Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Реформистское движение в иудаизме возникло в XIX веке после коренных преобразований во внешнем положении евреев и перемен в их самосознании. Оно пред...полностью>>
'Решение'
На сегодняшний день, IT индустрия - это самая быстроразвивающаяся отрасль. Технологии рождаются и исчезают, методологии сменяют друг друга ежедневно. ...полностью>>
'Программа'
Рябоконь Юрий Александрович, к.с-х.н., вице-Президент Украинского отделения Всемирной научной ассоциации по птицеводству (г. Харьков) - Приветствие уч...полностью>>
'Анкета'
Анкета на оценку профессиональных намерений и планов учащихся.БЛАНК ДЛЯ ОТВЕТОВФ.И.О. Дата рождения Дата обследования Ниже приводится ряд вопросов от...полностью>>

Андрей Караулов. Русский ад-2 избранные главы

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

Андрей Караулов.

Русский ад-2

ИЗБРАННЫЕ ГЛАВЫ

1

— Андрюха! Козырев! Ан-дрю-ха!..

Андрей Козырев выглянул в коридор:

— Чего?

— Андрюха, где документ?

Рано утром, 8 декабря 1991 года, Советский Союз еще ничего не знал о встрече трех президентов в Беловежской Пуще.

СССР был «поставлен на счетчик», как выражался Бурбулис: страна доживала последние минуты.

Из двухсот пятидесяти миллионов жителей страны об этом знали двенадцать украинцев и белорусов: Шушкевич, Кравчук, члены их делегаций. И еще — одиннадцать россиян, шесть человек здесь, в Вискулях, и пятеро в Москве: Ельцин, Полторанин, Бурбулис, Скоков, Баранников, Грачев, Шахрай, Козырев, Гайдар, Шапошников и Коржаков.

Был и еще один человек, двенадцатый — жена Коржакова, Ирина, потому что Коржаков — проболтался.

— Андрюха, Андрюха — эй! Документ, говорю, где?

Сергей Шахрай, вице-премьер правительства России, был спокоен и невозмутим, как всегда.

— Какой? — министр иностранных дел Российской Федерации Андрей Владимирович Козырев протер глаза.

— Про СНГ. Тот, что в вечеру утрясали.

Козырев вздрогнул:

— Машинистке под дверь засунул. Ночь же была!

— Машинистке? — переспросил Шахрай. Семь часов утра, но он был уже в черном костюме и при галстуке.

— Ей...

Шахрай развернулся и быстро пошел в конец коридора.

— Что случилось-то? — Козырев схватил рубашку и кинулся следом.

— Бумага исчезла... — бросил Шахрай на ходу.

— Как исчезла?!

— С концами.

— Так через час подписание!..

— В том-то и дело...

Декабрь 91-го, самый холодный декабрь за последние шестнадцать лет.

Через ночь это словечко — Вискули — узнает весь мир.

Коридор главного корпуса был какой-то очень темный, согнутый: коммунисты не умели строить приватные резиденции, гнали их по стандарту. Дизайн (разве это дизайн?) везде был один и тот же.

— А бумажка, поди, уже у Горбачева... — предположил Козырев.

— Чисто трудятся, — согласился Шахрай. — Хоть бы ксерокс оставили, гады...

В окружении Президента России Бурбулис и Шахрай были, пожалуй, единственными людьми, которые действительно не боялись Ельцина. Однажды, когда Ельцин провалил на съезде депутатов какой-то вопрос, Шахрай публично, с матом, объяснил Ельцину, что он — осел; Ельцин не возражал, простил.

Иногда в нем, в Ельцине, просыпался истинно русский человек: совестливый, застенчивый и — бесконечно добрый.

Этот человек просыпался и скоро, очень скоро, опять засыпал.

Навстречу шел Коржаков:

— Ну?

— Ищем, — вздохнул Шахрай.

— А че искать-то... — скривился Коржаков. — Эх! Не уследили...

Ночью, за ужином, Кравчук предложил выкинуть из договора «О Содружестве Независимых Государств» слова о единых министерствах, о единой экономике, то есть уничтожил (хотя это и не декларировалось) единое рублевое пространство.

Рубль был последним якорем, на котором мог бы стоять Советский Союз (даже если бы он и назывался — отныне — Содружеством Независимых Государств). Ельцин не сопротивлялся, только махнул рукой: он устал и хотел спать.

Гайдар вписал в договор те изменения, которые продиктовал ему Бурбулис. После этого Козырев отнес окончательный вариант договора в номер, где жила машинистка Оксана.

Время было позднее, Козырев сунул текст в щелочку под дверью и прикрепил записку, что к утру этот текст должен быть отпечатан набело.

Оксана плакала. Она уверяла, что под ее дверью — ничего не было. Полковник Просвирин, который проверил весь номер и лично залезал под кровать, ничего не нашел, только рваный пакет от дешевых колготок.

Козырев волновался: статус министра иностранных дел не позволял ему ломиться среди ночи в женский номер (Козырев был очень осторожен), но о каких еще приличиях может идти речь, когда решается судьба страны!

— Вот дверь, — горячился Козырев, — Вот тут стою я! И вот так — сунул!

— Вы ежели... что суете, Андрей Владимирович... — советовал Коржаков, — надо сувать до упору. А если краешек торчит — кто-нибудь сбалует и дернет!

— Разрешите доложить, товарищ генерал? — Просвирин подошел к Коржакову. — Машинистка не здесь живет. Машинистка Оксана.

— Как не здесь? А здесь кто?

Коржаков грохнул кулаком по двери. Из-за нее тут же вылезла лохматая голова старшего лейтенанта Тимофея, охранника Ельцина, отдыхавшего после ночного дежурства.

— Слушаю, товарищ генерал!

— У тебя на полу ниче не было? — нахмурился Коржаков.

— Никак нет, — испугался Тимофей. — Ничего недозволенного. Чисто у нас.

— А бумаги под дверью были?!

— Какие бумаги? — оторопел Тимофей.

— Обычные листы, почерк похож на детский, — подсказал Козырев.

— Ну? — нахмурился Коржаков.

— Так точно, товарищ генерал! Валялось что-то.

— Где они?

— В туалете, — оторопел Тимофей. — В корзинке. Я думал — шалит кто...

— Хорошо не подтерся, — нахмурился Коржаков. — Тащи!

Мусорное ведро опрокинули на кровать. Черновик «Беловежского соглашения» был тут же найден среди бумажек с остатками дерьма.

— Эти, што ль, Андрей Владимирович? — Коржаков устало посмотрел на Козырева.

— Они, — кивнул Тимофей.

— Спасибо, товарищ... — мягко улыбнулся Козырев.

...Подписание договора было намечено на десять часов утра. В двенадцать — праздничный обед, в пять — пресс-конференция для журналистов, срочно вызванных из Минска. Надо же оповестить мир, что Советского Союза больше нет!

В старом доме не было парадного зала. Торжественный акт подписания документов Шушкевич предложил провести в столовой. Офицеры охраны сдвинули столы, а белые скатерти тут же заменили на протокольное зеленое сукно.

Стрелка часов катилась к десяти.

Перед подписанием Ельцин пригласил к себе Кравчука и Шушкевича — выпить по бокалу шампанского.

— Мы... пока много не будем, — сказал Кравчук. — А опосля — отметим!

Они чокнулись.

— Зачем ты Бурбулиса держишь? — осторожно начал Леонид Макарович.

— А шта... по Бурбулису? — не понял Ельцин.

Он был бледен. Ельцин плохо себя чувствовал: у него третий день болело сердце, но об этом — никто не знал.

Ельцин стеснялся своих слабостей. Боль в сердце, считал он, есть его слабость!

— Гиена в сиропе — твой Бурбулис... — заключил Кравчук. — Всегда как яблоко падает к твоим ногам…

— Он противный... — согласился Ельцин и отвернулся к окну. Было понятно, что говорить сейчас не о чем.

— Ну и чего ж?.. Может, пойдем? — спросил Кравчук.

— Куда? — не понял Ельцин.

— Так подпишем уже...

— Подпишем... Сейчас пойдем...

Ельцин встал — и тут же опустился обратно в кресло. Ноги — не шли.

— Пойдем, Борис...

— С-час пойдем...

Ельцин опять отвернулся к окну.

— Ты, Борис, как сумасшедший трамвай, — не выдержал Кравчук. — Што ты нервничаешь, — ты ж Президент! Сам робеешь, и от тебя ж нам всем робко... нельзя ж так!

Ельцин смотрел куда-то в окно, — а там, за окном, вдруг поднялась снежная пыль; с елки, видно, свалился сугроб.

— Надо... Бушу, понимашь... позвонить, — наконец выдавил он из себя. — Пусть одобрит решение... Нам с ними жить... потом...

Часы показывали девять утра.

— А что, это мысль, — сразу согласился Кравчук. — Позвоним! Бушу!

Там, за окном, опять что-то свалилось — поднялась снежная пыль.

— Зачем? — не понял Шушкевич.

— Разрешение треба, — пояснил Кравчук.

Погода хмурилась; на лес давили свинцовые тучи, может быть поэтому, комната, где сидели президенты, больше напоминала гроб: потолок был декорирован грубым красным деревом с крутыми откосами под крышей.

— Здесь когда-нибудь сорганизуют музей, — засуетился Шушкевич. — Отсюда пойдет новая жизнь... Для всех.

— Ну, шта... позвоним?

Ельцин поднял голову и пристально посмотрел на Кравчука.

— А?

— Сейчас десять, там... значит... — Кравчук нахмурил лоб.

— Разница восемь часов, — сказал Ельцин. — Не надо спорить.

— Плюс или минус? — уточнил Шушкевич.

— Это — к Козыреву... — отмахнулся Ельцин. — Он знает, понимашь. Специалист.

Шушкевич выглянул в коридор:

— Козырев здесь? Президент вызывает.

За дверью топтались все члены российской делегации.

— Слушаю, Борис Николаевич, — тихо сказал Козырев, слегка наклонив голову.

— Позвоните в С-ША, — Ельцин, кажется, обретал уверенность, — и... найдите мне Буша, — быстро! Я сам буду с ним говорить.

— В Вашингтоне два часа ночи, Борис Николаевич...

— Так разбудим, понимашь...

— Не — не...наседать не надо... — остановил Кравчук.

— Правильно, правильно, — согласился Шушкевич. — Америка все-таки. Спросонья человек... Сбрехнет еще что-нибудь не то...

— Да? — Ельцин выжидающе посмотрел на Кравчука.

— Ага, — сказал Кравчук. — Переждем. Пообедаем пока.

— Отменяем! — махнул рукой Ельцин. — Вы свободны. Пусть спит.

Козырев вышел так же тихо, как и вошел. Все сидели как на иголках, но признаваться в этом — не хотелось.

— Может, в домино... — как? — предложил Шушкевич.

— Состояние такое... будто внутри... у меня... все в говне, — тихо начал Ельцин. — Понимаешь, Леонид? И душа в говне... и все... остальное... Одно говно. Хотя... — Ельцин помедлил, — объявим новый строй, воспрянут люди, ж-жизнь наладится...

Тишина была какой-то звенящей. Такое ощущение, что с каждой минутой воздух в комнате сгущался.

— Любопытно, конечно, какой станет тогда Россия, — тихо сказал Шушкевич, устраиваясь у окна.

— Коммунистов — не будет, — поднял голову Ельцин. — Эт-то точно. Обеш-шаю.

— А комсомол, Борис Николаевич? — Шушкевичу хотелось как-то разрядить обстановку.

— Ну-у... — в голосе Ельцина вдруг скрипнуло удивление, — шта... плохого, комсомол? Но иначе... я считаю... назовем, ш-шоб, значит, аллергии не было... Как, Леонид?

— Я почем знаю... — отмахнулся Кравчук.

— А Ленина... нашего... куда? — вдруг тихо спросил Шушкевич. — Идеологию — понятно... а Ленина? Нельзя ж — и сразу! Под нож! Неловко!

— А зачем... сразу? — не понял Кравчук.

— Я Ленина не от-дам, — твердо выговорил Ельцин. — Кто пойдет на Ленина... тот, понимашь, от меня получит!

— Че ж тогда у вас Дзержинского сломали? — удивился Кравчук. — Феликса Эдмундовича!

— Ты, Леонид, не понимаешь... понимашь, — Ельцин поднял указательный палец. — Это — уступка. Населению.

Кравчук прищурился:

— И часто ты, Борис, бушь теперь уступать?

— Я?

— Ты.

— Ни-ког-да, — ясно?.. — Ельцин ладонью разрезал воздух.

— Тогда что ж такое демократия? — сощурился Кравчук.

В нем все-таки был виден бывший идеологический работник.

— А это когда мы врагов уничтожаем... безжалостно, понимашь... но не сажаем... — Ельцин опять поднял указательный палец. — Хотя кое-кого и надо бы, конечно...

Советский Союз все еще был Советским Союзом, Президент Горбачев все еще был Президентом... — только потому, что Президент Соединенных Штатов Джордж Буш — спал.

После обеда Ельцин ушел отдыхать, Кравчук и Шушкевич вышли на улицу.

Последний день жизни Советского Союза.

Ветер был невыносимый, но Кравчук сказал, что он гуляет в любую погоду.

— А если Буш нас пошлет? — вдруг тихо-тихо спросил Шушкевич. — А, Леонид? Скажет, что Горбачева... они не отдадут, — и баста!

— Не скажет! — отмахнулся Кравчук. — Гена, который гиена... все там пронюхал. Его человечек ко мне еще с месяц назад подсылалси... Много знает, этот Гена, — плохо. Они ж... с Полтораниным... как думали? Посадят папу на трон, дадут ему бутылку, а сами ниточки будут дергать...

— А не рано мы... Леонид Макарыч, — как?

— Что «рано»? — не понял Кравчук.

— С СНГ. Людев мало, идей — мало, папа — за Ленина схватился, как вошь за аркан... А если — провели? Вот просто провели?..

— Кого?

— Гену этого! И черт его знает, что еще... депутаты там разные... скажут... Мы тут наподписываем... понимаешь... и нас же потом м медленным... шагом... робким зигзагом...

— А ты шо ж, считашь, мы все... рано к власти пришли? 

— Ну, не рано... только...

— Шо «только», — шо?

— Не, ничего...

— Ничего?

— Ничего...

Кравчук хорошо чувствовал Ельцина, эту стихийную силу. Он был абсолютно уверен, Ельцин не подпишет соглашение об СНГ (испугается в последний момент). Еще больше, чем Кравчук, этого боялся Бурбулис: новая, совершенно новая идеология возможна только в новом, совершенно новом государстве, — Ельцин не мог быть преемником Горбачева, — поэтому Бурбулис и уничтожал Советский Союз.

Он был уверен, что съезд депутатов в Москве, выбранных всем Советским Союзом, дружно проголосует за ликвидацию собственной страны. И прежде всего это сделают коммунисты, да и сам съезд, собственно говоря, это все одни коммунисты...

Президент России проснулся около шести часов вечера: выспался.

— Коржаков!.. Коржаков! Куда делся?!

Коржаков стоял за дверью. Ждал.

— Слушаю, Борис Николаевич.

— Позвоните Назарбаеву, — Ельцин зевнул. — Пусть подлетает, понимашь...

— Не понял, Борис Николаевич... — Коржаков сделал шаг вперед. — Куда Назарбаеву подлетать?..

Коржаков был очень спокоен — как всегда.

— Вы... вы ш-та?.. — Ельцин побагровел. — Вы шта мне... дурака строите? К нам подлетает. Сюда. В Белоруссию! К Машерову! Прям счас!

«Будет запой», — понял Коржаков.

— Назарбаев — мой друг! — твердо сказал Ельцин.

— Сейчас соединюсь, Борис Николаевич.

— И — чая мне... — Ельцин поднял голову. — С б-бараночками...

Когда Коржаков вышел, на него тут же налетел Бурбулис:

— Ну что, Александр Васильевич?

— Требует Назарбаева.

— Сюда?

— Сюда.

— Началось?..

— Началось, да...

— Послушайте, он же... не пианист, чтобы так импровизировать... а, Александр Васильевич?.. Игнорируя мнение соратников.

— Не любите вы Президента, — сощурился Коржаков. — Ох, не любите, Геннадий Эдуардович...

Объясняться с бывшим майором КГБ Бурбулис считал ниже своего достоинства.

Быстро подошел Шахрай:

— Капризничает?

— Приказал вызвать Назарбаева, — доложил Коржаков.

— Да ладно?..

— Без «ладно», Сережа... — уверенно сказал Коржаков.

— Так это — конец...

Шахрай растерянно посмотрел на Бурбулиса.

— Конечно, конец, — согласился Коржаков.

— Лучше уж сразу Михаила Сергеевича вызвать... — промямлил Бурбулис.

— Надо отменить, — твердо сказал Шахрай.

— Не-э понял? — поднял голову Бурбулис.

— В Вискулях нет ВЧ. Мы не можем звонить по городскому телефону.

— А как же он с Бушем собрался разговаривать? — удивился Бурбулис. — Через сельский коммутатор, что ли?

Шахрай внимательно посмотрел на Коржакова:

— Как состояние?

— Нормальное.

— Да не у вас, — у него как?

— Глаза темнеют. Похоже — начинается... — доложил Коржаков.

— Надо успеть, — Шахрай смотрел только на Бурбулиса, не отрываясь.

— Зачем? — удивился Бурбулис. — Если начнется — точно успеем...

— Ждем?

— Ждем... — согласился Коржаков.

«Православный неофашизм», — подумал Шахрай.

Они все — все! — все понимали.

Шахрай и Бурбулис молча ходили по коридору — бок о бок...

— Коржаков! Коржаков!

Крик был зловещий, с истерикой.

По голосу шефа Коржаков решил, что Ельцин требует водку.

— Кор-ржаков!

Здесь же, в коридоре, крутился полковник Борис Просвирин, заместитель начальника службы безопасности Президента по оперативной работе.

— Давай, Борис! — приказал Коржаков. — Только чтоб в графинчике и не больше ста пятидесяти, — понял?

Кличка Просвирина — «Скороход».

Кремлевская горничная, старушка, убиравшая кабинет Президента России, упала однажды в обморок, услышав, как Ельцин орет. С испугу она звала Ельцина «Леонид Ильич», хотя Брежнев не имел привычки пить в Кремле.

— Где моя охрана, ч-черт возьми!

Коржаков открыл дверь:

— Охрана здесь, Борис Николаевич.

Ельцин сидел на диване в широких трусах и в белой рубашке, закинув ноги на стул, стоявший перед ним. Правая нога была неуклюже замотана какой-то тряпкой и бинтами.

— Саша, коленка болит... В кого я превратился — а, Саша?..

У Ельцина начинался полиартрит, — суставы разрывались на части.

— Сильно болит, Борис Николаевич?

— Наина мазать велела кошачьей мочой... вонь-то, вонь... тошнит, понимашь...

Коржаков хотел сказать, что Ельцина тошнит не от кошачьей мочи, но промолчал.

Уровень медицинских познаний Наины Иосифовны определялся разговорами с какой-то женщиной из Нижнего Тагила и телевизионными сериалами, которые она смотрела без счета.

— Садитесь, Александр Васильевич, — сказал Ельцин. — Пить не будем. Не беспокойтесь.

— А покушать, Борис Николаевич?

— Не буду я... кушать. Не буду, — понятно?! Просто так посидим.

Коржаков пришел с плохими вестями. Баранников передавал Президенту, что Горбачев не только знает о «Колесе», но и с самого утра ведет консультации с «семеркой», чтобы Европа, Соединенные Штаты, Организация Объединенных Наций не признавали бы новый союз из «советских осколков», если он все-таки появится.

Голый Борис Николаевич был похож на чудо-юдо из сказки: ему было трудно дышать, он с шумом втягивал в себя воздух и быстро выдавливал его обратно, как грузовик солярку.

«Натуральный циклоп... — вздохнул Коржаков. — Хотя тот, кажись, одноглазый был...»

— Ну и к-как быть, Саш-ша?..

— А без вариантов, Борис Николаевич. Это я точно говорю... Если уж приехали, надо подписывать, чего ж шарахаться...

— Х-ход назад есть всегда, — отмахнулся Ельцин. — Куда хочу, туда и хожу, — понятно?

Ельцин медленно снял больную ногу со стула и вдруг с размаха врезал по нему так, будто это не стул, а футбольный мяч. Стул с грохотом проехался по паркету, но не упал, уткнувшись в ковер.

Ельцин смотрел в окно. И — ничего не видел.

— А еще... — Коржаков ухмыльнулся, — министр Баранников, Борис Николаевич, передает, что Михаил Сергеевич в курсе всей нашей операции. Более того: он, кажется, уже созвонился с Бушем, сейчас звонит в ООН и еще куда-то...

— Как звонит? Все время звонит?! — Ельцин поднял голову.

— Так точно. Чтобы они, значит, поднялись против Ельцина, — вот что!

— Кто «они»? — не понял Ельцин.

— Мировое сообщество, я думаю. Америка, Европа. Да он сейчас всех поднимет. Всех! Хорошо, что он не поднял пока части Белорусского военного округа, чтобы нас арестовать.

— А может поднять?

— Почему нет? Пока мы не подпишем договор, он главнокомандующий. Пока его не ратифицируют.

Ельцин замер.

— Так нам... что?.. Хана или не хана, Александр Васильевич?..

— Где ж хана, Борис Николаевич?! Где? То есть будет хана, если дурака сваляем: плюнем на все и вернемся в Москву. А надо, Борис Николаевич, наоборот: уже сегодня — СНГ! Пока они там чешутся и перезваниваются, ставим их раком! Россия — гордая! Россия хочет жить по-новому! Поэтому — новый союз. Немедленно. Прямо сейчас.

— А где Бурбулис? — вспомнил Ельцин.

— В номере, поди... Пригласить, Борис Николаевич?

— Пригласить! Всех пригласить! Козырева, Шахрая... Гайдара этого... Все ш-шоб были!..

Ельцин вцепился в бинты, пытаясь их разорвать.

— Помочь, Борис Николаевич? Нельзя так, с ногой оторвете!..

Ельцин резко оттолкнул его в сторону:

— Идите и возвращайтесь! Всем — ко мне!

Коржаков щелкнул каблуками и вышел.

Люди забегали по коридорам...

Ельцин умел принимать решения. Особенно — в такие минуты.

Погода и в самом деле была сказочная, снег искрил и просился в руки. Когда Брежнев бывал в Минске, Машеров (под любым предлогом) не пускал его в Беловежье, в этот «заповедник добра», как он говорил, — Петр Миронович очень боялся за зубров, боялся, что Брежнев и свита их перестреляют. Зубров тогда было штук сорок, не больше...

