Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Я начала интересоваться этой темой лет двенадцать тому назад под впечатлением от одного замечания, высказанного моей дочерью. Она сказала мне: "М...полностью>>
'Лекция'
В настоящей лекции рассматриваются простейшие способы управления памятью в ОС. Физическая память компьютера имеет иерархическую структуру. Программа п...полностью>>
'Реферат'
Спасательные и другие неотложные работы (СиДНР) в чрезвычайных ситуациях мирного и военного времени, в очагах массового поражения являются одной из г...полностью>>
'Документ'
Мы живем в эпоху, когда истину не любят и ее не ищут. Истина все более заменяется пользой и интересом, волей к могуществу. Нелюбовь к истине определя...полностью>>

Страницы отечественной истории: 1917-1941 гг. Хрестоматия Ставрополь 2009

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Иванов А.Ф.

СУДЬБА ХРАМА

очу представить собеседника: первым в жизни местом ра­боты Апполоса Иванова стало Управление строительством Дворца Советов. Волею судьбы он оказался свидетелем события, которое потрясло в 1931 году весь русский народ, — разрушения храма Христа Спасителя. А сегодня А.Ф. Иванов, несмотря на солидный возраст, — один из инициаторов возрождения утраченного шедевра русской культуры.

Беседу вел Д. Демидов.

[…] Помните, как происходило разрушение?

Я работал в управлении, из окон которого отлично был виден храм Христа Спасителя. Взрыв его назначили на 5 декабря. С утра все сотрудники управления были на набережной, где собрались многие тысячи москвичей. Я решил туда не ходить, так как помнил, как разрушали уникальный собор в Архангель­ске. На меня это произвело то­гда очень тягостное впечатление. Но из окна я видел, как все про­исходило.

Храм уже был заминирован. До того успели сделать несколько внутренних взрывов, чтобы расшатать стены. Иной возможности сломать здание просто не было. Построен он был очень прочно, стены трехметровой толщины...

Ровно в 12 часов, как только пробили куранты, раздался пер­вый взрыв. Храм скрылся в об­лаке бело-розовой пыли, которое некоторое время висело над ним, по форме похожее на гриб атом­ного взрыва. Когда оно рассея­лось, оказалось, что храм сто­ит, как стоял. Увидев это, люди начали креститься, многие пали на колени, решив: произошло чудо. Минуло тридцать минут, прогремел второй взрыв. Опять облако пыли. Но вот оно опусти­лось, и люди с изумлением уви­дели — храм не пострадал. Че­рез полчаса или чуть больше — третий взрыв. Однако храм вновь цел и невредим. Несколько се­кунд ничего не происходило. Все замерли. Потом я увидел, как главный купол стал медленно проседать и провалился внутрь. Еще несколько взрывов довер­шили дело.

Уникальное убранство собора погибло под обломками?

Не все. Были сняты все четырнадцать колоколов, три «живы» и сегодня. Один из них — № 12 — используется на Северном речном вокзале в Химках, № 3 («Полиелейный») и № 4 («Будничный») — в старом МХАТе. Часть горельефов храма отвезли в Донской монастырь. Они и сейчас там. Остальные же разломали и свалили в болото в районе Хамовников. Главный ико­ностас продали Элеоноре Руз­вельт, которая потом подарила его Ватикану. Говорят, что он поочередно выставляется в разных соборах Италии, чтобы его смогло увидеть как можно боль­ше людей. 422 килограмма золо­та с куполов ушли, понятно, государству. Когда разбирали внутреннее убранство, хотели сохранить хотя бы часть фре­сок. Сделать это было непросто, ведь выполнены они были на стенах на специальной штука­турке. Однако удалось вывезти часть произведений, распилив их по квадратам. Они сейчас, как и были в ящиках, в Третьяковской галерее и Государственном Исто­рическом музее. Один из боковых иконостасов находится теперь в церкви Михаила Архангела в селе Белый Рост в Подмосковье. Четыре яшмовые колонны где-то в ректорате МГУ. Мрамор семи пород пошел на облицовку некоторых станций метро. Очень важ­но, что сохранились чертежи храма — на каждом из них в верхнем левом углу написано тремя царями: «И быть посему». Чертежи вполне пригодны — мне довелось самому работать с ни­ми.

