедленно становилось законным поводом для его негласной корректировки, уточнения, а по сути дела, саботажа. В чем причина подобного феномена, ясно не совсем. Однако это факт: российская политическая культура воспринимает написанный закон как приглашение к его нарушению или, в лучшем случае, к невыполнению. Как только утихает первоначальный шум и ажиотаж рекламной кампании по поводу принятия очередного эпохального решения, наступает тишина рутинного течения времени. В российско-советской системе власти эффективно действуют неписаные законы и секретные инструкции. Апрельское постановление было декларировано на всю страну. Полное внутренних противоречий, оно долго и упорно не выполнялось.

Некоторые его пункты так и не были реализованы. На два десятилетия задержалось создание Союза писателей РСФСР. Не было проведено консолидированное объединение деятелей искусств смежных фронтов. Если Союз советских архитекторов собрался на Первый съезд в 1937 году, то это произошло только благодаря строительному ажиотажу по поводу грандиозного Дворца Советов (очередной провальный мегапроект). Первый съезд Союза композиторов собрался в 1948 году. Съезд Союза художников — при Хрущеве в 1957-м. Союз кинематографистов провел учредительный съезд в 1965 году при Брежневе, а Союз театральных деятелей СССР вообще был образован при Горбачеве за несколько лет до краха режима в его неосталинской форме. Таким образом, Союз советских писателей на протяжении многих лет оставался единственной и неповторимой, эталонной формой практического руководства сферой официального подцензурного искусства.

Ущербность и изначальная противоречивость апрельского решения заключалась еще и в том, что ядром союза должна была стать так называемая партийная группа оргкомитета. Коммунистов вне РАПП было мало. Но Сталин доверял только коммунистам. Следовательно, рапповцы (Фадеев, Ставский и др.) автоматически становились руководителями союза, который должен был покончить с рапповщиной. Разогнав РАПП, Агитпроп тут же передал бразды правления в новом Союзе организационно разгромленным рапповцам. Без РАПП — по рапповскому пути. Типичная шаманская абракадабра сталинских кадровых революций.

Максим Горький в роли председателя оргкомитета в глазах руководства страны оказался непредсказуемой и капризной фигурой. Его сомнения по поводу нового курса были понятны. Симпатизируя Леопольду Авербаху, Киршону61 и Афиногенову, с одной стороны, и бывшим оппозиционерам Льву Каменеву, Николаю Бухарину и отчасти Карлу Радеку — с другой, он генетически отвергал комсомольских бардов (Жарова, Безыменского и др.) и группу деклассированных крестьянских писателей, перешедших на рапповскую платформу (в первую очередь Федора Панферова), к которым благоволил Сталин. Но особенно Горький отрицательно отнесся к агит­проповским функционерам от литературы, которые курировали Союз писателей по партийной линии и по линии СМИ (Павел Юдин62, Лев Мехлис63, Валерий Кирпотин64, в меньшей степени Алексей Стецкий65 и Иван Гронский).

Иван Гронский в роли куратора, поставленного в 1932 году Сталиным во главе организации писательского союза, оказался некомпетентным аппаратчиком. Главный редактор «Известий», «Нового мира», а в негласной, но влиятельной семейно-клановой иерархии режима — протеже Валериана Куйбышева (родственник его жены), Гронский подменил методы куртуазного политико-полицейского руководства специфической формой русской кадровой политики. Консолидацию он понял как организацию совместных попоек с писателями, в том числе с участием Куйбышева. Последовал монарший окрик. Гронский был отстранен от курирования писателей, а заодно и от редактирования газеты «Известия». На его место в «Известия» был назначен Николай Бухарин. А наследником в Союзе писателей оказался Валерий Кирпотин, по совместительству — главный авторитет по вопросам литературы в Агитпропе ЦК. Его методы также не станут продуктивными. Лишь Александр Щербаков — молодой, но опытный партийный функционер, совместивший руководство писательским Союзом и Культурно-просветительским отделом ЦК во второй половине 1934 и в 1935 году, добьется относительной стабилизации писательского хозяйства. Он был знаком с Ждановым с Нижнего Новгорода66, а литературой, по его собственным словам, занимался как читатель67.

Проблемы организации съезда

Внутренние конфликты, ведомственный раздор, кадровые неурядицы и организационная неразбериха оттягивали созыв съезда. Намеченный первоначально на срок «не позднее середины мая» 1933 года, он был затем перенесен на 20 июня. Его повестка дня была утверждена таким образом, что с основным докладом должен был выступить Гронский, а Горькому с его вступительным словом отводилась роль свадебного генерала. Единственному предметному обсуждению предполагалось подвергнуть драматургию. Это был логичный шаг в свете сталинского тезиса, озвученного на совещании писателей-партийцев в октябре 1932 года («Я считаю, что сейчас нам нужны, главным образом, пьесы»). Доклад Кирпотина и содоклады Киршона, Толстого и Погодина68 должны были осветить сталинские тезисы, проложенные в даль пятилетки. Но в 1933 году съезд так и не собрался. Гронский заболел. Здесь следы подготовки съезда, по крайней мере на уровне высших партийных эшелонов, теряются до весны 1934 года.

Дата нового съезда была формально утверждена только в июне 1934-го. Повестка дня отпечаталась в документах Политбюро, в его официальной протокольной части характерным документом. 15 июня утвержден написанный рукой Жданова пункт. Сначала решили «принять предложение Оргкомитета Союза Советских писателей», но затем зачеркнули и без шифровальных фокусов переписали на: «Принять предложение Культпропа ЦК об открытии съезда писателей 15 августа». «За» — Сталин, Куйбышев и Жданов69. Ровно за месяц до выхода на финишную прямую, 15 мая, Оргбюро ЦК поручило «секретарю ЦК т. Жданову руководство работой Оргкомитета в области подготовки и проведения съезда писателей». Оригинал написан рукой Кагановича. «За» проголосовали Сталин, Каганович, Молотов и сам Жданов70. На сцену литературного театра ВКП(б) вступил один из самых его выдающихся актеров. Со сцены его вынесут уже к Кремлевской стене в сентябре 1948 года.

К началу лета руководство страны понимало, что съезд плохо подготовлен и может быть отложен в очередной раз. Его проведение стало для Жданова экзаменационным билетом на аттестат зрелости большевистского руководителя высшей сталинской школы. Незадолго до этого Жданов был назначен заведующим планово-финансовым отделом ЦК с освобождением от обязанностей зав. сельхозотделом ЦК. 9 июля по новому прошению Жданова его освободили от работы заместителя заведующего транспортным отделом ЦК ВКП(б), «оставив за ним общее наблюдение по вопросам водного транспорта». Сегодня трудно даже гипотетически осмыслить такой уровень многостаночности. Могло ли при этом соблюдаться качество в работе? Многопрофильное руководство не мешало Жданову готовить уникальное мероприятие — писатель­ский съезд.

16 июня «Правда» напечатала все-таки постановление от имени президиума Всесоюзного оргкомитета ССП. Указывалась дата созыва съезда и повестка дня. Пункт первый — «Советская литература — М. Горький». Пятый пункт: «Советская поэзия — Н. Бухарин и Н. Тихонов». Последний: «Выборы руководящих органов ССП». Принципиален в этом решении был ответ на вопрос: «Кто же созывал съезд? «Правда» однозначно утверждала, что президиум ОК ССП. Подлинник протокола расшифровывает эту очередную байку демо­кратического централизма по-другому: тройка вождей.

Формальный список утвержденных докладчиков разыскать не удалось. Возможно, все это спрятано в альбомах с руководящими резолюциями Сталина, возможно, прошло как беспротокольное решение Политбюро (режим любил конспирацию в делах). Основной доклад делал Горький, неизменными остались несколько докладов о драматургии, содоклады о национальных литературах. Новым моментом стали доклады Бухарина о поэзии и Радека об интернациональной литературе.

За месяц до съезда, 16 июля 1934 года, Радек обращается к Сталину: «Дорогой товарищ Сталин. 1. Посылаю Вам набросок доклада на съезде писателей с просьбой указаний». Многозначительны финальные слова: «Я убежден, что за время, когда Вы направляете моей публицистической работой, Вы смогли убедиться в том, что я пытаюсь серьезно продумать положение и что всякое Ваше указание я пытаюсь не только выполнить, но и осмыслить <...>» Можно предположить, что здесь имелась в виду не только статья Радека о «ночи длинных ножей» в Германии, во время которой Гитлер уничтожил Рэма и компанию71, но другие публицистические выступления Радека. Статью о Рэме подверг резкой критике сотрудник Коминтерна Кнорин. Резолюция Сталина: «Т. Кагановичу. Надо сказать т. Кнорину, чтобы он не ругал т. Радека. И. Ст.»72. В случае с Бухариным и Радеком высокой политикой было все. Доклад Радека «Современная мировая литература и задачи пролетарского искусства» с резолюцией вождя Сталин не стал держать у себя: «тт. Кагановичу и Молотову. И. Ст. № 212/ 8.34» — точная дата проколота дыроколом. Возможно, Кагановичем отмечено знаком вопроса на полях: «Большинство буржуазных писателей мира будут готовы принять фашизм. Если бы германские фашисты не поспешили своим походом против литературы, что объясняется тем фактом, что большинство германских писателей евреи, они бы имели не только Герхарта Гауптмана на своей стороне, они бы имели целые хоры, воспевавшие германский фашизм»73.

Таким же монаршим вниманием одарил Сталин и Буха­рина.

Жданов в роли верховного куратора

Чрезвычайный комиссар литфронта Жданов взялся за дело по-сталински. 23 июля 1934 года Алексей Стецкий сообщил новому верховному куратору «дорогому Андрею Александровичу» о том, что на местах поползли слухи о новой отсрочке. Партгруппа ОК просила съезд не откладывать, но дать дополнительные делегатские мандаты. Ведь если Москва получила 50 мест, а Ленинград — 30, то Грузии выдали всего 6 мест, а Азербайджану и Армении — по 5 мест. Длительность работы съезда — десять дней, «иначе на съезде начнутся провалы».

Стецкий: «Съезд решили проводить в Доме союзов, в Колонном зале. Договор с МОСПС по этому поводу уже подписан и Колонный зал на десять дней закреплен за съездом». Комиссию по иностранцам предлагалось возглавить Михаилу Кольцову, «который хорошо умеет устраивать подобные вещи». Наконец, просьба: «Вот в чем нужна Ваша помощь: необходимо предложить всем докладчикам, чтобы они выступили в Литгазете уже теперь с изложением основных моментов своих докладов. Надо же начинать дискуссию. А никто не знает, что же, собственно, будут говорить докладчики. Поэтому прошу Вас, Андрей Александрович, послать телеграммы докладчикам с этим предложением. Вот пока все. Насчет материальных дел — гостиницы, машины, театры — послезавтра буду говорить с [секретарем ЦИК Авелем] Енукидзе. Всего хорошего. А. Стецкий»74.

15 августа 1934 года при участии Жданова состоялось собрание партгруппы ОК ССП, посвященное решению послед­них нюансов в подготовке съезда. Юдин, уже обреченный покинуть свою руководящую работу в Союзе (он об этом не знал), доложил: «Заявления о принятии в СП написали буквально все писатели. Не осталось ни одного писателя, за исключением Анны Ахматовой, которые не подали бы заявления в Союз. Только она одна не подала такого заявления <…>  Политическое единство съезда бесспорно обеспечено <…>  Сильно благоприятствовало появлению замечательных статей о ряде писателей Алексея Максимовича». На Всесоюзном совещании по драматургии обсуждались положения докладов на съезде. Состоялось и совещание по поэзии: «В связи с этим совещанием был несколько изменен состав докладчиков о поэзии. Вместо т. Усиевич, которая не справилась с темой своего доклада, был выделен докладчиком на съезде т. Бухарин»75. Юдин лукавил. Усиевич не просто «не справилась с темой», она была обругана Горьким в его программной статье «Литературные забавы»76.

«Юдин: Общий итог подготовки к съезду может быть следующий…

Жданов: Что откладывать съезд больше не придется.

Юдин: Совершенно верно: больше откладывать съезд не придется»77.

В ответ на вопрос Жданова Юдин доложил, что коммунистов в ССП 20—30 %. За бортом Союза по Москве осталось 500—600 человек. По Ленинграду — 400 человек. Подготовку дезорганизовала «Литературная газета»: «Все вопросы склочного характера» газета «старалась вытащить» на свет. Главная задача коммунистов на съезде сформулирована в приказном порядке: «убрать вопросы организационного характера, вопросы личного характера, вопросы, кого заменить, кого поставить». «Каждому из коммунистов-писателей извест­но, что вопросы руководства Союзом будут решены Центральным комитетом партии (голоса: Правильно!) и никакие коридорные штучки, никакая коридорная шумиха не должна быть допущена»78

Свою речь на этом кулуарном совещании Жданов начал с характерного сталинского приема. Запретив обсуждать «во­просы руководства» другим, он сам начал делить стулья за столом президиума в Колонном зале Дома союзов. Кадровые вопросы, порядок рассаживания за столом, очередность допуска к очам первого руководителя — альфа и омега византийского существования византийских ритуалов на российской земле. Ни одна другая политическая система в тоталитарном ХХ веке не оставила так много документальных свидетельств своим попыткам инвентаризировать кадры и поставить людей в иерархическую военную зависимость друг от друга.

Жданов: «Насчет президиума и других выборных органов съезда. Съезд, очевидно, открывает Алексей Максимович. Теперь насчет состава президиума». Список состоит из 64 человек (Жданов предлагает оставить 45 человек, перечисленных персонально, по имени). Секретариат — 12, мандатная комиссия — 13 человек (Жданов: оставить 7), редакционная комиссия — 17 человек (Жданов: оставить 7). По логике организаторов получалось, что из 500 делегатов 100 человек оказывались в выборных органах. Девальвировалась идея номен­клатурной нормированности. Жданов: «Это соотношение совершенно неправильное. В результате теряется сама значимость пребывания в выборных органах»79. Почетный президиум: Политбюро (Жданов написал: «персонально»), то есть список при публикации в печати и при передаче по каналам ТАСС надо было расшифровать, чтобы не оказалось потерянным священное имя вождя. Далее следовали: Горький, Тельман80, Димитров81 . Персональный список президиума в 43 человека оговаривался отдельно. На каком-то этапе корректирования оказались вычеркнутыми имена Бухарина, Болотникова82, Кулика83, Радека, Климковича. Кулика, Климковича, а также Бориса Пастернака и Якуба Коласа84 в президиум затем допустили85. Под вопросом оказалось и имя Надежды Крупской. Вдова Ленина и заместительница наркома просвещения из номенклатурного списка была вычеркнута.

На 24 августа намечался день отдыха. Но не для коммунистов. Партгруппа съезда собиралась на закрытое совещание. Затем финальные аккорды: «1. Доклад т. Юдина об уставе. 2. Прения по докладу и заключительное слово тов. Юдина» и «Конец»86.  Партийцы так испугались ждановских угроз, что не внесли в план работы съезда злополучный организационный момент — выборы.

Жданов особо оговорил поэтическую деталь: «Два доклада о поэзии. Этому вопросу мы отводим один день. Между прочим, драки по вопросам поэзии будет, вероятно, не мало»87. В завершении он «захотел сделать несколько практических замечаний»: «В ЦК имеются сведения о том, что в связи со съездом в коммунистической группе ОК идет настоящая свистопляска и драка по организационному вопросу. Драка эта просачивается в печать в виде известных вам статей и высказываний <…> свистопляска может сорвать огромную работу, которую провел ЦК <…> Это первый съезд писателей в нашей стране, который не мог созвать ни царизм, ни капитализм».

Идеолог выдвинул требование обсуждать творческие вопросы «со страстью и жаром». Вопросам организационным, вопросам склочным, вопросам руководства, организационного комбинаторства — места не будет! Берите пример с партсъездов! — призвал Жданов. «На партийном съезде в первые дни съезда и речи нет об организационных вопросах». Если выйдут на трибуну и попытаются сорвать деловую работу, «инициаторам склоки ЦК воздаст по заслугам». Съезд даст «четкий анализ советской литературы во всех ее отраслях»88. 2 тысячи членов — пустяк. Задача — воспитать сотни и тысячи писателей. Цель: Союз в тридцать — сорок тысяч членов.

Таким языком с писателями-коммунистами не говорили еще никогда. Жданов конкретно доказал, что при доведении сталинских инструкций до адресатов стилистической разницы между аудиториями в советской стране отныне не существует. В дни съезда в театрах и кино предполагалось показать лишь две пьесы: «Бойцы» Ромашова89 и «Чудесный сплав» Киршона. Других достижений в советской драматургии, похоже, не было. Питание в ресторане № 5, бывшем «Филипповском». На это выделялось 262 тыс. рублей. На художественное оформление Колонного зала — 13 тыс. рублей, на аренду — 52 тыс.90. Выставка и торжественная встреча в Зеленом театре Парка Горького в рублевом эквиваленте не оговаривались.

Об этом совещании партгруппы 15 августа еще пойдет речь в письме Жданова Сталину. Оно стало последним аккордом в симфонии, первые звуки которой прозвучали 23 апреля 1932 года.

Эти события, связанные с первым съездом, описываются очевидцами и главными действующими лицами. Сталин, Жданов и Щербаков оставили несколько синхронных документов, полных деталей номенклатурной атмосферы тех дней. Их общая тональность — бюрократическое восприятие затеянного мероприятия и несколько сдержанная, с уклоном в отрицательный баланс, оценка фигуры Горького и особенно Бухарина в проваленной последним роли докладчика о поэзии. Восприятие общей атмосферы заключительных дней работы съезда создает впечатление, что высшее руководство стало расценивать всю затею со съездом и Союзом писателей как сомнительный казус, перспективы которого при ближайшем рассмотрении весьма туманны. Этот реальный, а не растиражированный победными фанфарными восторгами итог, возможно, объясняет несозыв иных профессиональных творческих союзов. В этом и заключался реальный крах апрельского решения 1932 года.

 С первого дня съезда Жданов руководил его работой в Москве в Колонном зале. Речь, с которой он выступил на съезде, была опубликована в «Правде» 20 августа 1934 года («Советская литература — самая идейная, самая передовая литература в мире»). Но посвященные знали, что подлинным режиссером спектакля в Доме союзов выступал Сталин. Из своего сочинского далека он бомбардировал шифрованными телеграммами своего главного кремлевского намест­ника — Лазаря Кагановича, а в его отсутствие — Жданова.

В приведенных ниже письмах Жданова и Сталина звучит ключевое шифровальное слово: «инстанция». Так называлось Политбюро. В разные годы, подписывая некоторые свои шифровки то как «Бикбос», то «Филипповым», то «Дружковым», в телеграммах Сталин часто под «ЦК» подразумевал себя лично, но «инстанция» оказывалась высшей законодательной ступенью в системе квазилегитимных символов режима. «Инстанция» была чем-то вроде идеи «коллективного руководства» после смерти вождя; в своем письме Жданов дает полную индульгенцию Сталину. «Инстанция» не имела отношения к содержанию съезда, неся полную ответственность за его форму. Произнесенные доклады и — в меньшей степени — принятые резолюции были исключительно плодом творчества несознательных индивидуумов типа Горького, Бухарина и Радека, а кадровые вопросы, руководящие новообразования, имитирующие структуру ЦК, и были реальными, главными достижениями съезда.

