Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Тренинг ориентирован на сотрудников рекламных агентств, и сбытовых подразделений медийных каналов и средств. Важным условием участия является наличие...полностью>>
'Документ'
Токсичні компоненти продуктів згорання, методи зменшення їх концентрації у відпрацьованих газах: допалювачі та каталітичні нейтралізатори – конструкц...полностью>>
'Программа'
"УТВЕРЖДАЮ" Директор ООО "Диагностический лечебно-реабилитационный курортный комплекс "Риксос-Прикарпатье" Л.М. Воронина 01 м...полностью>>
'Библиографический указатель'
Творог - один из наиболее ценных молочных продуктов. В нем содержатся полноценные белки, легко усваиваемые жиры, минеральные вещества и витамины, он ...полностью>>

Страницы отечественной истории: 1917-1941 гг. Хрестоматия Ставрополь 2009

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Барон Фредерикс был очень огорчен, узнав, что его дом в Петрограде горит. Он беспокоился о баронессе, но мы сказали, что баронесса в безопасности...

Через некоторое время государь вошёл снова. Он протянул Гучкову бумагу, сказав:

— Вот текст...

Это были две или три четвертушки - такие, какие, очевидно, употреблялись в Ставке для телеграфных бланков. Но текст был написан на пишущей машинке.

Я стал пробегать его глазами, и волнение, и боль, и еще что-то сжало сердце, которое, казалось, за эти дни уже лишилось способности что-нибудь чувствовать... Текст был написан теми удивительными словами, которые теперь все знают...

«В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу Родину, господу богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьбы России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы, и в согласии с Государственной думой признали мы за благо отречься от престола государства Российского и сложить с себя верховную власть. Не желая расстаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие нашему брату, нашему великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на престол государства Российского. Заповедуем брату нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут ими установлены. Во имя горячо любимой Родины, призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед ним, повиновением царю в тяжелую минуту всенародных испытаний, помочь ему, вместе с представителями народа, вывести государство Российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет господь бог России.

Николай».

Но надо было делать дело до конца... Был одни пункт, который меня тревожил... Я все думал о том, что, может быть, если Михаил Александрович прямо и до конца объявит «конституционный образ правления», ему легче будет удержаться на троне... Я сказал это государю... И просил его в том месте, где сказано: «...с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены...», приписать: «принеся в том всенародную присягу».

Государь сейчас же согласился.

— Вы думаете, это нужно?

И, присев к столу, приписал карандашом: «принеся в том ненарушимую присягу».

Он написал не «всенародную», а «ненарушимую», что, конечно, было стилистически гораздо правильнее.

Это единственное изменение, которое было внесено...

Затем я просил государя:

— Ваше величество... Вы изволили сказать, что пришли к мысли об отречении в пользу великого князя Михаила Александровича сегодня в 3 часа дня. Было бы желательно, чтобы именно это время было обозначено здесь, ибо в эту минуту вы приняли решение...

Я не хотел, чтобы когда-нибудь кто-нибудь мог сказать, что манифест «вырван»... Я видел, что государь меня понял, и, по-видимому, это совершенно совпало с его желанием, потому что он сейчас же согласился и написал: «2 марта, 15 часов», то есть 3 часа дня... Часы показывали в это время начало двенадцатого ночи...

Потом мы, не помню по чьей инициативе, начали говорить о верховном главнокомандующем и о председателе Совета Министров.

Тут память мне изменяет. Я не помню, было ли написано назначение великого князя Николая Николаевича верховным главнокомандующим при нас или же нам было сказано, что это уже сделано...

Но я ясно помню, как государь написал при нас указ Правительствующему Сенату о назначении председателя Совета Министров...

Это государь писал у другого столика и спросил:

Кого вы думаете?..

Мы сказали:

Князя Львова...

Государь сказал как-то особой интонацией, — я не могу этого передать:

— Ах, Львов? Хорошо — Львова...

Он написал и подписал...

Время по моей же просьбе было поставлено для действительности акта двумя часами раньше отречения, т.е. 13 часов.

Государь встал... Мы как-то в эту минуту были с ним вдвоем в глубине вагона, а остальные были там — ближе к выходу... Государь посмотрел на меня и, может быть, прочел в моих глазах чувства, меня волновавшие, потому что взгляд его стал каким-то приглашающим высказать... И у меня вырвалось:

— Ах, Ваше Величество... Если бы Вы это сделали раньше, ну хоть до последнего созыва Думы, может быть, всего этого…

Я недоговорил...