Но главные ценности, конеч­но, утрачены. Например, многие книги уникальной библиотеки, которые в буквальном смысле кучей сваливались на улице. Не восстановить и мраморных досок с именами погибших в войне 1812 года. Не увидят уже люди кар­тин Крамского, Сурикова, Горбу­нова, Семиратского, Маркова, Верещагина, Маковского, Басина... Погибли скульптуры и го­рельефы Логоновского, Клодта, Толстого, Чижова... Всего и не перечислишь.

- Несколько месяцев назад появилась группа инициаторов восстановления храма. Создан фонд восстановления. […] Вероятно, немалую помощь окажет церковь?

Как ни странно, духовенство заняло, я бы сказал, выжидательную позицию. В Сино­де считают, что сооружение сразу двух храмов им не по силам. Ведь собираются возвести и храм Тысячелетия христиан­ства на Руси. Но помощь, ко­нечно, будет.

И все-таки... Если начнется сооружение храма, когда оно закончится?

К 2012 году.

Реально ли?

— […] Еще немаловажная деталь. В 30-е годы все-таки началось строительство Дворца Советов. Был заложен фундамент, на котором и находится бассейн «Москва». Собственно, бассейн расположен в самом фундаменте, только облицованном. Фун­дамент сделан из такого цемен­та, что от пребывания во влаж­ной среде он становится проч­нее. Вместе с группой ученых мы пришли к выводу: его впол­не можно использовать под строительство храма. А это, заметьте, 20 процентов стои­мости всех работ. Так что наз­ванный мною срок более чем реален. Если, конечно, не бу­дет искусственных проволочек, в которых я вижу не что иное, как отголоски все тех же вар­варских, бездушных настрое­ний...

________

Труд. 1990. 1 марта. С. 4.

Черноуцан И.

В ТЕ 30-е ГОДЫ

Для современной молодежи само понятие «ИФЛИ» звучит загадочно, архаично и полумистически, а «сведущими» расшифровывается подчас иронически — институт флирта, любви и искусства. Между тем полвека назад Институт истории, философии и литературы (так расшифровывалась тогда эта ныне таинственная аббревиатура) — едва ли не самое популярное учебное заведение, хорошо известное не только студентам и школьникам (мечтавшим стать ифлийцами), но и широким кругам интеллигенции.

В суровой и деспотической атмосфере тридцатых годов он оставался своеобразным оазисом свободной мысли, где читались блистательные лекции, проводились жаркие дискуссии и семинары.

Здесь, в Сокольнической роще, на берегу Яузы, работали ещё старые профессора, фанатически влюбленные в свое дело латинисты и античники, уцелевшие после разгрома классических гимназий, наиболее талантливые участники литературных группировок 20-х годов и представители новой поросли ученых-марксистов, освобождавшихся от коросты вульгарной социологии.

ИФЛИ был чужд преклонению перед официальными авторитетами. Ведь даже краткий курс «Истории ВКП(б)», который провозглашался катехизисом всех общественных наук, ифлийцы встретили без всякого энтузиазма, а кое-кто и с явной насмешкой. «Ребята, ну разве можно так сказать: «похоронить в гроб!» — издевался Юрка Соколов и тут же добавлял, что четвертая глава ничего общего не имеет с марксистской диалектикой. И никакие предупреждения о том, кто создал это великое творение, на него влияния не оказывали. Всякая догматическая схоластика встречалась в штыки, аудитории, где читались подобные лекции, пустовали, а наплыв студентов был там, где билась живая, творческая, подлинно научная мысль.

Особым успехом пользовались лекции по истории античности профессора Сергеева (сына К.С. Станиславского), отличавшиеся не только глубиной содержания, но и особым изяществом стиля. Профессор читал так, будто только что вернулся из античного полиса, дотошно рассказывал о его обитателях, нравах и обычаях.