Приведем далеко не полный список материалов, отправленных в августе-сентябре 1934 года вождю фельдъегер­ской спецсвязью из Москвы в Сочи. 5 августа: записка Бухарина с приложением доклада на съезде писателей, а также материалы Максима Горького «в закрытом пакете». 12 августа: материалы зам. наркома внутренних дел Агранова «о настроениях Герберта Уэллса во время его пребывания в СССР», записка Мехлиса и статья Горького «Литературные забавы», записка Афиногенова, Бахметьева и других «о положении в литературе и о работе, проделанной оргкомитетом ССП». Записка Юдина на ту же тему (13 августа). Проект доклада Горького на съезде и материалы к съезду (14 августа). Спецсообщение начальника Главного управления погранохраны НКВД Фриновского с характерным названием: «По поводу допуска группы ленинградских артистов к осмотру арки на линии государственной границы у станции Отпор» (18 августа). 4 сентября: неправленая стенограмма «выступления Бухарина на съезде писателей» (из описи неясно, идет ли речь о стенограмме доклада или о заключительном слове). 19 сентября: новая пьеса Афиногенова «Портрет». 9 октября: письмо Стецкого Анри Барбюсу с приложением замечаний по его книге о Сталине. Наконец, 23 октября: «Письмо т. Горького в конверте»91.

«Лучший и талантливейший»

В самом начале ноября Сталин возвратился в Москву и продолжил свое руководство литфронтом уже на месте. Часть из перечисленных документов попала в архив, следы других пока не обнаружены. Этот неполный список однозначно говорит о том, что литературный фронт был приоритетным направлением в идеологической войне Сталина, причем как во внутреннем, так и во внешнеполитическом ее аспектах (Уэллс, Барбюс). Из перечня ясно, что Сталину были посланы тексты по крайней мере двух докладов на съезде: доклада Горького и доклада Бухарина. Очевидно, что письма и материалы Горького отправлялись в строго конфиденциальном неподцензурном порядке. Почтовики из Особого сектора ЦК не распечатывали горьковские конверты и пакеты. У патриарха было беспрецедентное право апеллировать к вождю без посредников. Текст доклада Бухарина с возможной правкой Сталина, если он и сохранился, пока не обнаружен. Важно установить другое: Сталин мог предварительно знать о тезисах докладов. Мог знать и об оценках поэтов (Маяковского, Бедного, Пастернака, Багрицкого и многих других), которые собирался раздавать Бухарин. Если и знал, он не вмешался в саркастическую и снисходительную атаку Бухарина на Демьяна Бедного, не возразил против восторженной оценки Маяковского. Эта оценка Маяковского на год с небольшим опередила эпохальные сталинские слова приказа Ежову, начертанные на письме Лили Брик. Обнародованные в начале декабря 1935 года, они на полстолетия вперед определят полубожественный и мифический статус Маяковского как лучшего и талантливейшего на советском политическом Олимпе. Именно Бухарин сформулировал тезис о значении Маяковского, а реакция зала на его слова подсказала Сталину мысль о желательности подобной канонизации.

Уместно напомнить, что еще в апреле 1931 года, через год после самоубийства поэта, Лиля Брик умоляла вождя о той или иной форме канонизации.

 

Лиля Брик — Сталину.

«21 января 1931 г.

Уважаемый тов. Сталин,

Год тому назад, в день памяти Ленина, в Большом театре В. В. Маяковский читал последнюю часть своей поэмы «Ленин» и Вы при этом присутствовали.

Сейчас мы готовим к печати тот том Академического издания Маяковского, в который входит эта поэма. Мы хотим отметить это выступление с политической и художественной стороны. Поэтому обращаемся к Вам с просьбой написать несколько слов о Вашем впечатлении. Том должен быть сдан в печать 1 февраля — поэтому очень просим не задержать ответом.

      Л. Брик.

Л. Ю. Брик

Таганка, Гендриков пер., 15, кв. 5.

Тел. 2-35-79»92.

 

В 1931 году вождь ответил молчанием. Написание предисловий не было в его традициях. Но письмо стало важной прелюдией к историческому обращению Лили Брик в 1935 году, на которое вождь ответил поручением Николаю Ежову.

Эти и многие другие факты говорят о том, что, верный своему стилю руководства, Сталин и в случае с писательским съездом вел какую-то свою, ему единственному ведомую игру. Если съезд окажется успешным — в зачет вождю. Будет частично провальным — вина Горького, Бухарина и компании. Хорошо поведут себя иностранные гости — создадим международный писательский союз. Плохо поведут — не создадим и поставим в вину Кольцову и Эренбургу. Примут делегаты образ и значение Демьяна Бедного — хорошо. Поддержат покойного Маяковского — тоже неплохо. Здесь присутствуют признаки альтернативной неоднозначности и перманентного воссоздания среды закулисной равноудаленности, которая была одной из главных черт Сталина-политика.

Прямолинейный Жданов это инстинктивно понимал, хотя и был новичком в сфере «высокой политики». Сталин тренировал его на роль действенного руководителя многопланового порядка. Жданов и это усвоил.

Приводимые полностью письма — отчет Жданова Сталину о завершении съезда писателей и ответ вождя. Эти документы иллюстрируют тип руководства и тип руководителя, которые культивировал Сталин. Совершенной моделью такого руководителя станет Александр Щербаков. Об этом усвое­нии сталинского стиля руководства, смеси демагогии и манипуляции низменной мещанской природой людей, свидетельствуют фрагменты из дневников Щербакова, особенно в части счастливого разрешения в марте 1935 года «квартирного вопроса» Абулькасима Лахути93.

Жданов переводил сталинский примитивизм на еще более рудиментарный уровень. У него «святая простота» лексики, грамматики и понятий становилась родной даже полуграмотному ликбезовцу и рабфакофцу. Значение такого номенклатурного цитатника заключалось в том, что незамысловатая казарменно-полицейская мысль оказывалась применимой к любой сфере человеческой деятельности без различия сословий, классов, профессий, избирательных цензов, вероисповеданий. Советский примитивизм в лице Жданова достигал своего предела.

Повторим, что этот тип руководителя отличали стилистическая монотонность и одномерность восприятия действительности. Руда базиса и шлак надстройки сваливались в одну доменную печь кадровой революции. Внешние их характеристики лаконично очертил Горький в письме Суркову в декабре 1935 года: «У нас руководят какие-то 30-летние благодушные старички вроде Юдина и Щербакова, толстые оптимисты и примирители противоречий»94. К подвиду «толстых оптимистов» и «примирителей противоречий» можно отнести многих представителей генерации сталинских наместников, которые пришли к власти в 30-е годы: Жданов, Щербаков, Маленков. Круглые, с пропитыми опухшими лицами китай­ских болванчиков, во френчах цвета хаки, они по генерационным и даже внешним признакам были антиподами худых, с бородками и пенсне идеологов уничтожаемого поколения: Бухарина, Стецкого, Радека…

Всеядность новых культуртрегеров была уникальной. В едином порыве Жданов докладывает вождю об организации Союза советских писателей и об организации наркоматов торговли и пищевой промышленности Союза ССР. Стилистически это соседство важно. Знакомство с текстом отчета Жданова о завершении съезда, даже символично не оформленного в два письма или в две части одного послания, наводит на мысль о том, что столпы режима относились к ССП (как и к культуре вообще) с такой же меркантильной прагматичностью, как и к организации базаров, универмагов и пивоваренной промышленности в рамках разукрупненного Народного комиссариата снабжения. Жданов в письме к Сталину рассказывает о писателях и о торговле не переводя дыхания, только пожаловавшись на усталость от суматохи писательских посиделок. Легенда о бережном отношении к деятелям культуры была фикцией и демагогической игрушкой для массового широкого потребления. Отношение было утилитарно-конъюнктурным. Главными в сталинском стиле работы оставались взаимозаменяемые трафаретность и шаблонность. Замена слова «литература» на «торговлю» не меняла принципа. Детали (литература, музыка, архитектура, перепись населения) лишь придавали незначительный профессиональный колорит общей картине советского мира, поставленной на конвейер бюрократического мифотворчества.

Непонятно, когда Жданов готовился к съезду. 8 июля он попросился в отпуск на полтора месяца начиная с 15 июля. Только 9 июля Политбюро освободило его от обязанностей заместителя заведующего транспортным отделом ЦК ВКП(б), «оставив за ним общее наблюдение по вопросам водного транспорта»95. 10 июля в отпуск до съезда писателей попросился и Бухарин. Жданов и Бухарин исчезли из Москвы. Кто же тогда нес персональную ответственность прежде всего за Горького, а также за Радека и вереницу строптивых иностранных гостей, которые в качестве «попутчиков» потянулись в Москву?

Последним приготовлением к съезду стал еще один ритуальный знаковый жест. 27 июля вождь сверил часы с «нашим всем» — Пушкиным. Это была не столько дань памяти Пушкину, сколько очередной бюрократически-номенклатурный эксперимент. Перед отъездом на юг Сталин лично проработал список литераторов и номенклатурных бонз от литфронта, предложенных для персонального включения в список Пушкинского комитета. Проект постановления ЦИК о праздновании столетия со дня смерти Пушкина, «великого русского поэта, создателя русского литературного языка и родоначальника новой русской литературы, погибшего под пулей международного авантюриста, исполнявшего волю помещичьей аристократии», — исправлен Сталиным именно в его номенклатурной части. Председателем предположительного состава членов Пушкинского комитета Сталин оставил Горького. Сталин вычеркнул из списка имена кандидатов: себя самого, Молотова96, Калинина и Кагановича. Оставил: Ворошилова, Куйбышева, Кирова, Жданова, Стецкого и Енукидзе. Первоначально вычеркнул, но затем также оставил (с указанием «оставить») наркома просвещения РСФСР Бубнова и Украины Затонского. Вычеркнуты Наркомпросы Белорусской ССР, Туркменской ССР и Таджикской ССР. Оставлены: Булганин (Моссовет), Кодацкий (Ленсовет), Карпинский, Волгин от АН СССР, академики Марр, Орлов, Розанов и Бухарин. Державин от Пушкинского общества, Каменев от Пушкинского дома, Цявловский, проф. Оксман, Луппол (Госхудлит), Накоряков (редактор Госхудлита). Вычеркнуты: Адоратский от Комакадемии, Крупская от библиотечного управления Наркомпроса и Невский от Библиотеки им. Ленина. Партийная коннотация мероприятия была снижена. Сталин дал программное указание: «Включить: 1. Демьяна Бедного. 2. Безымен­ского. 3. Украинца-поэта. (Стало: литератора. — Л. М.). 4. Белоруса-литератора. 5. По одному литератору от крупных народов (нерусских) СССР. 6. Накорякова»97. Пушкин в очередной раз освятил образом своего имени новое шоу российско-советского образца. Сталин резко поднял акции Демьяна Бедного, комсомольского хулигана Безыменского и анонимного «украинца-поэта». Если бы Бухарин знал об этой многозначительной корректировке, он был бы намного осторожнее в своей оценке творчества Демьяна и Безыменского. Тогда Жданову пришлось бы докладывать Сталину о чем-то другом.

Обмен письмами между Ждановым и Сталиным

1

«Дорогой тов. Сталин!98

Дела со съездом Советских писателей закончили. Вчера очень единодушно избрали список Президиума и Секретариата правления99. Секретариат мы пополнили Лахути и Куликом. Щербакова приняли хорошо100. Юдина проводили равнодушно101.

Горький вчера перед пленумом еще раз пытался покапризничать и навести критику на списки, не однажды с ним согласованные102. На этот раз он жаловался на отвод из списков правления во время съезда Зазубрина103 и на то, что Каменев не вводится в Секретариат104. Не хотел ехать на пленум, председательствовать на Пленуме. По-человечески было его жалко, так как он очень устал, говорит о поездке в Крым на отдых. Пришлось нажать на него довольно круто, и пленум провели так, что старик восхищался единодушием в руководстве105.

Съезд вышел хорош. Это общий отзыв всех писателей и наших, и иностранных, и те и другие в восторге от съезда.

Самые неисправимые скептики, пророчившие неудачу съезду, теперь вынуждены признать его колоссальный успех.

Писатель увидел отношение к себе партии и страны, съезд был поставлен под обстрел требований рабочих и колхозных делегаций, прекрасно выступавших на съезде. Писатель увидел рост нашей литературы и растущую зрелость коллектива литераторов. Получилась такая обстановка на съезде, что мелкой мышиной возне группировок и рапповских настроений не осталось места на съезде. Съезд прошел мимо этого.

Предупреждение коммунистам, сделанное ЦК перед съездом, как бы их ни ругали за слабые выступления, коммунисты выполнили с честью. Удалось добиться того, что в течение ряда дней «оргвопросы» ушли на задний план и все внимание было захвачено творческими и идейными вопросами. Были заседания, на которых не бывало перерывов и никто не уходил.

Больше всего шуму было вокруг доклада Бухарина106, и особенно вокруг заключительного слова. В связи с тем, что  поэты-коммунисты Демьян Бедный, Безыменский107 и др. собрались критиковать его доклад, Бухарин в панике просил вмешаться и предотвратить политические нападки. Мы ему в этом деле пришли на помощь, собрав руководящих работников съезда и давши указания о том, чтобы тов. коммунисты не допускали в критике никаких политических обобщений против Бухарина108. Критика, однако, вышла довольно крепкой. В заключительном слове Бухарин расправлялся со своими противниками просто площадным образом109. Кроме этого, он представил дело так, что инстанция одобрила все положения его доклада вплоть до квалификаций отдельных поэтов, канонизации Маяковского и т. д., в то время как ему прямо указывалось, что в вопросе о квалификациях поэтического мастерства того или иного поэта он может выступать лишь от себя110. Формалист сказался в Бухарине и здесь. В заключительном слове он углубил формалистические ошибки, которые были сделаны в докладе. Кроме того, он свернул своих критиков в бараний рог. Я посылаю Вам неправленую стенограмму заключ[ительного] слова Бухарина, где подчеркнуты отдельные выпады, которые он не имел никакого права делать на съезде111. Поэтому мы обязали его сделать заявление на съезде и, кроме того, предложили переработать стенограмму, что им и было сделано112.

Больше всего труда было с Горьким. В середине съезда он еще раз обратился с заявлением об отставке. Мне было поручено убедить его снять заявление, что я и сделал. Заявление о роли решения ЦК о РАПП, которое он сделал в заключительном слове, Горький сделал нехотя, устно, что он не больно согласен с этим решением, но, надо — значит, надо113. Все время его подзуживали, по моему глубочайшему убеждению, ко всякого рода выступлениям, вроде отставок, собственных списков руководства и т. д. Все время он говорил о неспособности коммунистов-писателей руководить литературным движением, о неправильных отношениях к Авербаху и т. д. В конце съезда общий подъем захватил и его, сменяясь полосами упадка и скептицизма и стремлением уйти от «склочников» в литературную работу.

Дорогой тов. Сталин, извините, что Вам не писал. Съезд из меня всего душу вымотал, и всякую другую работу я забросил. Теперь, по-видимому, ясно, что дело вышло.

Тов. Сталин. Мы разработали проект структуры НКТорга и НКПищепрома и предложения по составу начальников Управлений, которые посылаю Вам, и просим Ваших указаний114

В Наркомторге создаются: Главное управление по продтоварам и Главное управление по промтоварам, к которым переходят функции по снабжению и торговле прод[овольственными] и промтоварами (планы снабжения, завоз, реализация, товароведение, ассортимент, качество). Создаются на правах управлений отделы регулирования цен, торговой сети, колхозной и базарной торговли115 и отдел правил и норм торговли. В отношении этих отделов были споры: создать ли Главное управление организации торговой сети и Главное управление регулирования цен или отдел. В ходе обсуждения мы единодушно пришли к выводу о том, что лучше создать отделы на правах Главных управлений и выделить вопросы колхозной торговли и правил и норм торговли в самостоятельные отделы. Затем идет группа главков с предприятиями, подведомственными Наркомторгу, торговая инспекция и, наконец, функ­циональные отделы и сектора самого наркомата. Кроме того, мы передали НКТоргу из НКСнаба Союзплодовощ, т. е. все заготовки овощей. Что касается Наркомпищепрома, то здесь основным предметом спора были вопросы о передаче в ведение Наркомпищепрома ряда предприятий кондитерской, жировой, парфюмерной и пивоваренной промышленности, которые до сих пор находились в ведении на местах. Мы рассматривали этот вопрос вместе с москвичами и ленинградцами и разрешили его таким образом, что в подчинение НКСнаба передаются наиболее крупные предприятия кондитерской промышленности, Ленжет, ТЭЖЭ116, 10 пивоваренных заводов и 20 мыловаренных заводов. Все остальные предприятия этих отраслей промышленности (а их подавляющее большинство: Брынзотрест плюс заводы Союзвинтреста, мелкие бойни) передаются в местную промышленность. Предложения Микояна об отборе в НКПищепром из Центросоюза чаеразвесочной промышленности и хлебопечения мы отклонили, отклонили также предложение Микояна о том, чтобы забрать кооперативную пивную промышленность у МСПО и ЛСПО117. Нужно ли Вам прислать списки предприятий?118 Ленинградцы и москвичи поставили вопрос о том, как быть с местным бюджетом в связи с переходом ряда предприятий в НКСнаб. Наше мнение: прибыли этого года от передаваемых предприятий Наркомпищепрома закрепить за местными бюджетами, а для 1935 года форму компенсации обсудить дополнительно в комиссии. Как Ваше мнение, т. Сталин?

Молотов, Каганович, Чубарь, Микоян сегодня уехали119. Остаемся Куйбышев, Андреев, я. Положение трудное и непривычное. Поэтому прошу Вашей помощи и указания, как вести дело. Сердечный привет Вам, т. Сталин.

 

3/ IX 34.      

А. Жданов.

 

Простите за длинное письмо, не умею.

P.S. Ванаг и Лукин конспекты по новой истории и истории СССР переделывают120 и на днях представят121». 

2

«Т-щу Жданову

1. Спасибо за письмо. Съезд в общем хорошо прошел. Правда: 1) доклад Горького получился несколько бледный с точки зрения советской литературы; 2) Бухарин подгадил, внеся элементы истерики в дискуссию (хорошо и ядовито отбрил его Д. Бедный); а ораторы почему-то не использовали известное решение ЦК о ликвидации РАППа122, чтобы вскрыть ошибки последней, — но, несмотря на эти три нежелательные явления, съезд все же получился хороший.