Молча вошел официант, на подносе красовался «Мартель».

— Это за-ч-чем? — сжался Ельцин. — Я шта... просил?

— От Станислава Сергеевича, — официант нагнул голову. — Вы голодны, товарищ Президент.

Когда приближался запой, Ельцин ненавидел всех — и все это знали.

Не сговариваясь, Коржаков и Бурбулис посмотрели на часы. Между первым и вторым стаканом проходило примерно восемь-двенадцать минут. Потом Ельцин «впадал в прелесть», как выражался Бурбулис, то есть все вопросы полагалось решать примерно на двадцатой минуте.

«Не пить, не пить, — повторял Ельцин, — потом... я уж потом... опоз зорюсь, — па-а-том...»

Волосы растрепались, белая, не совсем чистая майка вылезла из тренировочных штанов и висела на нем, как рубище.

Ельцин вдруг почувствовал, что он задыхается, что здесь, в этой комнате, нечем дышать. Он схватился за стену, толкнул дверь и вывалился в коридор. За дверью был Андрей Козырев. Увидев мятого, грязного Ельцина, Козырев растерялся:

— Доброе утро, Борис Николаевич...

Ельцин имел такой вид, будто он сошел с ума. Президент посмотрел на Козырева, вздрогнул и тут же захлопнул за собой дверь.

Смерть?.. Да, смерть! Рюмка коньяка или смерть, третьего не может быть, если горит грудь, если кишки сплелись в каком-то адском вареве, если хочется криком кричать, схватить себя, задушить... — или выпить, пиво, одеколон, яд, неважно что, лишь бы был алкоголь...

«Сид-деть... — приказал себе Ельцин, — си-деть...»

Он застонал. Его прошиб холодный пот; удар был настолько резким, что он, как ребенок, сжался, но не от боли, от испуга — ему показалось, что это конец.

Так он и сидел, обхватив голову руками и покачиваясь из стороны в сторону.

«Не пить, не-э пить... пресс-конференция, нельзя... не-э-э пить...»

Ельцин встал, схватил бутылку, стал наливать стакан, но руки тряслись и коньяк безжалостно проливался на стол. Тогда он резко, с размаха поднял бутылку и припал к горлышку.

Часы пробили четверть шестого.

Ельцин сел в кресло и положил ноги на журнальный столик. Бутылка с остатками коньяка стояла рядом.

...Потом Коржаков что-то говорил, что Назарбаева нет в Алма-Ате, что он, судя по всему, летит в Москву на встречу с Горбачевым, что Бурбулис нашел в Вашингтоне помощников Буша и Президент Америки готов связаться с Президентом России в любую минуту, — Ельцин кивал головой и плохо понимал, что происходит.

Соединенные Штаты предали Михаила Сергеевича сразу, мгновенно, в течение одного телефонного разговора. Буш просто сказал Ельцину, что идея «панславянского государства» нравится душе, и пожелал Президенту России «личного счастья».

Тут же, не выходя из комнаты, Ельцин подмахнул договор об образовании СНГ, ему дали выпить и отправили спать — перед пресс-конференцией.

Встреча с журналистами состоялась только в два часа ночи.

«Протокол» допустил бестактность: Ельцин сел во главе стола, слева от него, на правах хозяина, водрузился Шушкевич, справа оказался переводчик, а рядом с переводчиком — Кравчук. Невероятно, но факт: Бурбулис и Козырев убедили всех, что если президенты трех новых стран будут говорить только по-русски, это теперь политически неправильно. Но ведь Кравчука не предупредили, что он сидит от Ельцина дальше, чем Шушкевич, на целый стул! Кравчук схватил флажок Украины, согнал переводчика, сел рядом с Ельциным и поставил флажок перед собой.

Пресс-конференция продолжалась около двадцати минут: вдруг оказалось, что сказать почти нечего.

На банкете Ельцин пил сколько хотел и в конце концов — упал на ковер. Его тут же вывернуло наизнанку.

— Товарищи, — взмолился Кравчук, — не надо ему наливать!

Поймав издевательский взгляд Бурбулиса, Президент суверенной Украины почувствовал, что он ущемляет права гражданина другого государства, его Президента.

— Или будем наливать, — согласился Кравчук. — Но помалу!

2

— Нурсултан, не занимайся х...ей, — понял? Ты... ты слышишь меня, Нурсултан? Возвращайся в Алма-Ату и сиди на телефоне, — я им все сейчас обломаю!

Горбачев так швырнул трубку, что рычаг чудом не раскололся.

Рядом с ним, осторожно поджав больную ногу, сидел Александр Николаевич Яковлев — самый умный человек в Кремле.

Коржаков все-таки нашел Назарбаева во Внуково (приказ есть приказ), и Назарбаев тут же, не мешкая, доложил Горбачеву о приглашении в Вискули.

В Москве была паника.

Если бы не Назарбаев, Президент СССР узнал бы о гибели СССР только из утренних газет.

— Бакатина убью, — подвел итог Горбачев. — На кой черт мне КГБ, который потерял трех президентов сразу?

Яковлев зевнул. Он вернулся в Кремль к Горбачеву после Фороса, размолвка была недолгой, хотя взаимные обиды — остались. Горбачев был очень мелочен: подписав указ об отставке Яковлева, он тут же приказал отобрать у него служебный автомобиль, и Яковлев возвращался из Кремля на машине своего друга Примакова.

В 87-м, на заре перестройки, Яковлев предложил Горбачеву разделить КПСС на две партии. Первый шаг к многопартийности: у рабочих — своя КПСС, у крестьян — своя.

— Уже и Яковлев гребет под себя... — махнул рукой Горбачев.

Откуда ему было знать, что Валерий Болдин (с ним был разговор) все тут же расскажет Яковлеву!

Пожалуй, Горбачева не боялся только один человек — Владимир Крючков, зато сам Президент СССР боялся Крючкова всерьез.

Зимой 89-го многотиражка Московского университета опубликовала небольшую заметку, где утверждалось, что Горбачев еще с комсомольских лет сотрудничал с КГБ.

Автор доказывал, что КГБ «подписал» Горбачева на стукачество еще в 51-м, когда он, мальчишка, получил свой первый орден. Именно Комитет, сообщала газета, рекомендовал Михаила Сергеевича сначала на комсомольскую, потом на партийную работу.

Яковлев так и не понял, кто же все-таки подложил ему эту газетку на стол. Но то, что случилось с Михаилом Сергеевичем, было невероятно: он что-то бормотал, размахивал руками, потом — вдруг — сорвался на крик... Нечто подобное, кстати, творилось (когда-то) с Михаилом Андреевичем Сусловым, главным идеологом партии. Яковлев имел неосторожность показать Суслову письмо ветеранов КПСС, «сигнализировавших» родному ЦК, что он, Михаил Андреевич Суслов, не платит (по их сведениям) партийные взносы с гонораров за издание своих речей. Яковлев тут же отметил это невероятное сходство: растерянность, почти шок, какие-то странные, нелепые попытки объясниться...

Сменив Виктора Чебрикова на посту председателя КГБ СССР, Крючков намекнул Горбачеву, что какие-то документы (досье Генсека, если оно было, конечно, уничтожалось — по негласному правилу — в день его вступления в должность), так вот — какие-то документы Горбачева целы. И в чьих они руках — неизвестно.

С этой минуты у Владимира Александровича Крючкова власти в СССР стало больше, чем у Генерального секретаря ЦК КПСС.

— Если их — сразу в тюрьму, — а, Саша?

Горбачев внимательно смотрел на Яковлева.

— Там же, в лесу, с поличным, так сказать... — а?

— Бо-юсь, Михал Сергеич, арестовывать-то будет некому...

Яковлев говорил на «о», по-ярославски, это осталось с детства, с довоенной ярославской деревни.

— Ты что?! У меня — и некому?

Горбачев был похож на ястреба — насторожившийся, вздернутый...

— А кто даст ордер на арест-то? — Яковлев сладко зевнул, прикрывая ладонью рот. — Они, басурмане эти, ведь как рассудили? Есть Конституция, верно? Каждая республика может выйти из состава Союза когда захочет. Вот им и приспичило выйти. Спрятались в соснах, попили там... чайку из термоса... и — вынесли, значит, историческое решение. Если Верховный Совет Украины, допустим... это решение поддержит, какая им, депутатам, разница, где сейчас Кравчук — в тюрьме, в кабинете или у бабы какой на полатях? Если — в тюрьме, то они, пожалуй... скорее проголосуют, Кравчук-то мученик, выходит, за «нэньку ридну» страдает...

— Знаешь, ты погоди! — Горбачев выскочил из-за стола, — погоди! Мне разные политики говорили, что раз они идут на выборы, им надо маневрировать. Теперь я вижу: Ельцин так маневрировал, что ему — уже не до маневров, уже не выбраться, приехали!

Он же был у меня перед Беловежской пущей, клялся что они там — ни-ни, только консультативная встреча, все!

Но если мы Ельцина — в Бутырку, на трибуну зайду я, буду убеждать, убеждать... надо — два, три часа буду убеждать и — беру инициативу... Я — на трибуне, Ельцин — в тюрьме, — чувствуешь преимущество? Ладно: Верховный Совет, допустим, что-то не поймет... так его тогда — к чертовой матери! У коммунистов, сам помнишь, люди к должности по ступенькам шли, а эти... клопы... повылезали кто откуда... хватит уже, все, на хрена, Саша, такая перестройка, если им уже и Президент не нужен?! У меня есть свои функции и ответственность, о которых я должен помнить! Значит, так: или мы выходим на какое-то общее понимание, или всех под арест — точка!

Александр Николаевич хотел встать, но Горбачев быстро сел рядом и вдруг коснулся его руки:

— Ну, Саша... как?

— Арестовать Ельцина... с его неприкосновенностью... можно только с согласия Верховного Совета. После импичмента.

— Я — арестую! Саша, арестую!..

— Если не будет согласия депутатов, — спокойно продолжал Яковлев, — это переворот, Михаил Сергеевич. И вы... что же? Во главе переворота... так, что ли? Кроме того, свезти Ельцина в кутузку у нас действительно некому.

— А Вадим Бакатин?

— Не свезет. От него по дороге пареной репой пахнуть будет!

Горбачев встал, открыл шкаф и достал из-за книг бутылку «Арарата».

— Ты меня не убедил, Александр! Мы в конституционном поле? А как же! В поле! Задумали — выходите на съезд. Я могу подсказать варианты. А они как пошли? Это ж — политический тупик, политическая Антанта, вот что это такое! Хочешь коньяку?..

— Коньяк я не очень... — вздохнул Яковлев, — лучше уж водку. У вас пропуск кем подписан, Михаил Сергеевич?

— Какой пропуск? — Горбачев поднял глаза.

— В Кремль. Его ж Болдин подписал, верно? А Болдин после Фороса прочно сидит в кутузке. Выходит, и пропуск-то ваш в Кремль недействителен, вот что у нас происходит... Не только арестовать... пропуск Президента в Кремль подписать уже некому...

— Мой пропуск на перерегистрации, — покраснел Горбачев.

— Но выход есть... — Яковлев сделал вид, что он глуховат, наслаждаясь, впрочем, как Горбачев ловит — сейчас — каждое его слово. — Ну, хо-рошо: они объявляют, что Союза нет. А Президент СССР — не согласен. Президент СССР готов уступить им Кремль, пожалуйста! Но он не признает их, басурман, извините! А работает — у себя на даче. Какая разница, где работает Президент? Кроме того, Михаил Горбачев остается Верховным главнокомандующим — эти обязанности, между прочим, с него никто не снимал. У Президента СССР — ядерная кнопка. Почему он должен кому-то ее передавать? А? И кому? Их-то трое, — кого выбрать? Как эту кнопку поделить, это ж не бутылка, верно? Наконец, самое главное... — Яковлев наклонился к Горбачеву. — Кого в этой ситуации признает мир, а? Ельцина, который приехал в Америку, вылез пьяный из самолета, помочился на шасси и — не помыв ручки — полез целоваться с публикой? Или Горбачева, своего любимца, нобелевского лауреата, — кого? Если Горбачев не признает новый союз, его никто не признает, Михаил Сергеевич, это как пить дать!

Горбачев кивнул головой. «Держится мужественно», — отметил Яковлев. Странно, наверное, но Горбачев стал вдруг ему нравиться; перед ним был человек, готовый к борьбе.

— Нурсултан улетел? Найди его во Внукове, в самолете, — где хочешь, но найди!

С секретарями в приемной Президент СССР всегда был самим собой — резким и грубым.

— В темпе вальса, ясно? Кто пришел?.. Я не вызывал!

Секретарь доложил, что в приемной — Анатолий Собчак.

— Ладно, пусть войдет...

«Несчастный, — подумал Яковлев. — Для кого он живет?..»

Мэр Ленинграда Анатолий Александрович Собчак знал, что Горбачев видел его кандидатом в премьер-министры страны.

— Какие люди, а?.. — воскликнул Собчак, пожимая Горбачеву руку. — Герои Беловежья! Здравствуйте, Михаил Сергеевич! А с Александром Николаевичем мы сегодня виделись... — добрый день.

— Ну что, Толя, — прищурился Горбачев. — Какие указания?!

— Прямое президентское правление, Михаил Сергеевич, что еще... — Собчак говорил простым, глуховатым голосом. — Радио сообщит о беловежской встрече не раньше пяти тридцати утра, но перед этим Президент СССР должен обратиться к нации. Зачитать указ о введении в стране чрезвычайного положения, распустить все съезды, Верховные Советы... — на опережение, только на опережение, Михаил Сергеевич, причем сегодня, уже сейчас!

Если нет Верховного Совета, беловежский сговор — всего лишь бумага. Самое главное: Указ Президента должен быть со вчерашней датой. А уж потом, среди другой информации, сообщить людям, что незнамо где, на окраине какой-то деревни, после охоты, встретились трое из двенадцати руководителей советских республик и (по пьяной роже) решили уничтожить Советский Союз. Сейчас они доставлены в местный медвытрезвитель, обстоятельства этой пьянки и количество выпитого — уточняются...

Казалось, что Собчак всегда говорит искренно.

— Слушай, слушай, — Горбачев посмотрел на Яковлева. — Это Толя Собчак, да? Тот Толя, который... когда меня уродовали Ельцин и Сахаров, бился, я помню, на всю катушку...

— Жизнь не так проста, как кажется, она еще проще! — воскликнул Собчак. — Кто-то мне говорил, Александр Николаевич, это ваша любимая поговорка?..

— Я, небось, и говорил, — усмехнулся Яковлев.

— Я в своем кругу, Михаил Сергеевич, — спокойно продолжал Собчак. — Жесткие меры. Очень жесткие! Пока Верховные Советы России, Украины и Белоруссии не утвердили беловежскую акцию, вы — Президент Советского Союза. Утвердят — вы никто! Но сейчас вы еще Президент. До пяти утра — Президент!

— Хорошо, — они подгоняют войска и стреляют по Кремлю! — возразил Горбачев.

— Еще чего? — удивился Яковлев. — Новая власть начинает с того, что отправляет на улицы танки, которые палят в законного Президента и Нобелевского лауреата, — да кто ж с ними после этого будет разговаривать? Не иначе как Буш, у которого собственные выборы на носу?

Секретарь доложил: Назарбаев.

— Нурсултан, — Горбачев кинулся к телефонам, — слушай меня, звони в республики, поднимай руководство, к утру должно быть их коллективное осуждение. С кем говорил? А... сучий потрох — понятно! Что Ниязов? Они что там? Все с ума посходили? Погоди, Нурсултан, не до шуток, на хрена ему, бл, свой самолет, он у меня в Москву на верблюдах ездить будет! А еще лучше — улетит на персональном самолете сразу в Бутырку, будет там... с другими пилотами... к посадке готовиться! В одной клетке Лукьянова повезем, потому что Форос, ты знаешь, под него натворили, а в другую — весь остальной зверинец скинем, я им такие смехуечки устрою, мало не покажется, забыли... забыли, елочки зеленые, кто их людьми сделал!

«Никогда Россия без тюрем сама с собой не разберется... — вдруг подумал Яковлев. — Никогда...»

— Давай, Нурсултан! Заявление — к четырем утра!

«Подарили Ельцину Россию!» — понял Яковлев.

«Что мы от него хотим? — задумался Собчак. — Просто мужчина в пятьдесят пять лет, вот и все».

— Ты, Толя, вот что: попов поднимай! Всех! Поднимай Патриарха! Пусть даст по полной программе! Его заявление должно быть сразу после моего!

— А если... не даст, Михаил Сергеевич?

— Да куда он денется! Рычаги всегда есть, тем более, на них...

«Странная у него особенность всех мерить исключительно по себе, — вздохнул Яковлев. — Люди-то разные! А для него все на одно лицо...»

Собчак кивнул головой и — вышел.

— Ты ужинал, Александр?

— А я... на ночь не ем. Так, творожку если... по-стариковски...

— Погоди, распоряжусь.

— Вам надо бы выспаться...

— Нет, нет, Саша, не уходи...

В комнате отдыха накрыли стол: холодный ростбиф, сыр, баклажаны и несколько полукоричневых бананов.

— Да... негусто... — протянул Яковлев. — Негусто...

— Супчик тоже будет, — покраснел Горбачев. — Я заказывал.

В Кремле было холодно. Погода озверела, — ветер бился, налетал на окна, покачивал тяжелые белые гардины.

Горбачев удобно сел в кресле:

— Я, Саша, пацаном был — все на звезды смотрел. Таскаю ведра на ферму... а на речке уже ледок... водичку зачерпну, плесну в корыто, а сам все мечтаю, мечтаю...

— Вы што ж это... хо-лодной водой ско-тину поили? — насторожился Яковлев.

— Нет, я подогревал, что ты... — засмеялся Горбачев.

— Тогда хорошо...

Господи, не был бы Горбачев предателем! Выгнать из Кремля и тут же отобрать машину, — ну что это, а?

Яковлев, конечно же, ревновал к Горбачеву («Я пишу, Горбачев озвучивает», — поговаривал он в кругу близких). Но еще больше, чем Яковлев, к Горбачеву ревновал Шеварднадзе: там, в Форсе, и — с новой силой — теперь, в эти декабрьские дни выяснилось, что у Горбачева нет команды, единомышленники есть, а команды — нет, что он — самый одинокий человек в Кремле.

Шеварднадзе мечтал возглавить Организацию Объединенных Наций: Перес де Куэльяр уходил в отставку, а по МИДу ползли слухи, что Шеварднадзе на посту министра вот-вот сменит Примаков.

Свой уход Шеварднадзе сыграл по-восточному тонко: он вышел на трибуну съезда народных депутатов и сказал, что в Советском Союзе «наступает диктатура» — не называя фамилий.

Генеральным секретарем ООН стал Будрос Гали, а Эдуард Амвросиевич, проклиная себя, перебрался в небольшой особнячок у Курского вокзала, где под его началом была создана странная (и никому не нужная) «международная ассоциация».

Говоря о «диктатуре», Шеварднадзе имел в виду Горбачева, но тут случился Форос. Шеварднадзе вроде бы оказался прав — он же не называл фамилий! Уступая просьбам американцев, Горбачев вернул Шеварднадзе в МИД: в «международной ассоциации» у Эдуарда Амвросиевича не было даже «вертушки»...

— Ельцин, Ельцин!.. — Горбачев полуоблокотился на спинку стула, — врет напропалую!

— С цыганами надо говорить по-цыгански, — зевнул Яковлев.

— Я, Саша, все... понять хочу: почему... так, а? Все орали: свободу, свободу! Дали стране свободу, а она... в благодарность, страна... гадит сама же себе. И где тут политический плюрализм, где общие интересы, где консенсус, вашу мать, если все идет под откос?

Яковлев с интересом посмотрел на Горбачева:

— В двадцать каком-то году, Михаил Сергеевич, барон Врангель... в Париже... говорил своей молоденькой любовнице Изабелле Юрьевой: «Деточка, не возвращайся в Москву! Россия — это такая страна, где завтрашний день всегда хуже, чем вчерашний...»

— Нет, ты мне все-таки объясни... — Горбачев снял пиджак и накинул его на спинку кресла, — кому я сделал плохо? Кому?! Дал свободу, — так? Получился позитивный результат. Сейчас... вон уже... идут сигналы со стороны прибалтийских республик, погуляли они по белу свету, а теперь в Прибалтике начинают искать формы тесного сотрудничества с нами...

Ведь тут, я скажу, надо смотреть вглубь. Ну куда еще столько танков? В мирное время, в восемьдесят пятом году, Советский Союз делает танков в два с чем-то раза больше, чем Сталин! И каждый танк — полмиллиона долларов. А ракеты... стратегические... больше миллиона. Так?

Яковлев кивнул головой: все, о чем говорил Горбачев, он когда-то сам говорил Горбачеву, только Михаил Сергеевич (как все талантливые, но поверхностные люди) часто выдавал чужое за свое — он просвещался на ходу, быстро забывая тех, кто его учил.

— Так откуда, спрашивается, взялся Ельцин? — вдруг подвел итог Горбачев. — Вот откуда? Ведь Ельцин — это народный гнев.

— Э... э... — удивился Яковлев. — Ельцин — не народный гнев, а народная глупость, извините меня!

— Так что, Саша, я сделал плохого? Что?!

— Сказать? — сощурился Яковлев. — Я скажу, Михаил Сергеевич! Плохо мы сделали самое главное — перестройку, вот что... Посмотрите на Ельцина! У него — кувалда в руках. А у нас, Михаил Сергеевич, перочинный ножичек... Оно, конечно, кувалда для страны страшнее, кто с этим спорит, но мы-то... перестройку... перочинным ножичком делали: резвились, резвились... и переиграли самих себя!

Горбачев встрепенулся, — в нем мелькнуло что-то злое, очень злое:

— К топору, значит, Русь зовешь?

— Топором, Михаил Сергеевич, у нас в деревнях до сих пор дома строят, — зевнул Яковлев, прикрывая ладонью рот. — Топор-то... в России... великая вещь...

— Да-а... — Горбачев ловко подцепил сыр, — представь себе: в Америке три губернатора встретились... где-нибудь на Аляске, в снегах... выпили водки, застрелили — от нехрена делать — местного зубра и решили, что завтра их штаты выходят из Штатов, что у них, бл, будет новое демократическое государство. И что Америка с ними сделает?

Яковлев захохотал — громко, от души.