Маленький Неусыхин пулей влетал в аудиторию, придерживая набитый портфель, в усыпанном перхотью пиджачке и в коротеньких мятых брючках. Он так увлеченно излагал историю европейского средневековья, что было просто грешно забыть кого-либо из тех королей, герцогов и удельных князей, с кем у него, казалось, были свои личные счёты. Прощая ему внешнюю непрезентабельность, мы нежно называли его Пипин Короткий, а общепризнанные эрудиты Яша Миндлин и Ника Балашов щеголяли числом запомненных битв, междоусобиц и полководцев.

Как-то к нам приехал тогдашний председатель комитета по делам высшей школы И.И. Межлаук и вынес на общее обсуждение вопрос о введении в экспериментальном порядке свободного посещения лекций. Предложение было с энтузиазмом поддержано, и мы получили на некоторое (к сожалению, непродолжительное) время слушать наиболее интересные лекции и не ходить на лекции догматические и занудные.

Это поставило в трудное положение профессоров, из года в год повторявших одно и то же. Первой жертвой «реформы» стал Б.В. Нейман, который с ложным пафосом декламировал историю литературы первой половины XIX века, потрясая истлевшими от многолетнего употребления листочками-шпаргалочками. К этим его чтениям все относились, разумеется, весьма иронически, конспектировали их в принудительно-очередном порядке, а в аудитории летали самолётики — записочки с экспромтами молодых поэтов, изнывавших от скуки и безделья. […]

Явно «погорел» в свободном соревновании профессор Б.М. Волин. В 20-е годы он был «неистовым ревнителем», одним из самых непримиримых сокрушителей талантов в вульгаризаторском журнальчике «На посту». А теперь, особенно после ареста своего соавтора Ингулова, явно сдал и восполнял отсутствие учёности пустопорожними демагогическими тирадами, которые с демонстративным презрением воспринимались аудиторией. Особый гнев вызвал он у слушателей, когда в день кончины Н.К. Крупской посвятил свою лекцию воспоминаниям о том, как, будучи в Наркомпросе, воспитывал и наставлял её, исправлял её ошибки. Аудитория отреагировала дружным хлопаньем настольных крышек. […]

Я уже говорил об атмосфере духовной раскованности, царившей в ИФЛИ. К сожалению, так было не всегда. Позорные процессы тридцатых годов, психоз, доносительство не могли не затронуть и ИФЛИ.

В институте училось довольно много детей ответственных работников, объявленных «врагами народа», и на них тоже обрушился карающий топор бериевщины.

Помню, как прямо с первомайского вечера в консерватории были «взяты» и надолго (по существу, навсегда) исчезли чудесные девушки Елка Муралова, Ганка Ганецкая и Марина Крыленко. А на комсомольских собраниях партийные и комсомольские боссы требовали отречения от репрессированных родителей и их поношения.

Далеко не все поддавались этой ломке. Передо мной и сегодня стоит светлый образ мужественной Агнессы Кун, категорически отказавшейся признать какую-либо вину своего отца — вождя венгерских коммунистов Бела Куна и мужа — замечательного поэта-революционера Антала Гидаша.

Но были и другие — трусливые и слабодушные, поспешившие пойти на сделку с совестью и угодить начальству. В клубе имени Русакова, где проходили наши комсомольские собрания, Валя Карпова обвиняла Глебушку Власова, который первым выполнил норму парашютиста, в том, что он перестал надевать свой парашютный значок, дабы в случае войны не очутиться в парашютных войсках. В начале войны Глеб погиб, выброшенный с десантом в тылы прорвавшихся к Москве фашистов.