2. Насчет наркоматов пищевой и торговли имею след[ующие] замечания. Во-первых, столовые («нарпит») надо передать НКвнуторгу (это надо сказать ясно)123. Во-вторых, по линии цен, а также правил и норм торговли потребкооперацию (не государственную организацию) надо подчинить НКвнуторгу (государственной организации). Это надо сказать либо в положении (более или менее завуалированно), либо в виде отдельного постановления (не замаскированно), либо — и то, и другое. Это совершенно необходимо124.

Некоторые незначительные поправки (см. в тексте)125

Все остальное, как будто, не вызывает возражений.

Привет!

          И. Сталин.

6.IX. 34 г.»126.

Александр Щербаков. Фрагменты дневника

«[31 августа — 10 октября 1934 года]

31/VIII Только приступил к работе — звонок127. Кто у телефона? — А кто спрашивает? — А все-таки кто у телефона? — А все-таки кто спрашивает? — Далее в телефонную трубку слышу веселый голос, который, видимо, рядом сидящему говорит: «Не говорит, и думает, какой это нахал так со мной дерзко разговаривает». По голосу, наконец, узнаю — со мной говорит Л[азарь] М[оисеевич Каганович]. Затем голос спрашивает: «Это ты, Щербаков?» «Я, Л. М.» «Значит, узнал меня?» «Узнал» «Ну, заходи сейчас ко мне».

Прихожу. Кроме Л. М. в кабинете А[ндрей] А[лександрович Жданов]. Что, разыграл я вас? — Ловко, говорю, разыграл.

«Вот какое дело: мы вам хотим поручить работу, крайне важную и трудную, вы, вероятно, обалдеете, когда я вам скажу, что это за работа. Мы перебрали десятки людей, прежде чем остановились на вашей кандидатуре».

В чем дело? — думаю. — Куда же я понадобился? Есть работа: Вост[очный] Казахстан, Свердловск, наконец, СНК128 — но это работа такая, которая не требует такого многозначительного предисловия.

«Мы вас хотим послать секретарем Союза писателей». Тут действительно я обалдел. Несколько минут соображал, что это значит, а затем разразился каскадом «против». Вызвали Стецкого. Сейчас же мне было предложено пойти на съезд, начать знакомиться с писательской публикой.

На съезде был полчаса. Ушел. Тошно. В 4 1/2 — только пришел в столовую, сообщают, «звонили из с[екретариа]та Молотова, вас вызывают». Поехал. Немедленно зовут на ПБ. Молотов спрашивает: «Хотите заниматься литературой?» «Я литературой занимаюсь как читатель», — отвечаю. «Нет, как один из руководителей. Очень горячо и взволнованно стал отказываться. Л. М. и А. А. выступили «за». Началась беседа — кто я, что я. Ну так как же, голосовать? Голосовать129. Судьба моя была решена. В тот же день вечером с А. А. поехали к Горькому. Ал. Мак. встретил хорошо, но настороженно. С прошлым руководством у него не выходило. Кстати, был крайне раздражен историей, когда задержали его статью в «Правде», полемикой с Варейкисом и пр.130. Подавал в отставку. Уговорили. (Зачеркнуто: Масло в огонь под... — Л. М.) 1/IX Были у него с Ждан[овым] и Стецким вторично. Взбешен тем, что провалили Зазубрина и в «Октябре» напечатали выступление Варейкиса.

2/IX Состоялись выборы.

3/IX По приглашению А.М. был у него. Опять разговор о Зазубрине и немного о работе. Обедали. А. М. немного спокойнее, интересно и увлекательно рассказывал о ВИЭМе131.

7/IX По приглашению А.М. был у него на даче. Поставил вопрос о реорганизации журналов, о редакциях. В Н[овом] М[ире] предложил назначить вместо Гронского Бухарина132. Я решил с ним быть прямым и откровенным. Я заявил: «Надо посоветоваться где следует. Бух[арин] слишком одиозная фигура». Мое возражение встретил спокойно. Остальные предложения его деловые — надо проводить. Ужинали. Горький по обыкновению рассказывал удивительно интересные вещи (о Гоголе, Мамине-Сибиряке).

1/X Уехал в Сочи.

4—5— 6—7 Провел у Горького на даче в Крыму.

10/X—28/X Начал работать в Союзе. Хлынула лавина дел и людей. Больше всего обиженных, и обиженных из 10—7. Даже те, кто, казалось бы, удовлетворены полностью, и то чем-нибудь на кого-нибудь обижены. Были Вишневский, Городецкий, Бахметьев и др.133. Провел ряд организационных совещаний — переводчиков, детских писателей, критиков. У детских писателей обстановка сложная. Идет драка между московской группой и ленинградской. Москвичи горят желанием свергнуть Маршака.

Настроения такие: нет руководства, нет линии. У критиков тоже дело крайне неважно. Единоначалие.

30/X Ездил на дачу к А[ндрею] А[лександровичу]. Сообщил о беседе, которая была среди членов ПБ с т. Ст[алиным]134. Последний видит три недочета в проведении съезда: 1) Немарксистский доклад Горького (не только труд в истории развития языка и литературы играл роль надстройки, напр. вопросы (нрзб) имели важное место). 2) Заключительное слово Бухарина — истерика. 3) Мало подчеркнуто, особенно у Горького, что решающий момент в успехах литературы — это ликвидация РАПП. У Горького проявляется «пролеткультовский» атавизм. Горький делает ошибки, крупнейшая из них — погром писателей-коммунистов. Не понимает, что тот факт, что попутчики пришли на позиции советской власти, в значительной мере явился результатом того, что коммунисты- писатели сумели их за собой повести и сами как художники стали значительной силой. Речь Демьяна Бедного была хорошей.

Спросил о тактике моей в отношении Г[орького]. Эта тактика сводится к следующему: «Не сдавать и твердо гнуть линию в вопросах принципиальных, в проведении указаний ЦК по любым вопросам. Уступать в мелочах, в частностях». Посоветовал: 1) Заявление Клюева о помиловании разо­слать секретарям ЦК135. 2) Помочь (крепко помочь) национальной литературе, особенно в тех областях и республиках, где плохо дело обстоит (решение ПБ)136. 3) Организовать критику, используя при этом общепартийные методы развития самокритики. Конкретно: критик должен строить свои выводы в отношении произведения, опираясь на мнение масс. 4) Одобрил действия в отношении создания Альманаха литературы народов СССР и истории литературы XIX и XX века.

“Увлечение Горького фольклором тоже неправильно. Буржуазной культурой надо овладеть и переработать ее”. Стремление Горького стать литературным вождем, его “мужицкая” хитрость — тоже должны быть приняты во внимание»137.

Два постскриптума к съезду:
Финансовая ревизия. АбульКасИм Лахути

1

Финансовый постскриптум съезда был далеко не кристально чистым. Расходы на съезд писателей существенно превысили смету — или из-за превышения должностных полномочий, или из-за незнания строгих правил финансовой дисциплины. 28 августа заместитель наркома финансов Р. Левин «весьма срочно» докладывал Молотову о ходатайстве ОК ССП выдать дополнительно 415 тыс. руб. (в добавок к 850 тыс., отпущенным ранее). 27 августа финансовый организатор Союза Владимир Ставский представлял Молотову отчет. Оказывается, что будущий палач десятков советских литераторов знал толк в счетах. По бюджету было выделено 250 тыс., из Резервного фонда СНК — 400 тыс. руб. в июне и 200 тыс. в августе. Съезд должен был закончиться 25 авгу­ста, но в связи с переносом открытия с 15-го на 17-е и расширением работ он реально закончился лишь 30 августа. Фактические расходы по договорам составили 1 млн. 200 тыс. рублей. Питание 600 делегатов, 100 гостей, 80 человек обслуги — 391 тыс. Оплата проезда 450 человек — 80 тыс. Суточные — 24 тыс. Гостиницы — 90 тыс. Оплата помещения в Доме союзов и художественное оформление помещения — 60 тыс. Культработа, театры, экскурсии — 60 тыс. Транспорт — 50 тыс. Стенограммы — 15 тыс. Канцелярские, типограф­ские и почтово-телеграфные расходы — 15 тыс. Организация выставки в Парке культуры и отдыха им. Горького — 120 тыс. «Проведение заключительного вечера на 800 человек» — 120 тыс. руб.

Фактические расходы и договора учтены. Документы просмотрены. Возникли вопросы к инженерам человеческих душ. Великий корабль, еще не уйдя в плавание, уже начинал барахлить. Недоумение главного финансиста страны Левина вызвали, например, мероприятия в Парке Горького: «Обращают на себя внимание исключительно высокие расходы по организации выставки в ЦПКиО, на которую затрачено 337 тыс. руб.». Растрату пытались скрыть в астрономической по тем временам сумме в одну треть миллиона рублей, якобы истраченных на мероприятия в Парке культуры и отдыха. За это через три года чекисты будут расстреливать на месте. Резолюция Молотова: «НКФин т. Левину. Разберитесь внимательно вместе с т. Ставским и др. 27.8 Мол.»138.

Вторым постскриптумом можно считать один эпизод, отраженный в дневнике посещений кабинета Сталина в Кремле за март 1935 года. В этот день вождь принял в своем кремлев­ском кабинете иранского поэта-эмигранта Лахути. Встреча и события вокруг нее иллюстрируют функционирование идеальной цепочки принятия решений, снятие противоречий при социализме, урегулирование проблем с подбором, расстановкой и воспитанием кадров, соответствие организационной работы уровню политического руководства. Иными словами, документы свидетельствуют о том, что сталинский механизм руководства писательским Союзом функционировал. Цепочка «литератор» (Лахути) — «аппаратчик» (Щербаков) — «вождь» (Сталин) при прохождении переменного тока «просьба» — «оформление» — «решение» работала.

2

Лахути — Сталину

«Дорогой товарищ Сталин.

9 февраля я сломал правую руку. Несчастье. Болезнь. Но против всякой болезни есть средство. Я получил первую помощь, продолжал лечение у врачей. Не будучи удовлетворен ими, обратился к профессору. С его помощью кость срослась успешно, и на днях я снимаю гипс.

Но у меня есть и другая боль — боль душевная. В ней мне уже не могут помочь ни первая помощь, ни те врачи, к каким может обращаться в таких случаях член партии.

Я вынужден был обратиться к профессору, квалифицированней и авторитетней которого нет. Этот профессор — т. Сталин, и этот профессор меня не принимает. Даже умирая от боли, я не стал бы обижаться или пенять на него. Но я обманул бы его, если скрыл бы тот факт, что боль моя от этого безмерно усилилась. Тем больнее мне, что лечения этого я добиваюсь не только для себя, но для дела, точно так же как лечу свою руку для того, чтобы писать и работать ею.

С коммунистическим приветом — Лахути.

4/3—35 г.»139.

3

Сталин

(Заметки со встречи с Лахути)

 Лахути

1. Хочет работать на Персию через КИ [Коммунистиче­ский Интернационал] = миф (слово «миф» взято в кружок. — Л. М.).

2. Хочет, чтобы его (Лахути) снабжали книгами на персидском языке ( = валюта нужна).

3. Союз писателей, он секретарь, но ходу не дают, обращаются с ним как с несовершеннолетним. (Щербакову дать надрание.)

4. Нужна квартира (Пахомова = бить)140.

4

[Дневниковая запись Александра Щербакова о

телефонном звонке Сталина 4 марта 1935 года]

 4/III [1935] Во время пленума [Правления ССП] в помещении правления звонок. «Товарищ Ст[алин]. Здравствуйте. Что у вас делает Лахути?» — «Здравствуйте, И[осиф] Вис[сарионович]. Лахути является одним из секретарей правления ССП».

Ст[алин:] «Правительство подарило Лахути машину, и он сейчас мучается с ней. Не имеет гаража. Почему бы вам не поставить машину Лахути в свой гараж».

[Щербаков:] «Я давал такое распоряжение 15 дней назад. Но т. Лахути заболел. И я не проверил, поставлена машина в наш гараж или нет».

[Сталин:] «Вот видите, “дал распоряжение”. Этого мало. Если будем давать распоряжения и не проверять — плохо нам будет. Имейте ввиду: к товарищам надо хорошо относиться. Ради бога, относитесь хорошо. К людям надо хорошо относиться, когда они живы. Умрут — поздно писать некрологи. Помогите Лахути. Человек он своеобразный, обидчивый. Это надо учитывать. С ним надо считаться. Отношение к Лахути бывает неровное, его то забудут, то начинают нянчиться, как с ребенком. Последнее тоже его обижает».

[Щербаков:] «Разрешите воспользоваться случаем и сказать, что я 4 месяца стараюсь выхлопотать для Лахути квартиру и нам не удается».

[Сталин:] «Через три дня Лахути получит квартиру в 4 комнаты, и будьте уверены, я свои распоряжения выполняю. Еще раз напоминаю: ради бога, хорошо относитесь к людям, пока они живы, поздно проявлять хорошее отношение — когда умрут. Привет. До свидания».

[Щербаков:] «До свидания. Спасибо за науку».

 

5

Лахути — Сталину

 «РОБАИ

Ты, Сталин, более великий, чем величье,

Познал сердца людей и душу красоты.

Душа моя поет и сердце громко кличет,

Что Ленина и ЗНАК и путь — все дал мне ты.

 

29/1-36 г.

Барвиха, санаторий Кремля

Лахути

Перевод Бану»141.

 

Итог предгрозового лета

Лахути немедленно получил ключи от квартиры в Доме на набережной. Как только окончился съезд писателей, интерес руководства к этому типу ассоциации несколько упал. Сказалась экстатическая природа советского режима, склонного к перманентным политическим кампаниям. Мероприятие было проведено для галочки, ради испытания новых ярких ощущений. Познав природу такого рода сборища, власть перешла к следующей игрушке. Решили сосредоточить внимание на международном эквиваленте ССП. Этим объясняется интерес вождя к письму Эренбурга и молниеносная директива по этому поводу Кагановичу. Ее формулообразующая философия рутинна и предсказуема: ликвидировать традиции РАПП в МОРП142. Можно добавить, что с этим делом опоздали на несколько лет. Вождь дал указание и забыл о нем. Начиналась боевая кампания подготовки VII конгресса Коминтерна с отмененными сроками, измененными руководящими президиумами, секретариатами, исполкомами. Вечное советское жонглирование кадровыми вопросами. Ликвидируют МОРП только в декабре 1935 года, а МОРТ143 — летом 1936-го.

Советские писатели тем временем занялись дележом материальных ценностей. Если оргвопрос им на откуп отдан не был, то квартирный, дачный, пайково-издательский стал их эксклюзивной привилегией. Начальство уехало отдыхать по курортам. В Крым — Алексей Максимович, к нему погостить — Александр Сергеевич. Задумчивое сибаритское вре­мяпре­провождение, пока подводятся предварительные итоги.

Один Бухарин мучился экзистенциальными предчувствиями. В отпуск ему спокойно не давала уйти сама судьба. Злополучное заключительное слово по поэтическому докладу на съезде преследовало его до поздней осени. Бухарина волновал вопрос: почему его заявление в адрес съезда должно публиковаться в стенографическом отчете? Не очередная ли это номенклатурная ловушка? В неотправленном письме в Культпроп он задавал именно этот вопрос: «Мне передали, что несмотря на мое письмо в ГИХЛ144, Культпроп дал ГИХЛу директивы об обязательном печатании моего доклада + закл[ючительного] слова на съезде писателей непременно с заявлением. Мне Культпроп по этому поводу ничего не сообщал. По существу дела вопрос обстоит таким образом, что заявление относится к другому заключительному слову, не смягченному. Т. о. его печатание просто бессмысленно, на что мне указывал в свое время и тов. Жданов». «Я не хочу апеллировать в более высокие партийные инстанции, приложив письменную директиву Культпропа. С тов[арищеским] прив[етом] Н. Бухарин»145.

Издание стенографического отчета съезда превратилось в гонку со временем. Первая образцовая типография, издательство «Художественная литература», Культпроп, Главлит. Издавать материалы съезда предполагалось массовыми тиражами: тонкие брошюры докладчиков и один том в твердом переплете. Писателям повезло, что на их съезде с докладом не выступал Лев Каменев (а такая возможность обсуждалась). Если бы это произошло, то под нож пошел бы весь тираж.

Убийство Кирова 1 декабря 1934 года отвлекло Бухарина от предчувствий собственной участи; но 2 декабря население одной шестой суши проснулось в другой стране.

 

IV

Выступление Сталина на заседании Оргбюро ЦК ВКП(б) по делу журналов «Звезда»
и «Ленинград»

(9 августа 1946 года)

Засушливое лето сорок шестого

После Первого съезда советских писателей прошло двенадцать лет. Погибли Бухарин, Стецкий и Мандельштам. Умерли Щербаков, Ставский, Демьян Бедный. В ГУЛАГе мучился Гронский. Окончилась война. Наступила разруха. На европейскую часть Союза ССР надвигалась засуха.

6 сентября 1946 года Политбюро утвердило с пометкой «не для печати» «проект сообщения Совета Министров СССР и ЦК ВКП(б) советским и партийным руководящим организациям»: «Неблагоприятные климатические условия, вызвавшие в текущем году засуху в Тамбовской, Курской, Воронежской и Орловской областях, западных районах Поволжья, Северо-Донских районах Ростовской области и на юге Украины, привели к тому, что мы в этом году получаем по заготовкам на 200 млн. пудов меньше хлеба, чем можно было ожидать при среднем урожае <…> В силу указанных обстоятельств отмену карточной системы на продовольственные товары приходится перенести с 1946 на 1947 г., на что имеется разрешение Президиума Верховного Совета СССР»146.

Засуха не замедлила дать о себе знать и в российском политическом и идеологическом календаре. Ужесточенной цензуре подвергся доступ иностранной литературы. Постановление ЦК ВКП(б) от 14 сентября «О выписке и использовании иностранной литературы» гласило: «ЦК ВКП(б) устанавливает, что в закупке и использовании иностранной литературы сложилась порочная антигосударственная практика <…>  Многие организации безответственно отнеслись к расходованию валюты, преступно разбазаривали государственные средства на выписку беллетристики, иллюстрированных журналов, журналов мод и различных развлекательных изданий вместо ценной и необходимой для страны научно-технической литературы». Все это «наносит ущерб интересам государства, ведет к растранжированию валюты и распространению среди части населения антисоветской пропаганды, содержащейся в зарубежных газетах, журналах и книгах»147.

