Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Східна література: Програма навчальної дисципліни / Розробник Піскун О. Ю.; Черкаський національний університет імені Богдана Хмельницького. – Черкас...полностью>>
'Календарно-тематический план'
Административное принуждение.   1 -13 Ответственность по административному праву. Административная ответственность.   18 14-17 Административный п...полностью>>
'Рабочая учебная программа'
Составитель: Судакова Галина Геннадьевна, профессор КазАТиСО, кандидат философских наук, доцент философии, Вице-президент Ассоциации Социальных работ...полностью>>
'Документ'
Робоча програма складена на основі Програми курсу „ Основи екологічної токсикології” для студентів географічного факультету спеціальності „Гідроеколо...полностью>>

Страницы отечественной истории: 1917-1941 гг. Хрестоматия Ставрополь 2009

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

План покушения на Распутина был рассчитан прежде всего на доверчивость Муни Головиной и её матери. Феликс Феликсович знал, как уязвляла Головиных холодность, с какой он относился к глубоко ими уважаемому батюшке Григорию, притом, несмотря на сердечную симпатию старца к «маленькому другу». Муня постоянно прилагала усилия, чтобы сблизить этих мужчин, да и Распутин всегда просил, чтобы она вместе с ним приглашала и князя.

Феликс верно оценил ту очевидную симпатию, которую питали к нему старец и Муня. Она давала возможность заманить жертву в ловушку. Конечно, имелись некоторые детали, вызывавшие у Юсупова неприятные чувства, и среди них — необходимость пойти на обман достойнейшей любви и уважения девушки. Но угрызения совести тут же исчезали, как только князь начинал думать о «высших целях» своего намерения.

Обожавший декадентскую литературу благородный юноша, предвкушая дальнейшие события, уже сейчас чувствовал приятное возбуждение. Встретиться с жертвой лицом к лицу и вот так запросто умертвить её — было не во вкусе тонкой натуры молодого человека. Его интересовали преступления, совершенные с особым коварством и хитростью. И то, что он задумал, должно быть совсем не похожим на нецивилизованные и неэстетичные повседневные убийства.

Используя Муню, князь Юсупов начал подготовку к встрече с Распутиным. Другие участники заговора занялись решением технических задач — подбором яда и заготовкой тяжелых цепей, которыми предстояло обвязать труп Распутина перед тем, как он будет спущен в прорубь на Неве. Раньше Феликс очень редко посещал Головиных. Теперь же он использовал всякую возможность, чтобы появиться у них и поинтересоваться Распутиным. Намеками он дал понять, что не возражал бы снова встретиться со старцем, поскольку всё, что сообщали об этом удивительном и святом человеке Муня и её мать, произвело на него большое впечатление.

Через несколько дней после того, как Юсупов принял окончательное решение об убийстве, Муня по телефону попросила прийти князя на чай и сообщила, что Распутин тоже приглашен. Феликс даже испугался той легкости, с которой удается план. В то же время его смущала непосредственность Муни, радующейся этой встрече со старцем. Но, вспомнив об «идеальных мотивах», он преодолел свои колебания и сказал, что обязательно придет.

На следующий день, появившись в салоне Головиной, он почувствовал, с каким волнением мать и дочь ждут его свидания с Распутиным. Чуть позже появился и старец. С улыбкой на всё лицо он поспешил к князю с объятиями. Обычно недоверчивый, Григорий Ефимович настойчиво как никогда, буквально домогался расположения князя, осыпая его неуклюжими любезностями и пытаясь очаровать сердечностью. Но он и не подозревал, что «маленький друг» оставался равнодушным ко всем его стараниям.

Сейчас Феликс вел себя так, как будто ему приятно дружеское расположение Распутина, но в душе этот мужик оставался для него отвратительным, как и раньше. Тем более что с Муней и её матерью старец вел себя, как обычно, развязно и высокомерно отзывался об аристократах. Возмутился князь и тогда, когда Распутин отеческим тоном осмелился спросить его, когда он собирается на фронт. «Стоит мне раз ударить кулаком по столу, и все идет, как мне надо!» — хвастал он. «Это единственный способ разговора с вашими аристократами! Им не по нутру, как я в грязных сапогах по дворцу топаю. Они гордые, и в этой гордости их главный грех! Кто хочет предстать перед господом, тот должен унизиться!».