Помню я и то, как «тишайшая» Сима Зимина, секретарь нашего райкома комсомола, отчитывала меня за то, что, будучи комсоргом группы, я выступил против исключения из комсомола своего друга Эдика Подаревского, обвиненного в потере бдительности, так как не донес на своего отчима, объявленного «врагом народа». […]

Да, ИФЛИ вошел в нашу жизнь блистательными лекциями, которые читались увлеченно и увлекали аудиторию. С каким энтузиазмом читал милейший старик Сергей Иванович Радциг (ему было тогда уже, наверное, за пятьдесят — глубокая старость в нашем, мальчишеском, представлении) историю античной литературы, выпевая гекзаметры Гомера и изящнейшие строки Сафо! Или профессор Селищев, который, потрясая седой шевелюрой, разворачивал перед нами историю польского языка, драматические страницы польской истории и польской литературы, вспоминая подчас о том, как жили и на каких диалектах разговаривали «наши предки славяне».

Отмечу, кстати, в связи с этим одно обстоятельство, в высшей степени характерное для всей атмосферы ифлийской нашей жизни, — подлинный, органичный и естественный ленинский интернационализм. У нас учились и русские, и украинцы, и евреи, и татары. Но никому и в голову не приходила идиотская мысль, что евреев, пожалуй, многовато, а русских маловато. Да и кто из нас в те годы интересовался национальностью товарищей по учебе? Были хорошие и плохие, способные и менее способные ребята, красивые и менее красивые девушки. Но какая национальность записана у них в паспорте или анкете — это никого не волновало.

Но не только лекциями выдающихся ученых и мастеров слова был славен наш ИФЛИ. Не меньшее значение в формировании ифлийцев — будущих ученых и литераторов имели научные семинары.

Навсегда запомнился мне тургеневский семинар, который вёл совсем молодой, тридцатипятилетний профессор Геннадий Николаевич Поспелов, сменивший уже отправленного бог весть куда ярко талантливого, блистательно остроумного В.Ф. Переверзева. Не было здесь никакого формализма и казенщины, а царила атмосфера творческой свободы, раскованности и острой полемики, от которой доставалось порой и руководителю семинара. […]

В течение многих лет я встречался с Александром Трифоновичем Твардовским, хотя, пожалуй, никогда не был с ним особенно близок. Расскажу здесь о первой встрече.

Произошла она ещё до войны — году в 1939-м, когда он приехал к нам в ИФЛИ (который только что окончил), чтобы почитать на литературном объединении стихи из «Сельской хроники». Твардовского сопровождал А. Тарасенков, который произнес, пожалуй, излишне пафосную и назидательную речь. Думаю, что это было неуместно и заранее вызвало недоброжелательное, настороженное отношение аудитории.

Твардовский прочитал несколько стихотворений, а потом началось обсуждение. Большинству наших ребят, писавших стихи «громкие», задиристые, ершистые и «глобальные», «тихая» лирика Твардовского явно не понравилась. Его упрекали в нарочитой традиционности, камерности содержания, бедности рифм, в подражательности некрасовской поэтике, что считалось тогда у большинства ифлийцев серьезным грехом. […]

Твардовский, лет на десять старше своих оппонентов и награжденный уже за свою поэзию орденом Ленина, держался очень скромно, внимательно и доброжелательно, с некоторым недоумением вслушивался во все попрёки, а порой и в явно несправедливые обвинения. […]

За тридцать с лишним лет работы в ЦК КПСС судьба сводила меня и с многими писателями, о которых я лишь слышал в далекие годы моей ифлийской юности. С Фадеевым, разумеется, мне приходилось встречаться и беседовать особенно часто вплоть до его трагически оборвавшейся жизни. […] Коснусь лишь того, чему я лично был свидетелем, присутствуя при первой встрече Фадеева с Макарьевым после его освобождения.

Однажды после затянувшегося заседания в Союзе писателей мы вместе с Фадеевым вышли из его кабинета в приемную. Навстречу нам поднялся худой, бледный, плохо одетый человек. Это был, как оказалось. Иван Макарьев, бывший соратник Фадеева по РАППу, только что вернувшийся в Москву из лагеря.

— Ах, Иван, — радостно бросился к нему, раскрыв объятия, Фадеев. — Где ты? Что ты? Почему ты до сих пор не заявился ко мне? Ты ведь знаешь, как я рад тебе!

Макарьев отступил на шаг назад и отвел руки за спину.