Государь посмотрел на меня как-то просто и сказал еще проще:

— Вы думаете, обошлось бы?

Обошлось бы? Теперь я этого не думаю... Было поздно, в особенности после убийства Распутина. Но если бы это было сделано осенью 1915 года, то есть после нашего великого отступления, может быть, и обошлось бы...

__________

Ставропольская правда. 1990. 20 октября. С. 8-10.

Деникин А.И.

РЕВОЛЮЦИЯ И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ

Находясь в эмиграции, бывший генерал царской армии А.И. Деникин несколько лет писал мемуары, которые он озаглавил «Очерки русской смуты». Пятитомное сочинение, охватывающее период с февраля 1917 по 1921 год, по завершении работы было опубликовано в Брюсселе.

В предисловии к пятитомнику Деникин писал: «В кровавом тумане русской смуты гибнут люди и стираются реальные грани исторических событий.

Поэтому, невзирая на трудность и неполноту работы в беженской обстановке — без архивов, без материалов и без возможности обмена живым словом с участниками событий, я решил издать свои очерки.

В первой книге говорится главным образом о русской армии, с которой неразрывно связана моя жизнь. Вопросы политические, социальные, экономические затронуты лишь в той мере, в какой необходимо очертить их влияние на ход борьбы».

Сегодня мы предлагаем нашим читателям одну из глав первой книги очерков, полагая, что сейчас, в условиях широкой гласности, они смогут самостоятельно и критично подойти к оценкам, предубеждениям и пристрастиям человека, который находился «по ту сторону» социальных баррикад...

Государь — одинокий, без семьи, без близких, не имел возле себя ни одного человека, которому мог или хотел довериться, переживал свою тяжелую драму в старом губернаторском доме в Могилеве.

Вначале Протопопов и правительство представляли положение серьезным, но не угрожающим: народные волнения, кото­рые надо подавить «решительными мерами». Несколько сот пулеметов были предоставлены в распоряжение командовавшего войсками Петроградского округа генерала Хабалова; ему и председателю совета министров, князю Голицыну, расширены значительно права в области подавления беспорядков; наконец, ут­ром 27 с небольшим отрядом двинуть генерала Иванова, с секретными полномочиями — полноты военной и гражданской власти, о которой он должен был объявить по занятии Царского Села. Трудно себе представить более неподходящее лицо для выполнения поручения столь огромной важности — по существу — военной диктатуры. Дряхлый старик, честный солдат, плохо разбиравшийся в политической обстановке, не обладавший уже ни силами, ни энергией, ни волей, ни суровостью... Вероятно, вспомнили удачное усмирение им Кронштадта в 1906 году.

Просматривая впоследствии последние донесения Хабалова и Беляева, я убедился в полной их растерянности, малодушии и боязни ответственности.

Тучи сгущались.

26 февраля императрица телеграфировала государю: «Я очень встревожена положением в городе»... В этот же день Родзянко прислал историческую телеграмму: «Положение серьёзное. В столице анархия. Правительство парализовано. Транспорт, продовольствие и топливо пришли в полное расстройство. Растет общее недовольство. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на венценосца». Эта телеграмма послана была Родзянко и всем главнокомандующим с просьбой поддержать его.

27-го утром председатель Думы обратился к государю с новой телеграммой: «Положение ухудшается, надо принять немедленно меры, ибо завтра будет уже поздно. Настал последний час, когда решается судьба родины и династии».

Трудно думать, что и в этот день государь не отдавал себе ясного отчета в катастрофическом положении; враньё, он — слабовольный и нерешительный человек — искал малейшего предлога, чтобы отдалить час решения, фаталистически предоставляя судьбе творить неведомую волю...

Во всяком случае, новое внушительное представление генерала Алексеева, поддержанное ответными телеграммами главнокомандующих на призыв Родзянко, не имело успеха, и государь, обеспокоенный участью своей семьи, утром 28 февраля поехал в Царское Село, не приняв никакого определенного решения по вопросу об уступках русскому народу.

Генерал Алексеев — этот мудрый и честный патриот — не обладал достаточной твердостью, властностью и влиянием, чтобы заставить государя решиться на тот шаг, необходимость которого сознавалась тогда даже императрицей, телеграфировавшей 27-го: «уступки необходимы».