Главными эпизодами советской засухи 46-го года стала череда учиненных Сталиным — руками Жданова — погромов в области литературы, театра, кино, СМИ. Она дала о себе знать уже 2 августа. В тот день, вслед за постановлением «О мерах помощи издательству “Советский писатель”», Политбюро приняло другое: «О мероприятиях по улучшению газеты “Правды”». Это было трафаретное постановление, которое на примере одной организации, одной газеты давало директивную установку для всех. Оно не просто регулировало работу центрального партийного СМИ, а выражало неудовлетворенность прессой вообще и оказывалось применимым ко всей советской печати: партийной и непартийной, литературы общего интереса, для широкой аудитории — и узкоспециальной. Если бы мы не знали названия газеты, то заметили бы, как это часто бывает в русско-советской истории, что некоторые структурные формулировки с поразительной бюрократической легкостью могут быть адресованы и ленинградским и мо­сковским толстым литературным журналам, равно как и другим областям культуры и даже к сферам промышленности и сельского хозяйства, строительства, военного дела, производства атомной бомбы, внешней и внутренней торговли.

Первый гром августовских бурь прозвучал тем более зримо и весомо, что речь шла о центральном органе ВКП(б). В постановлении говорилось, что газета «ведется неудовлетворительно и не выполняет в должной мере своих задач как орган ЦК партии. “Правда” перестала быть ведущей, руководящей газетой для других газет, не проявляет самостоятельности и инициативы в освещении вопросов международной жизни, плохо освещает вопросы партийной жизни, хозяйственное и культурное строительство, слабо занимается вопросами идеологической работы партии. На страницах “Правды” редко печатаются публицистические статьи по актуальным во­просам международной и внутренней жизни, художественной литературы, театра, кино. Публикуемые в газете материалы изобилуют пересказами общеизвестных положений, статьи и корреспонденции составляются по шаблону, примитивно, ввиду чего “Правда” не удовлетворяет запросов читателей». «Внешнее оформление газеты невыразительно, верстка и расположение материалов однообразны, шрифты заголовков зачастую подбираются неудачно, в результате чего газета имеет серый вид. Редколлегия “Правды” работает неудовлетворительно, не направляет работу отделов редакции и корреспондентов на местах. Редакция газеты и ее отделы не имеют вокруг себя широкого авторского коллектива»148. И так далее.

Последовали оргвыводы. В частности, новым редактором по отделу критики и библиографии был утвержден старый правдист Давид Иосифович Заславский, работающий в газете с 1928 года149.

В этот же день рассмотрены «вопросы Оргбюро и Секретариата». Цель очередной бюрократической перестройки была одна: удовлетворить сталинскую манию упорядочения и совершенствования стиля работы. Если есть органы, найдется для них и работа. А лучшая разминка для любой большой работы — масштабное наступление на культурном фронте. Вслед за постановлением о «Правде» шло антикоррупционное постановление «О фактах премирования министерствами СССР и хозяйственными организациями руководящих партийных и советских работников». Отмечались факты завуалированного взяточничества и казнокрадства, которые выражались в форме получения и вручения подарков, как-то: золотых часов, охотничьих ружей, месячных окладов, значков «отличника социалистического соревнования», обмундирования, денежных премий, продуктов. «Такая практика премирования, получения подачек, наград приводит к неправильным взаимоотношениям между партийными и хозяйственными органами, по существу носит характер подкупа, ставит партийных работников в зависимость от хозяйственных руководителей, приводит к отношениям семейственности и связывает парторганизации в критике недостатков в работе хозяйственных организаций, в силу чего руководящие партийные работники теряют свое партийное лицо и становятся игрушкой в руках ведомств в ущерб интересам государства. Такое положение, если ему не положить конец, является позором и гибелью для партработников и парторганизаций, поскольку они лишаются независимости и самостоятельности, необходимой партийным работникам и партийным организациям для того, чтобы осуществлять руководящую роль как защитников интересов государства против всяких нарушений государственных интересов»150.

Для Сталина идеологические и эстетические вывихи (газеты, журналы — надстройка) концептуально были связаны с преступлениями хозяйственными и экономическими (базис). Один логический бином вел к подрыву советского общественного и политического строя. Таков обзор заседания 2 авгу­ста.

Эти инициативы получают закономерное и логическое продолжение в грозди знаменитых решений о ленинградских журналах, о репертуаре драматических театров, о советском кино. Но если первые остались тайной за семью печатями и достоянием узкого круга высших партийных функционеров, то вторые были растиражированы в миллионах экземпляров от бумажных брошюр до подарочных изданий в ледериновых переплетах, вошли во многие хрестоматии и сборники постановлений ЦК на русском и иностранных языках. Получив ярлык «ждановщины», они стали метафорой тоталитарного насилия над искусством в ХХ веке.

Коллеги — архивисты и литературоведы (в первую очередь Денис Бабиченко) убедительно продемонстрировали, что дело журналов было литературным измерением личностного и политического конфликта внутри Политбюро151. Можно сделать более обобщенный вывод. Многие конфликты внутри сталинского генштаба, переведенные в измерение надстроечных феноменов (искусство, СМИ), в очередной раз становились гласным выражением внутренних кризисных явлений режима. На политическом уровне разноголосица была категорически запрещена. Следовательно, разномыслие проявлялось в менее контролируемой сфере (литература, искусство).

Другой уровень прочтения событий первой декады августа 46-го года наводит на мысль о том, что очередные масштабные карательные операции режима, через год после победы в войне, через семь лет после окончания самоуничижительной чистки, оказались связанными с необходимостью сформулировать и озвучить новую национальную идею (борьба с низкопоклонством перед Западом). Любая новая идея презентовалась в российской истории при одновременном закручивании полицейско-экономических гаек и в условиях наступления на культурном фронте.

По такому трафаретному сценарию и стали развиваться события в августе 1946-го. Лето обещало быть спокойным — власти начали с осторожной разрядки напряженности на международном музыкальном «фронте». Они решили пригласить на гастроли в СССР Пабло Касальса152, Золтана Кодаи153, Артуро Тосканини154 и что более показательно — пианиста Владимира Горовца, который с 1925 года формально числился невозвращенцем. Затем разрядка распространилась на кинофронт. Была утверждена советская делегация на кинофестивали в Канны и в Венецию. Затем был сформирован весьма либеральный по своему составу художественный совет при Министерстве кинематографии, в который вошли Дмитрий Шостакович, Сергей Эйзенштейн и Всеволод Пудовкин. Правда, имели место быть и контртенденции ретроградного и охранительного толка. В марте было принято лаконичное постановление ЦК о запрете второй серии «Ивана Грозного», в мае — также закрытое постановление о переделке картины «Адмирал Нахимов» Пудовкина. Но это были решения для служебного пользования, об их существовании знали немногие.

Однако, как часто бывает в российской истории, вдруг подул не тот ветер — суховей. В стране началась засуха и замаячил призрак очередного голодомора. Сталин перенес на более поздний срок свой второй послевоенный отпуск в Сочи. В этом контексте 2 августа Политбюро приняло ряд постановлений, которые сигнализировали о смене курса корабля под управлением великого кормчего.

Стенограмма заседания Оргбюро ЦК ВКП(б) по вопросу «О журналах “Звезда” и “Ленинград”» от 9 августа 1946 года была опубликована в 1994 году155. Строго говоря, это не стенограмма, а «фрагмент стенограммы». В тексте имелась драматургическая пометка «начало не стенографировалось». В то же время отсутствовала пометка «конец не стенографировался». Можно предположить, что у опубликованной стенограммы нет ни начала, ни конца. Андрей Артизов и Олег Наумов при репринте стенограммы предположили, что в доступном тексте отсутствует «доклад о журналах», с которым выступил главы агитпропа ЦК Георгий Александров156.

Опубликована вводная часть постановления Оргбюро от 9 августа, где в скобках перечислены выступавшие на обсуждении. Порядок выступавших по протокольному списку не совпадает с приведенным в стенограмме. Внутри стенограммы также заметны структурные отличия. Часть ее построена как диалог — беседа. Два выступления даны в самостоятельном оформлении с полными заголовками: «Выступление тов. Тихонова на заседании Оргбюро <…>» и «Выступление тов. Широкова на заседании Оргбюро <…>». Если принять подобную хронологию за факт, то получается, что стенограмма завершается выступлением секретаря Ленинградского обкома Широкова. В списке же за ним следуют фамилии писателя Всеволода Вишневского и секретаря обкома Попкова. Конец опубликованной записи отмечен ответом Широкова: «Нет». По формальным признакам такой лаконизм нельзя считать окончанием документа.

Партийный протокол требовал внятного и четкого закрытия темы. На том же заседании при обсуждении второго пункта повестки дня Жданов проговорил начало: «Секретариат считает необходимым поставить вопрос об очень крупных недостатках в фильме “Большая жизнь”, которые ставят вопрос о возможности его демонстрации на экранах. В чем недостатки фильма “Большая жизнь”? <…>». Далее шел предсказуемый текст157.

Загадкой для историков оставались достоверность или легендарность того факта, что, согласно протоколу Оргбюро, обсуждение вопроса о журналах завершил Сталин. Сегодня это недостающее звено стенограммы заседания, посвященного ленинградским журналам, можно приобщить к делу и восстановить более полную картину судилища. Да, выступление Сталина имело место. Стенограмма заседания Оргбюро приводит порядок выступлений. Речь Сталина по сути дела — заключительное слово. Она подводит итоги исполненной партитуры «дискуссии». Сталин дает общие и частные формулировки оценки творчества Зощенко и Ахматовой вообще и журнально-издательской политики в частности.

Сегодня можно с уверенностью сказать, что именно речь Сталина стала конспектом всемирно известных докладов Жданова о журналах. Жданов лишь озвучил и творчески развил сталинские тезисы.

Есть в речи и неизвестные исследователям мотивы. Отметим один из них. По существовавшей в партийной практике традиции Сталин в качестве верховного вождя мог говорить на темы, на которые не позволялось рассуждать вслух даже его ближайшим соратникам. Во-первых, тем самым его обращения становились более содержательными и интересными. Во-вторых, верховный жрец оставлял за собой право указать на наличие иных, скрытых причин для своего выступления. В-третьих, вождь, как персонифицированный сгусток коллективного бессознательного, мог снять общее напряжение, выговорив одну из щекотливых тем. Даже если это происходило в узком кругу чиновников. Ведь и в таком засекреченном и зашифрованном обществе, как сталинская Россия, существовали санкционированные механизмы для передачи сталинских пристрастий, фобий и вкусов инженерам человеческих душ, а затем следовала их прививка массовому сознанию. Это проиллюстрировал Константин Симонов в мемуарах «Глазами человека моего поколения».

В выступлении на Оргбюро подобной зашифрованной темой может показаться такой сложный для режима вопрос, как возвращение миллионов солдат и офицеров с фронтов Отечественной войны. Недопущение их малейших притязаний на власть, отсечение фронтового поколения от системы кормления, от несанкционированного доступа к номенклатурным благам и привилегиям, а в конечном счете от претензий на руководство как логичной платы за их военные подвиги — все это наводило на мысль о том, что опорой послевоенного сталинизма, по мысли вождя, должна была стать тыловая публика.

Макиавеллиевско-византийский орнамент этой мысли был соткан вождем весьма витиевато. Идее была придана метафорическая форма басни или байки о «хождении» бывших военных в ленинградские журналы. Хождении именно людей в погонах, с геройскими заслугами, а не Михаила Зощенко с Анной Ахматовой. Согласно одному Сталину доступной изощренной логике, «Зощенко» и «Ахматова» стали зашифрованными кодовыми словами этой опасности. Может быть, вождя пугала сама возможность того, что фронтовые демобилизованные подпадут под влияние подлинных мастеров культуры?

Советские журналы — партийно-государственные предприятия. Получается, что фронтовые писатели штурмуют государственные учреждения, пускай и завуалированно, но открывают огонь по штабам. Поход демобилизованных во власть (в журналы) представлялся походом на государство и партию. Разумеется, таково лишь одно из возможных прочтений сталинского текста. Но надо учитывать основополагающий негласный принцип партийной риторики советско-византийского образца: шифровка. Устно и письменно зашифровывалось все и вся. В одной из инструкций кровавого 1937 года, исходившей из Политбюро, было четко сказано: «перешифровывать зашифрованное». Логично, что часто идеологические по форме и содержанию скандалы своей первопричиной имели весьма далекие сюжеты.

Зощенко и Ахматова оказывались зашифрованными громоотводами для бюрократическо-идеологической кампании (в этой ситуации в такой же роли могли оказаться Платонов и Пастернак). Приглашенная идеологическая номенклатура усвоила сталинский урок мгновенно. Это выразится в подборе новых редколлегий — очередной раз в российской истории все многообразие жизни сводилось к примитивным кадровым вопросам.

Археографическая справка о выступлении Сталина

Возникает вопрос: почему выступление Сталина было изъято из стенограммы? Ответ:такова была рутинная практика делопроизводства. Выступления, доклады и реплики Сталина изымались из стенографических отчетов и складировались в личном архиве Сталина (в наши дни существующего в виде — в том числе — одиннадцатой описи фонда 558 в РГАСПИ в Москве). Следов или отметок о производимых выемках в текстах неправленых стенограмм не оставляли. Эти тексты должны были стать материальной основой для собрания сочинений Сталина. Выход в свет первых томов этого издания как раз начинался в 1946 году. Речь о журналах обнаружилась в деле по соседству с материалами, не вошедшими в макет собрания сочинений.

Сохранилось два машинописных варианта выступления Сталина. Они слегка отличаются один от другого. Следов правки Сталина на них нет. Не обнаружено и фамилий стенографисток в верхнем правом углу страницы. В обоих вариантах сохранена последовательная пагинация машинописного текста (стр. 1—7).

Можно оценить общую картину различий между ними. Они носят стилистический характер и принципиального значения не имеют. Текст изначально не предназначался ни для печати, ни для циркуляции среди высшей элиты, поэтому редактор­ская и самоцензорская энергия Сталина была сэкономлена. Окончательный вариант лишь немного сбавил раздраженный тон формулировок и ярлыков, которыми вождь наградил Михаила Зощенко.

Приведем пример из первоначального текста: «Разве такие люди, как Анна Ахматова или этот дурак, балаганный рассказчик Зощенко могут воспитывать наших людей? Какого чорта мы с ними церемонимся!» Второй, итоговый вариант: «Разве Анна Ахматова таких людей может воспитывать или тот балаганный рассказчик Зощенко? Какого чорта с ними церемонятся!»158. Во втором варианте выступления Сталина присутствует стилистическо-синтаксическая правка. Слова от первого лица Сталин перевел в косвенную речь. Свое мнение переложил в уста безымянного редактора. Есть и следы джентль­менского представления о недопустимости оскорблений в адрес уже немолодой женщины (Ахматовой).

Первоначальный текст от первого лица: «Ахматова писала в 1917 году, а сейчас 1947 скоро будет, 30 лет тому назад, она, может быть, писала хорошо в свое время. Какого чорта мы должны приспосабливать наш журнал к старым вкусам поэтессы, на каком основании?»

Исправленный текст для истории: «Если редактора возьмут себе за правило никогo не обижать, а будут считаться с тем, что у Ахматовой авторитет былой, а теперь чепуху она пишет, и не могут в лицо ей сказать: “Послушайте, у нас теперь 1946 год, а 30 лет тому назад, может быть, вы писали хорошо для прошлого, а мы — журнал настоящего”. Надо иметь мужество сказать».

После знакомства с выступлением Сталина проясняется происхождение отдельных наиболее одиозных формулировок из конспектадокладов Жданова на собрании партийного актива и на собрании писателей в Ленинграде по итогам заседания Оргбюро и обнародованного постановления. Дословное цитирование эстетических открытий Сталина — доказуемая черта стиля ждановского творчества.

Сталин: они пишут «не очерки и не рассказы, а какой-то рвотный порошок». Жданов: «Его произведения — рвотный порошок».

Жданов: «Ему не нравятся наши порядки. Он вздыхает по другим».

Сталин: «Приятельские отношения, не политический подход к писателю, а приятельские отношения». Конспект Жданова: «приятельские отношения и критика».

Сталин: «либерализм идет за счет интересов государства и за счет интересов правильного воспитания нашей молодежи». В конспекте Жданова — небольшая вариация в духе псевдонародной демагогии: «либерализм за счет народа».

Сталин: «без критики ничего не выйдет». Жданов: «без критики ничего не выйдет».

Сталин: «без такой критики может сгнить человек. Когда болезнь организма запущена, болезнь запустит лапы глубже». Конспективная запись тезисов доклада Жданова: «Без критики можно загнить. Болезнь пойдет вглубь».

Совпадения заставляют предположить, что конспект, опубликованный Денисом Бабиченко159, возможно, включает ждановские заметки выступления Сталина.

Вопросы к тексту выступления Сталина

Но не все понятно в сталинском выступлении. После его прочтения остаются вопросы. Свой спич Сталин строит как монолог, который временами переходит в диалог. Его собеседником в определенный момент становится Виссарион Саянов160, которого Сталин представляет в роли главного редактора.

Когда Саянов оказался редактором журнала «Звезда», если 26 июня 1946 года постановлением Ленинградского горкома ответственным редактором был назначен П. И. Капица161, а Саянов — лишь членом редколлегии? Похоже, что в редакции толстого журнала создалось недопустимое для советской политической системы двоевластие. Старая редакция во главе с Саяновым продолжала работать, потому что новая редколлегия во главе с Капицей к работе еще не приступила.

Решение Ленинградского горкома о редколлегии «Звезды» оказалось одним из пунктов сталинского обвинения ленинградских партийных властей. Почему оно не было утверждено в Москве? Но до 9 августа редколлегии местных региональных журналов в протокольных решениях Оргбюро — Секретариата, а тем более Политбюро не утверждались. Они утверждались обкомами на местах. Этот пункт обвинения был изобретением последнего часа. Подлинник решения Бюро Ленинградского горкома № 253/2 от 27 июня 1946 года указывает, что выписки были посланы Широкову, Капице и «т. Еголину ЦК ВКП(б)». Последнее подчеркнуто. Секретариат Управления пропаганды ЦК ВКП(б) взял этот вопрос под контроль 1 июля 1946 года с пометкой: «Срок исполнения 7 июля». То есть о ленинградском решении в Москве знали и в течение месяца никакого криминала в нем не видели162.

Особенность той эпохи — в ее непредсказуемой неоднозначности, которую, в частности, иллюстрирует связанный с Саяновым эпизод из выступления Сталина. «Литературная энциклопедия» посмертно рисовала Виссариона Саянова совершенно советским человеком (родился в семье политических ссыльных, работал с Горьким в «Литературной учебе», лауреат Сталинской премии, в 1939—1945 годах был в действующей армии, написал книгу «Нюрнбергский дневник» и т. д.163). Однако даже в панегирическом официозе биографии были важные для советского иерархического общества пропуски. Партийность литератора? Участие в организационных структурах ССП? Награды? Участие в литературных группировках? За внешним благополучием биографии чувствовалась недоговоренность.