— Товарищ Фадеев, — сказал он подчеркнуто сухо и официально, — до тех пор, пока вы не объясните мне, почему мои письма к вам оказались у моего следователя, я вам руки не подам.

Фадеев вспыхнул до корней волос и, резко повернувшись, молча вышел из приемной. А когда он наконец овладел собой, всё ещё потрясенный и взволнованный, говорил мне:

— Ну, как он мог поверить, что я предал его. А что до писем, так письма его ко мне я послал в прокуратуру потому, что в них было пламенное и даже несколько неожиданное для частной переписки восторженное, экзальтированное выражение любви и преданности Сталину. Я был уверен, что они послужат лучшим доказательством его полной невиновности и абсурдности выдвинутых против него обвинений. […]

Вот какие кровавые зарубки были на истерзанном сердце Фадеева.

А вечером того же дня он рассказывал мне, каким мучительным грузом лежала у него на душе необходимость поддерживать и восхвалять выдвинутые на премию и поддержанные Сталиным графоманские сочинения некоторых будущих лауреатов.

Вот чем мучился и от чего страдал в свои последние сроки этот затравленный сталинизмом ярко талантливый человек и художник.

______

Литературная газета. 1989. № 24. С. 4.

Спиридонова Л.

ТАЙНА СМЕРТИ МАКСИМА ГОРЬКОГО

Существует семь версий смерти Горького. До последнего времени не утихают споры, кем и как был убит Горький, хотя сторонники этой концепции пока не привели достаточно серьезных документальных свидетельств. С другой стороны, довольно убедительная версия естественной смерти вызывает все больше сомнений, когда её сопоставляют с тайной историей преступлений сталинской эпохи.

Если обратиться к разным — версиям в их первоисточ­никах, они сведутся не к семи, а к четырем:

Официальная точка зрения советской печати, согласно которой Горького устранили «при­хвостни и агенты буржуазии», «предатели социалистической революции», «троцкисты и правые уклонисты». В убийстве Горького обвинены Н. Бухарин, А. Рыков, Г. Ягода, П. Крючков, лечащие врачи Л.Г. Левин и Д.Д. Плетнев.

«Умерщвление» по приказу Сталина, хитроумно осуществленное Г. Ягодой.

«Версия Д.Д. Плетнева» об отравлении шоколадными конфетами, присланными «из Кремля».

Естественная смерть в результате воспаления легких, которое не вынес организм, ослабленный постоянно протекавшим легочным процессом.

Автором первой версии является, конечно, Сталин. В официальной советской пропаганде она использовалась для борьбы с политическими противниками. И хотя ни один из тех, кто ле­чил Горького, не был вызван в качестве свидетеля, в речи прокурора СССР А.Я. Вышинского говорилось: «...экспертиза под­твердила, что меры, принятые убийцами в отношении умерщ­вления А.М. Горького, В.В. Куйбышева, В.Р. Менжинского, действительно, были строго про­думанными и имели своим ре­зультатом смерть этих выдаю­щихся людей».

Наиболее развернутое изложение истории «умерщвления» мы находим в книге М. Кольцова «Буревестник» (Жизнь и смерть Максима Горького), вы­пущенной в 1938 г. сразу же после судебного процесса над «право-троцкистским блоком»: во время тайной встречи в Париже в 1934 г. Л. Троцкий дал указание «о необходимости физического уничтожения Горького во что бы то ни стало». Приказ был передан помощником Троцкого Бессоновым Г. Ягоде и приведен в испол­нение. При этом вначале, яко­бы с помощью доктора Л.Г. Левина, был убит М.А. Пешков, сын писателя. М. Кольцов характеризовал Левина как человека, «очень преданного лич­но Иосифу Виссарионовичу». Заметим, что эти слова писались уже после 15 марта 1938 г., когда по приговору суда профессор Левин был рас­стрелян.