Два дня бесцельной поездки. Два дня без надлежащей связи, осведомленности о нараставших и изменявшихся ежеминутно событиях... Императорский поезд, следуя кружным путём, распоряжением из Петрограда дальше Вишеры пропущен не был, и после получения ряда сведений о признании гарнизоном Петрограда власти Временного комитета Государственной думы, о присоединении к революции царскосельских войск, — государь велел повернуть на Псков.

Вечером 1 марта в Пскове.

Разговор с генералом Рузским; государь ознакомился с положением, но решения не принял. Только в 2 часа ночи 2-го, вызвав Рузского вновь, он вручил ему указ об ответственном министерстве. «Я знал, что этот компромисс запоздал, — рассказывал Рузский корреспонденту, — но я не имел права высказать свое мнение, не получив указаний от исполнительного комитета Государственной думы, и предложил переговорить с Родзянко».

Всю ночь телеграфные провода передавали разговоры, полные жуткого глубокого интереса и решавшие судьбы страны: Рузский с Родзянко и Алексеевым, Ставка с главнокомандующими, Лукомский — с Даниловым.

Во всех — ясно сознаваемая неизбежность отречения.

Утром 2-го Рузский представил государю мнения Родзянко и военных вождей. Император выслушал совершенно спокойно, не меняя выражения своего как будто застывшего лица; в 3 часа дня он заявил Рузскому, что акт отречения в пользу своего сына им уже подписан, и передал телеграмму об отречении.

Если верить в закономерность общего исторического процесса, то все же приходится задуматься над фаталистическим влиянием случайных эпизодов — обыденно-житейских, простых и предотвратимых. Тридцать минут, протекшие вслед за сим, изменили в корне ход событий: не успели разослать телеграмму, как пришло сообщение, что в Псков едут делегаты комитета Государственной думы, Гучков и Шульгин... Этого обстоятельства, доложенного Рузским государю, было достаточно, чтобы он вновь отложил решение и задержал опубликование акта. Вечером прибыли делегаты.

Среди глубокого молчания присутствующих Гучков нарисовал картину той бездны, к которой подошла страна, и указал на единственный выход — отречение.

— Я вчера и сегодня целый день обдумывал и принял решение отречься от престола, — ответил государь. – До 3 часов дня я готов был пойти на отречение в пользу моего сына, но затем я понял, что расстаться со своим сыном я неспособен. Вы это, надеюсь, поймете? Поэтому я решил отречься в пользу моего брата.

Делегаты, застигнутые врасплох такой неожиданной постановкой вопроса, не протестовали. Гучков — по мотивам сердца — «не чувствуя себя в силах вмешиваться в отцовские чувства и считая невозможным в этой области какое-нибудь давление». Шульгин — по мотивам политическим: «быть может, в душе маленького царя будут расти недобрые чувства по отношению к людям, разлучившим его с отцом и матерью; кроме того, большой вопрос, может ли регент принести присягу на верность конституции за малолетнего императора!..».

«Чувства» маленького царя — это был вопрос отдаленного будущего. Что касается юридических обоснований, то само существо революции отрицает юридическую законность её последствий; слишком шатко было юридическое обоснование всех трёх актов: вынужденного отречения императора Николая II, отказа его от наследственных прав за несовершеннолетнего сына и, наконец, впоследствии — передача верховной власти Михаилом Александровичем — лицом, не восприявшим её, — Временному правительству, путём подписания акта, в котором великий князь «просил» всех российских граждан подчиниться этому правительству.

Неудивительно, что «в общем сознании современников этого первого момента, как говорит Милюков, — новая власть, созданная революцией, вела своё преемство не от актов 2 и 3 марта, а от событий 27 февраля»...

Я могу прибавить, что и впоследствии в сознании многих лиц высшего командного состава, ставивших на первый план спасение родины, в этом вопросе соображения юридического, партийно-политического и династического характера не играли ни какой роли. Это обстоятельство имеет большое значение для уяснения многих последующих явлений.

Около 12 час. ночи на 3 марта, после некоторых поправок, государь вручил делегатам и Рузскому два экземпляра манифеста об отречении. […]

Поздно ночью поезд уносил отрекшегося императора в Могилёв. Мертвая тишина, опущенные шторы и тяжкие, тяжкие думы. Никто никогда не узнает, какие чувства боролись в душе Николая II — отца, монарха и просто человека, когда в Могилёве, при свидании с Алексеевым, он, глядя на него усталыми, ласковыми глазами, как-то нерешительно сказал:

— Я передумал. Прошу вас послать эту телеграмму в Петроград.