Юсупов прилагал героические усилия, чтобы не показать своего отвращения. Он улыбался и делал вид, что принимает его ласки, чувствуя, что таким способом завоевывает большое расположение будущей жертвы. Когда Распутин ушел, вызванный по телефону, князь договорился с Муней о новой встрече с ним. И уже на следующее утро она позвонила «маленькому другу» и передала просьбу Распутина, чтобы в следующий раз захватил с собой гитару, поскольку отец Григорий наслышан, как прекрасно Феликс поет цыганские романсы. В этот момент князю показалось, что ему действительно помогают потусторонние силы, подсказывая, какое оружие взять в руки. Ведь было известно, что ничем другим невозможно так легко вызвать любовь старца, как музыкой, пением и цыганским хором. Григорий Ефимович, этот грубый сибирский крестьянин, первобытный сын степей, имел странную слабость к танцам, пению и играм. И каким бы жестким он ни был, сразу смягчался, услышав струйный перебор или прекрасный голос. В свое время Юсупов уже наслышался об эпизоде, когда толстяк Хвостов на «Вилле Роде» благодаря своему басу в момент заставил Распутина забыть старую обиду и добиться симпатии.

Князь Юсупов сразу понял, что быть с гитарой в руках и напевать цыганские песни означает в кратчайшее время прийти к цели. Ведь если старец почувствует недоверие, его легко будет развеять игрой и пением.

Как убийца берет свое оружие, так и Юсупов каждый вечер брал гитару и шел в дом Головиных на Зимнем Канале, где его с нетерпением поджидали беззлобный старец, наивная Муня и её мать.

Когда они сидели за чаем, Распутин, лаская крошку Муню, поинтересовался, принес ли Юсупов инструмент, и, когда тот ответил утвердительно, умоляюще попросил его что-нибудь спеть. Феликс содрогался от внутреннего отвращения, глядя на этого самодовольного крестьянина, но, подавляя себя, приветливо улыбнулся, взял гитару и начал выступление. Григорий Ефимович слушал, откинувшись в кресле, к его морщинистое лицо светилось детским счастьем. Он просил все новых песен, и Юсупов без устали тешил его то лихой, то печальной игрой.

Утром 16 декабря князь Феликс отправился в свой дворец на Мойку, чтобы закончить последние приготовления к убийству, которое должно было произойти сегодня вечером…

________

Труд. 1989. 22 октября. С. 4.

[СУДЬБА ПРАХА Г. РАСПУТИНА]

Правда ли, что когда хоронили Г. Распутина, он был еще жив. Где он захоронен?

Пo воспоминаниям К. И. Лаганского (члена комитета журналистов, организованного при Государственной думе в 1917 г.), события развивались так.

Распутин был убит, и труп его утоплен в Неве в декабре 1916 г., накануне Февральской революции.

По данным журналиста Лаганского, вскрытие установило наличие в легких покойника воды, свидетельствовавшее о том, что Распутин был брошен в Неву еще живым.

21 декабря 1916 г. с телом попрощались обе дочери Распутина-Новых и его секретарша-приживалка Акулина Лаптинская. Покойник был помещен в цинковый гроб и увезен в неизвестном направлении…

3 марта Керенский приказал отыскать место погребения Г.Е. Распутина-Новых и уничтожить труп с тем, чтобы могила его не стала местом паломничества народа.

Лаганский отправился в Царское Село, где в строящейся часовенке обнаружил могилу Распутина.

В ту же ночь гроб, по указанию Керенского, вырыли из могилы, поместили в громадный ящик от рояля и под видом музыкального инструмента отправили в товарном вагоне в Петроград в придворные конюшни, на Конюшенной площади. Там он лежал несколько дней. По поручению Керенского, журналист Купчинский повез тело в окрестности Петрограда, чтобы там уничтожить. В Лесном машина стала. Собралась толпа зевак.

Люди решили, что «большевики немцам золото везут в ящике!..».

Ящик вскрыли, толпа ахнула и притихла - Гришка.