— Правильно смеешься, — помрачнел Горбачев. — Их тут же сдадут в психушку, причем лечиться они будут за свой собственный счет...

Не сговариваясь, Горбачев с Яковлевым взяли рюмки.

— «Умри, пока тебя ласкает жизнь!» — усмехнулся Яковлев.

Закусили, помолчали...

— Беловежье — это второй Чернобыль, — заметил Яковлев, принимаясь за ростбиф. — Никто не знает, что страшнее...

— Страшнее Чернобыль, — махнул рукой Горбачев, — главный инженер... Дятлов, я даже фамилию запомнил, был у них связан с кем-то, то ли с ГРУ, то ли с Комитетом, хотя какая, хрен, разница! И умник какой-то, генерал (кто — не выяснили) отдал приказ: снять дополнительную энергию. Логика, — Горбачев потянулся за соком, — простая, советская: если завтра война, если завтра в поход, заводы можно вывезти, эвакуировать, а вот что им с реактором делать? Врагу оставить? Курчатовцы доказывают: реактор можно остановить, но в запасе надо иметь хотя бы сорок секунд, чтобы запустить дизель-генератор. Рубашка реактора начнет охлаждаться — пойдет процесс! А где их взять, эти сорок секунд? Где их найти? Вот Дятлов... по подсказке Комитета, видно... и упражнялся... по ночам. Восемь дизель-генераторов по восемьсот киловатт каждый! А пока они маневрировали — упустили запас защитных стержней, вот и все. Ну черт с ними... — я о Ельцине подытожу так. Ты, Александр Николаевич... хорошо знаешь: я — человек, который способен улавливать все движения в обществе и способен их нормально воспринимать. То есть: я не могу не реагировать на какие-то течения, тем более когда собираются руководители трех таких республик. Более того: я сейчас оставляю за пределами, что собрались только трое, и сразу объявляют, что не действуют все союзные структуры и законы, что Союз отныне «закрыт», — это я не признаю, это противоречит моим убеждениям! Но: есть предложения, есть политика, есть серьезные намерения иначе повернуть процесс — пожалуйста... то есть я, Саша, хочу, чтоб это все было осмыслено при принятии решения... — понимаешь?

На пульте с телефонами вдруг пискнула красная кнопка.

— Что?! — Горбачев подошел к столу.

— На городском — Ельцин, Михаил Сергеевич, — доложил секретарь.

— Ельцин?

— Так точно, на городском.

Горбачев крайне редко пользовался городскими телефонами.

— Погоди, а как его включать-то?

— Шестая кнопка справа, Михаил Сергеевич.

Шел третий час ночи.

— Вот так, Саша...

— Да...

— Звонит...

— Звонит.

— Может... не брать? Три часа ночи все-таки...

— Засранцы, конечно... — Яковлев зевнул. — Сами не спят и нам не дают...

— Не брать?..

— Да... Возьмите, чего уж там...

Горбачев снял трубку:

— Ну, Президент, здравствуй! Тебя, я слышал, поздравить можно? Новые полномочия схватил?..

Они по-прежнему боялись друг друга, неизвестно, кто кого больше.

Ельцин что-то говорил в трубку.

— ...Хорошо, а это как понять?! — вдруг закричал Горбачев. — Как?!.. Выходит, Бушу вы доложились раньше, чем Президенту собственной страны!..

Ельцин сказал что-то резкое, и разговор оборвался. Только сейчас Яковлев почувствовал, что в кабинете — очень холодно.

— Они говорят, Буш их... благословил... — медленно сказал Горбачев.

Он стал похож на ребенка.

— Вот так, Саша... Вот так...

«Сгорает человек, — подумал Яковлев. — Все!»

Через несколько минут позвонил Назарбаев: руководители союзных республик — все, как один, — отказались поддерживать Горбачева.

Утром, ближе к десяти, явился Собчак: похожую позицию занял Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II.

— «Милые бранятся — только тешатся», — заявил Патриарх...

Поздний ужин закончился тихо, Горбачев и Яковлев не сказали больше друг другу ни слова.

Цепная реакция предательства. Власть Горбачева оказалась карточным домиком.

...Почему, все-таки, у него не было друзей, а? — Горбачев все это время, весь 92-й, вспоминая (чуть ли не каждый день) декабрь 91-го, свою отставку, задавался именно этим вопросом: почему, все-таки, у него нет друзей?..

Были бы друзья, настоящие друзья, соратники, четкая, сильная, сокрушительная команда, — слушайте, да он и сейчас был бы царь, — нет что ли?

У него был один-единственный друг: Раиса Максимовна.

Один друг — это слишком мало для человека. Тем более — для Президента великой страны.

Смешно, конечно, но беседовать о главном, о делах, они с Раисой Максимовной могли только по ночам. Днем было некогда, тем более что, тогда, в декабре 91-го, Раиса Максимовна по-прежнему тяжело болела: рука двигалась, но плохо, зрение вернулось, но без боковых полей, справа и слева — сплошная белая пелена.

Горбачев знал: если «первая леди» молчит, отворачивается, когда он хочет с ней разговаривать, значит, ей есть что сказать, есть! Но если она скажет эти слова — все, конец.

Он приехал домой в пятом часу утра. Раиса Максимовна, только что вышедшая из больницы, не спала — просто лежала в кровати.

— Что, Захарка, боишься?..

— Ложись и засыпай, гулена-Президент! Потом поговорим. Мягкой тебе подушки...

Декабрь, декабрь... — самая страшная пора в ее жизни. Страшнее Фороса...

Захарка — лучше, чем Раиса, теплее. Зато Раиса — красиво!..

Они были обречены друг на друга, он и она, всей своей жизнью обречены... — мучились, тяготились друг другом, но страшились одиночества и друг без друга уже не могли.

Сон не идет...

План Яковлева был на самом деле неплох. Ельцина и беловежские бумажки — не признавать, функции Верховного главнокомандующего — не сдавать. Ядерную кнопку отключат, но это уже скандал. А Горбачев как действующий Президент СССР сразу начинает серию государственных визитов в страны «семерки» с широчайшим освещением этих встреч в мировой печати.

Самое важное: необходимо поручить Примакову (или Яковлеву?) провести неофициальные переговоры с американцами, лучше с руководством ЦРУ. Показать на конкретных примерах, что Ельцин, который блестяще выполнил (сам того не подозревая!) их послевоенный план по развалу Советов, уже опасен, уже смешон. Это, если угодно, русский вариант Президента Никсона, который, приняв на грудь бутылку «Black lable», очень любил (ближе к ночи) собирать свой аппарат на какие-то совещания и все время хотел кого-то бомбить — либо Советский Союз, либо Польшу (Никсон особенно не любил поляков).

Да, план есть, надо действовать, но там, за спиной у Горбачева, где всегда был тыл, потрясающий тыл, теперь — пустота и пропасть. Раиса Максимовна здесь рядом, но ее уже нет рядом с ним. Она уже — против него...

Таблетки в кабинете, в ящике стола. Она знала об этих таблетках. И Михаил Сергеевич знал, что она знает, почему он так тяжело спит и так тяжело просыпается.

Он стеснялся принимать эту гадость в ее присутствии. Даже здесь, у себя дома, он хотел быть сильным и красивым, хотел быть (оставаться!) Президентом.

«Ну что, встать? Кабинет этажом ниже... зябко, черт возьми...»

По утрам голова была очень тяжелой, но спасала рюмка коньяка. Ближе к ночи все повторялось один к одному, и так, считай, с весны, с этих озверевших шахтерских митингов, когда шахтеры, так докладывал Крючков, были готовы штурмовать Кремль.

— Ты куда, Миша?

— Я... я здесь. В туалет — и сразу назад... ты спи, спи... — он провел ладонью по ее волосам. — Спи, Захарка...

В последнее время все ласковые слова он произносил как-то заученно, без души, — по привычке.

— Поговорим, Миша.

— Давай, — прищурился Горбачев и зажег ночник. — Я это приветствую.

Как же она не любила, Господи, этот жесткий, пристальный взгляд — «взгляд Генсека», как она говорила!

Горбачев накинул халат и сел на краешек кровати.

— Миша... сейчас так ужасно... быть Президентом...

— Я не уйду, — оборвал ее Горбачев.

— Ты же ушел, Миша, — вздохнула она и повторила: — Ты уже ушел. Только не хочешь понять, что ты уже ушел, что тебя в Кремле уже нет...

Горбачев взглянул на нее исподлобья:

— Не влияй на меня знаешь...

— А... Кремль, должность... — продолжала она, — все уже... несерьезно, Миша. Нелепость какая-то. Вчерашний день.

Он встал, резко запахнул халат и тут же сел опять — на краешек кровати.

— Знаешь, я вот это слушаю... просто теперь не обращаю внимания!

— А ты обращай, Миша, внимание... — твердо сказала-пропела она. — То, что я скажу, никто не скажет, ты ведь это знаешь.

Он смотрел на жену совершенно затравленно.

— Эти перехлесты, сплошные... смешно уже... — наконец сказал он. — То, что видишь ты, можно только в общем плане сейчас сказать.

— В этой... уже сложившейся ситуации, Михаил Сергеевич, кто-нибудь из Кремля все равно Горбачева выкинет, — Раиса Максимовна повысила голос и в голосе опять появились интонации учительницы. — Хорошо, если не народ! Так могут по шапке двинуть... — и что ты, стрелять будешь в этих людей? А, Президент?! А если они с детьми придут? Выстрелишь — сердечко твое тут же и лопнет! Эту страну, Михаил Сергеевич, никто не выдерживает, в России все президенты рассыпались в маразме, все до одного... — Брежнев, Сталин, Ленин... Хрущев не успел, хотя был в двух шагах, все говорят. А погибать как Альенде в Чили... — ты что, дурак, что ли?

Раиса Максимовна дотронулась до руки Горбачева, но он вдруг резко одернул руку.

— Уходить нельзя, слушай! Ты что? Да ни в какую! Нагрузим общество — дальше что? Что... дальше?.. Такое начнется... и кто будет во всем виноват?

— Посмотри на меня, Миша. Я — инвалид.

Горбачев поднял глаза:

— Знаешь, не соглашусь! Я ж разговариваю с врачами, у них, я скажу, оптимизм, так что не подсекай меня, не подсекай! Сейчас надо мыслить в других категориях.

— Если ты не уйдешь — я погибну, — крикнула Раиса Максимовна, — слышишь? И ты тоже погибнешь... и Ира, и Катя... это вопрос времени!

Горбачев, сгорбившись, сидел на кровати.

— Этот бой не для нас с тобой, Миша, — она быстро взяла себя в руки. — Но Крючков был прав, прав... Люди, страна неплохо к тебе относятся, я это чувствую. Проблема в другом! Если ты — есть, Ельцин силен, нет тебя — Ельцин сдуется — все, нет его, Ельцина: сразу нет! Тут-то и окажется, что король у нас совершенно голый! А ты сейчас только его укрепляешь! Собой! Если лошадь долго стоит рядом с ишаком, она сама превращается в ишака!

— Это кто же ишак?.. — поднял голову Горбачев.

— Ты уйдешь, Ельцин долго не продержится. Его используют как таран, им стену пробивают... кремлевскую. А ты ушел — и все. Эти бурбулисы так его замутузят... Да он сопьется, он просто сопьется, дай срок! Вот когда страна опять призовет Михаила Горбачева! Все в сравнении познается! На фоне прости, этого чудища дремучего... ты будешь востребован в первую очередь, Миша. Все, вся страна поймут, что ты просто опередил свое время и в этом — твоя драма как исторической личности. Стране нужно дать возможность это понять, — она вдруг протянула к нему руки, — твоя Захарка знает, что говорит!

Как же он ненавидел эту певучую интонацию, Господи!

— Страна? Раиса, ты говоришь страна? Если я ухожу, страны не будет, ты ж реально смотри! Наоборот, нужен прорыв. А ты ориентируешься на углы, — если я ухожу, значит, я тоже подписался под беловежской брехней!

Горбачев взял стакан с кефиром, стоявший на тумбочке и нервно сделал несколько глотков.

— Ты не останешься, Михаил Сергеевич.

— Слушай, если Горбачев уйдет, он будет смешон!.. Отрекся от Советского Союза... — я не от трона, я от страны отрекаюсь, — это сейчас ясно, да?

В последние годы Михаил Сергеевич часто говорил о себе в третьем лице.

— Ты станешь смешон, если начнется гражданская война. Вот это я знаю точно.

— Они не посмеют стрелять.

— Посмеют. Ты Ельцина не знаешь!

Горбачев поднялся:

— Сейчас вернусь...

— Если хочешь заснуть, съешь булочку с маком! Хватит жрать тайскую отраву! Любая таблетка, Михаил, отличается от яда только дозой... — она встала. — Не дам! Иришка привезла булочки с маком, они там, внизу, в салатнице. Мак ешь хоть ложками, от мака уснешь!

— Хочу воды.

— Значит, пойдем вместе.

— У нас такое количество приисков, — Горбачев тоже встал и прошелся по спальне, — что при капитализме в СССР будут только богатые и бедные. Средний класс, слушай, не сумеет развиться. Богатые будут жить прежде всего за границей, потому что Россия для них это что-то временное — явился, выгреб прибыль и тю-тю, говоря по-русски. Вон Тарасов Артем, первый миллионер, уже поселился в Лондоне. И оттуда руководит. Нужна ему в России какая-то инфраструктура? Он в Волгограде, где у него бизнес, в магазин, в парикмахерскую не пойдет, у него Лондон есть! А как тогда средний класс подымется? Тупик? Тупик...

Раиса Максимовна подняла руку.

— А?.. Не то говорю?

Горбачев остановился.

— Миша, а почему ты не обратишься к людям? — вдруг тихо спросила Раиса Максимовна.

Горбачев по-прежнему сидел на краешке кровати со стаканом кефира в руках.

— В России нет народа, Раиса. Запомни это. Сталин отдрессировал его лет на сто вперед. Я бы обратился, конечно. Не к кому обращаться.

— Ты хочешь сказать... — Раиса Максимовна вдруг запнулась. — Ты хочешь сказать... с русскими можно делать все что угодно?

— Да. Абсолютно.

— Раньше ты так не говорил, Миша...

— Раньше я это... не понимал...

— И что же делать?

Горбачев поднял глаза:

— Думать будем... думать...

— Ты великий человек, Михаил Сергеевич.

— Так многие считают. В Америке. И еще — в Германии.

— Миша...

— Я гадок себе, — вдруг сказал Горбачев...

На всю жизнь он запомнил этот разговор...

Через полчаса Горбачев разговаривал по телефону с Президентом Соединенных Штатов.

Буш сказал, что он подробно осведомлен о беловежских решениях и посоветовал «дорогому Горби» все оставить как есть и «не влезать в это дело».

Так была поставлена последняя точка.

Передача власти произошла на редкость спокойно, даже как-то буднично. Первый (и последний) Президент СССР показал Ельцину документы из «особой папки», в том числе — секретные протоколы Молотова — Риббентропа о разделе Европы и материалы о расстрелах в Катыни. Потом передал ядерный чемоданчик и тут же пригласил Президента России на обед.

Ельцин подтвердил, что он исполнит все просьбы Горбачева: госдача переходит в его пожизненное пользование, ему будет выделен большой «сааб» с мигалкой, охрана, врачи.

«Прикрепленных» охранников, поваров и врачей Президент России сократил в десять раз: Горбачев просил выделить двести человек, Ельцин согласился на двадцать.

Было решено, что Михаил Сергеевич получит в Москве, на Ленинградском шоссе, здание для Горбачев-фонда, а через неделю, в январе, правительственный авиаотряд выделит ему спецборт для поездки в Ставрополь, к матери.

Горбачев попросил, чтобы его кабинет в Кремле пока оставался бы за ним. Он хотел спокойно разобраться с бумагами и вывезти на дачу личные вещи.

Договорились, что сразу после обеда Горбачев вызовет телевизионщиков и запишет свое обращение к нации.

Обедали втроем: кроме Президента России, Горбачев пригласил Александра Яковлева. Ему очень хотелось, чтобы за столом, рядом с ним, был бы кто-то из своих.

Ельцин пытался шутить, но быстро замолчал: настроение у всех было скверное. Так и обедали — в тишине.

Заявление Горбачева об отставке снимал первый канал. Ельцин предложил, чтобы уход Президента снимала бы команда Попцова, он не любил Егора Яковлева, но Горбачев настоял на своем.

Текст указа Президента СССР о собственной отставке лежал перед Михаилом Сергеевичем на столе. Пока телевизионщики ставили зонтики, рассеивающий свет и проверяли звук, Егор Яковлев подошел к Горбачеву:

— Михаил Сергеевич, сделаем так, наверное: вы скажете все, что хотите сказать, и тут же, в кадре, на глазах всей страны... телезрителей... подпишете указ об отставке.

— Брось, Егор, — махнул рукой Горбачев. — Чего церемониться?.. Сейчас подпишу — и все!

— Как сейчас? — не понял Яковлев.

— Смотри!

Горбачев взял авторучку и спокойно поставил под Указом свою подпись.

Наступила тишина.

— Все, — сказал Горбачев. — Президента СССР больше у вас нет.

— Ручку дайте, Михаил Сергеевич... — попросил оператор телевидения.

— На хрена она тебе? — не понял Горбачев.

— На память...

— А... держи...

Потом Горбачев быстро, без единого дубля, записал свое заявление:

«Ввиду сложившейся ситуации с образованием Содружества Независимых Государств я прекращаю свою деятельность на посту Президента СССР. Принимаю это решение по принципиальным соображениям.

...Я твердо выступал за самостоятельность, независимость народов, за суверенитет республик.

...События пошли по другому пути.

...Убежден, что решения подобного масштаба должны были бы приниматься на основе народного волеизъявления.

...Я покидаю свой пост с тревогой. Но и с надеждой, с верой в вас, вашу мудрость и силу духа. Мы — наследники великой цивилизации, и сейчас от всех и каждого зависит, чтобы она возродилась к новой современной и достойной жизни...»

Телевизионщики аплодировали.

Горбачев и Яковлев тут же вернулись в кабинет Президента СССР, теперь уже бывший его кабинет, и Горбачев не выдержал — скинул пиджак и повалился на диван:

— Вот так, Саша... Вот так...

По его лицу текли слезы.

Над Кремлем тих, в полной темноте, был спущен государственный флаг Советского Союза.

Через час над Кремлем так же тихо, незаметно был поднят флаг Российской Федерации.

Вечером, когда Михаил Сергеевич направлялся в сторону дачи, причем дорогу ему уже никто не перекрывал, в машину позвонил Андрей Грачев, пресс-секретарь экс-Президента СССР:

— Ельцин просил передать, что у правительства России нет возможности выделить борт для поездки в Ставрополь...

Утром, едва Горбачев проснулся, еще один звонок из Кремля, из его приемной:

— Михаил Сергеевич, в восемь двадцать появились Ельцин, Хасбулатов и Бурбулис, отобрали у нас ключи и ворвались в ваш кабинет...

— Что сделали?.. — не поверил Горбачев.

— Сидят у вас в кабинете. Похоже, они там выпивают, Михаил Сергеевич... Ельцин сказал, что вы здесь уже не появитесь, и всех нас... разогнал....

Руководители Российской Федерации действительно принесли с собой бутылку виски и распили ее — под конфетку — за рабочим столом бывшего Президента несуществующей страны.

«Пир зверей!», — махнул рукой Горбачев.

4

Явлинский понимал, что не только «Шелл», но и «Марафон-оуэл», другие американские и английские граждане, возможно «Эксон», заберут в свои руки (по сахалинской схеме) еще и северный шельф.

Заберут! Еще как заберут! Кто же упустит такой шанс? Англичане? Еще чего! Просторы России — как реванш за Индию, вот у кого имперское мышление — английский королевский двор, да еще с такими традициями, как у них, есть высший культ неравенства между людьми.

Явлинский очень хотел быть представленным Елизавете Второй.

Детская, совсем детская мечта: прокатиться по Лондону в карете с королевой, слева и справа — конные гвардейцы, шпаги, черные медвежьи шапки, ленты, королевская улыбка, бриллианты...

Явлинский всегда делил людей на обычных и фантастических.

Тянет его к себе чужая красивая жизнь! Тянет...

Королевский двор как личный пиар.

«Опять я не замечен с Мавзолея...»

Суммарные запасы сахалинской нефти — два миллиарда баррелей. «Шелл» будет выкачивать эту нефть десять-двенадцать лет, не меньше.

И еще — север? Баренцево море? И еще — Ковыкта, Сибирь?

Есть, конечно, системы со сложными мотивациями, но «Шелл», «Марафон-оуэл», «Эксон» — это рептилии.

Что у рептилии главное? Почему рептилия стала рептилией?

Главное у рептилии — аппетит!

Тепло в гостиной, очень тепло, хотя камин — электрический. Только сделан он так, что от настоящего не отличишь.

Интересно, в Москве, в этих новых богатых квартирах, есть настоящие камины?

Явлинский очень любил одиночество, тишину, свое кресло; он ценил покой, он умел им наслаждаться.

Сам с собой он был удивительно чистосердечен.

Задернуты тяжелые гардины, мягкий масляный полумрак, горит только один торшер...

Придет девчонка, обещала! Он — что? Привязался к ней? Все может быть, между прочим... — жизнь, как красное полотнище, а он, Явлинский, как бык на арене жизни; этот бой — насмерть, или бык, или тореадор, кто-то вот-вот погибнет, закон корриды, кто-то обязательно погибнет (тореадоры, к слову, редко доживают до старости). И он, Явлинский, один перед всеми, один — на этой арене. Набычившись — от злости. От непонимания. Но в бою! Один перед всеми, перед огромной-огромной толпой — один, но он может победить, он должен победить, он готов победить...

«Шелл» приходит на Сахалин, «Шелл» будет добывать нефть, но Россия потеряет миллиарды долларов.

Скорее всего — потеряет. Ничего не будет у России. Ни нефти, ни денег.

Явлинский заставил себя поверить, что очень скоро, лет эдак через двадцать (возможно и раньше) нефть вообще станет не нужна: мир изменит (точнее — перевернет) самое великое достижение ХХ века — термоядерный синтез.

Явлинский, Явлинский... — он всегда был поразительно одинок, этот человек. С детства, с ранних лет — и всю жизнь.

Да: термоядер — солнце. И оно, это второе солнце, наше второе солнце находится внутри самой планеты! Создатель подарил Земле вечную жизнь: солнце над планетой и термоядер скрытый в ядрах водорода, два солнца сразу...