На листке бумаги отчетливым почерком государь писал собственноручно о своем согласии на вступление на престол сына своего Алексея...

Алексеев унес телеграмму и... не послал. Было слишком поздно: стране и армии объявили уже два манифеста.

Телеграмму эту Алексеев, «чтобы не смущать умы», никому не показывал, держал в своем бумажнике и передал мне в конце мая, оставляя верховное командование. Этот интересный для будущих биографов Николая II документ хранился затем в секретном пакете в генерал-квартирмейстерской части Ставки.

Между тем около полудня 3 марта у великого князя Михаила Александровича, который с 27 февраля не имел связи со Ставкой и государем, собрались члены правительства и Временного комитета. В сущности, вопрос был предрешен и тем настроением, которое царило в Совете рабочих депутатов по получении известия о манифесте, и вынесенной исполнительным комитетом Совета резолюцией протеста, доведенной до сведения правительства, и непримиримой позицией Керенского, и общим соотношением сил: кроме Милюкова и Гучкова — все прочие лица, «отнюдь не имея никакого намерения оказывать на великого князя какое-либо давление», в страстных тонах советовали ему отречься. Милюков предостерегал, что «сильная власть... нуждается в опоре привычного для масс сим­вола», что «Временное правительство – одно — может потонуть в океане народных волнений и до Учредительного собрания не дожить» ...

Переговорив еще раз с председателем Государственной думы Родзянко, великий князь заявил о своем окончательном решении отречься.

В тот же день обнародовано «заявление» великого князя Михаила Александровича:

«Тяжкое бремя возложено на меня волею брата моего, передавшего мне императорский всероссийский престол в годину беспримерной войны и волнений народа.

Одушевленный со всем народом мыслью, что выше всего благо родины нашей, принял я твердое решение в том лишь случае воспринять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому и надлежит всенародным голосованием через представителей своих в Учредительном собрании установить образ правления и новые основные законы государства Российского.

Призываю благословение Божие, прошу всех граждан державы российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему и облеченному всей полнотой власти впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок, на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования Учредительное Собрание своим решением об образе правления выразит волю народа.

Михаил».

После отречения великий князь поселился возле Гатчины, не принимал решительно никакого участия в политической жизни страны и жил там до середины марта 1918 г., когда по инициативе местного большевистского комитета был арестован, препровожден в Петроград и затем вскоре сослан в Пермскую губернию.

...1 августа 1917 года царская семья была отправлена в Тобольск, а после утверждения в Сибири советской власти император с семьей был перевезен в Екатеринбург и там, подвергаясь невероятному глумлению черни, мучениями и смертью своею и своей семьи — заплатил за все вольные и невольные прегрешения против русского народа.

Когда во время второго Кубанского похода, на станции Тихорецкой, получив известие о смерти императора, я приказал Добровольческой армии отслужить панихиды, этот факт вызвал жестокое осуждение в демократических кругах и печати...

Забыли мудрое слово: «мне отмщение и аз воздам»...

___________

Труд. 1990. 8 июля. С. 4.

Башилов И.

ВЕСНА 1917: КРАТКИЙ МИГ НАДЕЖДЫ

Автор этих записок, крупнейший советский химик […]. Можно сказать, что этот энтузиаст индустриализации, один из добытчиков первого советского радия, заслуживал лучшей участи. На осень 1938 года были назначены выборы в Академию наук, туда была выдвинута и его кандидатура. А летом 1938 года Башилова арестовали по доносу. Пять лет он отбывал срок в Ухте на радиевом заводе, построенном по его же проекту. Горько отмечать, что после появления зэка Башилова завод резко повысил выпуск редчайшего металла. Потом — жизнь на птичьих правах в Красноярске, где недавний заключенный наладил производство очищенной платины, в которой остро нуждалась промышленность. Ивана Яковлевича наградили орденом, потом, в 1948 году, — даже Сталинской премией, но он так и не дождался смягчения своей участи. У него, в частности, была повинность еженедельно отмечаться в милиции, куда он едва добирался на опухших ногах. «Зона» под Ухтой оставила ему полный комплект каторжных болезней — от цинги и пеллагры до гипертонии и диабета. И все-таки это был человек великого духа. Едва воспрянув после лагеря, он взялся за воспоминания.