Вторая версия создана Л. Троцким в противовес пер­вой. Ссылаясь на свидетельства людей, близких Г. Ягоде, он рассказывал о существовании в ОГПУ строго секретной ток­сикологической лаборатории, яды которой вовремя «помогали» многим видным советским политическим и общественным деятелям уйти из жизни. Л. Троцкий намекал, что в про­цессе болезни Горького Сталин «слегка помог разрушительной силе природы».

Основные аргументы, которые приводят сторонники этой концепции, таковы: Сталин боялся, что Горький переста­нет молчать и сообщит Западу настоящую правду о событиях в Советском Союзе. Именно для этого Горький якобы то­ропился с приездом француз­ских писателей Л. Арагона и Э. Триоле, забрасывая их письмами и телеграммами. Как только иностранные гости поя­вились, Горькому был дан яд. Это подтвердил сам Ягода, ко­торый на судебном процессе признал свою вину в смерти М.А. Пешкова и М. Горького.

Третью версию, примыкаю­щую ко второй, приписывают профессору Д.Д. Плетневу. В 1954 г. эмигрантский «Социалистический вестник» опублико­вал сенсационное сообщение, якобы идущее от Д.Д. Плетне­ва; в 1948 г. он рассказал ра­ботавшей с ним фельдшерице Бригитте Герланд, что Горько­го отравили с помощью шоко­ладных конфет, присланных из Кремля. Эта версия повторена в воспоминаниях художника Юрия Анненкова о Горьком: «Он щед­ро одарил конфетами двух са­нитаров, которые при нем рабо­тали, и сам съел несколько кон­фет. Через час у всех троих на­чались мучительные желудочные боли, ещё через час наступила смерть. Было немедленно произ­ведено вскрытие. Результат? Он соответствовал нашим самым худшим опасениям. Все трое умерли от яда».

Чтобы не возвращаться к этой версии, сразу же скажем: шоколадных конфет Горький вообще не любил и никогда не ел. Тем более он не мог съесть их за час до смерти, ибо уже весь день 17 июня 1936 г. был без сознания, а утром 18 июня скончался.

Наконец, мог ли профессор Плетнев рассказать эту историю Б. Герланд в 1948 г., если 11 сентября 1941 г. он был расстрелян?

Последняя концепция — естественная смерть Горького. Эта версия, кажущаяся наиболее правдоподобной, подтверждается вскрытием: легкие писателя оказались в ужасающем состоянии, плевра приросла к ним, они были настолько заиз­весткованы, что загремели, ког­да их бросили в ведро.

В архиве Горького хранятся материалы, которые в совокупности никогда не были предметом пристального исследования, а именно они помогают воссоздать более или менее объективную картину.

В конце мая 1936 г. Горький жил в Крыму (Тессели) и не собирался в Москву, хотя скучал без внучек. Внезапно ему сообщили об их болезни. Алек­сей Максимович не на шутку встревожился; после смерти сына он воспринимал такие изве­стия подозрительно. Есть пред­положение, что писатель догадывался: смерть сына была не случайной, подозревал Г. Ягоду и его подручных. Неужели теперь — внучки? Горький сразу засобирался в Москву, хотя для его здоровья это был большой риск. С. Сергеев-Ценский отговаривал писателя от поездки, боясь, что холодная сырая погода в Москве окажется для него губительной.

27 мая 1936 г. Горький прие­хал в Москву. На Малой Никит­ской Горький зашел в детскую, хотя его отговаривали, боясь, что он заразится. 1 июня 1936 г. по дороге на дачу всей семьей заехали на Новодевичье клад­бище. Горький побывал на мо­гиле сына, затем прошел к могиле жены Сталина — Н. Аллилуевой. Дул холодный резкий ветер, писатель поеживался, а вечером у него поднялась тем­пература. Уже на третий день болезни стало ясно, что дело серьезное. Г. Ягода распорядил­ся пригласить в Горки кремлев­ских докторов.

Всего их было 17 — из Москвы и Ленинграда. С 6 июня в газетах стали печатать бюл­летени о состоянии здоровья Горького, хотя прежде (он серьезно болел и в 1933, и в 1934 г., четыре раза лежал на Никитской в тяжелом состоянии) этого не делалось. Складывалось впечатление, что писатель обречен. Ему действительно становилось хуже.