Купчинский решил тут же, на месте, сжечь тело Распутина. Ни вода, ни земля не приняли тела «старца». Только огонь…

________

Аргументы и факты. 1991. № 27. С. 8.

Шульгин В.

ОТРЕЧЕНИЕ

Василий Витальевич Шульгин (1878—1976) был свидетелем многих исторических событий в жизни нашей Родины. Яростный монархист, он еще в 1907 году был избран членом Государственной думы. Во время Первой мировой войны входил в так называемый «Прогрессивный блок», вместе с Гучковым 2 марта 1917 года принимал отречение от престола Николая II.

После революции был в числе основателей Добровольческой армии Деникина, затем находился в эмиграции в Югославии. В 1944 году был выдан властями Советскому правительству и осужден за многолетнюю антисоветскую деятельность. Освободившись в 1956 году, поселился в г. Владимире. В одной из последних работ его есть такие строки: «Есть еще русские эмигранты, занимающиеся «холодной войной» и мечтающие о «горячей». Теперь в России никого к стенке не ставят, тут нет ни единого человека, который хотел бы войны... Свергать Советскую власть не надо».

Мы предлагаем читателям отрывок из книги В.В. Шульгина «Дни», написанной им в период пребывания в эмиграции, что называется, по горячим следам событий далекого 1917 года.

Эта мысль об отречении государя была у всех, но как-то об этом мало говорили. Вообще же было только несколько человек, которые в этом ужасном сумбуре думали об основных линиях. Все остальные, потрясенные ближайшим, занимались там, чем занимаются на пожарах: качают воду, спасают погибающих и пожитки, суетятся и бегают.

Мысль об отречении созревала в умах и сердцах как-то сама по себе. Она росла из ненависти к монарху, не говоря о всех прочих чувствах, которыми день и ночь хлестала нам в лицо революционная толпа. На третий день революции вопрос о том, может ли царствовать дальше государь, которому безнаказанно брошены в лицо все оскорбления, был уже, очевидно, решен в глубине души каждого из нас.

Обрывчатые разговоры были то с тем, то с другим. Но я не помню, чтобы этот вопрос обсуждался Комитетом Государственной думы, как таковым. Он был решен в последнюю минуту.

В эту ночь он вспыхивал несколько раз по поводу этих узеньких ленточек, которые сворачивал в руках Родзянко, читая. Ужасные ленточки! Эти ленточки были нитью, связывавшей нас с армией, с той армией, о которой мы столько заботились, для которой мы пошли на все... Весь смысл похода на правительство с 1915 года был один: чтобы армия сохранилась, чтобы армия дралась... И вот теперь по этим ленточкам надо было решить, как поступить... Что для неё сделать?..

Кажется, в четвертом часу ночи вторично приехал Гучков. Он был сильно расстроен. Только что рядом с ним в автомобиле убили князя Вяземского. Из каких-то казарм обстреляли «офицера».

И тут, собственно, это и решилось. Нас было в это время неполный состав. Были Родзянко, Милюков, я — остальных не помню... Но помню, что ни Керенского, ни Чхеидзе не было. Мы были в своем кругу. И потому Гучков говорил совершенно свободно. Он сказал приблизительно следующее:

— Надо принять какое-нибудь решение. Положение ухудшается с каждой минутой, Вяземского убили только потому, что он офицер... То же самое происходит, конечно, и в других местах... А если не происходит этой ночью, то произойдет завтра... Идучи сюда, я видел много офицеров в разных комнатах Государственной думы: они просто спрятались сюда... Они боятся за свою жизнь... Они умоляют спасти их... Надо на что-нибудь решиться... На что-то большое, что могло бы произвести впечатление,.. что дало бы исход,.. что могло бы вывести из ужасного положения с наименьшими потерями... В этом хаосе, во всем, что делается, надо прежде всего думать о том, чтобы спасти монархию... Без монархии Россия не может жить... Но, видимо, нынешнему государю царствовать больше нельзя... Высочайшее повеление от его лица — уже не повеление: его не исполнят. Если это так, то можем ли мы спокойно и безучастно дожидаться той минуты, когда весь этот революционный сброд начнет сам искать выхода... И сам расправится с монархией... Меж тем это неизбежно будет, если мы выпустим инициативу из наших рук.