В чем дело? В первой половине 30-х Саянов был человеком круга Михаила Кузмина. Он посещал поэта вместе со своей супругой, а за десять лет до встречи за столом зеленого сукна в кремлевском кабинете Сталина произнес «прекрасную», по словам современников, речь на похоронах поэта164. Саянов не был членом коммунистической партии и очень условно мог быть назван «беспартийным большевиком». Из всего номенклатурного реестра советских писателей Саянов меньше всего подходил на должность главного редактора «Звезды». Сталинское указание на возможность продолжения им работы в журнале в этом качестве соблюдено не будет. 14 августа развернутое постановление ЦК утвердит главредом А. М. Еголина «с сохранением за ним должности заместителя начальника управления пропаганды ЦК ВКП(б)». Еголин и Саянов — несопоставимые величины в номенклатурном мире советской идеологической надстройки. В то же время, вынося выговор редактору «Ленинграда» Б. М. Лихареву «за плохое руководство журналом» и отменяя «как политически ошибочное» решение Ленинградского горкома от 26 июня, ЦК оставил безнаказанным Саянова (не в последнюю очередь потому, что он, как беспартийный, не подлежал партийной ответственности).

Парадокс практического сталинизма и заключается в том, что, заявляя строжайшие требования к журналам, их редколлегиям, главным редакторам, Сталин одновременно неуверенно и мягко допускает возможность руководящей работы для таких людей, как Виссарион Саянов. На долю аппарата выпадала задача ликвидировать и свести на нет подобное несоответствие, довести кадровое решение вопроса до уровня жесткого политического руководства. Что и было сделано через три недели в особом, полувоенного образца, постановлении Секретариата ЦК о редколлегии журнала «Звезда».

Главным редактором был подтвержден Еголин, назначены редакторы журнала по отделам прозы, поэзии, драматургии, искусства, а также критики и библиографии. Имени Виссариона Саянова в этом списке не оказалось165. Возможно, что за эти три недели была проведена дополнительная проверка поэта по линии МГБ, в ходе которой могла всплыть пламенная речь на похоронах Михаила Кузмина. Абсурдность назначения такого человека на роль перевоспитателя Анны Ахматовой и Михаила Зощенко становилась очевидной.

Двойное покаяние Саянова (1946, 1948)

Радикальное изменение решения вождя (оставить Саянова — поменять его на партийного культуртрегера Еголина) произошло за считанные дни с 9 по 14 августа. Уже 15-го Виссарион Саянов обратился с письмом-клятвой Сталину. Такой жанр признательной присяги на верность практиковался среди советской элиты.

1

Саянов — Сталину

 «Дорогой Иосиф Виссарионович,

Невозможно найти слова, которые достаточно полно выразили бы чувство благодарности Вам, живущее в моем сердце. Добрые Ваши слова — самое большое счастье моей жизни. Я не могу, да и до конца дней моих не смогу, вспоминать о них без радостных слез.

Вы спрашивали у меня, есть ли у меня мужество и воля, чтобы вести дальше редакционную работу. Я так был взволнован на собрании166, что ничего не смог ответить на Ваш вопрос. Позвольте же теперь сказать, что силы для выполнения порученного дела я найду и, если это потребуется, всем своим опытом, знаниями и практической черновой работой буду помогать новому редактору “Звезды”.

Преданный Вам В. Саянов167».

[15 августа 1946 г.] 

 

По-видимому, августовская дата станет роковой годовщиной для всех участников драмы ленинградских журналов. В августе 1948-го Саянов посылает Сталину еще один покаянный отчет. Это рапорт о проделанной работе.

2

«Дорогой Иосиф Виссарионович!

Буду счастлив, если до Вас дойдет прилагаемая к настоя­щему письму книга, которую я передал через окошко Кремлевской комендатуры.

Два года назад на заседании в ЦК, во время обсуждения вопроса о «Звезде», Вы оказали мне незабываемую моральную поддержку.

Ваши слова были особенно дороги для меня, потому что дали мне возможность работать над завершением трех монумен­тальных романов о нашем времени, которым я отдал почти двад­цать пять лет упорного и непрерывного труда.

«Небо и земля» — первый (и самый меньший по объему) из этих трех романов. В ближайшие четыре года я закончу два дру­гих романа.

У каждого писателя своя судьба и свои мечты, я же всегда мечтал только об одном — о счастье трудиться в родной ли­тературе, перед которой Вы поставили такие великие цели.

Мне хочется, чтобы Вы знали, что на решение ЦК я отве­тил так, как ответил бы на моем месте каждый советский чело­век, — неустанным и напряженным трудом.

С чувством глубочайшей преданности и сердечной благодарности

 

В. САЯНОВ —

15.6. 1948 г.»168.

 

Сталин оценил роман Саянова. «Небо и земля» получит Сталинскую премию 1949 года. Автор перерабатывал это произведение с 1934 по 1954-й — от времен общения с Кузминым через незабываемый эпизод общения со Сталиным. Лучше не скажешь, чем литературная энциклопедия 70-х169: роман «воссоздает широкую социально-бытовую картину дореволюционной России, процессы становления и развития совет­ского общества».

Сталин редактирует доклад Жданова

Скромно отказавшись от идеи увидеть свое выступление в печати, Сталин отредактировал доклад Жданова. Известен его положительный отзыв: «Читал Ваш доклад. Я думаю, что доклад получился превосходный»170. Можно согласиться с выводом публикаторов: «правка Сталина в тексте доклада незначительна и носит в основном стилистический характер»171. Ведь Жданов озвучил тезисы вождя. Сталин придал докладу новое графическое обрамление, новую структуру, которая соответствовала представлениям главного партийного редактора о форме сообщения этого важнейшего документа стране и миру. Приведем примеры редакторской работы Сталина.

Первоначально Жданов предлагал опубликовать доклад под своей фамилией и при заголовке: «А. Жданов. О журналах “Звезда” и “Ленинград”». Сноска говорила о том, что это «сокращенная и обработанная стенограмма докладов т. Жданова на собрании партийного актива и на собрании писателей в Ленинграде». Сталин исправил на «сокращенная и обобщенная» стенограмма и вычеркнул вводную часть. Вместо «тов. Жданов говорит» Сталин написал авторитетное обращение «Товарищи!», введя слушателей в историческую атмосферу стихии, подобно Брамсу, бросающему слушателя в мир своей четвертой симфонии172.

Есть в сталинской правке и один существенный момент. Не просто стилистическая ретушь, а четкое идеологическое указание. Жданов пользуется категориями литературного производства по географическому и политическому принципам. Три типа литературы: «западная», «наша» и «промежуточная» продукция (то есть «наша» по формальным географическим признакам, но по существу — «западная»).

Сталин был неудовлетворен подобной простой констатацией категорий. Он вставил уничижительные эпитеты при характеристике западной литературы. Делалось это в контексте начала борьбы советских патриотов против низкопоклонства. «Буржуазная литература Запада» стала после правки Сталина «низкопробной», «буржуазные литераторы» — «буржуазно-мещанскими», «иностранная литература» — «мещанской иностранной литературой», просто «литература Запада» — литературой «ограниченной, мещанской, буржуазной».

Вырисовывался курс сталинского режима на воинственную ксенофобию и изоляционизм. Предсказуемо поэтому, что одновременно вождь усилил позитивную экзальтированную коннотацию при упоминании категории советской литературы. «Наша советская литература» стала «нашей передовой советской литературой», «самая передовая литература в мире» — «самой революционной литературой в мире».

Третьей категорией в сталинской классификации стала та часть советской литературы, которая пыталась заняться «чисто развлекательными сюжетами». Сталин дописал: «пустопорожними». «Дать развлекательную литературу» теперь означало: дать «пустоватую развлекательную литературу».

Правка была незначительной, ибо Жданов изначально четко следовал указаниям вождя, но в зашифрованном виде она опять-таки проясняла направление нового курса, осуществлять который после смерти Жданова будет суждено Георгию Маленкову — еще одному великому «литературоведу» сталинской школы.

 

Выступление товарища Сталина
на заседании Оргбюро ЦК ВКП(б) 9 августа 1946 года
по вопросу о журналах«Звезда» и «Ленинград»
173

 

«Мы, ленинцы, исходим из того, что журналы, являются ли они научными или художественными, все равно, они не могут быть аполитичными. Это я говорю к тому, что многие из писателей, из тех, которые работают в качестве ответственных редакторов, и прочие, думают, что политика — дело правительства, дело ЦК. Не наше, мол, дело политика. Написал человек хорошо, художественно, красиво, — надо пустить в ход, несмотря на то, что там имеются гнилые места, которые дезориентируют нашу молодежь, отравляют ее. В этом у нас расхождения со многими из литераторов и из тех, которые занимают руководящие посты в редакциях. Мы, попросту говоря, требуем, чтобы наши товарищи руководители литературы и пишущие руководствовались тем, без чего советский строй не может быть, т. е. политикой, чтобы нам воспитывать молодежь не наплевистски, безидейно и не воспитывать людей вроде Зощенко, потому что они проповедуют безидейность и говорят: «Ну вас к богу с вашей критикой. Мы хотим отдохнуть, пожить, посмеяться», поэтому они пишут такие бессодержательные, пустенькие вещи, даже не очерки и не рассказы, а какой-то рвотный порошок. Можно ли терпеть таких людей в литературе? Нет, мы не можем держать таких людей, которые должны воспитывать нашу молодежь. И вот вы, товарищи редакторы, члены редакционных коллегий, писатели, считайтесь с этим. Советский строй не может терпеть воспитания нашей молодежи в духе наплевистском, в духе безидейности, поэтому наши товарищи литераторы должны перестроиться. Зощенко пишет. Другие наши люди — заняты и не всегда им дают место, а для Зощенко место дают. Вот это и называется аполитичным отношением к общенародному делу.

Второе. Приятельские отношения, не политический подход к писателю, а приятельские отношения. Это проистекает от аполитичности литераторов, из-за приятельских отношений с людьми, они попросту не критикуют. Это тоже не годится. Здесь либерализм идет за счет интересов государства и за счет интересов правильного воспитания нашей молодежи. Что выше: приятельские отношения или интересы государства? Я считаю, что последнее выше. Приспосабливаются люди. Не надо бояться того, что критикуют. Без критики ничего не выйдет. Скажу больше. Человек, который не способен сам себя критиковать, проверять свою работу, каждый день к исходу дня не задавать себе вопроса: «А как я сегодня работал?» — такой человек, он не может быть советским человеком, такой человек — трус. Скажу больше. У этого человека нет мужества сказать правду о себе. Потому-то многие и не любят, когда их критикуют. А мы приветствуем людей, которые нас критикуют. Неприятно это, но приветствуем, потому что без такой критики может сгнить человек. Когда болезнь организма запущена, болезнь запустит лапы глубже. Чем скорее болезнь будет обнаружена, тем лучше, тем живее, тем скорее будет выздоровление. Тоже в отношении отдельных деятелей, насчет любого из нас. Критику надо встречать мужественно, надо иметь самому мужество подводить итоги своей работы каждый день и спрашивать себя, а не мог ли я лучше поработать? Да, у меня есть результаты. А не мог бы получить большие результаты? Вот только при этих условиях создается обстановка для того, чтобы люди совершенствовались и шли вперед. Этого тоже не хватает нашим руководящим литературным работникам. Из-за приятельских отношений они хотели бы поступиться интересами нашей молодежи, интересами государства. Это невозможно.

Это общие предпосылки. А практически отсюда что вытекает? Мы бы хотели, чтобы наши редактора отличались в журнале. Есть редактора ответственные, есть и безответственные редактора, можно так понять. Это все не то. Надо иметь одного редактора главного, который отвечает перед партией, перед государством, перед народом за направление журнала. При нем редакционная коллегия повышенного типа, заместитель. Но человек должен быть один, который чувствует ответственность за литературную продукцию, который журнал ведет и который способен отвечать перед государством и перед партией. Надо, чтобы в редакции были люди, хотя бы один человек, который имеет моральное право критиковать писателей, печатающих свои произведения. Если поставить не маленького человека, но олуха царя небесного в вопросах литературы, его никто слушаться не будет и он не найдет возможности взять на себя право критиковать. Вот, один авторитетный человек должен быть, знающий литературу. Может быть, сам писал когда-нибудь, может быть, опыт имеет, но одного такого человека надо иметь, который мог бы с полным правом давать замечания авторам. Чтобы он мог сказать: «Я читал это произведение, я считаю, что это лучшее произведение, от этого не уйдешь, а вот если посмотреть, то там есть нехорошие места». Так что в редакции человек, который способен критиковать, помочь молодому писателю, который стоит на правильном пути, должен быть. Если редактора возьмут себе за правило никогo не обижать, а будут считаться с тем, что у Ахматовой авторитет былой, а теперь чепуху она пишет, и не могут в лицо ей сказать: “Послушайте, у нас теперь 1946 год, а 30 лет тому назад, может быть, вы писали хорошо для прошлого, а мы — журнал настоящего”. Надо иметь мужество сказать.

Разве у нас журналы — частные предприятия, отдельные группы? Конечно, нет. В других странах, там журнал является предприятием вроде фабрики, дающей прибыль. Если он прибыли не дает, его закрывают. Это частные предприятия отдельных групп капиталистов, лордов в Англии. У нас, слава богу, этого порядка нет. Наши журналы есть журналы народа, нашего государства, и никто не имеет права приспосабливаться к вкусам людей, кoторые не хотят признавать наши задачи и наше развитие. Ахматова и другие — какое нам до этого дело. У нас интересы одни — воспитывать молодежь, отвечать на ее запросы, воспитывать новое поколение бодрым, верящим в свое дело, не боящимся препятствий, готовым преодолеть любые препятствия. Разве Анна Ахматова таких людей может воспитывать, или тот балаганный рассказчик Зощенко? Какого чорта с ними церемонятся!

Вот какие редактора нужны, которые не побоятся сказать правду писателям, которые возьмут себе целью правильно воспитать молодежь большевиками-ленинцами. Если бы мы не так воспитывали молодежь в духе веры в свое дело, мы бы немцев не разбили. Вы же знаете об этом, вам лучше это знать. Поэтому и редактора такого надо подобрать, который способен вести свое дело мужественно, не оглядываясь направо и налево, считаясь только с интересами государства, с интересами правильного воспитания молодежи, — это самое главное.

Теперь, что касается журналов конкретно. Много хорошего дал журнал “Звезда”. Я бы хотел, чтобы Саянов остался в качестве главного редактора, если он берется, если у него хватит мужества действительно руководить боевым таким журналом. Бывает так, что журнал — это почтовый ящик, все что приносят в почтовый ящик — принимают. Чем отличается журнал от почтового ящика? Тем, что плохое откладывает, а хорошее пускает. Если тов. Саянов способен вести дело так, чтобы “Звезда” не превратилась в почтовый ящик и в складочное место, а чтобы “Звезда” был журналом, руководящим писателями, которые пишут, и давал бы ведущую линию направления, я бы выступил за Саянова. Говорят, что у него характер слабый, воли мало. Верно или нет, я его не знаю, а Зощенко пускать нельзя, ибо не нам же перестраиваться во вкусах. Пусть он перестраивается. Не хочет перестраиваться, пусть убирается ко всем чертям174. 

Другой журнал — “Ленинград”. Я вижу, что вообще материала не хватает этим двум журналам, может быть, поэтому иногда и помещают всякую чепуху, что надо выпустить журнал. Не случайно, что двойные номера стали появляться и месяц не указывают, прячут. Вот тов. Саянов молчит, а пусть объяснит, что же это такое, что журнал расходится по всей России и не обозначено, в каком месяце такой-то номер журнала вышел. Не потому ли это происходит, что материала доброкачественного не хватает и иногда они вынуждены пускать в ход товар по принудительному ассортименту. Может быть, лучше было бы и для Ленинграда, и для нашего народного дела иметь один журнал, дать ему больше бумаги, ввести туда лучших писателей. Очень в трагическом свете изображает тов. Вишневский это дело. Никакой трагедии нет175.  Это называется рационализация. (В зале смех.) Будет один журнал, имеющий больше бумаги, имеющий лучшее качество писателей. Пойдет дело, потом путем отпочкования, может быть, три журнала создадутся. Ничего удивительного не будет, если в Ленинграде пять журналов появится, ничего плохого не будет в этом. Но сейчас, видимо, сил не хватает и вы поэтому вынуждены из-за количества поступиться качеством. Я думаю, что лучше иметь один журнал, да хороший, чем два журнала, да хромающих. В “Звезде” последнее время не хватает людей.

Что касается тех, которые с фронтов приезжают и хотят свою лапу наложить на журнал, есть среди них и военные, в чинах, много рангов имеют и проявляют свою настойчивость, вы таких людей не должны пропускать. Мало ли что военный, чинов много имеет, ранги имеет, а если в литературе слаб?176. Ни в коем случае также пускать их нельзя. Пусть это вас, товарищи редактора, не смущает, если к вам будут приставать наши военные бывшие и настоящие, ставшие литераторами, пусть вас не смущает это, критикуйте их как и других писателей. Пусть вам будет известно, что ЦК вас будет только хвалить, что вы обрели в себе силу критиковать даже таких людей, которые имеют много чинов, много рангов и мало понимают в литературе. Вот об этом Вишневский говорил, что к нему приходил один военный177. А если он олух? Так и сказать ему: “Учись, уважать будем, а не научишься, не требуй того, что не следует”. А из-за того, что чинов много, ранги имеет — за это награды получил, а литература не должна страдать, интересы воспитания не должны страдать. Эти люди на войне дрались очень хорошо, но вы не думайте, что там не было хныкающих людей и писателей, вроде Зощенко. Всякие были. Ведь в армии было 12,5 миллионов человек. Разве можно предположить, что все они были ангелами, настоящими людьми. Разве это возможно? Всякое бывало. Этих людей надо встречать как и всех — хорошо пишешь, почет и уважение, плохо пишешь — учись».

Сталинский рассвет
на фоне бабелевского «Заката» (1928)

Западные наблюдатели уже в начале 30-х годов обратили внимание на то, что Сталин интересовался литературными вопросами. Марк Слоним178 в статье «Сталинщина в литературе» осенью 1930 года отмечал, что в СССР «в литературе воцарилась тупая и бездарная сталинщина, и несколько десятков литературных аппаратчиков правят искусством при помощи обязательных постановлений»179.

Советские современники обратили на это внимание еще раньше. Сегодня можно сказать с уверенностью, что Сталин интересовался всем, что имело отношение к задаче укрепления режима его единовластия. Литература не была исключением. Эстетические и литературоведческие проблемы в этой связи играли второстепенную роль. Руководство литературным фронтом было именно вопросом руководства и именно полувоенного фронта. Организационные вопросы, кадры, структуры, пирамиды правлений, секретариатов, президиумов, подбор оргсекретарей, персональный выбор генерального секретаря союза, повесток дня пленумов, съездов, состав редколлегий журналов, награждение орденами, медалями, почетными грамотами, памятными подарками, распределение квартир, машин, утверждение командировок в заграничные поездки (на съезды, пленумы, конференции и т. д.), присуждение Сталин­ских премий трех степеней, утверждение сценариев на апробированные либретто тематических планов — все это и многое многое другое было стихией, в которой только и мог функционировать вождь, создавшая его культура, история и в конечном счете страна.