Выписка из земельного регистра: Михаил Смотряев, сын Явлинского, является «собственником дома в Лондоне на улице Дерби-Хилл в районе Форест-Хилл»...

Пожалуйста, без вопросов о цене! В России никогда не правил закон, никогда, ни при Романовых, ни после, зато была благодать; всего-всего много и это все — можно схватить...

Ему очень надо убедить самого себя: то, что он сейчас делает, это не предательство.

Слушайте... У него есть другой выход? Давайте начистоту: Явлинский рожден стать, быть избранным Президентом России! Он знает (может быть — он один), как сделать Россию счастливой!.. Он долго, упрямо шел во власть и — победил. Пост заместителя Председателя Совмина — Павлова. Уже победа! Для парня из Львова! Но победа пришла с опозданием, Советский Союз — рухнул.

Вал работы и экономическая разруха остановили Явлинского. Что такое Борис Ельцин? Это присутствие вечности среди нынешний жизни! Ельцин предложил ему пост премьера, Явлинский хотел идти с программой под условным названием «тезисы Малея», подсказанной вице-премьеру Малею реформами Ден Сяопина: сельхозземли — в аренду, то есть отмена любой «уравниловки» среди крестьян. Далее: поэтапное разгосударствление, сначала — легкая переработка (сельская продукция: фрукты, овощи, зерно), потом — сфера бытовых услуг, жилищно-коммунальный сектор, такси, автобусный парк, грузовой транспорт, кафе, рестораны, магазины...

Самое главное — именные ваучеры, чтобы иностранцы не скупили!.. Так ведь и должно было бы быть, такой был принят закон. Но летом произошла подмена, причем за спинами депутатов, — ваучеры стали как те же рубли! Хотя если бы рубли! Борис Николаевич выгоняет Малея из правительства (через три года Михаил Малей умер, было ему неполных пятьдесят пять). Новые сподвижники Бориса Николаевича (Гайдар и Чубайс прежде всего) сразу убедили его, что ему лучше всего опираться не на народ, лучше всего опираться на бизнес. Мгновенно происходит смена приоритетов: Ельцина пугали народные массы. Он, Ельцин, вроде как вышел из этих людей, они вроде как боготворили Ельцина (в Ижевске, например, рабочий люд нес на руках «Волгу», в которой Ельцин приехал к ним на завод), но что такое ГКЧП, например? Люди били его касту, били начальников, партийных вождей... — а тут Явлинский, его план, его предложения, то есть медленный вариант реформ.

И Явлинский опять оказался не у дел.

«Шелл» сейчас — это костыль. Нужен реванш. И будет реванш, дайте срок. Главное: объяснить «Шелл».

Сначала — самому себе!

Гайдар заявил: «Григорий Явлинский страдает от явных изъянов в своем экономическом образовании...»

Мир — говно, и он становится говнистее с каждой минутой.

Нашел страдальца, коллега!

Явлинский по-человечески просил Гайдара о главном — познакомить его с Михаилом Сергеевичем, с Президентом страны.

Гайдар пообещал. Не сделал. Потом опять пообещал. И опять не сделал.

Вдруг — заявление про «изъяны». И что он, Явлинский, «это, увы, особый тип современного политика, Жириновский для бедных!»

Если и.о. премьера публично хамит, значит, — Явлинский с удовольствием вытянул сейчас ноги и устроился в кресле, — значит, эти товарищи, наши министры, чего-то боятся.

А чего? Ц-то они боятся? Знают, что он видит их насквозь?

Ну, видит... да. Отчаянные ребята, особенно Чубайс; они действительно очень похожи на большевиков-революционеров — людей «ошеломляющего действия», как всегда говорила Луиза Марковна, его бабушка.

Интересно, есть у этих парней сердца? Директор большого института в Зеленограде несколько месяцев кряду не мог выплатить своим сотрудникам зарплату и — покончил с собой. Он не мог иначе, совесть приказала. Таких примеров — не один и не два. Тяжелые реформы? Очень тяжелые. Отодвинуты: вся экономическая школа не только Советского Союза (великую страну построили, между прочим), но и мировые экономические школы, — Ельцин их отодвинул. В пользу секты Гайдара — по сути дела, фанатиков! 91-й год — смена политического строя. Исторический факт! Смена строя происходила без участия Гайдара. Более того, рядом с Ельциным этот молодой человек, Гайдар, смотрелся как-то чужевато. А кошмар 92-го? Вот это как объяснить? Нельзя ставить 91-й и 92-й рядом. Секта Гайдара, либерализация цен как единственно возможный путь развития страны? Так везде? Повсеместно? Во всем бывшем соцлагере: Венгрия, Чехия, Югославия? Нет, господа, врете: как у вас, в России, так нигде. Невиданные (в мире) шоковые реформы — это ваше, господа, исключительно молодежное изобретение!

Главный вопрос не 91-го, а 92-го года: ради чего сейчас весь этот кошмар? Какая цель? Ради чего опять в стране миллионы жертв? Ради «полной и бесповоротной» победы над коммунистами? Как раньше «красных» над «белыми»?

Какие лица у этих министров, слушайте: без выражения, без жизни; какая-то бесконечная фотографическая протоплазма! Сплошной серый фон, полное отсутствие (особенно Бурбулис) хоть какой-то мимической гаммы!

И почему, самое главное (кто объяснит?), почему в России нельзя было сделать так, как сделали наши соседи, Китай, где очень сильный средний класс, где уже сегодня, сейчас — тысячи долларовых миллионеров и где членство в партии совершенно не мешает (и не помогает, что важно) бизнесу?..

За построенные заводы раньше давали ордена и звезды Героев; Сталин и его соратники любили награждать. Сейчас за заводы убивают.

Сталин создавал, Гайдар продает; в 91—92-м в стране не создано (то, что начинали — почти все сейчас брошено) ни одного нового предприятия, ни одного, — Явлинский ненавидел Сталина, но еще больше он ненавидел весь этот нынешний педикулез! Всех граждан, своих ровесников, которые сами не понимают, что они строят, какую страну! В государстве происходит что-то страшное, необратимое, парни, особенно девочки, выглядят так (вот один из результатов!), что раньше за такие фото сразу сажали! У них, у его сверстников, в одночасье ставших министрами, инфляция — 2600% по году. Ничего, да? Но это все — закрытые темы. Если хоть кто-то заикнется о 2600%, сразу крик: «антиреформаторские силы»!..

Телефон звонит, — она?

— Я слушаю...

Она...

Ельцин — человек наивный, кто спорит, но если он верит таким, как Егор, это... как называется? Наивность?!

— При-вет, малыш. Через час? Быстрее — цто? Нельзя? А... надо. Да-да, надо быстрее! Такси бери, деньги у меня пока еще есть, вот так. Поднимешься с таксистом, деньги я сей-цас кину под половичок... резиновый... Там и возьмешь...

Явлинский аккуратно положил трубку.

Гайдар гордился перепиской с Нобелевским лауреатом Лоуренсом Клейном и с удовольствием, причмокивая губами, показывал — всем — его письмо.

Клейн аргументированно предупреждал Гайдара, что либерализация цен при советских зарплатах есть прямой путь России «в нищету николаевской империи». В России, говорил Клейн, будут миллионы «новых русских жертв» и Европа не сможет смотреть на это безучастно, тем более, что суд в Гааге пока никто не упразднял.

Гайдар ответил Клейну, что он, Гайдар, учился экономике по его лекциям, что он глубоко уважает Нобелевского лауреата, но в России, увы, такая обстановка, что им, министрам, виднее!

Послал, короче. (Вот и вся их переписка.) А что виднее-то?..

Гайдар пригласил Клейна посетить Россию через год-полтора — увидите, мол, наши успехи.

Увидит, ага. Если закроет глаза.

Он, Григорий Явлинский, устал повторять: деньги, накопленные за советское время (и совершенно неважно, как они накоплены), необходимо пустить сейчас на мелкую приватизацию. Как можно быстрее! Указать деньгам именно такой путь. Частная собственность на землю пока (пока!) в ограниченных размерах, лучше всего — аренда земли (с обременением и без права субаренды), особенно в Курской, Орловской, Белгородской областях, где чернозем. Приватизация, но исключительно мелкой собственности. Потом, через годы (пять-шесть лет), когда мелкий и средний собственник действительно окрепнет, научится зарабатывать, узнает настоящую цену денег, только тогда можно говорить о продаже заводов.

Но — по особому списку. И обязательно — с обременением, с заботой о людях, о «социалке», о «моногородах» (если уж лучшие российские заводы невтерпеж продать, то есть скинуть с себя, с государства, ответственность за них, за эти гиганты).

Существует мировой опыт, не стесняйтесь, господа молодые министры, откройте глаза! Англия, Франция, Япония, Китай, Швеция... — парни, присмотритесь, в экономических моделях этих стран сейчас много общего! А Чехия как идет? Венгрия? Польша?

Нет же, Гайдар просто «врубил шок», то есть все сделал (с людьми) исключительно по-русски.

«Эй, дубинушка, ухнем!..»

Получи, Россия! Вся страна — как большой самолет, который стремительно падает на землю. Надо же так ухитриться, да? набрать полный самолет неудачников...

Чудно, ей-богу: Гайдар отбирает у людей деньги, в магазинах, естественно, тут же появляются товары, — как им, товарам, не появиться, если все, что было у людей, все их сбережения «ухнули» в одну ночь?..

Слушайте, слушайте, — продукты на колхозных рынках были всегда! даже в блокадном Ленинграде на Сытном рынке было не так уж трудно достать молоко, это вопрос цены (молоко меняли на золото).

А он, Явлинский, сколько твердил московским гражданам, что свободные цены при старых, еще советских зарплатах... они сейчас почти не изменились... есть национальная катастрофа?

Или — правда, что Гайдар это безошибочная ставка Скокова? Логика прямая: Гайдар быстро доведет страну до нового ГКЧП, Ельцина скинут, появится другой Президент, но не Руцкой, разумеется, куда ему... — Юрий Скоков?..

Если человек революционер (то есть «придурок», как говорила бабушка Луиза Марковна), разве его, революционера, возможно остановить?

Революционеры книжек не читают, революционеры сами пишут книжки, — такие люди, как Егор, как Авен, как Чубайс, убеждены, что до них в Советском Союзе вообще ничего не было. Как идет современное летоисчисление с Рождества Христова, вот так и сейчас начинается новая эпоха, новый «русский век» — эпоха «нормальной экономики». Иными словами — все, что было до них — все должно быть уничтожено! Сама структура экономики, приоритеты, социальные и человеческие ценности... причем, все эти ценности должны быть уничтожены одним ударом!..

«Мы наш, мы новый мир построим, кто был никем, тот станет всем...».

Станет миллионером — в этом смысле. Или — новым «русским бедным», как получится. Третьего не дано, средний класс такими «приемчиками» (по слову Егора Тимуровича) не создается, — нет!

Явлинский пододвинул телефон, снял трубку.

Кнопочный телефон, подарок японцев. Как удобно!

— Ты не выехала? А ц-то ж... ты ждешь?

На другом конце провода слышался голос, похожий на детский.

— Значит, так: у нас контракт, верно? Но когда я скучаю, то я скучаю не по контракту. А скучать я буду... максимум до девяти, ты это пойми. Потом обижусь — и скучать уже не буду... — ясно? У великих — великие слабости, запомни это!

Явлинский положил трубку.

Интересная девочка, ведет себя так, будто влюблена в него, действительно влюблена, — это подкупает.

Егор, Егор... — этот человек даже в раю найдет что-нибудь плохое!

О! вот хороший абзац, — Явлинский вернулся к камину и взял в руки текст: «Одним из ярчайших воспоминаний детства у Григория Алексеевича, было, по его словам, то, как он, будучи еще мальчиком, пошел в магазин покупать футбольный мяч. И увидел, что не хватает одного рубля. С тех пор вопрос ценообразования, который оказался самым главным вопросом экономической науки, не покидал Явлинского...»

Он сам продиктовал свою официальную биографию. Женя, пресс-секретарь Явлинского, записала за ним слово в слово и передала текст советникам: пусть работают.

Советники — Кожокин и Зверев — создали художественное произведение: «Биография Явлинского Г.А.» И сегодня утром передали ему текст — исправленный и дополненный.

Прочитанные главки (каждая страница — новый сюжет), Явлинский скидывал на пол — текст ему нравился.

«С августа 1991-го по просьбе Ельцина я согласился стать заместителем председателя Комитета по оперативному управлению народным хозяйством СССР. Через Комитет проходила вся информация о том, что происходит в стране и, в частности, на потребительском рынке. Кроме того, мы контролировали всю гуманитарную помощь, которая шла в СССР. И как участник этой работы заявляю: да, в стране были большие сложности, в магазинах — хоть шаром покати, но признаков голода не было. Разговоры о том, что с каждым часом приближалась окончательная катастрофа — сильное преувеличение...»

Явлинский задумался, потом потянулся ручкой и вычеркнул слово «окончательная».

Тишина, за окном — Москва в огнях, ночью этот город выглядит намного лучше, чем днем; тишина такая, будто мир сейчас умер.

Явлинский любил работать с текстами, но сейчас отвлекся: тяжесть в голове, он стал быстро уставать, он уже чувствует (рано, да?) свой возраст. Под глазами — черные мешки, верный признак того, что почки работают на износ...

В карете по Лондону... — цок-цок... Кто из этих умеет носить цилиндр? Гайдар? Шумейко? Может быть — Полторанин, прости Господи! Да-да, когда-нибудь именно он, Явлинский, войдет во все мировые клубы, дайте срок!

Чубайс намекал, что его приглашали в «Совиной рощу». Врет? Интересно: «Шелл», этот народ, нефтяники, в «Совиную рощу»... вхожи?

Явлинский всегда интересовался «мировым правительством» — по-детски.

Правительство миллиардеров. Оно существует? По логике вещей — должно быть.

Говорят (он слышал), люди съезжаются в «Совиную рощу» только два раза в год, — это не Бильдербергский клуб, конечно, «Совиная роща» — центр планеты!

Крайне любопытно: мировые цены на нефть, на газ, на алюминий на золото... все решается здесь, в «Совиной роще»?

А еще говорят — биржи, биржи...

Явлинский встал, прошелся по комнате. Как хочется ласки, Господи! Как хочется чего-то человеческого, пусть и за наличный расчет, но человеческого!..

«Ты... знаешь кто?.. — кричала девчонка в прошлый раз... он давал какие-то советы, ей бы, идиотке, их услышать, его советы, так нет же... взбрыкнула: ты, орет, просто жестокий нытик, вот ты кто!..»

Явлинский обиделся, поджал губы (он вообще обидчив), это у него с детства. Он всегда ужасно боялся насмешек, унижения, жестоких шуточек... и — всегда, между прочим, был на заднем плане, даже на всех школьных фотографиях; чем незаметнее — тем ему спокойнее...

«Шелл» и Сахалин не давали покоя.

Да, небожитель все предусмотрел на земле: углеводороды рано или поздно иссякнут, люди, человечество выгребут их без остатка, все заберут, под гребенку, даже уголь.

Как же это не видеть, как?.. термоядерный синтез перевернет планету, вопрос времени, Явлинский чувствует: термоядерные электростанции появятся уже в 2008-2010 годах, сейчас все к этому идет, — и зачем тогда России нефть? А? Не слышу! Зачем?!

В начале века нефть обязательно поднимется в цене. Мировых запасов нефти — все меньше и меньше, а Китай (социализм с «китайским характером», то есть — капитализм, обращенный лицом к народу, а не задницей, как в России), — так вот, Китай, Индия, Австралия, Малайзия, Бразилия, страны Европы... — все они быстро развиваются. Выкладывать огромные деньги за нефтепродукты никто не хочет. Выход — только один: термоядерные электростанции.

Слушайте-слушайте (о! как же Григорий Алексеевич любил это свое «слушайте-слушайте!), — коль скоро «Шелл», все эти самонадеянные английские и американские парни, которые если и умеют что-то (если умеют!), то всего лишь тупо, по старинке, качать нефть, если у них совершенно нет аналитики, если они плохо понимают, на самом деле, в каком веке живут... — слушайте, как же не воспользоваться сейчас чужой глупостью?

Если термоядер — на подходе, значит, «Шеллу», всем этим англичанам-американцам, нужно в пояс поклониться, в пояс... — пусть приходят на Сахалин, пусть приходят куда угодно — в Ковыкту, в Мурманск, да хоть в Москву или в «ордена Ленина и ордена Октябрьской революции город Санкт-Петербург», как объявляют сейчас на рейсах «Пулковских авиалиний»! Мы с удовольствием скинем вам нефть, потому что в нефти скоро все равно не будет надобности. Милости просим. Добро пожаловать! У нас появятся рабочие места, появится зарплата, ведь сейчас — совершенно ничего нет, весь Южно-Сахалинск — стоит!

Главное — успеть. Протащить закон через Верховный Совет. Даже если «Шелл» просто заберет у нас нефть, если мы, Россия, за нефть вообще ничего не получим... рабочие места, какая-то зарплата... — разве уже это не благо для государства?

А если вдруг с термоядером будет как в том анекдоте?

Бог: «Что тебе — ящик водки или вечную жизнь?»

Мужик: «Ящик водки! Все равно через семь миллиардов лет Солнце погаснет!..»

По формальной логике «Соглашение о разделе продукции» выглядит, достаточно безобидно. Приходит инвестор, тот же «Шелл», его никто не освобождает от налогов и пошлин, но «Шеллу» предоставляется отсрочка. И в этой отсрочке все дело! На сколько лет? На двадцать? На тридцать? Никто не знает. Формально — до тех пор, пока месторождения, в данном случае — «Сахалин-2» и «Сахалин-3», не выйдут на рентабельность хотя бы в 15-20%. То есть пока не окупятся их затраты.

А когда они выйдут на себестоимость? Через сколько лет... или десятилетий? Когда у них будут... эти самые 15—20%?

Никто не знает. Скорее всего — никогда.

Так что, Россия, выходит, вообще ничего не получит, — ни копейки? Ни нефти, ни денег?

Да все может быть.

Явлинский понимал, — в российских министерствах и ведомствах все еще нет экспертов, которые в полной мере могли бы защитить интересы своей страны. Новое это дело — рынок, некому провести хотя бы предварительное «администрирование» расходов «Шелла». Прикинуть (вместе с англичанами), какими же, все-таки, окажутся их реальные затраты на сахалинском шельфе.

Главная проблема: оператор «Шелла», наспех слепленная контора «Сахалин-энерджи», кому Россия официально передает сейчас все права на СРП, не юридическое лицо.

Кто они, эти люди? Никто не знает.

«Сахалин-энерджи» даже компанией назвать нельзя... — этакая живопырка, зарегистрированная на каких-то там островах. По сути — офшорная фирма-однодневка.

И этой «однодневке» Россия передает сахалинскую нефть на миллиарды, если не на десятки миллиардов долларов!

Почему в качестве субъекта СРП нельзя, к примеру, зарегистрировать сам «Шелл»? Гигант, у которого — множество активов? Если вдруг началось жульничество, если расходы завышены, причем злонамеренно, с «Шелла» можно и спросить, у «Шелла» — крупные активы, «Шелл» ответит. А «Сахалин-энерджи»? Ведь «Сахалин-энерджи» — это «Шелл» под псевдонимом, но юридически «Шелл»-то здесь ни при чем!

Пролетит Россия! Без всего останется! Нефть и газ выгребут, денег не дадут!..

Да, еще раз: все может быть.

Теперь вопрос: если «Шелл» будет грабить Россию точно так же, как они, эти парни, гуляют сейчас по Нигерии... — значит, небольшой домик для детей Григория Алексеевича в Форест-хилл есть обыкновенная взятка?

Явлинский поежился: тепло, камин, но словно озноб какой-то и — мысли, опять мысли...

Телефон! Господи, почему, все-таки он так орет, этот телефон? Надо убавить звук, это ведь квартира для отдыха, для тишины, между прочим!

— Алло.

В телефоне стоял уличный шум.

— Григорий Алексеевич...

— Алло...

— Григорий Алексеевич...

— Я.

— Мельников... Мельников говорит... Григорий Алексеевич!..

В телефонной трубке играла музыка, где-то рядом, судя по всему, был ресторан.

— Андрюша... — ты!

— ...он, Григорий Алексеевич! Он самый!

— Слушай, я уже жалею, что у тебя есть этот номер! Ей-богу!

­— ... не жалейте, шеф.

— Случилось что?..

— Так точно. Случилось. Могу приехать?

— А ц-то случилось?

— Не хочу по телефону.

— Ал-ло!

— Я здесь, здесь... Григорий Алексеевич... Вы... вы меня слышите?

— Ты так орешь, тебя и глухой услышит. Ты где? на Северном полюсе?

— Я — с Барвихи. Говорить по телефону не могу, Григорий Алексеевич!

— Пац-цему, интересно?

— Бздю, Григорий Алексеевич! Причем сильно. Как никогда. Бздю говорить по телефону. Александр Васильевич Коржаков — все слышит! И не он один!

— Ты, Мельников, между прочим, живешь в свободной стране, хочу тебе заметить. В стране демократии.

— Это кто сказал, Григорий Алексеевич?.. — его голос действительно был где-то очень далеко.

— Газеты пишут. Я сам в «Известиях» читал.

— Шеф, через час подлечу.

— Ну... нет уж. У меня другие планы, извини. Или, — Явлинский на секунду задумался, — или... входи тогда без звонка. Просто ручку поверни, дверь будет открыта. И скромно жди меня в приемной. То есть, в гостиной.... — поправился Явлинский. — Я когда-нибудь выйду.

— Спасибо за доверие.

— Ну давай... черт с тобой. Через час?

— Так точно.

— Слушай, ты уж сильно-то не торопись! Я просил бы учесть, это только у тебя всегда что-то случается... — Явлинский положил трубку и подошел к окну.

Да, безусловно: «Шелл» предложил Ельцину, России, ту же модель, по которой «Шелл» работает в Африке. Настоящими разработчиками СРП являются крупнейшие мировые концерны, а оператором — никому не известная оффшорная фирма! Хасбулатов — экономист, на кривой козе его не объедешь, рядом с ним — грамотные ребята; привлекут Глазьева, Починка, вмешаются Рыжков, Маслюков, другие коммунисты, — слушайте, очень важно (и «Шелл» выделяет средства) подготовить не только идеологическую базу для работы в России англо-американских гигантов, но и объяснить (всем!) государственную мотивацию перехода российской нефти под юрисдикцию империи Джона Дэвисона Рокфеллера, его корпораций.