Родзянко сказал:

— Я должен был сегодня утром ехать к государю… Но меня не пустили... Они объявили мне, что не пустят поезда, и требовали, чтобы я ехал с Чхеидзе и с батальоном солдат...

— Я это знаю, — сказал Гучков. — Поэтому действовать надо иначе... Надо действовать тайно и быстро, никого не спрашивая... ни с кем не советуясь... Если мы сделаем по соглашению с «ними», то это непременно будет наименее выгодно для нас... Надо поставить их перед свершившимся фактом... Надо дать России нового государя... Надо под этим новым знаменем собрать то, что можно собрать... для отпора... Для этого надо действовать быстро и решительно...

То есть — точнее? Что вы предполагаете сделать?

Я предлагаю немедленно ехать к государю и привезти отречение в пользу наследника...

Родзянко сказал:

Рузский телеграфировал мне, что он уже говорил об этом с государем... Алексеев запросил главнокомандующих фронтами о том же. Ответы ожидаются...

Я думаю, надо ехать, — сказал Гучков. — Если вы согласны и если вы меня уполномочиваете, я поеду... Но мне бы хотелось, чтобы поехал еще кто-нибудь...

Мы переглянулись. Произошла продолжительная пауза, после которой я сказал:

— Я поеду с вами...

Мы обменялись еще всего несколькими словами. Я постарался уточнить: Комитет Государственной думы признает единственным выходом в данном положении отречение государя императора, поручает нам двоим доложить об этом Его Величеству и, в случае его согласия, поручает привезти текст отречения в Петроград. Отречение должно произойти в пользу наследника цесаревича Алексея Николаевича. Мы должны ехать вдвоем, в полной тайне.

Я отлично понимал, почему я еду. Я чувствовал, что отречение случится неизбежно, и чувствовал, что невозможно поставить государя лицом к лицу с Чхеидзе... Отречение должно быть передано в руки монархистов и ради спасения монархии.

Кроме того, было еще другое соображение. Я знал, что офицеров будут убивать именно за то, что они монархисты, за то, что они захотят исполнить свой долг присяги царствующему императору до конца. Это, конечно, относится к лучшим офицерам. Худшие приспособятся. И вот для этих лучших надо было, чтобы сам государь освободил их от присяги, от обязанности повиноваться ему. Он только один мог спасти настоящих офицеров, которые нужны были как никогда. Я знал, что в случае отречения,.. революции как бы не будет. Государь отречется от престола по собственному желанию, власть перейдет к регенту, который назначит новое правительство. Государственная дума, подчинившаяся указу о роспуске и подхватившая власть только потому, что старые министры разбежались, — передаст эту власть новому правительству. Юридически революции не будет.

Я не знал, удастся ли этот план при наличии Гиммеров, Нахамкесов и приказа № 1. Но, во всяком случае, он представлялся мне единственным. Для всякого иного нужна была реальная сила. Нужны были немедленно повинующиеся нам штыки, а таковых-то именно и не было...

В пятом часу ночи мы сели с Гучковым в автомобиль, который по мрачной Шпалерной, где нас останавливали какие-то посты и заставы, и по неузнаваемой, чужой Сергиевской довез нас до квартиры Гучкова. Там А.И. набросал несколько слов. Этот текст был составлен слабо, а я совершенно был неспособен его улучшить, ибо все силы были на исходе.

Трон был спасен в 1905 году, потому что часть народа еще понимала своего монарха... Во время той войны, также неудачной, эти, понимавшие, столпились вокруг престола и спасли Россию...

Спасли те «поручики», которые командовали: «По наступающей толпе — пальба», спасли те, кто зажглись взрывом оскорбленного патриотизма, — взрывом, который вылился в «еврейский погром», спасли те «прапорщики», которые этот погром остановили, спасли те правители и вельможи, которые дали лозунг «Не запугаете», спасли те политические деятели, которые, испросив благословение церкви, — громили словом лицемеров и безумцев...

А теперь?

Теперь не нашлось никого...

Никого... потому что мы перестали понимать своего государя...

И вот...

И вот... Псков...

Станции проносились мимо нас... Иногда мы останавливались... Помню, что А.И. Гучков иногда говорил краткие речи с площадки вагона... это потому, что иначе нельзя было... На перронах стояла толпа, которая все знала... То есть она знала, что мы едем к царю... И с ней надо было говорить...