Обратите внимание на даты — 1943—1944 годы — тогда эти записки могли стоить жизни. Но он писал: о Первой мировой войне, о Февральской революции, которую встретил восторженно студентом Петербургского политехнического института, подпольщиком, членом эсеровского кружка. После Октябрьской революции он сразу начал работать на благо молодой республики. Думаю, что профессор Башилов решил вернуться к истокам и разобраться: был ли у России выбор, иные перспективы, кроме нищеты и кровавого мрака. Выбор был — таков ответ этого свидетеля событий 1917 года, времени радостных перемен и надежд, рожденных скорой и бескровной Февральской революцией.

Предисловие и публикация Валерия Полищука

В Петербургском политехническом по беспроволочному телефону была объявлена сходка, о которой никто из подпольщиков не знал и о которой сперва говорили глухо. Говорили, что должны прийти «айвазовцы» и что-то сказать. Неожиданно никаких полицейских приготовлений не было. Студенты в тягостном ожидании бродили возле главной лестницы в Главном здании. Спрашивали друг друга о новостях, но никто ничего положительного не говорил, и все только ждали того, что казалось уже несомненным и близким. Потом, несколько дней спустя, настроение этого дня формулировалось как начало февральской революции...

Вскоре появились два рабочих с «Айваза» и начали говорить. Но что? И как? Видимо, они сами не были уверены в создавшемся положении и ограничились только информацией о том, что в городе началось восстание, войска переходят на сторону народа и нужно поэтому студентам также присоединиться... Нужно идти туда, где собирается народ и формируется какой-то центр начавшегося, несомненно, движения — к Таврическому дворцу, Госдуме. В город, к Думе!..

Значительная группа студентов и кое-кто из преподавательского состава тут же двинулись в город пешком.

Издали откуда-то доносились одиночные выстрелы, из переулков густо шли группки рабочих, студентов и обывателей. Все шли по направлению к городу. Попадались растерянные фигуры солдат, которые двигались из города, но куда — не знали сами. Покинув казармы, они чувствовали себя как гуси на свежем скользком льду и охотно отдавали свои винтовки встречному люду.

К нам присоединилась группка рабочих, тащивших за веревку какую-то маленькую пушчонку, которая по утоптанным и заснеженным путям на привязи прыгала, как лягушка. Не знаю, имели ли наши «артиллеристы» снаряды.

Офицеры заметны не были, не видно было и полиции, но зато вооружённых становилось все больше. По Шпалерной народ шёл сплошной массой, и все направлялись к Таврическому дворцу. Стали появляться в толпе фигуры с ярко-красными бантами на пальто, с ружьями, также перевязанными красными лентами. Вокруг порохом не пахло, и в вечерний морозный февральский час наше шествие казалось какой-то необычной и приятной прогулкой...

Начали слышаться звуки полковых оркестров... К Таврическому уже не подходили, а протискивались. Я попытался пробиться к подъезду — моя студенческая форма и винтовка за плечами мне много помогли в этом. Видимо, толпа чувствовала какую-то настороженность со стороны интеллигенции и приветствовала всякого, который по внешним признакам был интеллигентного происхождения и открыто находился в её рядах. Но во входе была давка и круговорот. Он виднелся и внутри дворца. Ни охраны, ни устроителей какого-либо порядка я не заметил. Все было в стихии толпы, но она сама не чувствовала своей власти и, не встретив даже тени какого-либо сопротивления, была тиха и беспомощна.

Я повернул обратно, протискался за ограду и тихо, уже один со своей нелепой винтовкой, пошел обратно.

Ночь лежала над восставшим и переродившимся городом, который вдруг оказался и без власти, и без войска, с разрушенным хозяйством, расстроенным снабжением, вроде как перед блестящими перспективами, но фактически перед разбитым корытом!..

На одной из первых студенческих сходок был выбран Совет старост, присвоивший себе название: «Совет старост революционного студенчества Петроградского политехнического института».

Первая политическая сходка дала громадную победу эсерам, ибо было ясно, что большевики непопулярны среди студенческой массы.

Я был избран секретарем Совета и первые дни круглые сутки проводил в институте без сна, довольствуясь чаем и бутербродами, кем-то доставлявшимися в нашу комнату.

В помещении все время был народ, приходивший либо с сомнительными новостями, либо с вопросами, касающимися чуть ли не существа революции, то приходили с тревожными сообщениями об агитации против революции, то, наконец, являлись обыватели, заявлявшие, что, так как не осталось никаких следов старой власти, то Совет старост должен разбирать и все бытовые вопросы.