Великий человек, Джон Рокфеллер! Схватил все сливки мира в один кулак, в первую очередь — нефть.

Это он сказал: черное золото.

И намертво привязал к нему, к «золоту», доллар — тусклую полузеленую бумажку, ставшую, благодаря Рокфеллеру, мировой валютой.

Рокфеллер понимал, что бороться с естественными монополиями, то есть с ним, с его... из воздуха (точнее — из нефти) получившейся империей — противоестественное дело! Но в Соединенных Штатах — жесткое антимонопольное законодательство, Рокфеллер не стал спорить с Соединенными Штатами, себе дороже. Он просто взял ножницы и разрезал «Стандарт ОЙЛ» на семь «дочек» с красивыми названиями, сразу объявив их, свои «дочки», «транснациональными корпорациями»...

Явлинский вздохнул и снова взял в руки листочек.

Слушайте... ну не идиоты, а? отметили в биографии, что в 91-м, на встрече в Токио, Явлинский заявил, что Шикотан, Хабомаи, Итуруп и Кунашир должны быть возвращены Японии... Премьер Кити Миядзава тут же назвал Явлинского «основным кандидатом на пост Президента России»!

Вот зачем это писать?

Явлинский раздражался по любым мелочам; иной раз казалось, что он делает это нарочно, что ему охота себя разозлить и что раздражение ему необходимо, тогда в нем просыпается какая-то сила... — карандаш гулял по тексту, все быстрее и быстрее...

Рокфеллер — это все. Они везде, его «дочки» и «сыновья»! Это весь мир. Хочешь быть Президентом России? Тогда встань рядом с теми, кто пишет правила. Или — ты не будешь Президентом России, Ельцин — последний, кто проскочил дуриком, — последний!

Разве могут быть еще какие-то неожиданности?

Надо же всем объяснить, пиарщики!.. дети Явлинского уезжают в Англию, потому что в России им (как и ему) постоянно угрожает опасность.

Кто-нибудь поверит.

Хотя, слабо... слабо... — их что, в Лондоне, достать не могут?..

Явлинский знал: «Шелл» и их коллеги замахнулись сейчас не только на Сахалин, если бы! Они ставят сейчас вопрос о двухстах пятидесяти двух месторождениях. Иными словами, хотят забрать всю российскую нефть и весь российский газ, аппетиты у англичан немереные... — Хорошо, на подходе термоядер, значит, нефть будет нужна, в конце концов, разве что для производства колготок; чтобы убедиться в этом досконально, Явлинский специально съездил в Харьков к Олегу Лаврентьеву, последнему из ныне здравствующих авторов русской водородной бомбы!

Потрясающий старик. Пришел к нему в гостиницу в валенках, в каком-то немыслимом полушубке. Отказался от ужина в ресторане («борщ я сегодня уже ел...»), хотя был, как выяснилось, голоден... В 46-м, сразу после войны, сержант-радист Лаврентьев, служивший на Сахалине, прислал в Москву, в Кремль, «лично товарищу Сталину», школьную тетрадку с расчетами «бомбы синтеза», как он ее называл, — водородной бомбы.

У парня — семь классов образования и два года фронта. Там, на Сахалине, в библиотеке воинской части, где есть (остались от японцев) американские научные журналы, он рассчитывает по вечерам водородную бомбу... — так бывает?

Первое письмо сержанта Лаврентьева потерялось. А вот второе очень быстро дошло до адресата​, причем Сталин, судя по жирному синему карандашу, тетрадочку листал.

Сначала на Итуруп, где служил Лаврентьев, прилетел из Южно-Сахалинска инженер-полковник. Дал Лаврентьеву какие-то задачки, внимательно посмотрел, что получилось. Потом — более сложные задания, только для радиста Лаврентьева все это — чушь собачья, но Лаврентьев молчит: перед ним полковник, все-таки!

Через день Лаврентьева вызывают в Южно-Сахалинск, снова экзамены, и через неделю, спецсамолетом, его отправляют в Москву — к Ванникову и Курчатову.

Экзамен выдержан!

В кабинете у министра Ванникова руководитель советского атомного проекта Игорь Васильевич Курчатов (человек — государственная тайна, между прочим), знакомит Лаврентьева с Андреем Сахаровым. Через день Лаврентьева и Сахарова привезли к Берии, но разговор получился недолгий. Бывшему сержанту Лаврентьеву выделили «персоналку» с охраной, трехкомнатную квартиру в центре Москвы, а по вечерам у него — учеба в МГУ, ведь у парня нет высшего образования (его зачислили сразу на третий курс). И — бомба, бомба, с семи утра каждый день, все в его жизни подчинено бомбе — без выходных.

Явлинский узнал о Лаврентьеве от англичан, компания «Би-би-си» готовилась к съемкам документального фильма, — этот человек (он не был даже академиком) изобрел знаменитую «колбу» для водородной бомбы, когда топливо «живет» в бомбе, не сжигая при этом ее оболочку. Одним словом, термоядерный синтез — возможен!

В своем кругу Явлинский говорил о термоядерных электростанциях, о электромобилях не как экономист, нет — скорее как философ, объясняя всем, что человек самозародился на планете, зависящей полностью от солнца, еще и для того, чтобы земля, сама земля, стала бы, наконец, солнцем!

...Да, уже существует прогноз «ЭПИ-центра», любимого детища Явлинского. Прогноз, разумеется, «для служебного пользования», для своих: «Шелл» нанесет такой удар по Сахалину... по людям, по экологии, что его последствия можно будет сравнить только с атомным взрывом. Труба с нефтью, которая идет с запада на восток по поверхности, погубит десятки сахалинских рек и речушек с лососем, неркой и горбушей. Они быстро превратятся в болота, а стада оленей, десятки тысяч голов, останутся без летних пастбищ, ибо как оленям подойти к кормам, если через весь остров по поверхности, по земле идет огромная толстая труба...

Сахалину грозит голод. Ельцина обманули: он согласен на СРП, но в обмен на то, что Сахалин, губернатор Фархутдинов, отказываются от подачек из центра, то есть от трансфертов. Ельцин уверен, что «Шелл» будет кормить Сахалин от разработок, но когда, где «Шелл» кого-то кормил? Танкеры с сахалинской нефтью пойдут по всему миру, а Сахалин остается с дровами, деревни — с печками, где-то и с «буржуйками». И «Шелл» будет внаглую, на глазах у всех, злонамеренно завышать свои расходы, включая в них все, что угодно. Покупку в Канаде старых, давным-давно списанных платформ, приобретенных (по документам) втридорога, разумеется. Квартиры для нефтяников в Южно-Сахалинске, чья цена завышена в сорок раз, консультации с западными (исключительно) специалистами с бюджетом в сто сорок миллионов долларов (это что же за консультации такие, да?). Специальные вагоны в местной электричке «только для «Сахалин-энерджи» (простых сахалинцев в этот красивый мягкий вагон не пускают, у них здесь же, в электричке — другие вагоны, с выбитыми стеклами, с разодранными лавками), чартеры с девочками на выходные в Сеул и даже — даже! — выступление духового оркестра в Корсакове 9-го мая... — «Шелл» не скрывает, действительно не скрывает, что ему крайне выгодно максимально увеличить собственные расходы, ибо Россия за все платит не деньгами, а нефтью, постоянно растущей в цене.

Вот-вот — уже хорошо, отличная деталь для биографии: когда он, Гриша Явлинский, впервые влюбился, «такое сильное... у него было чувство, что он даже есть не мог. Сидит Гриша за столом, положит ему Луиза Марковна картошку с луком, а Гришенька думает о девушке, только о девушке: «Какая она чудная! Красивая! Умная!...»

Надо бы заказать фотопортрет: дождь, Явлинский в плаще, но с букетом роз. Серый фон — и белые розы. (С подсветкой).

Он идет к людям, к своим избирателям: белые цветы на фоне дождя.

Слушайте, Бориса Ельцина можно представить с букетом? А Чубайса? Полторанина? Грачева? Кто там есть-то еще? Ерин? Бурбулис? Коржаков?

Ну не идиоты, а! — Явлинский опять потянулся за шариковой ручкой. Зачем, черт побери, сообщать в биографии, что из КПСС он вышел только в дни путча? Скажите умнее, пиарщики: заявление о выходе подал... допустим — 16-го августа, может быть — 17-го, вроде как... что-то предвидел... предугадал...

— Я ведь чувствовал... что-то произойдет! — говорил 19 августа Явлинскому опытный Александр Николаевич Яковлев.

— Интуиция, да? — интересовался Явлинский.

— Знаешь... здороваться, черти, перестали. Идет Язов по коридору и — ни гугу, куда-то поверх тебя смотрит...

Тогда, в путч, здорово подвел Полторанин: утром 19-го августа Явлинский приехал в Белый дом, чтобы передать Бурбулису свое заявление о выходе из КПСС.

В кабинете Бурбулиса сидел Полторанин — совершенно пьяный.

— Ну, ты молодец, — возмутился Полторанин, прочитав бумагу, — нашел ответственный момент. Здесь что? Райком партии, что ли?

— Напечатайте, — попросил Явлинский.

А ему куда было ехать с заявлением? Может, к Горбачеву, в Форос?

Заявление Явлинского о выходе из КПСС было опубликовано в газетах уже после путча, то есть катастрофически поздно.

Почему его так не любят, а?

«Нет уж, послушайте, господа: вы — вы все!.. — Явлинский воткнул палец в пустоту, — вы хоть что-нибудь знаете о термоядере? Ну?.. Говорите!

Там, в Белом доме, подвыпивший Полторанин бормотал:

— Ты, Гриша, маневренный очень... Юркий такой... паровозик... из тебя получился...

«ЭПИ-центр» подсчитал: к 2010 году население России сократится на 6—7 миллионов человек, хотя армия чиновников (вроде как государственных людей) увеличится вдвое. Слабая власть не может без чиновников! Слабая власть считает, что чиновники — это ее сила, хотя чиновники как раз главные предатели!

Далее: средние доходы населения даже к 2010-му не поднимутся (в золотом эквиваленте) до уровня эпохи Брежнева. На 35-40% в стране сократится количество организаций, выполняющих научные исследования. И дошкольные учреждения сократятся вдвое, зато число приютов для детей вырастет в два с половиной раза...

Качество медицинского обслуживания свалится до 75%, при том, что тяжелых заболеваний, включая онкологию (рак — болезнь обиженных) станет в разы больше. У младенцев появятся такие заболевания взрослых, которых не было сроду, в том числе и диабет.

Гайдар, все эти парни, не владеют прогнозом, — так?

Впрочем, если инфляция — 2600%, о чем с ними говорить?

Показывать Мельникову девушку не стоит, конечно: он, во-первых, донжуан, во-вторых — трепло...

Способный малый, Мельников, но вороватый, к деньгам лезет, как мухи к дерьму.

Явлинский не умел зарабатывать, у него это плохо получалось, зато он всегда тяготел к бизнесменам: очень любил успешных людей.

Ему импонировал Андрей Дробинин, «человек с клыками волка», как Дробинин сам себя называл. Но больше всех Явлинский подружился с Владимиром Гусинским, владельцем «Мост-банка». Казалось бы, — разные люди, Явлинский и Гусинский, но между ними не было «недоумений», как выражался Гусинский, хотя в Москве хозяин «Мост-банка» вел себя просто как император всея Руси.

Гусинский «коллекционировал знаменитостей»: Филипп Бобков возглавлял в «Мост-банке» службу безопасности, причем легендарного «комитетчика», генерала армии, не смущал, кажется, даже тот факт, что Гусинский давно был известен Лубянке как карточный шулер. «На прикормке» у Владимира Александровича находились и другие известные люди, в частности, новый руководитель московских чекистов Евгений Савостьянов, — «Гусь» скупал чиновников с размахом.

Явлинский быстро договорился с «Мост-банком» о финансировании «ЭПИ-центра» и его экономических программ. Разве журналисты, депутаты — не важно кто... (люди с именем имеется в виду), рискнут взять на себя смелость и публично заявить, что этот молодой наглец — Гусинский — купил его, Григория Явлинского, с потрохами?!

Явлинский умел — и любил — беседовать с самим собой, очень любил эти внутренние монологи... — тот же Гусинский постоянно обращается с просьбами, но ведь это просьбы, это не взятка... — правда, Гусинский разместил «ЭПИ-центр» в здании мэрии на Новом Арбате и исправно платит за аренду этих площадей.

Но — еще и еще раз, пусть все знают: главная черта Явлинского — быть Явлинским.

Он — от слова «явление». Такие люди — не продаются!

Поэтому «Соглашение о разделе продукции» и маленький домик в Лондоне — разные вещи, совершенно разные: Явлинский и «ЭПИ-центр» создают (вместе с англичанами и американцами) идеологию существования в России минерально-сырьевого комплекса, иными словами, выполняют серьезную работу, «Шелл» за это вознаграждает... — что здесь плохого?

Явлинский вдруг почувствовал, что он очень голоден, но в холодильнике — только молоко, в котором, судя по всему, нет молока. Иначе почему оно целый месяц не портится?..

Какие глаза у Геннадия Бурбулиса, а? Как у привидения, честное слово! Бурбулис только что дал интервью «Московскому комсомольцу»: «За годы пребывания в российской политике, Григорий Явлинский палец о палец не ударил, не сделал ничего, кроме постоянного, непрерывного словоговорения...» И еще, еще: «С Явлинским никто, ни о чем, ни разу не договорился. Он — эго, он недоговороспособен, патологически недоговороспособен. Явлинский мне больше всего напоминает Васисуалия Лоханкина. Тот, помните, лежал на диване, ни хрена не делал, но много рассуждал о судьбах русской интеллигенции...»

Эти граждане думают, что он — обычный завистник, что цель его статей и интервью — царапнуть их самодовольный мир?..

Не так. Речь вообще о другом, — если бы не Егор Тимурович в 91-м, в России все равно был бы (у власти) такой же человек, как Гайдар, ибо в 91 м таково было состояние общества.

Не в Гайдаре дело. В нас.

Да, — коль уж на то пошло, главная проблема России заключалась не в Сталине, конечно, — в нас. В каждом из нас.

Сталин построил великую экономику (как и Гитлер, кстати говоря, точнее, в тандеме с ним, Альберт Шпеер, министр вооружений, который в четыре раза — с 42-го — увеличил объем вооружений Третьего рейха). Сталин раздул народ, в этом его несомненная заслуга перед страной, нация (русские прежде всего), научились себя ценить, но речь сейчас о другом. Если бы Адольф Гитлер проиграл бы в Германии кому угодно, пусть даже Эрнсту Тельману, если бы коммунист Тельман стал бы канцлером, вторая мировая началась примерно бы в те же сроки и была бы такой же кровавой. Реванш за Версальский договор, когда вся нация (великая нация) задавала себе один и тот же вопрос, главный: ради чего, все-таки, мы, немцы столько лет воевали в Европе? Ради чего там, в России, великая Германия, страна Гёте и Шиллера, только что похоронила сотни тысяч своих сыновей?..

Нельзя так оскорблять людей. Задеты самые глубины национального самосознания, национальной гордости, задеты такие струны души, на которых нельзя играть... — сначала вся планета увидела факельные шествия, потом, очень скоро, в людей полетели бомбы, появились концлагеря, газовые печи, а просвещенная немецкая нация с удовольствием надела мундиры с символикой рейха.

Перед Явлинским была бутылка красного вина. Он очень любил виски, но вчера из Краснодара прислали «Вина Кубани», целый ящик. Выкидывать жалко, передаривать стыдно!

Ужасно... если ты наливаешь исключительно сам себе.

Тема его кандидатской — «Совершенствование разделения труда рабочих химической промышленности».

Вычеркнем. Кому это интересно, слушайте?

В 79-м Явлинский познакомился с Львом Федоровичем Лосевым, директором театра им. Моссовета. Великолепные московские актеры долгие годы, еще с фурцевских времен, шефствовали над шахтерами в Щекино.

Явлинский работал в министерстве угольной промышленности, был на хорошем счету в профкоме, выпускал стенгазету и все время писал прожекты... вот молодцы, отметили в биографии... он «быстро пришел к выводу, что никакого способа организовать труд рабочих так, чтобы они достигали бы большей производительности труда не существует»! То есть: профком профкомом, но на самом деле Явлинский слонялся по жизни без дела. Лев Федорович очень гордился, что не кто-нибудь — сам Анатолий Эфрос, выдающийся театральный мастер, восстанавливает в театре им. Моссовета старый спектакль «Дальше — тишина» с Фаиной Раневской и Ростиславом Пляттом в главных ролях, — разумеется, Лосев тут же потащил «представителя министерства» Григория Явлинского в зрительный зал.

Плятт плохо себя чувствовал, забывал текст, Раневская хулиганила: «Я с этой плятью... играть не буду!..» Улучив момент, Явлинский протянул Фаине Георгиевне свой паспорт — для автографа, Фаина Георгиевна опешила («Зачем же пачкать интимные вещи?..»), и вдруг громко, на весь зал предложила Лосеву и... «...вам, вам, молодой человек... вас как зовут-то?..» пообедать вместе с ней в «Пекине»...

— П-понимаете, — Фаина Георгиевна чуть заикалась, говорила с баском, — п-понимаете, друзья мои, есть о-одной в ресторане... эт-то все равно, что срать вдвоем!..»

Явлинский вздохнул и опять налил — сам себе — грубое краснодарское вино.

О, вот еще один хороший абзац, идет дело: «работая старшим инженером Всесоюзного НИИ угольной промышленности, Явлинский (дело было в Прокопьевске), попал в производственную аварию — два часа простоял в шахте по пояс в холодной воде, угодил в больницу, после этой аварии несколько шахтеров умерло...»

Поверят? Но ведь так и было на самом деле, почти так!

«...Зная с пяти лет английский, я понимал без перевода все песни «Битлз» и слушал их ночи напролет...»

Слушайте, «пять лет»... надо вычеркнуть, да? получается, он с пяти лет бредил «битлами». Кто в это поверит?

«...Именно тогда я полюбил длинные волосы, ведь «хипповать» было запрещено. Иными словами, я вырос, когда единственным окном в мир были «Битлз». И я, Григорий Алексеевич Явлинский, всегда буду находиться под воздействием их музыки...»

«Вина Кубани» били намертво, как портвейн.

В 91-м, когда многие известные коммунисты, преданные идеалам Ленина так, как великий Бетховен был предан искусству («наконец-то я услышу настоящую музыку...» — слова Бетховена на смертном одре), — в 91 м, когда многие товарищи коммунисты публично жгли свои партбилеты, а драматург Шатров, влюбленный, если верить его творчеству, в дела и жизнь Владимира Ильича Ленина, вдруг заявил, что ему очень нравится его настоящая фамилия — Маршак, только драматургу-еврею было надежнее жить в стране Ленина под псевдонимом, — в эти дни Явлинский дал интервью известному журналу.

Да, был такой эпизод в его жизни, не миновала его чаша сия: психушка.

Девять месяцев тяжелейшего лечения. Почти год.

Явлинский сразу, в первых же строках, своего признания заявил, что он долго молчал, но больше он молчать не будет и поэтому выносит сейчас на суд общественности неизвестные факты из своей биографии.

...Середина 80-х годов. КГБ СССР принял решение убить Явлинского. Он, молодой экономист, представил в Совет Министров СССР проект закона «О государственном предприятии». Ретрограды, товарищи Тихонов и Алиев (особенно был хорош Алиев) проект отбросили, а испуганная Лубянка тут же решила Явлинского уничтожить.

За ним пришли через несколько дней. Кинули его в черную «Волгу» (Явлинский опускал детали ареста) и поместили в «психушку» на окраине Москвы, замаскированную под туберкулезный диспансер.

Явлинский сразу понял, куда он попал. Только таблетки, которыми его пичкали без остановки, парализовали волю Явлинского, он путал день с ночью, но как только ему чуть-чуть полегчало (шел восьмой или девятый месяц его «хождений по мукам»), Явлинский стал готовиться к побегу.

В какой-то момент ему сообщают страшный диагноз: туберкулез легких.

В ночь перед операцией лечащий врач Явлинского, старый профессор... Явлинский даже называл его фамилию, но сразу оговаривался, что этот благороднейший человек, всю жизнь, правда, работавший на КГБ, уже скончался, — так вот, старик-профессор вдруг шепнул ему, что утром у него, у Явлинского, отрежут легкое, разумеется — совершенно здоровое.

Что делать? Как что?! Бежать! Немедленно! Счет идет на минуты! Профессор ушел, а Явлинский открыл окно и сиганул в снег — с третьего этажа.

Кажется, за ним гнались. Он вроде бы слышал лай собак, какие-то крики... — сугробы спасли ему жизнь, Явлинский бежал в одной пижаме, ему долго не удавалось поймать такси, денег у него почти не было, но нашелся один добрый человек, подобрал его на улице и отвез к друзьям. Явлинский прятался в разных квартирах, весной — в садовых домиках, жил в подполье.

Но вдруг Генсеком стал Горбачев. Через полтора года началась перестройка, КГБ забыл про Явлинского, он вышел из сараев, вернулся работу в Совмин, вступил в КПСС, хотя «членству» в партии значения не придавал, просто так полагалось «по должности»...

Вдруг кто-то из журналюг проверит, где она находится, эта клиника врачей-убийц? Какой, хотя бы, это район Москвы, кто еще там томится из «узников совести», без всякой надежды на спасение?

«Если Господь захочет кого-то наказать, то отнимет прежде разум...»

Пил Явлинский нечасто, но если уж пил, то много, получая от вина то, что он не получал в жизни — ощущение собственной глубины.

Пьяный Явлинский чувствовал себя королем, который подает нищему!

Если бы Явлинский не уехал в Москву, в Плехановский, он, конечно, ушел бы в «Рух», ибо «Рух» — это трибуна, а Явлинский не мог без трибуны. Но он с юности видел себя либо в Киеве, либо в Москве.

Особенно часто снилась Москва: Кремль, собор Василия Блаженного, памятник Козьме Минину и Дмитрию Пожарскому...

«Брат! Скажи! Как еврей-западенец может быть Президентом России? — часто приставал к нему Коржаков... — а, Гриша?»

«В России и небываемое бывает!» — огрызался Явлинский!

Минин и Пожарский — искренний памятник. Это не Карл Маркс у Большого театра, «холодильник с бородой», как называла его Фаина Георгиевна! Староста Минин и воевода Пожарский. Тоже ведь... пришли издалека, пусть не с Западной Украины, с Волги, но сделали невозможное, разгромили поляков и спасли (всего за четыреста дней) Россию.