Не помню, на какой станции нас соединили прямым проводом с генерал-адъютантом Николаем Иудовичем Ивановым. Он был, кажется, в Гатчине. Он сообщил нам, что по приказанию государя накануне, или еще 28-го числа, выехал по направлению к Петрограду... Ему было приказано усмирить бунт... Для этого, не входя в Петроград, он должен был подождать две дивизии, которые были сняты с фронта и направлялись в его распоряжение… В качестве, так сказать, верного кулака ему было дано два батальона георгиевцев, составляющих личную охрану государя. С ними он шел до Гатчины... И ждал... В это время кто-то успел разобрать рельсы, так что он, в сущности, отрезан от Петрограда... Он ничего не может сделать, потому что явились «агитаторы», и георгиевцы уже разложились... На них нельзя положиться... Они больше не повинуются… Старик стремился повидаться с нами, чтобы решить, что делать...

Но надо было спешить... Мы ограничились этим телеграфным разговором...

Все же мы ехали очень долго... Мы мало говорили с А.И. Усталость брала свое... Мы ехали, как обреченные... Как все самые большие вещи в жизни человека, и это совершалось не при полном блеске сознания... Так надо было... Мы бросились на этот путь, потому что всюду была глухая стена... Здесь, казалось, просвет... Здесь было «может быть»... А всюду кругом было — «оставь надежду»...

Разве переходы монаршей власти из рук одного монарха к другому не спасали Россию?

Сколько раз это было...

В 10 часов вечера мы приехали. Поезд стал. Вышли на площадку. Голубоватые фонари освещали рельсы. Через несколько путей стоял освещенный поезд... Мы поняли, что это императорский...

Сейчас же кто-то подошел...

— Государь ждет вас...

И повел нас через рельсы. Значит, сейчас все это произойдет. И нельзя отвратить?

Нет, нельзя... Так надо... Нет выхода... Мы пошли, как идут люди на все самое страшное, — не совсем понимая... Иначе не пошли бы...

Но меня мучила еще одна мысль, совсем глупая...

Мне было неприятно, что я являюсь к государю небритый, в смятом воротничке, в пиджаке...

С нас сняли верхнее платье. Мы вошли в вагон.

Это был большой вагон-гостиная. Зеленый шёлк по стенкам... Несколько столов... Старый, худой, высокий, желтовато-седой генерал с аксельбантами...

Это был барон Фредерикс...

— Государь император сейчас выйдет... Его Величество в другом вагоне...

Стало еще безотраднее и тяжелее...

В дверях появился государь... Он был в серой черкеске... Я не ожидал его увидеть таким...

Лицо?

Оно было спокойно...

Мы поклонились. Государь поздоровался с нами, подав руку. Движение это было скорее дружелюбно...

— А Николай Владимирович?

Кто-то сказал, что генерал Рузский просил доложить, что он немного опоздает.

— Так мы начнем без него.

Жестом государь пригласил нас сесть... Государь занял место по одну сторону маленького четырехугольного столика, придвинутого к зеленой шёлковой стене. По другую сторону столика сел Гучков. Я — рядом с Гучковым, наискось от государя. Против царя был барон Фредерикс...

Говорил Гучков. И очень волновался. Он говорил, очевидно, хорошо продуманные слова, но с трудам справлялся с волнением. Он говорил негладко... и глухо.

Государь сидел, опершись слегка о шёлковую стену, и смотрел перед собой. Лицо его было совершенно спокойно и непроницаемо.

Я не спускал с него глаз. Он изменился сильно с тех пор... Похудел... Но не в этом было дело... А дело было в том, что вокруг голубых глаз кожа была коричневая и вся разрисованная белыми черточками морщин. И в это мгновение я почувствовал, что эта коричневая кожа с морщинками, что это маска, что это не настоящее лицо государя и что настоящее, может быть, редко кто видел, может быть, иные никогда ни разу не видели... А я видел тогда, в тот первый день, когда я видел его в первый раз, когда он сказал мне: «Оно и понятно... Национальные чувства на Западе России сильнее... Будем надеяться, что они передадутся и на Восток»...