В начале 1928 года на одном из заседаний Политбюро произошел молниеносный обмен мнениями между Сталиным, Молотовым и Бухариным по поводу пьесы Исаака Бабеля «Закат». Такую форму консультации можно назвать неформальным голосованием вкруговую. Именно в таком составе «тройка» существует последние месяцы. Три большевистских вождя уделяют время второстепенной с точки зрения истории проблеме. Но она фундаментальна для понимания природы сталинского контроля над литературой, театром и искусством в целом.

«Сталину и Молотову

Мне говорили, что среди писателей разгорается большой совершенно исключительный скандал. Репертком запретил (вернее, вычеркнул целую сцену) пьесы Бабеля «Закат», в местах, где на улице говорят «жид», вычеркнул и заменил «евреем» (что лишено всякого смысла), с другой стороны, вычеркнул сцену в синагоге и т. д. Сама по себе пьеса, говорят, приличная. Но в связи со всем этим назревает “возмущение” и т. д.

Б[ыть] м[ожет], у нас и впрямь в реперткоме уж очень бестактные люди сидят.

                    Б[ухарин]».

«Надо проверить дело с пьесой Бабеля.

                                               М[олотов]».

«Бухарин выражается очень мягко. В реперткоме сидят безусловно ограниченные люди. Нужно его “освежить”.

               Сталин»180.

Три человека — три восприятия, три рецепта для изменения кризисной ситуации на театральном фронте. Различия в видении проблемы и путей ее решения.

Автор записки Бухарин сообщает о сути проблемы и намекает на виновников создавшегося конфликта (репертком). Такова была партийная традиция. Не только назвать слабый участок фронта, но и выявить виновника прорыва, а в идеале предложить выход из критического положения. Бухарин выхода не предлагает.

Молотов дает осторожную формулировку. Он высказывает мнение до Сталина и поэтому предельно скуп в выражении своей точки зрения на заданную Бухариным ситуационную задачу. «Надо проверить дело с пьесой Бабеля» можно повернуть двояко: и за пьесу с ее автором, и против них. «Проверить дело»? Проверить репертком? Проверить пьесу «Закат»? В конечном итоге, проверить самого Исаака Бабеля? Все эти альтернативные возможности заложены в скупом предложении Молотова.

Лишь Сталин дает окончательную трактовку проблемы и ее решения. Она неповторима и в то же время заурядна для сталинского стиля руководства. В ней не идет речи о пьесе Бабеля, не обсуждаются конкретные примеры работы цензуры, не оцениваются приведенные примеры замененных слов. Это детали. Сталин не обсуждает этого вопроса, равно как и принципиального, системообразующего вопроса о советском институте цензуры. Для Сталина частный вопрос о единичной пьесе становится тотальным атрибутом власти, авторитета, незыблемости иерархической системы.

Для Сталина и в теории, и на практике любая проблема любой отрасли жизни, любое явление, большое или малое, всегда сводилось к проблеме кадровой. Для него оценочные слова Бухарина: «у нас и впрямь в реперткоме уж очень бестактные люди сидят» — приглашение именно к кадровому выводу. Сталин его делает не задумываясь. Фраза написана монолитом, без помарок и исправлений: «Бухарин выражается очень мягко. В реперткоме сидят безусловно ограниченные люди. Нужно его “освежить”».

Сталин слов на ветер не бросал. «Освежение» «Главреперткома» плавно перерастет в смену руководства «Главискусства» и, в конечном итоге, к смещению Анатолия Луначарского с поста наркома просвещения. Ему на смену придет главный армейский пропагандист и комиссар, начальник Политуправления Красной армии Андрей Бубнов. Тема театральной цензуры и репертуара драматических театров станет одной из основных в активной «литературно-критической» деятельности Сталина в зимне-весенний период 1929 года. Стоит только вспомнить его участие в совещании украинских и российских писателей, запрет «Бега» Булгакова, обмен письмами с рапповцами.

Скупое номенклатурное решение о пьесе Бабеля можно, безусловно, вписать в историю формирования легенд и басен о Сталине. Заурядная резолюция могла быть представлена по-разному. Сталин выступал как противник антисемитизма или, вернее, противник того, чтобы на тему антисемитизма было наложено табу. Сталин показывал себя защитником беспартийного писателя. Сталин еще раз доказывал, что он против вельмож и феодалов от искусства. Сталин — главный адвокат социалистического театра…

Такими письмами на клочках бумаги решались судьбы многих людей и многих проектов.

Ходатай Бухарин своим импульсивным жестом продемонстрировал спонтанную романтическую природу идеалиста без четкой политической программы. Для чего он поднял этот вопрос в форме записки — переписки на заседании Политбюро? Что преследовал Бухарин? Что он предлагал? Трудно сказать. Но очевидно то, что после своего политического фиаско, трагедии отлучения от власти, изгнания из Политбюро, из руководства Коминтерна, из «Правды», а затем через воскресение сначала в ВСНХ, а потом в «Известиях» он сохранит своеобразную черту спонтанного необдуманного рыцарства. Ввязываясь в номенклатурные бои или просто в конфликтные ситуации, которые его непосредственно не касались, он не представлял себе и даже не хотел предусмотреть возможное развитие сценария.

Таковой станет история с защитой Бухариным Мандель­штама в начале лета 1934 года. Это тем более примечательно, что в речи на Первом съезде Союза писателей Бабель иносказательно, но прозрачно и ясно для посвященных перескажет своими словами, прозаическими терминами злополучную эпиграмму Мандельштама. Бухарин на этом съезде выступит с докладом о советской поэзии. Пастернак его будет слушать из зала, а Сталин читать о нем в сводках НКВД. Жанр советской трагедии сводил воедино Сталина, Бабеля, Мандельштама, Пастернака, Бухарина…

«Освежение» реперткома, заявленное Сталиным, станет прелюдией к великому крестьянскому перелому. У перманент­ной революции по определению не могло быть ни начала, ни конца.

* * *

Мы рассказали о трех «звездных часах» сталинского руководства советской литературой: в октябре тридцать второго, августе тридцать четвертого, августе сорок шестого. Таких часов было много...

1 «Жму Вашу руку, дорогой товарищ». Переписка Максима Горького и Иосифа Сталина. Публикация Т. Дубинской-Джалиловой и А. Чернева // Новый мир. 1998. № 9. С. 157.

2 Речь Сталина в Кремле 2 мая 1933 года (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 1117. Л. 9).

3 РГАСПИ. Ф. 669. Оп. 1. Ед. хр. 14. Л. 67.

4 РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Ед. хр. 136. Л. 107.

5 Зелинский К. Одна встреча у Горького // Вопросы литературы. 1991. № 5. С. 144—170.

6 18 января 1947 года (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 872. Лл. 38—40).

7 Заверенная машинописная копия. На первой странице письма автограф Сталина: «Березовский». В письме подчеркивания рукой неизвестного (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 1116. Лл. 18—19).

8 См.: Неопубликованная речь товарища Сталина / Вступление и публикация Леонида Максименкова // Новая модель. № 3. 2002. 5 ноября. С. 40—41.

9 Постановление ЦК от 23 апреля 1932 года ликвидировало ассоциации пролетарских литературных и музыкальных деятелей. Предлагалось создать единый Союз советских писателей, а также союзы «по линии других видов искусства». Выполнение постановления затянулось на десятилетия. Судя по поданным Кагановичу и Сталину спискам кандидатов в члены СПП, писатели-коммунисты, помимо рапповцев, были в то время поделены на пять групп: не входящие в РАПП (такие, как Бедный, Павленко, Михаил Кольцов), группа «Кузница» (Гладков, Березовский и др.), «стоящие особняком в РАПП» (Безыменский, Жаров, Билль-Белоцерковский), группа Панферова (Серафимович, Ставский и др.) и группа Международного объединения революционных писателей (МОРП) — коминтерновского эквивалента РАПП (Бруно-Ясенский, Гидаш и др.). Кроме этого, была выделена группа пролетарско-колхозных писателей и группа «Перевал». Беспартийные писатели перечислялись без групповых характеристик.

10 Российская ассоциация пролетарских писателей (1925—1932), фактически была органом ЦК в художественной литературе и эффективным рупором Сталина.

11 Георгий Никифоров (1884—1939) — писатель, член компартии с 1917 года. Входил в пролетарские литобъединения «Кузница» и «Октябрь». Согласно «Литературной энциклопедии» (1968), «разоблачал врагов пролетариата — обюрократившихся аппаратчиков, приспособленцев, стяжателей». Это не спасло его от расстрела в годы сталинских чисток.

12 Тезис об «опоздании» — одна из классических формул сталинского стиля руководства. Самокритика по поводу запоздалости принятия правильных решений особое значение приобретет осенью 1936 года, когда при смещении Ягоды с поста наркома НКВД Сталин в знаменитой инструкции Кагановичу и Молотову напишет о том, что чекисты опоздали на несколько лет в «деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока». Однако в случае с РАПП Сталин слукавил. Постановление готовилось несколько лет. Готовили его сами рапповцы, и в первую очередь Леопольд Авербах. Эпохальное решение оказалось направленным именно против его авторов и разработчиков.

13 В постановлении от 23 апреля было сказано: «Объединить всех писателей, стоящих за политику советской власти и стремящихся участвовать в социалистическом строительстве, в единый союз советских писателей с коммунистической фракцией в нем». Парадокс апрельского постановления заключался в том, что часть разогнанных коммунистов из РАПП тут же воскресла в комфракции оргкомитета союза писателей. Другая часть и прежде всего Леопольд Авербах были отстранены. Иных коммунистов-писателей у Сталина не было. Фракционная борьба и склока немедленно возобновились уже в новом союзе. Этот кризис и вызвал комментарий Сталина. «Коммунистические фракции» в творческих союзах в поздние годы станут «парткомами».

14 Борис Пильняк (Boгаy; 1894—1937) — русский писатель. В 20-е годы партия в решениях своих директивных инстанций разгромила его произведения «Повесть непогашенной луны» и «Красное дерево». Репрессирован.

15 Первый съезд советских писателей созывался дольше, чем предполагалось. Первоначально его должны были провести в Москве в июне 1933 года, но собрался он в августе 1934 года. Оргкомитет писателей РСФСР создан не был, а Первый съезд писателей Советской России будет созван только через двадцать пять лет.

16 Александр Фадеев (1901—1956) — в 1926—1932 годах один из руководителей РАПП. Быстро перестроился и стал зам. председателя оргкомитета ССП, затем последовательно: членом президиума, правления, секретарем ССП, генеральным секретарем, председателем правления Союза писателей. Покончил жизнь самоубийством через три месяца после исторического ХХ съезда КПСС.

17 «Бруски» — роман в четырех частях Федора Панферова (1896— 1960) — публиковался в 1927—1937 годах. Последняя часть подверг лась определенной цензуре, особенно в части трактовки образа Сталина и его взаимоотношений с Лениным в последние годы его жизни. Еще 14 августа 1928 года Молотов писал Сталину на юг: «“Бруски” прочту; меры по использованию романа в печати, кино и пр. примем. Если не ошибаюсь, в “Пр[авде]” с месяц назад была статья (“подвал”) Лунач[арско]го о Панферове. Не читал, но тоже прочту» (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 767. Лл. 109—110).

18 «Страх» — пьеса Александра Афиногенова (1904—1941) — поставлена в 1930 году в Ленинградском академическом театре драмы и в Московском МХАТе. Его следующая пьеса — «Ложь», которая будет посвящена классовой борьбе внутри большевистской партии, а также теме идейного перевоспитания старых и формирования молодых партийцев, вызовет резкое неприятие Сталина (май 1933-го) и запрет пьесы. Позднее, осенью 1933 года. Сталин отвергнет и ее второй вариант.

19 Вопрос о названии главного метода советской литературы в партийном делопроизводстве обсуждался долго. В предварительном проекте резолюции ЦК по художественной литературе, представленном Лазарю Кагановичу еще в марте 1930 года, этот метод назывался «диалектико-материалистическим»: «задача овладения методом материалистической диалектики должна быть поставлена во главу угла своей творческой работы». Каганович уточнил: «поставлена пролетарскими писателями» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Ед. хр. 232. Л. 225об.). В январе 1931 года это требование еще больше конкретизировалось: «метод материалистической диалектики не мирится с пассивно-созерцательным отношением к действительности, он требует от художников уменья найти основные тенденции развития, в сегодняшней действительности видеть ее завтрашний день» (там же. Л. 216).

20 Согласно далеко не полному дневнику посещений кабинета Сталина, Авербах встречался со Сталиным 19 ноября 1930 года, 2 июня и 6 декабря 1931 года и 11 мая 1932 года. Примерно этими датами и помечены проекты постановления ЦК по литературным организациям и по художественной литературе.

21 Беспартийный писатель Леонид Леонов (1899—1994) задавал вождю и много других вопросов. В конце 1930 — начале 1931 года в одном из писем вместе с другим беспартийным большевиком Всеволодом Ивановым (1895—1963) они умоляли вождя: «Нам очень хотелось бы получить возможность повидать Вас и поговорить по поводу современной советской литературы. Ваши высказывания по целому ряду вопросов, связанных с экономикой промышленности, сельского хозяйства и пр., внесли огромнуюясность в разрешение многих сложнейших проблем нашего строительства. Отсутствие такой же четкой партийной установки в делах литературы вообще заставляет нас очень просить Вас уделить нам хотя бысамое краткое время для такой беседы, тем более что нам хорошо известно Ваше постоянное внимание к этой области искусства» (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 735. Л. 79).

22 Октав Мирбо — французский писатель (1848—1917). В начале ХХ века широко переводился в России.

23 2 октября 1920 года в речи на III съезде комсомола Ленин, в частности, сказал: «Мы можем строить коммунизм только из той суммы знаний, организаций и учреждений, при том запасе человеческих сил и средств, которые остались нам от старого общества <…> Но вы сделали бы огромную ошибку, если бы попробовали сделать тот вывод, что можно стать коммунистом, не усвоив того, что накоплено человеческим знанием» (Ленин о молодежи. М., 1974. С. 406—409).

24 Этот тезис спустя несколько лет будет развит до масштаба философского учения венгерским философом, литературоведом и эстетиком Дьердем Лукачем (1885—1971). Лукач, с 1929-го по 1945-й год живший в эмиграции в Москве, опубликовал «Исторический роман» (1937) и «Историю реализма» (1939). В этих фундаментальных исследованиях на сотнях страниц и на многих примерах иллюстрируется именно этот сталинский тезис, за что в 1940 году Лукач и его редактор и ментор Михаил Лифшиц навлекли на себя грозное постановление ЦК и изгнание со страниц литературоведческих журналов. Вдобавок были закрыты и журналы, где они печатались.

25 Из воспоминаний П. Лафарга о Марксе: «По временам Маркс ложился на диван и читал романы, причем иногда начинал сразу несколько книг, читая их попеременно». Читал Филдинга, Поль де Кока, Чарлза Левера, Александра Дюма-отца, Вальтера Скотта («роман которого “Пуритане” он считал образцовым произведением»). — см.: К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве. Т. 2. М., 1983. С. 534.

26 Владимир Билль-Белоцерковский (1885—1970) — русский писатель и драматург. В пьесе «Шторм» (1926) впервые на советской сцене показана ведущая роль ВКП(б). Пьеса «Голос недр» (1929) посвящена восстановлению Донбасса, «Жизнь зовет» (1934) — формированию советской научной интеллигенции. Билль окажется в центре литературно-партийной дискуссии зимой 1928—1929 годов и героем и адресатом нескольких писем Сталина.

27 В конце 20-х годов Сталин с завидным упорством защищал Билля-Белоцерковского. Из письма Осинскому: «Вполне присоединяюсь к Вашей оценке пьесы “Голос недр”. Мне кажется, что т. Билль-Белоцерковский — один из способнейших (наших) драматургов. Обещаю сделать все возможное для ограждения т. Белоцерковского от нападок. С ком. приветом И. Сталин. 25.1.-29 г.» (РГАСПИ. Ф. 558. Оп.11. Ед. хр. 780. Л. 28). Но к году тридцать третьему вождь разочаровался в писателе, заподозрив его в бездарности. Сталин прочитал компетентное заключение на его пьесу «На гребне жизни», в котором были такие выводы: «Пьеса ничему не учит. Написать ее не стоило особых усилий для человека, владеющего пером. Потуги на “проблемность” оказались не реализованными ни в действии, ни в слове. Если бы термин “коммунист” не употреблялся на каждой странице, то пьесу вполне можно было бы отнести на век назад и назвать так, как такие пьесы назывались: “Мещанская драма”». Сам автор, посылая пьесу вождю, считал по-иному: «пьеса эта — трагедия, является новым словом в советской драматургии» (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 711. Лл. 73-75).

28 Заверенная машинописная копия. Незначительная орфографическая правка ручкой с красными чернилами (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 1116. Лл. 20-27).

29 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. 1964. С. 345.

30 РГАСПИ. Ф. 88. Оп. 1. Ед. хр. 469. Л. 18.

31 Исторический архив. 2001. № 3. С. 50.

32 Галушкин А. «Вы, вероятно, знаете поэта О.Э. Мандельштама...» Николай Бухарин об Осипе Мандельштаме // Русская мысль. Париж. 2000. 8 июня.

33 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр 709. Л. 155.

34 Оригинал синими чернилами рукой Сталина. Пометка: «Поступило из НКВД (арх. Стецкого)» 28.11.38 г. (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 803. Л. 76об.).

35 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 709. Л. 126.

36 РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Ед. хр. 52. Л. 28.

37 Письма Н. И. Бухарина последних лет. Август—декабрь 1936 г. / Публикация Юрия Мурина // Источник. 1993. № 2. С. 12.

38 Автограф синими чернилами на типографском бланке ответственного редактора газеты «Известия ЦИК СССР и ВЦИК» Н. И. Бухарина. Резолюция Сталина — автограф синим карандашом. Пункт третий письма отмечен красным карандашом. Подчеркивания в тексте — Бухарина. На Л. 167об. пометка неизвестного карандашом о том, что документ поступил в июне 1934 года (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 709. Лл. 167, 167об.).

39 См. примеч. 37.

40 Радзинский Э. Сталин. М., 1999. С. 330.

41 О неосоветской школе фальсификации архивных документов

см.: Максименков Л. Еще раз о критике археографических приемов

Д. А. Волкогонова // Свободная мысль. 1993. № 3. С. 44—51. О заокеанской исторической постсоветологии см.: Максименков Л. Американцы на свидании с советской историей // Свободная мысль. 1995. № 2. С. 97—102.

42 Радзинский Э. Указ. соч. С. 330.

43 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 827. Л. 32.

44 Мурин Ю. Писатель и вождь. М., 1997. С. 147.

45 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 709. Л. 94.

46 Под подписью Сталина стоят подписи Ворошилова и Орджоникидзе. Фактически вопрос оформлен как решение Политбюро, а следовательно, приказ Ягоде (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Ед. хр. 6019. Л. 1).