Четыреста дней, сохранивших страну.

Явлинский с друзьями, Михайловым и Задорновым, подготовил большой документ: проект реформирования экономики СССР. Записку назвали «400 дней доверия».

Ельцин программу получил, честно пытался ее читать... Все — только говорили, Явлинский — писал, хотя бы писал! Полистав странички, Ельцин предложил назначить Явлинского заместителем Председателя Совета министров РСФСР. Цель — сплавить Советский Союз. Главная тема! Ельцин создал специальную комиссию во главе с Силаевым, ключевые роли — Явлинский и Геращенко. Они быстро обанкротили «Внешэкономбанк», обнулили (ничего, да?) счета союзных министерств, да так ловко, что даже министры остались без зарплаты.

Николай Иванович Рыжков (он все знает про «психушку» Явлинского) смеется над текстом «400 дней». Но Рыжков — фигура уходящая («Вы еще вспомните это правительство...»). А Явлинский получает прямое указание Горбачева: вместе с академиком Станиславом Шаталиным быстро «соорудить что-нибудь полезное...»

Веселый он человек, академик экономики Станислав Сергеевич Шаталин! Любит играть в шашки, любит хороший алкоголь («Такой дорогой коньяк, Гришенька, хлестал вчера, с утра было жаль в туалет идти, честное слово!..»), — именно Шаталин должен был сменить Рыжкова на посту премьер-министра Советского Союза, но у Шаталина вдруг обнаружили рак легких...

«Валенок треба, валенок!» — бубнил Стасик. Стране (Горбачев был в этом абсолютно убежден) нужен был любой документ, любая программа, любой лозунг-символ, что угодно, хотя бы и валенок... в самом деле, то есть, иными словами, что-то такое, вокруг чего Россия, общественное мнение смогли бы, наконец, объединиться.

Успокоиться. Хотя бы ненадолго.

Валенок, конечно, это сильно сказано, но Явлинский — сел писать.

«400 дней» превратились в «500 дней». Шаталин был уверен, что четыреста дней реформирования экономики — это несерьезно, никто в четыреста дней не поверит. Пятьсот — уже лучше.

Хорошо, кстати, что авторы «500 дней» изъяты сейчас с обложки и спрятаны в конце текста этой белиберды.

Когда-то Шеварднадзе замечательно объяснил Явлинскому роль в политике красивой фразы. Рейкьявик, 86-й, Горбачев с треском проваливает советско-американскую встречу на высшем уровне.

Нервный срыв. Почти истерика. Обо всем говорено-переговорено, чернильницы открыты, но Генерального секретаря ЦК (военные накрутили? Язов? Генштаб?) вдруг понесло, как девушку в ее первом вальсе. Подписать-то — подпишем, господин Рейган, — соглашение по ракетам... наш Генсек еще и руками размахивал... но вы должны знать, Советский Союз разорвет в секунду любое соглашение, если вы, американцы, — Горбачев ткнул пальцем в проект советско-американского договора, — попытаетесь нас обмануть, поставить ракеты вдоль границ... — и т.д.

Президент Соединенных Штатов не верил своим ушам, ведь все обо всем было вроде бы договорено... — Рейган вдруг резко встал и направился к выходу.

Горбачев понял: происходит что-то непоправимое. Он совершенно не собирался, на самом деле, срывать подписание, выступал просто так для «профилактики».

Горбачев бросился за Рейганом и догнал его уже на лестнице.

— Погодите, — а, мистер Президент! Может... все-таки вернемся и... подпишем?..

Горбачев схватил Рейгана за пуговицу на пиджаке.

Именно так: за пуговицу!

— Нет, господин Президент, — Рейган покачал головой, — нет... нет... так дела не делаются...

Из его глаз текли слезы.

Это соглашение было жизненно необходимо Рейгану: приближались выборы Президента Соединенных Штатов.

А весь мир — ждет! Первая встреча Америки и Советов, до итоговой пресс-конференции — десять минут.

И вот, когда Горбачев и Рейган уже спускались в сад, к журналистам, причем Рейган шел на эту пресс-конференцию, как на казнь, Джеймс Бейкер, госсекретарь Соединенных Штатов, придумал фразу, точнее — формулу. В ней, в этой фразе, совершенно нет смысла, не фраза, а так — пустышка («Бейкер и сейчас не понимает, что он тогда сказал», — смеялся Шеварднадзе), но они, эти слова, вдруг успокоили все человечество.

— Это поражение, — торжественно объявил Президент США на весь мир, — это поражение больше, чем победа!

Красиво? Красиво. Нет смысла? Как же нет:

— Это поражение — больше чем победа...

Как хотите, так и понимайте! Главное — красиво!

— А вот и я, шеф...

Явлинский оцепенел. Перед ним стоял совершенно лохматый человек в черной шубе, в носках (ботиночки, видно, скинул в прихожей), в руках у него была огромная шапка из заполярного волка, которую он прижимал к груди, как боевой шлем.

— Матка-боска... — только сейчас Григорий Алексеевич узнал Мельникова, — ты смерти моей хочешь, да? Родимчик, Андрюша, когда-нибудь от тебя получу!.. Ты по-ц-цему вошел так тихо?

— Как велели, шеф, так и вошел. У вас же встреча.

Как здорово, все-таки, что Явлинский умел держать себя в руках.

— Встреча... да, — процедил он. — Пока ее нет.

— Понимаю.

— Встречи.

Мельников снял шубу и швырнул ее на диван.

— Послушайте, Мельников... я все-таки хотел бы напомнить, — Явлинский вскинул голову, — что я... не Настасья Филипповна, а вы не истеричный русский купец Парфен Рогожин из бессмертного романа «Идиот».

— Согласен, шеф.

Мельников плюхнулся в кресло.

— Кидаться шубами — это плохо, Андрюша.

— У нас проблемы, Григорий Алексеевич.

— Какие же сейчас?.. — Явлинский держался очень спокойно. — Говори.

Мельников подвинул шубу и сел на диван.

— В банк к Андрюхе... Дробинину завалились... внезапно... дядьки-приставы, Григорий Алексеевич. Четыре часа дня, он, можно догадаться, полностью «готов». Но дядьки пришли не по «коксу», все гораздо хуже. У них там корпоративная фигня. Шорор и Янковский, бывшие партнеры, Дробинин кинул их внаглую. Поднял в воздух вертолет, вроде как все на охоту летят. А в воздухе (вертолет завис над каким-то лесом) открыл калитку: или, парни, подписывайте все, что мне, бл, нужно, или — айда на землю, там встретимся!

Зряшно это все, я считаю... — парни потеряли долю, накуксились, пригнали в банк ментов... у всех же связи... Тут же является пристав, Дробинин суд там какой-то проиграл... — так Андрюха... будучи идиотом, сразу закрылся у себя в кабинете и взял на грудь лошадиную дозу. Из кабинета, короче, вылетает он аки обезьяна да еще и с фомкой в руках. Откуда у него фомка? Сам не пойму. Метнулся Андрюха на улицу и давай со всей дури, медвежатник чертов, крушить машину пристава! У всех на виду, на Зубовском, где камеры... аудио-, видео- и разная-прочая запись.

Семь лет строгача, пристав — при исполнении, статья — особо тяжкая! Попал парень, короче. Менты тут же и пленку с собой унесли, Дробинина — в Сербского, но он откупился и утек по дороге!..

Как стемнело — завалился ко мне в «Калчугу»: грязный, помятый, обнюханный вдрызг. Просто, бл, снежный человек, ей-богу! Пусть, умоляет, Григорий Алексеевич сейчас прямо включается. Позвонит Ельцину, еще кому-то из старших товарищей: завтра — рабочий день, меня точно в розыск объявят. Все, приплыли. Взяли Сибирь, ура Ермаку! И банку — п...ц. А там у нас четыре лимона, дорогой Григорий Алексеевич... трудовых доходов. Такие вот получились песни...

Явлинский был неподвижен.

— Что ни банк, то упырь сидит, — разве это жизнь? А, шеф?

— Ну... хорошо, Мельников. Сказали? Сказали. А теперь идите с богом.

Он говорил тихо, но его слова прозвучали вдруг как приказ.

— Куда?.. — оторопел Мельников. — Куда? Куда мне идти?

— А я откуда знаю? Вы пришли? Пришли. Я вас звал? Не звал. Вы, Мельников, сами приходите, как в старом-старом анекдоте... знаете? мужик пил це-элый месяц, открывает дверь, а там — мальчик с крылышками стоит.

— Ты кто? — обалдел мужик. — Тебя кто звал?

Мальчик смотрит чистыми детскими глазами.

— Меня, — говорит, — никто не звал. Я — п...ц. Я сам прихожу...

Вот так и вы, Мельников.

— Да мне куда идти-то, Григорий Алексеевич?

— А Вам, Андрей Мельников, лучше знать, где вы, — Явлинский поднял голову и чуть склонил ее на бок, — где вы проводите свои безумные ночи. — Видимо, в большом историческом доме, бывшем дворце Эдуарда Амвросиевича Шеварднадзе, — я, слушайте, пусть с трудом, но понимаю, за-цем товарищу Шеварднадзе понадобилась эта «Калчуга», две тыс-щи квадратных метров! Плюс три дома вокруг для всех его нянек, повара, медсестер, охраны и супруги Нанули Рожденовны. Традиция! Традиция в Советском Союзе — это свято, это то, что заложил Владимир Ильич Ленин. Посмотрите, как жила в Архангельском чета Троцких, какой там дворец и какой там пруд! Сразу станет понятно, зачем Эдуарду Амвросиевичу «Калчуга», — все они не желали отставать друг от друга. Но вам-то, Мельников... вам, обаятельному бойцу-реформатору, уши всем прожужжавшему (мне особенно) о необходимости новой партии... для людей и во имя людей, обманутых коммунистами, такими, как Шеварднадзе, которого вы сменили сейчас в Барвихе и другими там... членами политбюро, у них в бюро были одни члены, как известно, — так вот, Андрей Мельников, так вам подошел дворец Шеварднадзе на восьми подмосковных гектарах, что вы тут же его и хапнули. Р аз! И все. И по-другому, Мельников, вы не могли, потому что у вас — рефлекс. А теперь, извольте видеть, вы не знаете, почему именно на ваших угодьях разная сволочь ищет сейчас защиту от спецслужб Бориса Ельцина? И вы, Мельников, в роли мальчика на побегушках, несетесь прямиком ко мне, ибо пугаетесь за вклады в «Легпромбанке», сделанные, напоминаю, исключительно по вашей инициативе...

Как же так, Мельников? Ступайте и забирайте свои цветочки, как говорится! Я, знаете ли, Ельцину звонить не буду, потому что я еще не сошел с ума, хотя и пью, как вы видите, в полном одиночестве.

— Услышал, — Мельников не шелохнулся, — я услышал, Григорий Алексеевич.

— Вот и хорошо, что услышали. Вы способный человек, Мельников! Вы даже не человек, Мельников, вы у нас неофициальное такое... событие!..

— А четыре миллиона?..

— Ц-то... четыре миллиона?..

— В банке у Андрюхи.

— А вы их забирайте.

— Так не отдаст!

— Ну что ж, — Явлинский скривился, — ...что ж: кто-то не отдаст, кто-то не позвонит, — логика, Мельников, ц-цестная. А ваш снежный человек пусть подумает немножко, у него ведь бессонная ночь впереди...

Все это время Мельников довольно глупо улыбался; теперь перестал.

— Если мы, Григорий Алексеевич, не протянем Андрюхе-нюхачу руку, все от нас отвернут свои веселые морды. И Владимир Александрович... раньше всех. Москва — маленький город, бизнес-Москва — еще меньше. А Андрюха — не люмпен с улицы, между прочим! Я, шеф, четыре лимона не переживу, это для меня как два пожара, я ж нормальный человек! Сахалин, простите, когда еще будет, хотя Фархутдинов вроде бы подо всем уже подписался. Я лечу к нему в среду, сам, своими ушами хочу все услышать, ибо кто их знает, нехристей! Одно приятно: Сахалин живет по «понятиям», так что «понятия», шеф, придется уважить, нынче все на «понятиях» держится, никто так не воспользовался демократией, как эти русские и не совсем русские парни! И если мы кидаем Андрюху, значит, мы — крысы зеленые, руки нам никто не подаст...

— Па-ц-цему «зеленые»? — поднял голову Явлинский.

— В смысле — новички.

— Законов не знаем?

— Ага, опущенные... Не можешь купить — убей. Не можешь убить, любишь людей – не лезь в элиту.

Явлинский слушал без интереса.

— Мельников, ну-ка давай подожди! Я, Мельников, не знаю, кто там у вас... опущенный, кто запущенный, в снегах ходит, мне это все не интересно. Но я желаю, Мельников, напомнить вам, что вы прописаны в стране, где существует, между прочим, только один показатель морального духа, а значит и здоровья нации: можно человеку пить или человеку пить нельзя. Других оценок нет, другие оценки исчезли, точка. Вы... вы согласны со мной, Мельников?

В дикой стране, Мельников, любая дикость становится незаметной, ибо в дикой стране — все дикое! Россия, Мельников, это хрящ, образовавшийся от трения Европы об Азию. В такой стране, милый друг, Григорий Явлинский всегда будет Григорий Явлинский, всегда. А вы, Мельников, оценили мою репутацию всего... в четыре миллиона долларов, да еще и вкупе со своей!

Это не значит, Мельников, ц-то я послан на землю с небес, но у меня к вам вопрос: вы, Мельников, с четырьмя-то миллионами не ошиблись? Не просчитались?

Взгляд Явлинского повис в воздухе.

— Одно из двух, Мельников... я вам это по дружбе говорю: или, Мельников, вы — дурак... или — не желаете меня понять, что, впрочем, тоже есть глупость.

— Спасибо, шеф.

— ...то есть по-настоящему узнать Явлинского вам, Мельников, категорически неинтересно... — продолжал он, эффектно закинув голову. — У вас сейчас... как у известного танцовщика Рудольфа Нуриева, знаете ли, роман с самим собой. В своем мире живете, одним словом, Мельников. Тогда ц-то вам надо? Вопрос, на который, увы, есть... — Явлинский сделал паузу и опять закинул голову, — да... есть ответ. Вам, Мельников, надо вернуть четыре миллиона. Любой ценой. Поэтому вы пришли в нерве, Мельников! У вас голая арифметика в башке. Вы быстренько перемножаете... я же вижу... четыре... фактически... подаренных Дробинину... миллиона на стоимость замков в Шотландии или на Луаре... и сразу понимаете сколько же вы, Мельников, потеряли денег, причем навсегда!

Смириться с такими потерями вы, естественно, не можете. Вас, Мельников, клинит, у вас сейчас глаза, как у дикой обезьяны... — вот вам и весь ответ!

И я понимаю вас, Андрей Мельников! Глядя на таких, как ваш товарищ Дробинин, вам сейчас не по себе. С каким же народом, черт возьми, вы имеете дело! А надо, Мельников, посоветую вам, защищаться от разрушающей силы плохого. Я, конечно, мог бы молчать, если вам так будет легче, но моей целью, Мельников, является сказать вам: вы — человек алчный, а алчные люди немножко всегда как дети...

Мельников хорошо знал Явлинского, он понимал: этот театр быстро закончится, и — ждал.

— А если бы вы, если бы вы, Андрей Мельников, были бы человеком тонким и умным, то вы бы знали, наверное, что о «понятиях» со мной говорить бесполезно, не тот это разговор... совсем не тот! Какого черта вы вообще рот открыли? А? Здесь что — «стрелка»... по-вашему?

Явлинский взял бутылку вина.

— Выпить не желаете?

— Я... я... — Мельников нагнулся и показал руками руль, — ...вот...

Он волновался и терял слова.

— Так мне налей!.. — не то попросил, не то приказал Явлинский. — Если ты, Мельников, действительно единомышленник, надо уметь ухаживать за другими единомышленниками!..

Мельников сжал губы, налил в стакан вина и поставил стакан вместе с бутылкой перед Явлинским.

— Прошу, шеф.

Явлинский видел, что губы Мельникова чуть-чуть скривились.

— Знаете, Андрей, — Явлинский быстро сделал несколько глотков, — я когда работал с Силаевым, пригласил сдуру в правительство сразу трех человек: Борю Федорова, Шохина и Гайдара. Знаете?.. Откуда знаете? Ничего вы не знаете! Саня Шохин — самый умный оказался, он был у Шеварднадзе помощником и переходить к Ельцину категорически отказался. На хрена ему Ельцин, если он и так схватил бога за бороду в лице советского грузина Эдуарда Амвросиевича! Следом отказался Гайдар: зачем, если он в рабочей группе у Горбачева? Он, Ельцин-то, мужик, мол, искренний, но сумасброд и перспектив не имеет никаких, — Гайдар это открыто всем говорил. А Горбачев — Нобелевский лауреат и Президент страны. Разве думал кто, что Горбачев таким дурнем окажется? Полгода прошло, звонит мне Бурбулис. «У Ельцина, говорит, лежит на столе два указа: на вас и на Гайдара. Но Гайдара он не знает. А вас, говорит, знает. И склонен указ подписать. Поздравляю, короче: становитесь и.о. Председателя правительства.

Я спрашиваю: «Что будет с экономическим союзом?» — «Россия пойдет одна», — говорит Бурбулис. То есть... — Явлинский взял стакан и медленно, с удовольствием, выпил его до дна, — то есть... Бориса Ельцина уже убедили, что советскую коммунистическую систему можно сломать, только разорвав страну в клочья. — «Россия пойдет одна», — Бурбулис... медленно... так говорил... А он в экономике — лапоть, Мельников, чтоб вы знали! — «И либерализация будет в один день? — спрашиваю. — Все цены отпускаете?» — «Да, отпускаем...» — «Что ж... говорю... никакого союза?» — а я не верю собственным ушам! «Да, Россия идет одна». «Но это авантюра», — отвечаю я и кладу трубку.

Вот так, Мельников. Я отказался от премьера, потому что мне не нужны авантюры. Я вообще не люблю снежных людей. Я их широко не люблю. Просто человек завершает круг своих эволюций. Произошел от обезьяны, превратился в человека, а потом опять стал превращаться в обезьяну. А вы — мой ближайший сотрудник, Мельников. Более того: вы, хо-ц-цу вам напомнить, привели ко мне «Шелл». Но вы, Мельников, совершенно не видите разницы между «Шеллом» и «Легпромбанком». Вот — никак! Ну совсем! Не видите — и все, — Явлинский цокнул языком. — А поц-цему? Так вы же... вы же сами, Мельников, только что ответили на этот вопрос: у вас — жаба. И вот, Мельников, вы врываетесь ко мне без стука, даже шубу не сразу скинули, это у вас бобры такие, кстати? Красивый мех — хвалю! Там, на Сахалине, вас опять какая-нибудь жаба задушит, вы и там, Мельников, какого-нибудь снежного человека откопаете... — только так, Мельников, мы с вами никуда не пробьемся! Не то, что в Президенты или там... в мировой клуб, в элиту, о чем мы много с вами говорили... — нет, вообще никуда, потому что рано или поздно... но в самый неподходящий момент... вы, Мельников, опять явитесь ко мне, как тать в ночи, и с криками «наших бьют!» будете что-то твердить о «понятиях», о Гусинском, о том, что Дробинин задохнется в камере без кокаина и на первом же допросе упомянет вас (он за кокаин любого... упомянет) и расскажет господам-следователям правду о вашей теснейшей дружбе, о «Легпромбанке», где у вас, Мельников, есть, как известно, свой кабинет... — о!.. эт-то кто там... у нас за спинами?

Мельников оглянулся, — в дверях стояла девчонка в черном вечернем платье, в роскошных туфлях и с голыми, как и полагается при вечернем туалете, ногами.

— Здра-а-сте вам... — протянул Явлинский.

— Всем привет, — кивнула девчонка.

Мельников оторопел:

— Слушай, а у тебя подруги с собой нет?.. Я ведь неженатый...

— Не женатый, — перебила девчонка, — ух ты! Значит, до конца своих дней будешь в мальчиках ходить...

— Так есть подруга-то?

— Есть. Рядом. Мои подруги всегда рядом, дяденька. Но им маловато — всего пятнадцать.

— А тебе сколько?

— Посадят, дяденька, посадят...

— Не — а серьезно?.. — Мельников смотрел на нее с интересом.

— Женщине столько лет, на сколько она выглядит перед завтраком, — понятно? А сейчас — почти ночь.

— О как! — облизнулся Мельников. — Я никогда не пойму, почему взгляд одной девушки на другую напоминает контроль багажа на таможне.

— А это потому, что умная девушка всякий раз убеждается, что у мужиков одно на уме. И хочет знать, понимают ли это другие.

Ну?..

Ага.

— Подслушивала?.. — зевнул Явлинский.

— Ага.

— Ну и как?

— Что как?

— Интересно было?

— Да так, — она пожала плечами, — нас что, сегодня трое, что ли?

— Ухожу, — Мельников встал. — Ухожу, ухожу, — вот, черт, не мой нынче денек... всем надо, чтобы я ушел.

— И что же было у нас самое интересное, — Явлинский встал и поцеловал ее в щечку. — Из всего-всего подслушанного?

— Самое?

— Самое-самое...

— Да все интересно, в общем. Слушай, — она вдруг взглянула ему в глаза. — А ты действительно считаешь, что послан с небес? Вот честно?

Явлинский вскинул голову и было заметно, что у него вдруг дрогнула губа.

«Кино с гарантией...», — подумал Мельников. Он поднял шубу, сунул ноги в ботинки и тихо вышел за дверь.

7

— Не останавливайся... миленький... давай... давай! Я уже... вот... так, так... я уже чувствую силу... она где-то рядом бродит, рядом со мной, вот-вот подойдет... прибавь нежности, малыш, волчком крутись, слышишь? Волчком!

Его гусеночек устал и просился спать.

Рот одеревенел, — Алька пыжилась, глотала-выпускала, глотала-выпускала, но уже через двадцать минут (час ночи, между прочим), ее рот действительно одеревенел, а слюна была как цементный раствор.

В таких условиях, слушайте, даже покойник взбесится: было бы его копье молодым, своенравным — еще ничего, а здесь что? одна слякоть, извините!

Самое главное, хочется спать, ужасно хочется спать, прямо как у Чехова, как Ваньке Жукову, вмертвую, закрыть глаза и не вставать, будь что будет. Хотя Григорий Алексеевич — красавец, конечно, деды-коммунисты... они прикольные, слов нет, но те деды — мертвечина, сыплются, как песок, а Григорий Алексеевич — красавец и герой. Кто же знал, черт возьми, что его кинжал будет таким непослушным, а? Вроде бы были какие-то всполохи, какие-то движения, но тут — опять сбой: его гусеночек категорически отказался работать, улегся и уже не вставал.