Да, они передалась. Западная Россия заразила Восточную национальными чувствами. Но Восток заразил Запад... властеборством.

И вот результат... Гучков — депутат Москвы, и я, представитель Киева — мы здесь... Спасаем монархию через отречение... А Петроград?

Гучков говорил о том, что происходит в Петрограде. Он немного овладел собой... Он говорил (у него была эта привычка), слегка прикрывая лоб рукой, как бы для того, чтобы сосредоточиться. Он не смотрел на государя, а говорил, как бы обращаясь к какому-то внутреннему лицу, в нем же, Гучкове, сидящему. Как будто бы совести своей говорил.

Он говорил правду, ничего не преувеличивая и ничего не утаивая. Он говорил то, что мы все видели в Петрограде. Другого он не мог сказать. Что делалось в России, мы не знали. Нас раздавил Петроград, а не Россия...

Государь смотрел прямо перед собой, спокойно, совершенно непроницаемо. Единственное, что, мне казалось, можно было угадать в его лице: «Эта длинная речь — лишняя...».

В это время вошел генерал Рузский. Он поклонился государю и, не прерывая речи Гучкова, занял место между бароном Фредериксом и мною... В эту же минуту, кажется, я заметил, что в углу комнаты сидит еще один генерал, волосами черный, с белыми погонами... Это был генерал Данилов.

Гучков снова заволновался. Он подошел к тому, что, может быть, единственным выходом из положения было бы отречение от престола.

Генерал Рузский наклонился ко мне и стал шептать:

— По шоссе из Петрограда движутся сюда вооруженные грузовики... Неужели же ваши? Из Государственной думы.

Меня это предположение оскорбило. Я ответил шепотом, но резко:

Как это вам могло прийти в голову?

Он понял.

Ну, слава богу, простите... Я приказал их задержать.

Гучков продолжал говорить об отречении...

Генерал Рузский прошептал мне:

Это дело решённое... Вчера был трудный день... Буря была...

...И, помолясь богу... — говорил Гучков...

При этих словах по лицу государя впервые пробежало что-то... Он повернул голову и посмотрел на Гучкова с таким видом, который как бы выражал: «Этого можно было бы и не говорить...».

Гучков окончил, Государь ответил. После взволнованных слов А.И. голос его звучал спокойно, просто и точно. Только акцент был немножко чужой — гвардейский:

— Я принял решение отречься от престола... До трех часов сегодняшнего дня я думал, что могу отречься в пользу сына, Алексея... Но к этому времени я переменил решение в пользу брата Михаила... Надеюсь, вы поймёте чувства отца...

Последнюю фразу он сказал тише...

К этому мы не были готовы. Кажется, А.И. пробовал представить некоторые возражения... Кажется, я просил четверть часа — посоветоваться с Гучковым... Но это почему-то не вышло... И мы согласились, если это можно назвать согласием, тут же... Но за это время столько мыслей пронеслось, обгоняя одна другую...

Во-первых, как мы могли «не согласиться»?.. Мы приехали сказать царю мнение Комитета Государственной думы… Это мнение совпало с решением его собственным... а если бы не совпало? Что мы могли бы сделать? Мы уехали бы обратно, если бы нас отпустили... Ибо мы ведь не вступили на путь «тайного насилия», которое практиковалось в XVIII веке и в начале XIX...

Решение царя совпало в главном... Но разошлось в частностях... Алексей или Михаил перед основным фактом — отречением — все же была частность... Допустим, на эту частность мы бы «не согласились»... Каков результат? Прибавился бы только один лишний повод к неудовольствию. Государь передал престол «вопреки желанию Государственной думы»... И положение нового государя было бы подорвано.

Кроме того, каждый миг был дорог. И не только потому, что по шоссе движутся вооруженные грузовики, которых мы достаточно насмотрелись в Петрограде и знали, что это такое, и которые генерал Рузский приказал остановить (но остановят ли?), но еще и вот почему: с каждой минутой революционный сброд в Петрограде становится наглее, и, следовательно, требования его будут расти. Может быть, сейчас еще можно спасти монархию, но надо думать и о том, чтобы спасти хотя бы жизнь членам династии.

Если придется отрекаться и следующему, — то ведь Михаил может отречься от престола...