47 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 66. Л. 13.

48 Там же. Л. 125.

49 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 717. Л. 101.

50 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 775. Лл. 112, 113.

51 30 ноября 1950 года В. Н. Меркулов — Сталину при назначении на пост министра Государственного контроля. (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 775. Л. 127)

52 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 789. Лл. 60—62.

53 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 789. Лл. 63—65.

54 Шенталинский В. Рабы свободы в литературных архивах КГБ. М., 1995. С. 266—267.

55 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 709. Л. 93.

56 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 1012. Л. 8.

57 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 725. Лл. 49—58.

58 Фамилии, отмеченные «*», добавлены Сталиным. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 1025. Л. 119.

59 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 709. Л. 169.

60 Там же. Л. 169об.

61 Владимир Михайлович Киршон (1902—1938) — драматург. Репрессирован.

62 Павел Федорович Юдин (1899—1968) — советский философ и общественный деятель. Член-корреспондент АН СССР, лауреат Сталинской премии 1-й степени. В 1935—1937 годах работал в качестве заместителя заведующего отделом печати ЦК ВКП(б). С 1937 по 1946 год — заведующий ОГИЗ РСФСР и одновременно (1939—

1944) — директор института философии АН СССР. «В течение последних лет тов. Юдин П. Ф. работал главным редактором журнала “Советская книга” и главным редактором газеты “Труд”, совмещая эту работу с научной деятельностью», он также «ведет активную работу по укреплению братских компартий» (из записки Сталину

30 августа 1949 года начальника внешнеполитической комиссии ЦК Григорьяна. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 1530. Л. 85).

63 Лев Захарович Мехлис (1889—1953) — в 30-е годы заведующий Отделом печати ЦК ВКП(б) и член редколлегии «Правды». В 1937—1940 годах — начальник Главного политического управления РККА. В 1940—1941 годах — нарком Госконтроля СССР. В 1941-м вновь назначен начальником Главного политического управления и заместителем наркома обороны. В мае 1942-го, являясь представителем Ставки Верховного Главнокомандования на Крымском фронте, не обеспечил организацию обороны, был освобожден от занимаемых должностей. В 1946—1950 годах министр Госконтроля СССР.

64 Валерий Яковлевич Кирпотин (1898—1990) — литературовед, критик, в 1932—1936 годах зав. сектором художественной литературы ЦК ВКП(б) и одновременно (1932—1934) секретарь Оргкомитета СП СССР.

65 Алексей Стецкий (1896—1938) с 1930 года — зав. агитпропотделом ЦК партии. Репрессирован.

66 А. А. Жданов в 1924—1934 годах — секретарь Нижегородского губкома партии, секретарь Горьковского крайкома ВКП(б).

67 См. фрагмент его дневника ниже.

68 Николай Федорович Погодин (Стукалов; 1900—1962) — драматург.

69 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 1027. Л. 111.

70 Там же. Оп. 114. Ед. хр. 669. Лл. 143, 144.

71 Ночью 30 июня 1934 года Адольф Гитлер и Йозеф Геббельс вылетели в Мюнхен с целью подавить путч, якобы организованный Эрнстом Рэмом, главнокомандующим силами S.A. (ок. 2 млн. человек) — главным помощником Гитлера во время захвата власти в Баварии 8 ноября 1923 года. В общей сложности в «ночь длинных ножей», по официальному заявлению Гитлера в рейхстаге 13 июля, 61 человек был расстрелян (еще 13 убиты из-за сопротивления аресту и трое покончили самоубийством). Другие источники называют цифру в 401 человек; на процессе в Мюнхене в 1957 году была произнесена цифра «более 1000». Был ли реальным заговор против Гитлера? Готовил ли Рэм путч? Гитлер не привел ни единого доказательства. Он обвинял Рэма и генерала Шлейхера в том, что они искали поддержки «иностранной силы». В первых коммюнике начала июля делался упор и на аморальность Рэма и его друзей.

72 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 792. Лл. 48—50.

73 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 792. Л. 83. Пометка на документе: «Поступило из секретариата т. Кагановича 26.3.39 г.».

74 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Ед. хр. 127. Лл. 5, 6.

75 РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 1. Ед. хр. 819. Л. 1.

76 Елена Феликсовна Усиевич (1893—1968) — зав. отделом критики журнала «Литературный критик», дочь революционера Ф. Я. Кона. Горький обвинял Усиевич в покровительстве Павлу Васильеву, Ярославу Смелякову и другим неблагонадежным элементам.

77 РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 1. Ед. хр. 819. Л. 3.

78 Там же.

79 РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 1. Ед. хр. 819. Л. 5.

80 Эрнст Тельман (1886—1944) — председатель компартии Германии с 1925 года, один из ведущих деятелей Коминтерна (член Президиума и один из заместителей председателя ИККИ). В 1933 году арестован гестапо, погиб в концлагере Бухенвальд.

81 Георги Димитров (1882—1949) — деятель болгарского и международного коммунистического движения, с 1923 года — в эмиграции. В 1934—1945 годах — в СССР, с 1935-го и до самороспуска Коминтерна в 1943 году — генеральный секретарь ИККИ.

82 А. А. Болотников (1895—1937) — в 1933—1937 годах редактор «Литературной газеты». Репрессирован.

83 Иван Юлианович Кулик (1897—1941) — украинский писатель. Репрессирован.

84 Якуб Колас (Константин Михайлович Мицкевич; 1882—1956) — белорусский советский поэт, прозаик и общественный деятель, первый вице-президент АН БССР (1929—1956).

85 См.: «Правда». 1934. 18 августа.

86 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Ед. хр. 127. Л. 11.

87 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Ед. хр. 127. Л. 7.

88 Там же.

89 Борис Сергеевич Ромашов (1895—1958) — драматург и критик.

90 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Ед. хр. 127. Лл. 5, 6.

91 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 87. Лл. 103—144.

92 Машинописный подлинник. Подпись Л. Брик — автограф чернилами. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 850. Л. 32.

93 Абулькасим Лахути (1887—1957) — иранский поэт, приехавший в СССР в 1922 году. В ноябре 1932-го поэма памяти Надежды Аллилуевой стала началом его головокружительной карьеры. Он стал Секретарем правления ССП, был награжден орденами Ленина и Знак Почета. Но в канун 1939 года Лахути послал Сталину подарок — «Поэму о цветке». Ее финал взбесил вождя: «Бесчисленны краски, но все уживаются братски,/ Где тысячи роз разноцветных взрастают в народе,/ Где сотни певцов разнозвучных поют о свободе.../ А кто же цветок, что волнует и разум, и чувства?/ Зовется Михоэлсом он, Соломоном искусства». 3 января 1939 года Поскребышев направил поэму Лахути с резолюцией Сталина Фадееву: «по поручению тов. Сталина посылается Вам присланная Лахути “Поэма о цветке”». Резолюция Сталина была безапелляционной: «Подхалимская штука». Причина цензуры, безусловно, лежала в другой плоскости. Наступила тотальная опала поэта.

94 РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 1. Ед. хр. 917. Л. 16.

95 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 1030. Лл. 15, 126.

96 Молотов также выключил себя сам синим карандашом.

97 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 1033. Лл. 98—99об.

98 Неоконченный краткий черновик письма, предположительно написанный Ждановым 28 августа, с частичным совпадением сюжетов о работе первого съезда ССП опубликован в кн.: Литературный фронт. История политической цензуры 1932—1946 гг. Сборник докуметов. Составитель Д. Бабиченко. М., 1994. С. 12—14.

99 Список правления Союза советских писателей и состав Президиума до 29 августа 1934 года были посланы Сталину в Сочи, где он находился на отдыхе. Жданов и Каганович указывали, что «список пока с Горьким не согласован. Горький выдвигает в состав Пленума и Президиума Каменева, в Пленум Авербаха». Пленумом тогда называли правление. Сталина просили сообщить мнение по этим и другим вопросам (см.: Сталин и Каганович. Переписка. 1931 — 1936 гг. М., 2001. С. 462 — 464). 30 августа в ответной краткой телеграмме Сталин дал конкретные указания о персональном составе руководства ССП и отметил, что «Горький поступил нелояльно в отношении партии, замолчав в докладе решение ЦК о РАПП. Получился доклад не о советской литературе, а о чем-то другом» (там же. с. 466).

100 29 августа Жданов и Каганович предложили Сталину на выбор несколько кандидатур на пост секретаря правления ССП: Угарова, Позерна и Николая Попова. «Если эти кандидатуры нереальны, может быть, целесообразно выдвинуть Константина Сергеева из Сибири или Щербакова, зав. Отделом руководящих парторганов ЦК. Сергеева Вы хорошо знаете. Щербаков работник типа Сергеева, хороший организатор и культурный человек» (Сталин и Каганович. Переписка… С. 462). 30 августа Сталин ответил, что секретарем «можно наметить либо Угарова, либо Щербакова. Сергеева и Попова нельзя трогать» (там же. с. 465). Методом исключения и был «избран» Александр Щербаков (1901—1945). В сталинской иерархии он сделает блистательную карьеру. В момент смерти в мае 1945 года он одновременно будет: кандидатом в члены Политбюро ЦК, секретарем ЦК, секретарем Московского городского и областного комитетов партии, начальником Совинформбюро, начальником главного политуправления советской армии и генерал-полковником. Это — исключительно успешная траектория жизненного пути для бывшего зав. ОРПО ЦК (традиционной вотчины Николая Ежова) Щербакова — человека молодого, но слабого здоровьем.

101 31 августа Каганович и Жданов сообщили Сталину, что «Стецкий просит утвердить Юдина своим замом. Я и Жданов считаем это приемлемым». (Сталин и Каганович. Переписка… С. 468). Алексей Стецкий был заведующим отделом культуры и пропаганды ленинизма (так в начале 30-х годов назывался Агитпроп). В годы большой чистки работа в ЦК часто была расстрельной должностью. Таковой оказалась судьба Стецкого. Его заместителю Павлу Юдину, наоборот, повезло. Ровно через пятнадцать лет после его утверждения в должности заместителя Стецкого, 30 августа 1949 года, начальник внешнеполитической комиссии ЦК Григорьян предложит Сталину «в связи с 50-летием со дня рождения тов. Юдина П. Ф. и принимая во внимание его многолетнюю научную деятельность и работу в области журналистики, наградить члена-корреспондента АН СССР тов. Юдина Павла Федоровича орденом Ленина». Сталин поменяет формулировку: «<…> и принимая во внимание его заслуги перед рабочим классом и Советским государством» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 1530. Л. 85).

102 29 августа Каганович и Жданов в письме Сталину утверждали прямо противоположное.

103 Владимир Зазубрин (1895—1938) — один из основателей и руководителей организации сибирских писателей (1926—1928). В 1928 году приглашен Горьким в Москву для работы в журнале «Колхозник». Расстрелян в годы ежовщины.

104 Л. Б. Каменев в 1934 году работал директором издательства «Аcademia» и намечался на пост директора Института мировой литературы. Горький смог добиться включения Льва Борисовича в правление (Центральный комитет) ССП, но не в президиум (политбюро) Союза. См.: Спиридонова Л. А. «Я вас сердечно любил…» (М. Горький и

Л. Каменев) // М. Горький. Материалы и исследования (Неизданная переписка). Вып. 5. М., 2000. С. 228—274.

105 Речь Горького на первом пленуме правления ССП была опубликована в «Правде» 5 сентября 1934 года.

106 Сокращенная стенограмма доклада Николая Бухарина «Поэзия, поэтика и задачи поэтического творчества в СССР» была опубликована в «Правде» 30 августа 1934 года. Бухарин, согласно опубликованной версии доклада, в частности, сказал, что «Демьян Бедный — настоящий пролетарский поэт (Аплодисменты)». Несколько позже он отметил, что «другой крупнейшей и с поэтической стороны ярко- новаторской фигурой нашей поэзии является Владимир Маяковский (Бурные аплодисменты. Все встают)». В византийской иерархии советских нюансов имела огромное политическое значение разница между простыми «аплодисментами» и «бурными аплодисментами. Все встают». Читателям газеты — официального и центрального органа партии — этот нюанс сигнализировал именно о канонизации Маяковского. Такая значительная дистанция не могла не вызвать раздраженной и саркастической реакции со стороны Демьяна Бедного. Его противопоставление Маяковскому было одной из подспудных констант советской литературной политики.

107 31 августа в «Правде» была опубликована речь комсомольского поэта Александра Безыменского «Стихи поэта – оружие пролетарской революции». Там же опубликована речь Демьяна Бедного «О поэтах-бойцах». В ее печатной версии было сказано: «Загляните в розданный вам текст печатного бухаринского доклада. Как там обстоит дело со мною! Бухарин взял труп Есенина, положил меня на этот труп и присыпал сверху прахом Маяковского. Точка. Покойся с миром. Поговорим о живых». «Я, оказывается, уже не бухаринский современник (Смех. Аплодисменты)».

108 В черновике письма Жданова сюжет превентивной проработки воинствующих коммунистов передан более подробно: «Группа поэтов-коммунистов (Безыменский и др.) собрались прорабатывать Бухарина на съезде, используя его обычные прегрешения против диалектики, собираясь разгромить и связать с прошлыми ошибками. Мы заявили на комгруппе Президиума, что 1) осуждаем предварительные групповые совещания, 2) что, критикуя отдельные положения в части поэзии, не позволим перенести критику в сферу политических обобщений» (Литературный фронт. История политической цензуры... С. 13).

109 2 сентября «Правда» напечатала «Заявление тов. Н. И. Бухарина в президиум съезда писателей». В тексте за подписью Бухарина утверждалось: «Ввиду того, что резкость моего заключительного слова вызвала ряд возмущений и запросов, считаю неизбежным заявить, что я действительно допустил слишком резкие заявления и выпады по адресу некоторых товарищей поэтов». В этом заявлении отмечалось, что «официальная канонизация отдельных авторов точно так же была бы неправильной». «Если кто-либо понял меня так, что оценки отдельных авторов, как поэтов, давались мной в качестве обязательных директив, то это — явное недоразумение». Рукопись обращения в президиум съезда писателей, сохранившаяся в личном фонде Бухарина в РГАСПИ, существенно отличается от опубликованной в «Правде». Официальная звучит как репетиция большевистского покаяния с признанием вины на будущих показательных процессах. Черновик — вполне спокойное и деловое объяснение.

«В Президиум съезда писателей.

Дорогие товарищи!

Прошу Вас огласить на съезде следующее разъяснение по поводу моего заключительного слова:

Ряд товарищей, а также и других, обращались ко мне с вопросом, не является ли мое заключительное слово определенным курсом на ликвидацию ряда наших поэтов.

На это я могу ответить только так:

1. В моем докладе дана очень высокая оценка творчества таких поэтов, как Д. Бедный. Также дана достаточно высокая оценка творчества Безыменского и ряда других. Мне и в голову не приходило «ликвидировать» этих поэтов. Резкость моего заключительного слова объясняется резкостью нападок и их глубокой, с моей точки зрения, несправедливостью. К сожалению, я допустил здесь в полемическом увлечении некоторые (нрзб) резкие выражения, кои могли послужить поводом для выводов, отнюдь не входивших в мои расчеты.

2. Я вполне согласен с тем, что необходимо творческое соревнование и что наибольшую опасность представляет бюрократизация творческих процессов, о чем говорил на съезде тов. Стецкий. (Этот фрагмент полностью отсутствует в письме, опубликованном в «Правде». — Л. М.)

3. Я еще раз подчеркиваю, что в своем докладе и заключительном слове я развиваю мысль о монументальной и синтетической поэзии, отражающей величие эпохи, со всем ее революционным героизмом и пафосом борьбы. Только такое творчество действительно адекватно делу пролетариата, делу Маркса — Энгельса, Ленина — Сталина.

Н. Бухарин» (Рукописный подлинник. РГАСПИ. Ф. 329. Оп. 2. Ед. хр. 4. Л. 171).

Последний абзац отмечен зеленым карандашом на полях. В «Правде» только последний абзац не претерпел существенного изменения, хотя и его финалу было придано менее теоретическое и более демагогическое звучание: «Вместе со своими товарищами и пролетарскими поэтами в первую очередь я стремлюсь к тому, чтобы у нас росла и цвела могучая поэзия нашей страны, отражающая <…>» (далее по тексту черновика). Наконец, апофеозный финал «Дело Маркса — Энгельса, Ленина — Сталина» (в черновике Бухарина) стало в «Правде»: делом «Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина». Характерное орфографическое изменение редактуры!

110 В весьма одобрительной реакции писательского съезда на слова о Маяковском можно увидеть будущую законодательную оценку Сталиным значения Маяковского как «лучшего», «талантливейшего» поэта «нашей советской эпохи». Отдельно момент канонизации осветил в своей речи на съезде заведующий Культпропом ЦК Стецкий. Он подтвердил, что «Оргкомитет, разумеется, эту программу съезда и докладчиков согласовывал с нашей партией». В то же время он авторитетно заявил, что «у нас нет также никаких решений партии и правительства о том, чтобы давать официальные характеристики и оценки отдельным писателям, выдавать прозаикам и поэтам своего рода “ордена”, знаки отличия, знаки поощрения и знаки порицания и хулы разных степеней. Я не знаю также никаких решений партии и правительства о “канонизации” Маяковского. Маяковский — могучий поэт, поэт революции, но у нас нет решений о том, чтобы равнять всю нашу советскую поэзию только по Маяковскому». Речь опубликована в «Правде»

1 сентября под заголовком «Под флагом советов, под флагом социализма». Стецкий говорил о ситуации «проявления величайшего бюрократизма», если бы партия давала каждому поэту знак отличия. «А вы знаете, что нет более непримиримого борца с бюрократизмом, чем наша партия».

111 Посланная Сталину на юг неправленая стенограмма заключительной речи Бухарина пока не обнаружена. Практика приобщения к делу неправленых стенограмм (тогдашнего эквивалента магнитофонных записей) в качестве вещественных доказательств, наряду с агентурными сообщениями тайной полиции, была широко распространена и приветствовалась Сталиным. 11 сентября 1931 года один из руководителей Агитпропа Н. Рабичев посылает секретарям ЦК Сталину, Кагановичу и Постышеву неправленую стенограмму речи Радека на заседании фракции общества историков-марксистов. Резолюция Сталина: «Молотову. Прочти-ка, если будет время. Очень слабое и довольно путаное выступление, но все же интересное. И. Ст.». Ответ Молотова: «Прочитал. С оценкой согласен. Радек, при всей своей путанице, сделал шажок вперед. В. Молотов» (РГАСПИ. Ф.558. Оп. 11. Ед. хр. 789. Л. 36—47).

112 3 сентября 1934 года в «Правде» было напечатано заключительное слово Бухарина «по обработанной и сокращенной автором стенограмме». Накануне опубликования заявления Бухарин еще раз обратился с мольбой к Андрею Александровичу:

«Тов. Жданову.