С утра 6 июня телефон на Никитской не умолкал. Приходилось отвечать на вопросы, весьма странно сформулированные: «Что, Алексею Макси­мовичу не хуже еще?». «Что в Горках не хуже?» Утром по вертушке позвонил Н.И. Бу­харин, спросил: «Куда нап­равить телеграмму: в Форос или по московскому адресу?».

Резкое ухудшение наступи­ло 8 июня: началось удушье. Состоялся медицинский консилиум, причем врачи так и не пришли к общему мнению. Умирающего приехали навестить И. Сталин, К. Ворошилов и В. Молотов.

Горький разговаривал с «вождями» как здоровый, просил ре­шить вопрос о дешевом, для народа, издании «Истории гражданской войны», смеялся. Сталин предложил принести шампанского, чтобы выпить за здо­ровье Горького. Принесли шампанское. «Вам, пожалуй, лучше не пить», — сказал Сталин Горь­кому. Тот только пригубил.

10 июня в два часа ночи Сталин вновь приехал в Горки. Горький спал. Сталину было сказано, что больного нельзя беспокоить.

12 июня, когда Горький, оправившись после кризиса, чувствовал себя довольно хорошо, Сталин и его компания приеха­ли в третий раз. Посетители вышли через восемь минут: раз­говор не состоялся. Горький в эти дни почти не спал, держась в сознании усилием воли.

После того как наступило улучшение, у постели больного появились новые врачи, в том числе Д.Д. Плетнев. А. Горький так и не знал, чем болен, не верил врачам, которые разбились на две партии, враждовавшие друг с другом. Первона­чальный диагноз «грипп» не со­ответствовал истине.

Почему от писателя скрывали диагноз, если он действи­тельно болел воспалением лег­ких? И вообще здесь происхо­дило нечто странное: в Горках один за другим заболевали лю­ди из обслуживающего персо­нала. Комендант, повар, жена коменданта... К 17 июня заболело уже семь человек, и всем им ставили диагноз «ангина». И хотя состояние здоровья писателя при всех колебаниях медленно улучшалось, из Го­рок поступали противоречивые сведения. В один и тот же час 12 июня И.П. Ладыжников сообщил: «У нас отлично», а врачи Плетнев и Кончаловский: «Не поднимается, слаб». 14 июня Горький повеселел, побрился и собрался писать письма. Лечивший его 10 лет доктор Левин порадовался: «Лучше, чем прошлые дни», а Плетнев и Кончаловский сооб­щили: «Безнадежно».

16 июня, когда в Горках только собирался консилиум врачей, на Никитскую пришел милиционер и предложил снять дворников, которые на машине возили кислород умирающему писателю: «Пусть убирают улицу». Вскоре после этого в доме появился представитель архитектурного управления и протянул бумагу, из которой явствовало, что он командирован, чтобы занять дом Горького.

А утром 17 июня у Горького хлынула горлом кровь. Что произошло в ту ночь, кто приблизил роковой конец? Вряд ли мы получим ответ на эти вопросы. Все, кто участвовал в этой драме, либо расстреляны, либо глухо молчали всю жизнь.

Вскрытие показало, что лег­кие Горького почти целиком закостенели, плевра приросла, как корсет, и ломалась, когда её отдирали. Непонятно было, чем дышал писатель. По сло­вам П.П. Крючкова, врачи очень обрадовались, «что легкие оказались в таком состоянии: «С них снималась ответствен­ность». Эта странная радость более всего настораживает в истории болезни Горького.

После смерти Горького вдруг обнаружилось завещание. Судьба завещания неизвестна: когда урну с прахом Горького хоронили в Кремлевской стене, Е.П. Пешкова подала конверт с завещанием Сталину, но он не взял, досадливо отмахнувшись. Конверт был передан кому-то другому.