Но малолетний наследник не может отречься — его отречение недействительно.

И тогда что они сделают, эти вооруженные грузовики, движущиеся по всем дорогам?

Наверное, и в Царское Село летят — проклятые...

И сделались у меня: «Мальчики кровавые в глазах»...

А кроме того...

Если что может еще утишить волны, — это если новый государь воцарится, присягнув конституции...

Михаил может присягнуть.

Малолетний Алексей — нет...

А кроме того...

Если здесь есть юридическая неправильность... Если государь не может отрекаться в пользу брата... Пусть будет неправильность!.. Может быть, этим выиграется время... Некоторое время будет править Михаил, а потом: когда все угомонится, выяснится, что он не может царствовать, и престол перейдет к Алексею Николаевичу…

Всё это, перебивая одно другое, пронеслось, как бывает в такие минуты... Как будто не я думал, а кто-то другой за меня, более быстро соображающий...

И мы «согласились»...

Государь встал... Все поднялись...

Гучков передал государю «набросок». Государь взял его и вышел.

Когда государь вышел, генерал, который сидел в углу и который оказался Юрием Даниловым, подошёл к Гучкову. Они были раньше знакомы.

— Не вызовет ли отречение в пользу Михаила Александровича впоследствии крупных осложнений, ввиду того, что такой порядок не предусмотрен законом о престолонаследии?

Гучков, занятый разговором с бароном Фредериксом, познакомил генерала Данилова со мною, и я ответил на этот вопрос. И тут мне пришло в голову еще одно соображение, говорящее за отречение в пользу Михаила Александровича.

— Отречение в пользу Михаила Александровича не соответствует закону о престолонаследии. Но нельзя не видеть, что этот выход имеет при данных обстоятельствах серьезные удобства. Ибо если на престол взойдет малолетний Алексей, то придется решать очень трудный вопрос: останутся ли родители при нем, или им придётся разлучиться. В первом случае, т.е. если родители останутся в России, отречение будет в глазах тех, кого оно интересует, как бы фиктивным... В особенности это касается императрицы... Будут говорить, что она так же правит при сыне, как при муже... При том отношении, какое сейчас к ней, — это привело бы к самым невозможным затруднениям. Если же разлучить малолетнего государя с родителями, то, не говоря о трудности этого дела, это может очень вредно отразиться на нём. На троне будет подрастать юноша, ненавидящий все окружающее, как тюремщиков, отнявших у него отца и мать... При болезненности ребенок это будет чувствовать особенно остро...



Скачать документ

Похожие документы:

  1. История Северного Кавказа в печатных изданиях. Библиографический справочник

    Справочник
    – 1 . - № 39. Главнейшие узаконения и распоряжения за 189 -1893 гг. – СПб.,1894. Дедюлин С.А. Недостатки порядка отчуждения земель на государственные и общественные надобности (Приложение к Сборнику Узаконений по отчуждению земель).
  2. Отечественная история (2)

    Учебно-методическое пособие
    О82 Отечественная история : учеб.-методич. пособие для студентов неисторических специальностей / С. В. Левин, Т. В. Платонова, И. М. Самсонов ; под ред.
  3. Кандидат исторических наук А. А. Курапов Астраханские краеведческие чтения: сборник статей / под ред. А. А. Курапова. Астрахань: Изд-во, 2009. Вып. I. с

    Сборник статей
    В сборнике представлены результаты работы астраханских исследователей и исследователей из сопредельных регионов России по изучению природных ресурсов, археологии, истории, этнографии, культурного наследия Астраханского края, истории
  4. Учебники и учебные пособия, изданные за последние 5 лет Барсенков, Александр Сергеевич. История России. 1917-2004 : учеб пособие для вузов / А.

    Учебники и учебные пособия
    Учебная, учебно-методическая литература и иные библиотечно-информационные ресурсы и средства обеспечения образовательного процесса по реализуемой Образовательной программе послевузовского профессионального образования по специальности 07.
  5. Программа дисциплины «История»  для направления 031600. 62 Реклама и связи с общественностью подготовки бакалавра Авторы программы

    Программа дисциплины
    Федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего профессионального образования Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики»

Другие похожие документы..