Алька понимала, что за такие результаты по головке ее не погладят, и крутилась как проклятая.

Спину свело почти сразу. Это глупо, конечно, так выкладываться; Алька быстро устала, а гусенок, сволочь, просто издевался над ней! Он вроде бы собирался с силами, напрягался... и тут же падал, как трава на ветру.

Как же хорошо, все-таки, как же легко жить людям, если их не тревожат сексуальные проблемы! Особенно в старости, наверное, — вот чем (в том числе) хороша старость!

А начиналось-то все тихо, по-семейному: Григорий Алексеевич удобно устроился под одеялом, прошептал Альке, что он выпил бутылку вина, даже чуть больше, что ему надо бы придти в себя, немного отдохнуть, ибо сон — это лучшее лекарство. Зато утром, настроение поднимется, к нему вернутся силы, любовь, ну и будет у них... все такое-прочее...

Алька привезла с собой красивую ночную сорочку, почти платье. Григорию Алексеевичу очень нравились белые шелка: цвет детства.

Единственное, что человек в состоянии делать восемь часов в день — это работать. Нельзя же, в самом деле, восемь часов есть, восемь часов пить или заниматься любовью!.. С мужчиной — всегда трудно, особенно, если он собрался в Президенты. Птица, которая собралась взлететь выше солнца, разве такая птица может остановить свой полет? Всем интересно только одно: бунт женской породы против морали и общепринятых норм; чем круче этот бунт, тем настоящему мужику интереснее! Здесь, как правило, все уже решено за женщину, абсолютно все, — разве их жаль? женщин! нет же, нет, ведь их, женщин, гораздо больше на земле, чем мужчин!

Григорий Алексеевич долго не мог заснуть. Ворочался, перекладывал себя с боку на бок, долго мял руками подушку, словно выбивал местечко помягче. Была в нем какая-то тревога, он забывался, вроде бы засыпал... и вдруг вздрагивал, как воробей на ветке.

Алька, разумеется, не задавала вопросов. Она на работе, да и какая, хрен, разница, что с ним происходит? Дышит — и ладно! хотя если бы Григорий Алексеевич не скрытничал, поговорил бы с Алькой по душам, глядишь — и стало бы ему полегче, надо уметь (особенно при такой-то работе!) выдергивать из себя тревожные мысли.

Вдруг начались ласки. Алька приняла их как сигнал к действию, но гусеночек совершенно не хотел любви, гад такой! Болтался, как шарик на нитке, а взлететь так и не сумел — сила подъема оказалась меньше, чем сила притяжения.

«Эт-та долька для тебя, эт-та долька для меня...» — Алька еще и напевала, отрываясь от дела, чтобы поднять Григорию Алексеевичу настроение.

Его кинжал был совершенно мертв.

Алька нервничала; она ужасно боялась смотреть на командора (так она звала Григория Алексеевича). Командор был бледен, с него будто бы вдруг сняли кожу; его скулы подрагивали, в них, в этих скулах, вдруг появились злые пружинки.

Лицо с затаенной обидой: вроде бы открытое, но с обидой. Глаза, как кулачки, узкие, умные, только — как кулачки.

Алька билась как рыба от лед, а гусенку — хоть бы хны.

Григорий Алексеевич был подобно игле, неожиданно соскользнувшей с граммофонной пластинки. Человек, привыкший к мысли, что он — кумир миллионов, особенно молодежи, смотрел сейчас куда-то далеко-далеко, сквозь Альку и глаза его — были выключены.

Да и сам он был похож на человека, только что задушенного в подворотне.

Алька не сомневалась, что Григорий Алексеевич вот-вот прикажет ей остановиться, ибо зачем же так себя мучить, да и Альку тоже? Но Григорий Алексеевич шел вперед, будто на штурм.

— Чуть помедленнее... — попросил он. — Запомни, мой член реагирует только если женщина — личность.

Алька старалась, ручной труд, в полном смысле слова — ручной, Альке ужасно хотелось сейчас чая с лимоном, хотя бы дольку, но Григорий Алексеевич — стоял насмерть.

Точнее, лежал.

Падение мужества, — Ева всегда говорила, что для мужчины проблемы с потенцией страшнее, чем смерть близких. Алька действительно испугалась: Григорий Алексеевич был как маньяк: зубы стиснуты, лица нет, вообще нет, исчезло; он полностью ушел в себя, даже не ушел, нет — провалился.

Игла от пластинки карябала его душу, она, его душа, была отбита в этот момент. Но он, похоже, уже привык к таким боям.

Алька остановилась — передохнуть.

— Дальше! — приказал он.

— Сейчас — сейчас... слюнкой поперхнулась... — испугалась Алька.

Чтоб ты сдох, Президент! Наш единственный! Будущий! Есть такой американец — Роберт Фишер, известный шахматист. Он до смерти избил русскую девочку в Белграде, потому что (как он позже объяснил ей, вроде как извиняясь) только с ней Фишер не чувствовал себя мужчиной.

У Альки был хороший нюх на кулаки.

Ничего, да? Он — не чувствует, поэтому она виновата. Привык, что он — гений, а тут — «мертвый сезон», извините, не то, что... гений, вообще не мужик... Григорий Алексеевич не моргал. Дышит? Дышит. Но не моргает. Его веки казались парализованными.

Когда же это все закончится, Господи!

Гусеночек Григория Алексеевича был подобно кисточке для акварели; он и сам-то по себе крохотулька, так бывает у господ-красавцев, жеребцов с плечами фарнезского Геркулеса, во-вторых — это действительно реванш природы: внешне — метры, тело — металл, внизу — миллиметры, крошечный краник для слива водицы, не более того.

Все было у Альки в ее богатейший производственной практике, только сейчас — действительно пох...зм, в полном смысле этого слова, крутись не крутись — песен не будет, точка, финал.

Григорий Алексеевич лежал как покойник — сплошное белое пятно.

Вдруг он тихо застонал.

— Что?.. — испугалась Алька.

— Продолжай... ребенок...

— Может, воды?..

— Про-далл-жай, — вдруг закричал он, — продол-жж-ай, сволочь!..

Алька вытерла пот со лба и засунула гусенка обратно в рот.

«Клиент всегда прав, запомните, овцы... — повторяла Ева, — даже если он — дегенерат или пидор...»

— Сильнее, — попросил Григорий Алексеевич.

— Сильнее — отвалится... — предупредила Алька.

Она долбила гусенка, как дятел сосну, причем гусенок, кажется, уже кровил.

— Политик... — вдруг прошептал, будто в забытьи, Григорий Алексеевич, — ...это человек, сидящий на сахарном троне... под проливным дождем...

— Ты любишь красивые фразы? — Алька вытерла губы. Она искала сейчас любую возможность передохнуть.

— Поц-цему... ты... спрашиваешь? — Григорий Алексеевич приподнял голову.

— Да у тебя фразы как деньги...

— Не останавливайся! — приказал он. — Сейчас все будет. Сейчас подойдет...

Голова опять упала на подушку.

— Так уже идет, уже...

— Идет? — приподнялся Григорий Алексеевич.

— Вовсю...

— А я не чувствую...

— Сейчас, сейчас! Не думай об этом.

— От тебя, малышка, зависит... Тело не слабеет, если тело призывают настоящие желания. Но желание... твое желание, Алевтина Веревкина, должно быть настоящим. Тебе понятно? Ведь раньше он... вскакивал, как дети по горну, это я для сведения говорю.

Подушка была совершенно мокрой: огромное пятно под головой.

«Падаль, — подумала Алька. Упал, лежит, смердит. Падаль!»

— Давай-давай... ангел грязи!.. Не останавливайся. Не ленись... ангелочек!

«Во, бл, Президент у нас будет!.. — вздохнула Алька. — Бред собачий, а не страна...»

То, что она сейчас делала, на языке просвещенных людей называлось «взять на горло».

«Входная дверь-то открыта, — мелькнуло у Альки, — ...может, в душе закрыться? У неврастеника — все ненадолго, они быстро устают, плакать начинают. Не станет же он двери ломать!»

Алька всегда боялась мужиков с воображением: они не могут не страдать по бабам. А нормальной бабе на хрена приключения?..

— Ты терзай меня... терзай! — приказал он.

— А я что-о... делаю?.. — удивилась Алька.

Если вся страна сегодня — публичный дом, как в бардаке сохранить девственность, кто ответит на этот вопрос?

— Хочу тебя... — прошептала Алька, — хочу... потому что люблю... никого не хочу, только тебя...

— Ух ты...

— А ты что хочешь, родной?

— Я? — Григорий Алексеевич улыбнулся, правда, улыбка получилась какой-то вымученной. — Я хочу вырваться из плена этой жизни и — быть счастливым!

— Не получается?..

— Нет... пока, просто вырываться некуда... — единственное, что изменилось в России, это у России отняли порядок... — Григорий Алексеевич опять откинулся на подушку.

Алька хитрая; улучила, все-таки, минутку, чтобы передохнуть, легла рядом с Григорием Алексеевичем, обняла его, попыталась поцеловать. Она была в восторге от его губ: два пухлых леденца, сладких-сладких, не губы, а пирожное.

Григорий Алексеевич отстранился и кивнул Альке на гусенка: твое место — там!

Гусенок скрючился, спрятался, бедный, сам в себя, втянул головку, как черепаха под панцирь, и дергается, хворостинка, из стороны в сторону!

Тоскливо горел ночник; Григорий Алексеевич всегда спал со светом, словно боялся чего-то — привычка, видимо, с детства.

— Давай утречком, ладно? Я тебя убаюкаю, отдохнешь, а утречком, по-тихому, по-нашему... по-хорошему...

Ее руки гладили мягкий элегантный животик; было видно, что Григорий Алексеевич давно занимается спортом.

— Какая здесь... подушечка...

Алька очень боялась, что он ее ударит.

— Поспи, родной... Знаешь, жить без тебя... не хочу... Полюбила я.

На всякий случай Алька подальше отползла от Григория Алексеевича: даже если он залепит в ухо, есть шанс закрыться подушкой. Пальцы тогда только до живота достают — и ладно; Алька лежала сейчас на самом краю кровати, чуть свесив правую ногу.

Вроде как к прыжку приготовилась.

Гусеночек дернулся, показал, что проснулся, но тут же опять свалился набок.

Вот работа, да? Кровать как батут, цирк на крови.

— Это все стрессы, — вздохнула Алька. — От них вся фигня в этой жизни.

— Тоц-но... — пробормотал Григорий Алексеевич...

— Россия вообще много сил уносит... — вздохнула Алька. Так всегда говорил, потягиваясь, Сергей Иннокентьевич. Если хотел спать. — Ты у меня ва а ще какой-то загнанный...

— Ух ты... — улыбнулся Григорий Алексеевич.

— А у Зюганова знаешь какой? — Алька использовала любую минуту для отдыха. — У Зюганова — огромнейший! Он, Зюганов, потому и ходит медленно, как медведь. У него там кегля висит.

— Ты... — Григорий Алексеевич поднял голову, — ...ты — да? Спала с врагами?

— Боже избави, — испугалась Алька. — Еще чего! Это девочки у них съезды обслуживали. Ты че в натуре? Как с таким спать? Стошнит!

— А кто ж тебе... нравится?.. — Григорий Алексеевич снова откинулся на подушку.

— Жирик... — этот еще ничего. Веселенький... дядька. — Алька вздохнула и опять взяла гусенка в руку. — Он как скажет что-нибудь, так я — тащусь.

— Этот дядя... — вяло отозвался Григорий Алексеевич, — ...дядя, как ты говоришь... бесплатно даже воздух не портит, чтоб ты знала. Он у нас — как Ленин, Владимир Ильич! По стилистике, по умению поменять лозунг уже к вечеру — понятно? Он вообще не знает что такое мораль. «Вся власть Советам» — нет, не вся власть... и не Советам, я передумал; блокируемся с левыми эсерами — нет, не блокируемся, ну их, эсеров, чести много... Такая болтовня у дяди — на каждом шагу. Поц цему это нравится молодежи? Он же, дядя этот, как педикулез. Ты... ты знаешь, что такое педикулез?..

— Знаю. Я про Ленина на днях целое сочинение накатала. Вроде ничего получилось.

Григорий Алексеевич чуть оживился:

— Вот, Алевтина Веревкина, исторический парадокс, между прочим! В Зюганове — ничего ленинского, включая кеглю, — да? А в Жириновском — все ленинское, вообще все, «от» и «до», как говорится, вся его хреновина.

— А это... че... модно с-час?...

— Цто модно-то?

— Под Ленина косить?

Алька схватила подушку и ловко засунула подушку ему под спину: так удобнее.

Григорий Алексеевич действительно оживился, он уже полусидел-полулежал, глаза заблестели, кажется, он приготовился говорить.

— Я вот цто сказать, хочу сказать, Алевтина Веревкина: используя игру как средство, когда человек идет к какой-то большой цели... да, я соглашусь, человек идет к цели, используя в своем движении разные-разные игры. В том числе и запредельные. Но он приходит к этой великой цели и меняет жизнь людей так, как этого хотят сами люди — резко, сразу, навсегда. Через свои игры, то есть через то, что мы называем политикой, такой человек, лидер, добивается цели во имя своей страны, своей нации — как Рузвельт, Де Голль, Ганди или Бен-Гурион. Но когда у политика великой цели нет, когда он растворяется, теряет себя в этих своих играх, то есть представляет собой некий симбиоз блестящего актера и элитного игрока, — тогда он уже ничего не решит, никем не станет, потому что он откровенно разменивает себя на актерство! Такой политик обречен на то, чтобы быть всего лишь средней, почти случайной фигурой. Все мы конечны, и в какой-то момент у каждого человека возникает главный вопрос: «А зачем это все?» Зачем все эти «мерседесы», дома, тайные квартиры для встреч с красивой девушкой Алевтиной Веревкиной, эти блестящие выступления, эти посты, кабинеты и комиссия Ивана Силаева, — где здесь исторический результат?

Я говорил с одним очень близким к Ельцину человеком... оц цень оц цень близким... говорил с ним сразу после Беловежской пущи, буквально на следующий день. Ну, спрашиваю, сейчас, когда Борис Николаевич все к черту развалил, а мы... многие... дружно ему помогали в этом, кто сознательно, кто совершенно безотчетно, в порыве, так сказать... ну вот хотя бы сейчас, после Беловежья, он, Ельцин, захочет, наверное, исторического результата?.. Такой перед страной откроется космос, что мы просто не узнаем Россию! Мир, труд, рынок!

На что мне цестно было сказано: «Ой, умоляю вас, Григорий Алексеевич... какой там... исторический результат...»

Откуда после глухой пьянки на опушке белорусского леса будут исторические результаты?! Вот в этом они похожи все: Ельцин, Зюганов, этот твой педикулез... Жирик, который, едва выйдя из турецкой тюрьмы, сразу пошел на повышение! В Фонд мира! В старую гебистскую структуру, где не могло быть случайных каторжников!.. Они все, наши любимые руководители, изначально нацелены на другое. Плевать на всех, кроме себя! Главное — быть в игре, что-нибудь схватить, размять! Иосиф Сталин, этот кавказский боевик, грабивший банки, — Иосиф Сталин вдруг обнаружил, что он любит власть, причем сумасшедшей любовью, то есть — самопожертвующей! Он полностью посвятил себя этой власти, совершил ужасные деяния, но именно он, Сталин, выиграл (тем временем) величайшую войну в истории человечества. И там, там... на Страшном суде, где идет речь об историческом оправдании... — у него есть такое оправдание. Ему есть что предъявить. Есть! Цена запредельная. Но в результате — великая страна!..

Если на Страшном суде Бог спросит человечество, что оно может представить на Божий суд, человечество предъявит «Дон Кихот» Сервантеса. Вот так! А у Жирика, сына Вольфа, о котором вы, гражданочка, с придыханием говорите в моей постели, нет внутри ничего, вообще ничего, главное — нет королевской идеи! — А цто это значит? Если есть «я», все остальное, все вокруг, должно служить мне, точка. Не я — для России, а Россия — для меня, но от перемены мест таких слагаемых сумма всегда меняется, всегда!..

Григорий Алексеевич пристально смотрел на Альку, пытаясь понять, услышала она хоть что-нибудь из того, что он сказал? Да или нет?..

Алька сразу, как только, он начал говорить, сделала умное лицо: все, как учила Ева Танькова.

Она, конечно, профессионал. Вот уж, действительно, любой каприз за ваши деньги!

— Ты позволишь? — Алька кивнула на гусенка. — А то я заслушалась... невзначай.

— Понятно говорю?

— Вроде да. Но я не знала, что «Дон Кихот» бандиты сочинили. Сталин, в смысле.

— Странно вы все.. устроены... — бросил Григорий Алексеевич и замолчал, уставившись в потолок.

Иногда тишина бывает такой, что охота застрелиться.

Алька хотела сделать Григорию Алексеевичу легкий массаж.

— Не надо, — отстранился он.

— Почему?

— Потому что тоска...

— «Надену я черную шляпу, — пропела Алька, — Поеду я в город Анапу! И сяду на берег мор-орской со своей непонятной тоской...»

— Иди, детка...

— Куда?

— Домой.

— Как это? — не поняла Алька. — Зачем домой?..

— Да так...

— ...я разве не остаюсь на ночку...

— Прочтешь «Дон Кихот» — останешься.

— Во, дела! — обомлела Алька. — Ну и условия у вас. А если... не стану я читать?

— Тебе же хуже, — он опять откинулся на подушку.

— Да нет, дядя, нет. Не мне. Тебе. Вот так.

— Мне? Я не спорю. Может, ты и права...

Он вздохнул и опять стал похож на покойника.

— Какой же ты злой... — вдруг прошептала Алька.

11

С утра, слава богу, не было совещаний, день обещал быть легким, но настроение испортил губернатор Мурманской области Евгений Борисович Комаров:

— Хлеба у меня на два дня. Потом катастрофа. Услышьте меня, услышьте, черт возьми, взрыв будет, беда, хлеба нет!

Самое трудное в государственной работе — научиться слушать идиотов.

Хлеба, бл, у него нет! А при чем здесь Совмин? Катастрофа — у тебя в Мурманске; здесь, в Совете Министров нет катастрофы! Совет Министров работает как никогда эффективно, зачем ты в Москву-то приперся, парень, здесь, в Совмине, никто никому ничего не должен... пора это понять, сам работай, сам, научишься работать — будет и хлеб!

Когда Ельцин позвал Егора Тимуровича в правительство, ему ужасно нравилось, что теперь у него есть персональный автомобиль и охрана.

Он любил игрушки, собирал плюшевых медвежат, очень любил «Детский мир» в Москве, — было в нем что-то детское, в этом человеке, да и сам он был похож на колобка, вскормленного, впрочем, на золотом пайке отца, ведущего сотрудника газеты «Правда».

Егор Тимурович прежде всего занимался своей карьерой.

Ельцин сразу уловил эту черту.

Он не считал, что это плохо, между прочим: карьера, должность — как цель. Если есть цель, значит, должно быть и движение к цели, так ведь?

Егор Тимурович страдал от гипертонии, от дурного обмена веществ; любые нагрузки, особенно эмоциональные, были ему категорически противопоказаны. Но он не мог с собой справиться, нервничал по любому поводу, причем заводился мгновенно, с пустяка, из-за какой-нибудь ерунды.

Егор Тимурович приезжал в Белый дом, входил в кабинет и — уже раздражался. Его ждали бумаги, килограммы бумаг, рабочих документов, а он терпеть не мог эту макулатуру!

Что такое бумаги? Погибшая жизнь, вот что это такое! Гайдар был теоретик (так он считал), но заниматься приходилось черте чем, прости Господи: хлебом для «северов», квотами на мясо, биржей зерна... Только сейчас, в 92-м, Егор Тимурович понял, наконец, что его роль в России — роль завхоза, пусть главного (одного из главных), но завхоза!

Президент Ельцин поставил его, молодого журналиста, изучавшего — не без успеха — глобальные экономические темы, заведовать всем хозяйством страны. Тогда как он, Егор Гайдар, видел себя Далай-ламой, Большим гуру, к которому люди идут... должны идти... за советом, за напутствием, за духовной поддержкой в борьбе с идиотизмами советской экономики.

Ельцин тяготел к молодежи, любил молодежь («они всегда... правы, понимашь!..) «Отец солдата» — его любимый фильм, Серго Закариадзе — любимый актер.

Роль отца молодых реформаторов, которые так нужны России, импонировала Ельцину чрезвычайно.

Сочетание несочетаемого: гипертония, животик-бегемотик («при нем всегда живот отличный..») и — несокрушимая энергия героя, трибуна, блестящего рыночника! — Да, Ельцин не доверял Гайдару полностью, на все сто, в манерах Егора Тимуровича было что-то гадкое, он это видел... но Ельцин был уверен (убедили!), что если он, Президент, тронет Гайдара, или Гайдар сам вдруг уйдет в отставку, от него, от Ельцина, сразу отвернется весь цивилизованный мир!

Егор Тимурович уже десять раз пожалел, что принял Комарова. Дикие люди, эти губернаторы, не понимают (не могут понять?), что Гайдар — не Силаев, не Рыжков... — льготы, госкредиты, господдержка... господа, хватит попрошайничать, привыкайте, черт возьми, к новой экономике, к новой жизни...

Слышишь, Комаров? О тебе речь! У армии хлеба нет? И у армии? Так ступай к Грачеву, Павлу Сергеевичу, — разговаривай с ним...

Нет же, ноги несут их, сволочей, прямо в Совмин, — протоптали дорожку!

У Грачева — огромный бюджет, Ельцин не позволяет его сократить, стоит насмерть. А на хлеб денег нет?

Возвращаясь с Хоккайдо в Москву, Егор Тимурович залетел на несколько часов в Магаданскую область. Провел большое совещание и посетил золотой прииск, где его тут же поймали журналисты.

«Область перенаселена, — заявил Гайдар, — людей надо вывозить!»

Через неделю вся Магаданская область (были выборы) проголосовала за Жириновского.

Владимир Вольфович все сделал наоборот: обещал, что выселять людей не будет, более того — вернет им северный коэффициент!...