Сталинская историография, и не только она, железной метлой прошлась по всему, связанному со смертью Горького. В официальном медицинском заключении о смерти Горького ничего не сказано о воспалении легких. Смерть якобы наступи­ла от «тяжелой инфекции», «при явлениях паралича сердца и дыхания». Между тем Крючков записал: «Сердце все вре­мя было прекрасное. Выдержи­вало на протяжении минуты скачки от 160 до 60 ударов». Это странное несоответствие уже ставит под сомнение офи­циальную версию смерти Горького, хотя не снимает ответст­венности с Г. Ягоды и его по­мощников. На процессе 1938 г. и он, и П.П. Крючков, и Д. Плетнев признались в убий­стве Горького.

Тайна смерти писателя будет оставаться до конца непроясненной, пока не появят­ся новые документальные мате­риалы. Ими могли бы стать письма Горького Л. Арагону и Э. Триоле, написанные в марте 1936 г. Как уже говорилось, ссылки на эти письма использу­ют для доказательства, что Горький в этот момент решил обратиться к мировому общест­венному мнению с разоблачени­ями сталинской политики. Про­анализировав все данные по этому поводу, французский ис­следователь М. Нике пришел к выводу: Л. Арагон «что-то умал­чивает». Те письма, в которых Горький якобы просил его с женой срочно приехать, где «чувствовался страх смерти» и «завуалированный намек на поручение, которое Горький хотел нам дать для Франции», до сих пор не разысканы.

Требует объяснений и поведение писателя Андре Жида, кото­рому, как Л. Арагону, предсто­яло повидаться с больным, что­бы передать миру его «поруче­ние». Его торопили с отъездом, но вдруг 11 июня раздался зво­нок И. Эренбурга, который со­общил: «Горький больше не умирает, все отложено». Еще загадочнее была фраза Эрен­бурга: «К тому же предпочли бы, чтобы Жид приехал в Моск­ву не раньше 18».

Пытаясь разгадать эти загадки, М. Нике пишет: «Совпаде­ние дат поразительно (Горький умрет 18 июня), как и логика Эренбурга (или его шефов): улучшение здоровья Горького не должно ли было, наоборот, бла­гоприятствовать встрече обоих писателей, а не служить пово­дом для отсрочки приезда Жида».

Р. Роллан записал в «Дневнике» тех лет: «Террор в СССР начался не с убийства Кирова, а со смерти Горького»...

______

Труд. 1991. 31 мая. С. 4.

Раздел 10. РЕПРЕССИИ 30-х ГОДОВ



Скачать документ

Похожие документы:

  1. История Северного Кавказа в печатных изданиях. Библиографический справочник

    Справочник
    – 1 . - № 39. Главнейшие узаконения и распоряжения за 189 -1893 гг. – СПб.,1894. Дедюлин С.А. Недостатки порядка отчуждения земель на государственные и общественные надобности (Приложение к Сборнику Узаконений по отчуждению земель).
  2. Отечественная история (2)

    Учебно-методическое пособие
    О82 Отечественная история : учеб.-методич. пособие для студентов неисторических специальностей / С. В. Левин, Т. В. Платонова, И. М. Самсонов ; под ред.
  3. Кандидат исторических наук А. А. Курапов Астраханские краеведческие чтения: сборник статей / под ред. А. А. Курапова. Астрахань: Изд-во, 2009. Вып. I. с

    Сборник статей
    В сборнике представлены результаты работы астраханских исследователей и исследователей из сопредельных регионов России по изучению природных ресурсов, археологии, истории, этнографии, культурного наследия Астраханского края, истории
  4. Учебники и учебные пособия, изданные за последние 5 лет Барсенков, Александр Сергеевич. История России. 1917-2004 : учеб пособие для вузов / А.

    Учебники и учебные пособия
    Учебная, учебно-методическая литература и иные библиотечно-информационные ресурсы и средства обеспечения образовательного процесса по реализуемой Образовательной программе послевузовского профессионального образования по специальности 07.
  5. Программа дисциплины «История»  для направления 031600. 62 Реклама и связи с общественностью подготовки бакалавра Авторы программы

    Программа дисциплины
    Федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего профессионального образования Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики»

Другие похожие документы..