Дорогой А. А!

Ради бога, прочти поскорее. По всему городу идут слухи о “запрещении” “Правды” напечатать мое заявление, которое печатать, по-моему, нужно было бы лишь тогда, когда моя речь была бы опубликована так, как я ее говорил. Речи Кирсанова, Суркова, Демьяна — все опубликованы. Я выправил все резкие места. Я очень прошу тебя прочесть поскорее, чтоб обязательно дать в газету сегодня. Иначе — прямо скандал. Привет. Твой Бухарин» (На бланке «Известий». РГАСПИ. Ф. 329. Оп. 2. Ед. хр. 6. Л. 16).

113 В заключительной речи, опубликованной в «Правде» 2 сентября 1934 года, Горький сказал, что постановлением «осуждены группировки писателей по мотивам, не имеющим ничего общего с великими задачами нашей советской литературы в ее целом, но отнюдь не отрицающим объединений по техническим вопросам разнообразной творческой работы».

114 Абзац отмечен на полях двумя линиями. 28 августа Политбюро утвердило комиссию во главе с Ждановым по разработке структуры Наркомпищепрома и рассмотрению списка предприятий, передаваемых новому наркомату из местного подчинения, а местам — из союзного подчинения (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 1037. Л. 57). Под структурой подразумевались главные управления (ГУ) продуктовых магазинов, промтоварных магазинов, местных торговых организаций, столовых, ресторанов и кафе, снабжения курортов и торговли в курортных местностях, Госторговая инспекция.

115 В окончательном варианте постановления заменено на «отдел колхозной торговли и базаров». «Базарная торговля» несла несколько уничижительную коннотацию.

116 Ленжет — Ленинградский жировой трест. ТЭЖЭ — Государственный трест высшей парфюмерии, жировой и костеобрабатывающей промышленности.

117 Московский и Ленинградский союзы потребительских обществ.

118 Подчеркнуто Сталиным, и на полях написано: «Нужно».

119 31 августа Политбюро утвердило маршруты поездок руководителей страны на хлебозаготовительные работы. Молотов отправлялся в Западную Сибирь, Каганович — на Украину, Киров — в Казахстан, Ворошилов — в Белоруссию и в Западную область, Микоян — в Курскую и Воронежскую области, Жданов — в Сталинградский край (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 1037. Л. 39).

120 15 мая 1934 года Политбюро приняло решение «О преподавании гражданской истории в школах СССР». Речь шла о «закрытии» школы Покровского: «Нужна историко-хронологическая последовательность, а не формации». Приказано «подготовить к июню 1935 г. следующие новые учебники по истории: а) история древнего мира; б) история средних веков; в) новая история; г) история СССР, д) новая история зависимых и колониальных народов (Сталин переписал на: «стран». — Л. М.)» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 1023. Лл. 93—98). 15 мая были утверждены группы по составлению новых учебников по истории под председательством соответственно: а) С.И. Ковалева, б) Е. А. Косьминского, в) академика Н. М. Лукина, г) профессора Н. Н. Ванага и д) К. Б. Радека (Там же. Л. 94). 19 июня нарком просвещения Андрей Бубнов (1884—1938) представил Сталину список группы историков по составлению «учебника элементарной истории СССР с краткими сведениями по всеобщей истории для начальной школы». Образовывались так называемые Московская и Ленинградская группы. «Руководители групп подобраны так, чтобы они были коммунистами и историками и, кроме этого, могли бы организовать работу всей группы по составлению учебников». Обе группы работали над составлением учебника параллельно в порядке соревнования (Там же. Ед. хр. 1030. Лл. 92—97). 14 августа Политбюро одобрило замечания Сталина, Кирова и Жданова по поводу конспекта учебника по истории СССР. Письмо было разослано всем членам Политбюро (ПБ), Бубнову, Стецкому, Лукину и Ванагу. Из письма: «Группа Ванага не выполнила задания и даже не поняла задания». Получился конспект русской истории, а не истории СССР. Забыты основополагающие положения о том, что «царизм — тюрьма народов», и о том, что русский царизм — «международный жандарм». В тот же день по тем же адресам рассылаются замечания «тройки» о конспекте другого учебника, по «Новой истории» (Там же. Ед. хр. 1035. Л. 190).

121 Рукописный подлинник. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 730. Лл. 2—16.

122 Имеется в виду постановление ЦК от 23 апреля 1932 года «О перестройке литературно-художественных организаций».

123 27 июля 1934 года Наркомат снабжения СССР был разделен на два наркомата: внутренней торговли и пищевой промышленности. Наркомом внутренней торговли был назначен И. Я. Вейцер, пищепрома — Анастас Микоян. СНК было поручено в двадцатидневный срок дать руководящие указания об организации и круге ведения названных наркоматов, а в трехмесячный срок — положения о наркоматах внести на утверждение законодательных органов (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 1034. Л. 9). 22 августа, уже в дни работы съезда писателей, Жданову, Микояну и Вейцеру было поручено произвести разделение работников и имущества бывшего наркомата снабжения. Из НКСнаба Микояну переданы: Главное управление промтоварного снабжения, гу продснабжения, главторг, главнарпит, сектор товарооброта, бюро прикрепления, курортснаб, мехторг, инснаб, ГУ снабжения мясом и жирами, плодоовощное управление. 28 августа утверждена комиссия по разработке структуры наркомпищепрома и по рассмотрению списка предприятий, передаваемых Наркомпищепрому из местного подчинения, а местам — из союзного подчинения в составе того же Жданова (председатель), Микояна, Чубаря и др. Поэтика номенклатурного делопроизводства напоминала описи и инвентарные книги амбарных приходно-расходных статей купеческой лавки.

124 Это указание текстуальной цитатой вошло в постановление Политбюро: «г) Потребительскую кооперацию по линии цен, а также правил и норм торговли подчинить Нарковнуторгу» (Там же. Ед. хр. 1039. Л. 68). Став частью зашифрованного партийного решения, в обнародованном советском постановлении СНК об этом открыто не говорилось.

125 Текст не обнаружен.

126 Рукописный автограф Сталина. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 730. Лл. 18—20, 17 (машинописная копия).

127 С апреля 1934 года Александр Щербаков работал заместителем заведующего отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б) — главного штаба по подбору, расстановке и снятию кадров в партийном аппарате. Это была своего рода партийная контрразведка.

128 Работая в ОРПО ЦК, Щербаков как никто другой был осведомлен о большинстве вакансий на престижные номенклатурные должности.

129 В официальных протоколах Политбюро за 31 августа пункт о назначении Щербакова отсутствует. Имя Алексея Стецкого фигурирует в вопросе о предоставлении ему отпуска. Некоторые решения по съезду Политбюро не протоколировало. Делалось это, по-видимому, в целях демонстрирования автономности писательского Союза. По этой же причине не обнаружено формального окончательного решения Политбюро об утверждении повестки дня съезда и списка докладчиков. По другим вопросам решения есть (резолюция по докладу Горького, состав правления и секретариата).

130 Об угрозе отставки Горького см. письмо Жданова Сталину. По-видимому, речь идет о статье Горького «О литературных забавах», напечатанной в «Правде» 14 июня 1934 года, в которой в числе прочих критиковался Федор Панферов. Первый секретарь Воронежского обкома партии И. М. Варейкис (1894—1938) был близким другом Панферова. Поэтому закономерно, что в культуре литературных патронажей и салонов Варейкис выступил в защиту Панферова, а Горький в свою очередь обрушился на Варейкиса.

131 Всесоюзный институт экспериментальной медицины при СНК СССР в Ленинграде, один из проектов, лоббируемых Максимом Горьким. 16 октября 1932 года Политбюро постановило одобрить предложения Сталина, Молотова и Ворошилова об организации ВИЭМа (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 960. Л. 133). В 1934 году институт переехал в Москву на улицу Обуха, дом 12. 19 июня 1936 года, сразу же после кончины Горького, директор ВИЭМ Л. Н. Федоров обращается к Молотову с просьбой присвоить институту имя Горького: «Исключительная роль в создании ВИЭМа и живой интерес, проявленный к нему Алексеем Максимовичем до последних дней его жизни, дают нам право горячо ходатайствовать об удовлетворении этой просьбы».

132 Горький стремился к бюрократическим тождествам. Если главный редактор «Известий» Гронский был одновременно главным редактором журнала «Новый мир», издаваемом газетой, то его наследник по «Известиям» Бухарин должен был автоматически получить и руководство журналом.

133 Драматург Всеволод Вишневский (1900—1951) — член правления ССП, прозаик Владимир Бахметьев (1885—1963) — член президиума правления ССП и поэт Сергей Городецкий (1884—1967).

134 Трудно проверить, идет ли речь о беседе со Сталиным, или эти инструкции были получены при помощи других средств правительственной связи. До 31 октября Сталин не принимал посетителей в своем кремлевском кабинете. Жданов в беседе с Щербаковым повторяет положения письма Сталина от 6 сентября; можно предположить, что Жданов шифровал способ получения информации даже от своего ближайшего подчиненного.

135 Русский поэт Николай Клюев (1887—1937) был арестован в 1934 году. В апреле 1932 года он, подобно Мандельштаму, вошел в негласный список особо ценных номенклатурных литераторов. Тот факт, что его заявление о помиловании предлагалось на рассмотрение Секретариата ЦК (как спустя несколько месяцев произойдет в случае с Павлом Васильевым), еще раз подтверждает существование механизма санкционирования арестов, осуждения и согласования амнистии для видных деятелей советской культуры. Этот механизм, как уже указывалось, был нарушен в случае с Осипом Мандельштамом.

136 Еще в дни работы съезда, 28 августа, по телеграфному требованию Сталина Политбюро рассмотрело вопрос «О подготовке к Всесоюзному съезду писателей парторганизаций Башкирии, Бурятии <…>» В предложенном на утверждение решении говорилось: «ЦК ВКП(б) надеется, что в дальнейшей работе парторганизации Башкирии, Бурято-Монголии, Якутии и Немцев Поволжья исправят свои провалы». После правки Кагановича «надежда» стала императивным требованием: «ЦК ВКП(б) обязывает обкомы и СНК Башкирии <…> на деле исправить свои ошибки» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 1037. Л. 58).

137 Рукописный подлинник. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр.1494. Лл.13об. — 18об.

138 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 1037. Лл. 67, 68.

139 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 760. Л. 2. Машинописный экземпляр без подписи. Пометка Сталина «313 т. ч.». В левом нижнем углу пометка неизвестного простым карандашом: «П. Показано 17/3-35». Последний абзац отчеркнут на полях. Хронологически и композиционно письмо связано с предыдущим письмом Лахути и последующей заметкой Сталина, по-видимому сделанной во время приема поэта.

140 Рукописный подлинник рукой Сталина. Без даты. Там же. Л. 3.

141 Машинописный подлинник на листе, где каллиграфически выведен текст на фарси. Подпись Лахути — автограф. Там же. Л. 20.

142 Международное объединение революционных писателей. Создано в 1925 году как Международное бюро революционной литературы (МБРЛ). 1-я конференция МБРЛ (Москва, 1927) основала печатный орган — «Вестник иностранной литературы» (на русском языке). 2-я конференция революционных писателей (Харьков, 1930) реорганизовала МБРЛ в МОРП с печатным органом «Литература мировой революции» (1931—1932, на русском, немецком, французском, английском языках). Работа МОРП велась по национальным секциям и группам. В МОРП принимали участие Л. Арагон, И. Бехер, Т. Драйзер,

А. Барбюс, Б. Брехт и другие. В 1935 году МОРП прекратил свое существование; его сменили новые формы международных связей писателей, например Международный конгресс писателей в защиту культуры (Париж, 1935).

143 Международное объединение революционных театров.

144 Государственное издательство художественной литературы.

145 Письмо от 7 октября 1934 года (не было послано). На бланке «Известий»: «в Культпроп, копия Жданову». РГАСПИ. Ф. 329. Оп. 2. Ед. хр. 14. Л. 40.

146 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 1489. Л. 1.

147 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 1490. Л. 55.

148 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 1487. Лл. 100—107.

149 Там же. Л. 157.

150 Там же. Лл. 118—120.

151 См.: Бабиченко Д. Л. Писатели и цензоры. Советская литература 1940-х годов под политическим контролем ЦК. М., 1994.

152 Пабло Касальс (1876—1973) — испанский виолончелист и композитор.

153 Золтан Кодаи (1882—1967) — венгерский композитор, один из классиков национального музыкального искусства.

154 Артуро Тосканини (1867—1957) — итальянский дирижер.

155 Литературный фронт. История политической цензуры... С. 197—215.

156 См.: Россия ХХ века: Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) — ВКП(б), ВЧК — ОГПУ — НКВД о культурной политике. 1917—1953 / Под ред. акад. А.Н. Яковлева. Сост. А. Артизов, О. Наумов. М., 1999. С. 786.

157 РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 18.

158 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 1128. Лл. 24—30. Сохранена орфография подлинника.

159 Литературный фронт. История политической цензуры… С. 227—230.

160 Виссарион Михайлович Саянов (Махлин; 1903—1959) — поэт. Печатался с 1923 года. В 1934 году — сотрудник редакций «Библиотеки поэта», журнала «Звезда», член правления Издательства писателей в Ленинграде.

161 Петр Иосифович Капица — писатель, был редактором журналов «Юный пролетарий» (1934—1935), «Вокруг света» (1935—1936), «Костер» (1937—1938). В послевоенные годы зам. редактора и зав. отделом журнала «Звезда» (1946—1964).

162 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Ед. хр. 639. Л. 225.

163 Краткая литературная энциклопедия. Т 6. М., 1971. С. 693, 694.

164 Из дневника Кузмина (Кузмин М. Дневник 1934 года. СПб., 1998): «Звонил Саяновым. Опять день его рождения» (запись 20 мая 1934 года. С. 51). «Саянов, конечно, клеврет, а Либединский рептилия» («Рептилии и клевреты», 20 октября. С. 126). По воспоминаниям Ольги Гильдебрандт, Виссарион Саянов выступал на похоронах Кузмина в 1936 году: «Говорили: Всев. Рождественский — очень вяло и что-то как о предшественнике Блока, — потом — наш друг Спасский — тоже как-то никак, и замечательно — Саянов. Я очень плакала, и Саянов потом подошел ко мне, обнял и крепко держал» (Там же. С. 154). В 1957 году, незадолго до смерти, Саянов свидетельствовал о Юрии Юркуне в Военной прокуратуре Ленинграда (Там же. С. 368).

165 Россия ХХ века: Власть и художественная интеллигенция… С. 598.

166 Имеется в виду заседание Оргбюро ЦК.

167 Рукой неизвестного проставлена дата: 15 августа. РГАСПИ. Ф. 558. Оп.11 Ед. хр. 803. Лл. 68, 68об.

168 Рукописный подлинник. Штамп о поступлении в ОС ЦК ВКП(б) 15 августа 1946 года. Там же. Л. 69.

169 См. примеч. 103.

170 Россия ХХ века: Власть и художественная интеллигенция… С. 606.

171 Там же. С. 787.

172 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 732. Л. 19. Машинописный подлинник, правка Сталина — автограф.

173 РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 1128. Лл. 24—30. Машинописный экземпляр. Сохранена орфография подлинника.

174 В первоначальном варианте несколько иначе: «Конечно, никакого Зощенко нельзя туда пускать. Не нам же перестраивать наш быт и наш строй по Зощенко. Если наш быт лучше, пусть он перестраивается. Не хочет перестраиваться, пусть убирается ко всем чертям» (Там же. Л. 21). Итак, Сталин говорил о «быте и строе», а в окончательном варианте это было исправлено на «вкусы». Понятие, ассоциирующееся с уголовно-подсудной сменой государственного строя, получило эквивалент в эстетическом понятии «вкус»(!) — и оказалось не менее наказуемым.

175 Вс. Вишневский во время заседания Оргбюро заявил: «Я прошу журнал “Ленинград”, бесконечно нам дорогой, оставить, только сделать новый подбор рабочей силы в редколлегии, помочь ему. Это одна из наших первых радостей». Сталин на это ответил: «Если журнала не станет, Ленинград останется» (Литературный фронт. История политической цензуры… С. 207).

176 В первоначальном варианте: «Мало ли что военные, мало ли что чинов много имеют, а если в литературе слабы?» (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 1128. Л. 22).

177 Вишневский на заседании Оргбюро: «А приходят люди интересные. На днях пришел ко мне молодой поэт. Ясные хорошие глаза у него. Я смотрю на него и думаю, что ему нужно? Оказывается, о судьбе молодого поколения он думает, просит разъяснить значение ряда слов, говорит, что был ранен и не попал на Запад и поэтому не мог ощутить победы. Тысячи вопросов ставят люди. Приходится с ними работать, приходится объяснять» (Литературный фронт. История политической цензуры… С. 205).

178 Марк Львович Слоним (1894—1976) — литературный критик, историк, член партии эсеров, депутат Учредительного собрания, в 1922—1932 годах соредактор и один из главных авторов журнала «Воля России» (Прага). В эмиграции c 1919 года, жил во Флоренции, Праге, Париже. Дружил с М. Цветаевой. Руководил агентством «Европейское литературное бюро» в Париже. С 1941 года — в США, преподавал русскую и европейскую литературу в колледжах. Выпустил в 1950—1953 годах в Нью-Йорке двухтомную историю русской литературы.

179 Воля России. Прага. 1930. № 10. С. 815.

180 Рукописный подлинник. Пометка неизвестного: «С зас. ПБ — окт. 28 г.». РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 708. Лл. 170—170об., 169 (машинописная копия).

1

Смотреть полностью


Скачать документ

Похожие документы:

  1. Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг

    Документ
    С 77 Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. / Сост. О.В. Хлевнюк, Р.У. Дэвис, Л.П. Кошелева, Э.А. Рис, Л.А. Роговая. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2001.
  2. Пособие рассчитано на абитуриентов, студентов и всех, интересующихся историей страны в XX веке. "Лань"

    Документ
    Ратьковский И. С., Ходяков М. В.История Советской России - СПб.: Издательство "Лань", 2001. - 416 с. - (Мир культуры, истории и философии). ББК 88 Р25 ISBN 5-8114-0373-9
  3. Институт социологии социология в россии

    Литература
    Авторский коллектив: Г.М. Андреева, В.Н. Амелин, Я.У. Астафьев, Г.С. Батыгин, И.В.Бестужев-Лада, Р.-Л. Винклер, А.А. Возьмитель, В.И. Гараджа, Я.И. Гилинский, З.
  4. Социология в россии под редакцией в. А

    Документ
    Авторский коллектив: Г.М. Андреева, В.Н. Амелин, Я.У. Астафьев, Г.С. Батыгин, И.В.Бестужев-Лада, Р.-Л. Винклер, А.А. Возьмитель, В.И. Гараджа, Я.И. Гилинский, З.

Другие похожие документы..