Как-то ночью студенческий пост сообщил, что из города на быстром ходу проскочила машина в направлении Б. Спасской, не остановившаяся по требованию поста. Надо сказать, что в это время носились слухи о каких-то «чёрных автомобилях», которые носились по городу и из которых якобы стреляли по милиции, студентам и по толпе. Пост организовал пого­ню. След с Б. Спасской уходил к расположенному невдалеке в лесу селению. Преследователи довольно быстро настигли машину, которая увязла в снегу, и нашли группу людей во главе с известным в то время сотрудником «Биржевых Ведомостей». Оказалось, что они в Царском Селе, кажется, вскрыли могилу Распутина, захватили гроб с его телом и привезли в Петербург. Но в силу неясных каких-то обстоятельств провезли его через весь город и вот сейчас застряли в снегах, открыли гроб, убедились, что там было действительно набальзамированное тело фаворита двора Николая II, убитого Пуришкевичем и Юсуповым из патриотических соображений. Они уже развели костер и начали сжигать труп. Свои действия они объяснили желанием уничтожить труп из боязни, как бы «тёмные силы» не использовали невежество народное и не создали бы каких-либо мощей из него и не попытались создать контрреволюционного культа. Звонивший утверждал, что труп горит плохо, что с ним можно провозиться всю ночь, а днем соберется народ и можно опасаться эксцессов. Поэтому он спрашивал у меня разрешение забрать труп в институт и там сжечь в топке парового котла. Я согласился с ним и, предложив составить подробный протокол всех действий, разрешил проделать эту операцию. В ответ студент сообщил, что труп он уже осмотрел, убедился в том, что это был действительно Гришка Распутин и что ничего примечательного на трупе обнаружено не было. Он имел в виду сказки, распространявшиеся в городе, что убитый фаворит обладал какой-то сверхъестественной половой силой, привлекавшей к нему царицу и её приближенных.

Бренные останки любимца царской семьи были сожжены в Политехническом институте...

Был такой случай. Из организовавшегося в здании Таврического дворца Совета рабочих и солдатских депутатов в наш институт поступило предложение выбрать представителей в Совет. С соответствующими мандатами они были отправлены на двух автомобилях в город. Командировали туда же и меня. Одна из машин была в неисправности, и фары скоро потухли. Пробираясь через заснеженные улицы, мы ехали быстро. Где-то возле Батениной улицы вдруг раздался резкий звук выстрела, и наш шофёр выпустил руль, как-то нелепо осел. Машина, свернув в сугроб, остановилась. Шофер был мертв. Оказалось, что по улице проходил рабочий патруль, который заметил машину с потушенными огнями, ехавшую очень быстро, и выстрелил в нашу спину. Пуля прошла между мною и соседом и угодила в шею нашего шофера, убив его наповал.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. История Северного Кавказа в печатных изданиях. Библиографический справочник

    Справочник
    – 1 . - № 39. Главнейшие узаконения и распоряжения за 189 -1893 гг. – СПб.,1894. Дедюлин С.А. Недостатки порядка отчуждения земель на государственные и общественные надобности (Приложение к Сборнику Узаконений по отчуждению земель).
  2. Отечественная история (2)

    Учебно-методическое пособие
    О82 Отечественная история : учеб.-методич. пособие для студентов неисторических специальностей / С. В. Левин, Т. В. Платонова, И. М. Самсонов ; под ред.
  3. Кандидат исторических наук А. А. Курапов Астраханские краеведческие чтения: сборник статей / под ред. А. А. Курапова. Астрахань: Изд-во, 2009. Вып. I. с

    Сборник статей
    В сборнике представлены результаты работы астраханских исследователей и исследователей из сопредельных регионов России по изучению природных ресурсов, археологии, истории, этнографии, культурного наследия Астраханского края, истории
  4. Учебники и учебные пособия, изданные за последние 5 лет Барсенков, Александр Сергеевич. История России. 1917-2004 : учеб пособие для вузов / А.

    Учебники и учебные пособия
    Учебная, учебно-методическая литература и иные библиотечно-информационные ресурсы и средства обеспечения образовательного процесса по реализуемой Образовательной программе послевузовского профессионального образования по специальности 07.
  5. Программа дисциплины «История»  для направления 031600. 62 Реклама и связи с общественностью подготовки бакалавра Авторы программы

    Программа дисциплины
    Федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего профессионального образования Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики»

Другие похожие документы..