Звонит Вольский, спрашивает про Арзамас; правительство предлагает пустить ядерный центр под нож: атомные бомбы полагается проверять раз в тридцать лет, не чаще... — зачем, спрашивается, тридцать лет держать (и кормить госзаказом) Арзамас-16-й, когда ядерных зарядов в стране — и так до черта?

Через тридцать лет новый Курчатов поднимет старые чертежи, подгонит новые заряды... — трудно, что ли?

А скорее всего — они вообще не понадобятся, эти бомбы, мир поумнел, мир разоружается, это же факт!

— Чушь собачья, — орет Вольский... Убьем завод — убьем школу, откуда новый Курчатов возьмется, атомную бомбу — что? у дядюшки Сэма будем покупать?! За валюту?

Говорят, американцы не уничтожают (вопреки СНВ-1 и СНВ-2) ядерные запасы, а складируют их.

Россия — взрывает, американцы — складируют.

Значит, надо поручить МИДу, Андрюхе Козыреву... — пусть добьются, черт возьми, честности, получат объяснения, разберутся, ведь Андрюха — прирожденный дипломат!

Тридцать лет кормить тех, кто ближайшие тридцать лет точно не нужен!?..

Совок, черт бы его побрал! Совок не может без бомбы.

Давно пора проверить источники финансирования Вольского в Москве. Союза этих промышленников. Вдруг Арзамас?.. Директора?

Егор Тимурович терпеть не мог свой кабинет, но любил комнату отдыха, где в центре, у окна, стоял огромный аквариум с золотыми рыбками. Во-первых, здесь можно было принимать посетителей (если это друзья) лежа на диване, во-вторых — в комнате отдыха тишина и покой (Гайдар нуждался в покое), а из всех телефонов здесь его достает только один: Президент.

Когда Егор Тимурович лежал, голова почти не болела. При гипертонии диван — спасение! Кроме того, отдыхали ноги, кровь бегала лучше, ноги Гайдара быстро уставали от его немужского тела...

Главный враг Егора Тимуровича — Лужков.

Какая сука, а? все делает назло, в Москве, извольте видеть, другая приватизация, какие-то свои схемы, акции, и в итоге складывается впечатление, что главная проблема Москвы — Россия вокруг!..

Ельцин из-за этого — уже перекошенный; доходы в Москве от приватизации по схемам Лужкова больше, чем по всей стране... («Эт-та не правиль-но, Е-о-гор Тимурович... изучайте их опыт... нем-медленно!..») Он, Лужков, взялся за «ЗИЛ», отбивает его — и как! — у двух пацанов из соседнего магазина бытовой техники, новых владельцев. Они еще год назад купили «ЗИЛ» за три миллиона рублей. «ЗИЛ»! Чья цена — миллиарды! Флагман советской индустрии. Три миллиона! Вот-вот пустят «ЗИЛ» под склады. Но все сделано по закону, спецслужбы проверяли! И что? Что?! Лужков отменил закон!

Он появляется теперь на «ЗИЛе» раз в неделю, бьется за него, как за собственное дитя. О нем, о Егоре Тимуровиче, отзывается как о придурке, но черт бы с ним, с этим мэром, в другом дело: Лужков презирает правительство. Ельцин — человек внушаемый, а за Лужковым — депутаты, большая группа директоров, особенно оборонщики, его поддерживают коммунисты, — будет ужасно обидно, если Ельцин пойдет у них на поводу, врежется... как танк... в собственные реформы и опрокинет их. Он ведь непредсказуемый, этот Ельцин! Ни в ком и ни в чем не уверен, в себе не уверен, поэтому слушает всех. Кто хорошо, ярко, убедительно говорит, тот и прав... выходит...

Гайдар аккуратно прилег на диван и — закинул руки за голову.

В августе 92-го доллар стоил сто два рубля. В июне — двести, в августе — всего сто два.

Потом, правда, пришлось выделять заводам деньги, много денег, иначе — миллионы новых безработных, то есть катастрофа: забастовки, волнения, перекрытые магистрали, угроза бунта!..

Ельцин всегда пугается угроз, чуть что — у него истерика. И — два шага назад! Сразу! Мгновенно! Синдром старого партийного работника.

А Гайдар — расплата, да? — в этот момент с гипертоническим кризом угодил в «кремлевку». Выделять заводам деньги — преступление, это гиперинфляция, это беда. Но парламенту (какой ор стоял!) так жалко людей... И Руцкой. Тут же взлетел на своего конька: «Мальчики в розовых штанишках, играют с заводами, как дети в игрушки!»... Что-то там про Подмосковье говорил, про Пушкинский район и заводы, где появились бандиты...

На самом деле, Егор Тимурович предчувствовал свою отставку, ибо реформы по принципу «шаг вперед, два шага назад» это не реформы, разумеется. Но за все в государстве отвечает теперь только один человек: Егор Гайдар.

Все социализм защищают, идиоты. Госплан, госзаказ, господдержку...

Гайдар повернулся на бок, — давление, лысина горячая, плохо, опять плохо...

Губернаторы, да? Нельзя жить с повернутой назад головой!

А ведь живут, почти все, не только Комаров, почти все...

Ничто не разрушает человека так, как разрушают его собственные мысли.

Болит голова, ужасно болит голова, в глазах круги, уйти от инсульта при таких нервах — это уже подвиг...

Хлеба нет! если бы в 92-м, летом, Россия отказалась бы от госзаказа: а) был бы хлеб и б) губернатор Комаров, Евгений Борисович, сидел бы сейчас в Мурманске и — работал... на благо России, не тратил бы деньги (народные) на билеты в Москву!

Какие, все-таки, они дураки, эти губернаторы, — север перенаселен, рыбку, между прочим, и под Москвой можно развести, пруды сформировать, хозяйство поставить... форель, раки... было бы желание, как говорится! Необходимо (самое главное) отменить прописку, дать людям свободу. Пусть живут, где хотят, коль к рынку идем! Свобода, господа, должна быть во всем и везде, вообще везде, от Москвы до самых до окраин, — вот суть реформ!

Гайдар работал до ночи, поэтому частенько спал после обеда.

«У нас тихий час», — радовался Совмин!

Вчера до слез развеселил Борис Николаевич, вот до слез... Гайдар явился для доклада, Ельцин принимал его в спортзале, слушал, слушал и вдруг подошел к зеркалу:

— Вот, Егор Тимурович... — он пальцем оттопырил правый глаз, — смотрю я на себя и думаю: говорят, Ельцин пьет, пьет... А я ж... па-о-сле катастрофы в Испании са-о-вершенно не сплю, понимашь... Спина болит... м-мучаюсь-мучаюсь, встаю ночью — выпиваю стакан коньяка... — а что сделаешь? — и легче становится, ей-богу легче, только вот так и засыпаю...

Смешной человек, искренний — Гайдар любил Ельцина. Кто еще рискнул бы, как он, Ельцин, доверить ему, Егору Гайдару, всю Россию?..

Любая власть изнашивает человека.

Спать хочется, очень хочется спать, а через полчаса у Егора Тимуровича — выезд к Караулову, съемки «Момента истины» на Делегатской. Сейчас — полчаса покоя, уже хорошо...

Надо приготовить несколько фраз о Ельцине, он это любит.

Еще вчера Егор Тимурович дал такое задание своему пресс-секретарю.

О самом главном, то есть о достижениях, о смысле реформ ему хотелось говорить в «Моменте истины»: месяц назад у Караулова снимался Андрей Нечаев, министр экономики. Караулов ему понравился, но Егору Тимуровичу в принципе было совершенно все равно, где сниматься, главное, чтобы его мысли и его голос звучали!..

Подъезд, где жил Караулов, «зачистили» с раннего утра. Зачистили грубо, пугая жильцов. В работу спецслужб Егор Тимурович не входил: бессмысленно.

От Белого дома до Делегатской — семь минут езды: светофоры давали премьеру «зеленый свет», быстрое перекрытие, но улицы, Садовое кольцо, жили обычной жизнью — без пробок.

Гайдар не любил Москву: нет в Москве города, считал он, нет! Нагромождение домов есть, города — нет. Город, столица — только фрагментами: Воробьевы горы, Замоскворечье, Арбат...

Ельцин, Ельцин, этот человек сейчас — как опустевшая деревня.

Что с ним будет?

И что будет с Гайдаром?

«Вы — чудак, Егор Тимурович, — сказал он однажды Гайдару, — вы чудак...»

Плохая фраза, безобидная, но плохая...

Значит, что-то главное Ельцин по-прежнему не понимает, — так получается?..

Сразу, что бросилось в глаза — телекамеры у подъезда и у лифта. Снимают с разных мест, Гайдар без макияжа, непричесан, галстук сбился, висит мешком — хотя бы предупредили!..

Все очень быстро: входишь в квартиру, вытираешь ноги и — вот они, камеры. У стеллажей с книгами.

Караулов встречал у дверей:

— Прошу, прошу, — начинаем!..

Голова почти прошла, стало полегче. Хорошо, все-таки что Егор Тимурович полежал с полчаса, потом принял холодный душ.

— Ну как, господин Гайдар, — Караулов был в своем любимом черном пиджаке, — на душе-то... фигово небось?..

Съемка началась, вопрос задан.

— Я, Андрей Викторович, всегда исхожу из того, что в любом положении надо драться до конца!

Гайдар удобно устроился в кресле.

— Ух-ты! То есть вы предвидели, что у господина Жириновского, Владимира Вольфовича, случится сейчас именно такой успех на выборах?..

— Я не Ванга и не Глоба, — усмехнулся Гайдар. — Не предвидел. Я вообще плохой пророк.

— Предала вас Россия на выборах, — а, Егор Тимурович? — не унимался Караулов. — Люди голосуют за Жириновского... вот как! Миллионы людей.

— Еще не вечер, Андрей Викторович, — Гайдар опять расплылся в улыбке. — Так мне кажется...

Караулов был ужасно напряжен, хотя и вел себя вальяжно. Теребил в руках какие-то бумажки, но в кадре эти бумажки существовали, похоже, только для красоты.

— А если Жириновский действительно придет к власти, вы уедете из страны, Егор Тимурович? Или что?.. В застенки!

— Э... У меня не будет шансов ни на первое, ни на второе... — заулыбался Гайдар.

— Тогда смерть?

— Значит, смерть, — согласился он. — Андрей Викторович, развитие событий по такому сценарию... э... — э... готовит нам приятнейшие сюрпризы...

Гайдар сладко потянулся, как бы показывая всем, что мрачные перспективы его не пугают.

— Вам же наверняка тошно, Егор Тимурович... от того, что пишут о вас в газетах? Это вопрос.

Караулов всегда начинал жестко.

— У меня иммунитет, — Гайдар опять расплылся в приятной улыбке, — э... иммунитет... с осени прошлого года, когда я постоянно, причем публично, в печати, повторял: дорогие друзья, слухи о том, что в нашей стране невозможно решить (раз и навсегда) проблему дефицита и очередей — неправда. Мы решим! Мы, молодые реформаторы, вместе с Президентом... — Гайдар запнулся, он вдруг вспомнил, что не взял у пресс-секретаря заготовленные фразы про Ельцина, — э... э... с Борисом Николаевичем... нашим... и мы... решили проблему очередей в исторически короткий срок! Мы говорили, что сделаем Россию бездефицитной, избавим ее от деревянного рубля, создадим быстро растущий частный сектор, сделаем экономику открытой, — то есть решим, массу проблем, которые казались несбыточными...

— Сразу — и массу? — Егор Тимурович нравился Караулову и Караулов с удовольствием ему подыгрывал.

— Массу, массу, — кивнул Гайдар, — но не надо, друзья мои, думать, что это абсолютное счастье, ибо общество, которое все это получит, будет по-прежнему глубоко несчастно. Просто выяснится, что те проблемы — ушли, но обязательно появятся новые проблемы...

— Ага, — согласился Караулов, — как в кино, в «Собачьем сердце»: «Суровые годы... уходят... Борьба за свободу страны... За ними други — и — е прих о дят. Они бу-дут то-же трудны...». Жилтоварищи поют.

— Это вы хорошо напомнили, Андрей Викторович... Во время.

— Стараюсь, Егор Тимурович, — кивнул Караулов. — То есть, моральный иммунитет — возможен?

— В иных случаях возможен, да; вот представьте себе — у вас большой, очень трудный день. Неизвестно, посильно ли вообще... это все... Такой день, труд, такая отдача требуют максимальных затрат... — ну вот э... как на войне не бывает простудных заболеваний, известный факт. Железно перестаешь обращать на все... на это... внимание.

— Подождите, пожалуйста, — Караулов развернул на коленке листочки, свернутые в трубочку и надел очки, — Руслан Киреев, газета «Новый взгляд», четвертый номер: «Гайдар — это Ленин сегодня». Подзаголовок: «Гайдар есть Ленин сегодня с поправкой на время. Что тот, что другой...» Далее текст... — я испорчу, Егор Тимурович, настроение, ладно?

— Ничего, — кивнул Гайдар, — пожалуйста.

— «Не знаю, — пишет Руслан Киреев, — сажает ли Егор Тимурович на колени чужих детишек, но чужие языки знает. Живал, как и Ленин, за границами, такая же плешь, если не больше, Гайдар не картавит, как Ленин, зато трогательно пришепетывает...»

Караулов сделал паузу, как бы предлагая телезрителям спокойно оценить очевидное хамство в адрес и.о. премьера.

— Но основное... сходство... ваше, Егор Тимурович, с Ульяновым... по кличке «Ленин», считает Руслан Киреев, «в уникальной, беспредельной способности перешагнуть через благополучие, здоровье... да и жизни миллионов людей...»

Такие вот дела... Точнее, тексты. В газетах.

— Ну что ж, — Гайдар опять сладко потянулся, — общество, Андрей Викторович, не обязано любить своих руководителей. Вспомните Брежнева. Или Андропова. Во-первых, я твердо знаю... да и все квалифицированные люди видят: то «зло», которое сейчас творят Гайдар со товарищи, это наш единственный путь, нет другого, просто нет. Некоторые... экономисты... по вполне понятным политическим... причинам тщательно скрывают такое понимание на публике, но в наших личных разговорах не отрицают, однако, тот фундаментальный факт, что у страны путь один, только... один, хотя мы — ф!.. идем по очень узенькой тропиночке, с нее легко сбиться, но потом нам придется дорого заплатить, если собьемся, чтобы выбраться обратно...

Вот мое знание. Оно не уникально, Андрей Викторович, оно не связано с типа... «вот я такой замечательный, я лучше всех знаю». Сейчас мы, Россия, в значительной степени платим за неликвидированный в прошлом году госзаказ на сельхозпродукты...

— А почему это плохо? — перебил Караулов. — Госзаказ я имею ввиду.

— ...и мои коллеги вроде как ни при чем... то есть, э... что значит... «плохо», извините меня, если госзаказ есть анахронизм, госзаказ это глупость командно-распределительной системы? Коль страна, я о России, открыла свою экономику, вошла в рынок... и вдруг в Москве, понимаете, какие-то дяди рисуют планы... э... какой колхоз или фермер (а мы, к сожалению, пока сохраняем в России колхозы)... где, в каких областях России... сколько зерна, кукурузы... просо... там... должны сдать государству по фиксированной цене, да еще, извольте видеть, чтоб были дотации, льготы... э... горючка по цене воды из колодца... — хватит, слушайте, мне все это надоело в высшей степени... и госзаказы осточертели, так мы позорим реформы и позорим страну!

В Омской области... что... без Гайдара крестьяне не знают... как и что им посеять в землю сегодня, чтобы завтра этот урожай с выгодой продать?!

— Без госзаготовителя... — удивился Караулов, — вы... Егор Тимурович... давно ездили по Сибири? Докладываю вам: до деревни Муромцево на севере Омской области «хоть три года скачи — все равно не доскачешь», такая это глушь. Если здесь, в Муромцево, отменят госзаготовки — тут же явятся барыги, сразу! Если государство — сливается, барыги, причем московские барыги, заберут у крестьян хлебушек по пятьдесят долларов за тонну! В лучшем случае! И — ни копейки больше.

Я знаю, что говорю, у меня там родня! Барыги быстро сговорятся между собой, у барыг, вы знаете, это всегда получается и — пожалуйста: пятьдесят долларов, больше не будет, раз государство нам уже не конкурент. Или — подавитесь, родимые, своим хлебом. Если в нашем государстве самого государства теперь нет, на первый план выходим мы, мафия. И если не мы, ваш хлебушек, родные, никто не купит. А у нас свои цены! Мы, мафия, боимся (да и то относительно) только государства. Других игроков, то есть покупателей, мы на рынок не пустим, еще чего! Пятьдесят долларов — ниже себестоимости, между прочим или — где-то там... наравне, но ведь не задаром же! Благодарите. Умейте радоваться. А если кто-то из заготовителей вдруг (из жалости) поднимет цену на хлеб, его просто убьют. А хлебушек сожгут, вмиг! — И как быть крестьянам? Кому им пожаловаться, скажите мне, если в стране рынок! Я предполагаю, уважаемый Егор Тимурович, — Караулов стал очень важным, — что в бандитском государстве, я о России, где столько — дикости кругом, рыночные отношения — это тот рычаг, тот стимул, если угодно, когда в банды побежит полстраны!

Караулов давно, с вечера, приготовил этот текст и произнес его театрально.

— То есть вы, Андрей Викторович, абсолютно не верите в свободу крестьянского выбора? — нахмурился Гайдар.

— Я-то верю. А в деревне Муромцево где он, этот выбор, дорогой Егор Тимурович? А?

— ...принципиальная ошибка, — Гайдар ушел вроде как в себя и не слышал, — ...принципиальная, Андрей Викторович! Если вы предлагаете рынок, то есть предлагаете свободу выбора... сеять не сеять, продавать не продавать, покупать не покупать... так и не лезьте, черт возьми, в душу народа со своими представителями о государстве! Люди, в том числе и деревня, сами во всем разберутся... и не все хотят быть бандитами, уверяю вас!

— ...так это в Европе хорошо, — не унимался Караулов, — Европа маленькая, как мы знаем, а тут — Омская область, три Франции, — Караулов сообразил, наконец, что Гайдар — плывет и пора менять пластинку, — есть же разница... с Европой, разве можно...

— Сравнивать можно, — уверенно сказал Гайдар. — И нужно. А то, о чем вы... песни поете, это второй Госплан, извините меня. С нас, между прочим, и первого хватит, байбаковского! Мы правильно сделали, что Госплан снесли!..

Гайдар откинулся на спинку кресла.

— Но почему тогда Григорий Явлинский, — не унимался Караулов, — тоже рыночник, кстати говоря, пишет, я цитирую... «Гайдар пошел неверным путем. Я его предупреждал, что это плохо закончится, даже за полчаса до его назначения... предупреждал... — «плевать», говорил Гайдар, я очень хочу работать в правительстве...»

— Вопрос меры и степени, Андрей Викторович, — Гайдар все время боровшийся с креслом, расположился, наконец, так, чтобы ему было максимально удобно. Животик вылез дугой, ноги вскочили на пятки, но это его не смутило, — ...по большому историческому счету, Григорий Алексеевич понимает, конечно, что другого пути у нас нет! Не может не видеть. Альтернатива, то есть медленные переговоры о создании экономического союза на фоне э... э... разваливающейся российской экономики... подвели бы нас к параличу, уважаемый господин ведущий. Народ, просто смахнул бы, я вам, скажу, демократические власти России, которые с августа 91-го... напоминаю... отвечают за все...

Гайдар поднял (жест Ельцина!) указательный палец.

— Вам-то... вам оно... надо? — Караулов пытался как бы заново начать разговор. — Вы же умный человек, Егор Тимурович, но взвалили все на себя! И сегодня, в 93-м, друг вашего дома Леонид Генрихович Зорин, известный драматург... в шутку, конечно, но все-таки скажет: «Боже мой, разве мог я знать, что тот мальчик, сын соседа Тимура, которого я нянчил когда-то, через тридцать пять лет полностью меня разорит...»

Гайдар опять сладко-сладко улыбнулся:

— Ну, во-первых, я обратил внимание, в последнее время целая армия людей держала меня на руках!.. Можно подумать, в детстве я только тем и занимался, что перелезал с одних коленок на другие...

— Знаменитый субботник в Кремле, Егор Тимурович, — перебил Караулов, — когда Ленин пронес — перед оператором кинохроники — одно-единственное бревно... кто-то подсчитал, почти триста человек в мемуарах утверждали, что это они трудились в паре с Лениным...

Гайдар развеселился еще больше.

«Он смешной, — подумал Караулов. — Тузик!»

Гайдар нашел носовой платок и тщательно протер лысину.

«Чистоту любит...» — догадался Караулов.

— Мы с коллегами, Андрей Викторович, прямо вам говорю... рассчитывали на худшее; собственно, вся страна (я помню 91-й год) рассчитывала на худшее. Было ощущение огромной опасности, надвигающейся на Россию со всех сторон! Огромной реальной опасности, — Андрей Викторович... э-э... вспомните атмосферу сентября 91-го: развалившееся государство, которое являлось нашей Родиной, нарастающий хаос, анархия, безвластие, армия, продававшая оружие кому угодно, прежде всего — за кордон, наш родной КГБ, утративший контроль даже за собственными складами, неработающая таможня — ни союзная, ни российская... — зерно, которое не сдается и гниет везде... Центр... э... уже ни за что не отвечает, хотя как-то еще существует, Россия пока ни за что не отвечает!.. Для меня сентябрь и (частично) октябрь 91-го — нарастающее ощущение огромного беспокойства, связанного с бездействием государственных структур.

А люди, Андрей Викторович, облаченные властью, постоянно объясняют почему они не делают то, что должны делать... — Гайдар остановился, чтобы перевести дух, но стал говорить еще быстрее, — ...у нас нет экономического союза... — хорошо, давайте скажем тогда «приватизация», хотя все понимают, что «приватизация» есть длинная-длинная история... послушайте, давайте хоть что-нибудь сделаем, возьмем на себя ответственность, кто-то все равно ответит в итоге за перебитые горшки! А еще, Андрей Викторович, придется ответить за то, что Внешэкономбанк сидит без денег, что за вкладами граждан ничего нет... вообще ничегошеньки... — слушайте, пусть страна спокойно увидит себя в зеркале!..

На камерах мигнул красный свет: закончились кассеты.

— Стоп, — приказал Караулов. — Егор Тимурович, это гениально, спасибо большое... быстро — вторую пару!

Гайдар потупил взор:

— Вы считаете, это кому-нибудь интересно?

— Уверен, — кивнул Караулов.

— Чайку... быть может?.. — улыбнулась девушка — пресс-секретарь.

— Нет, нет, собьюсь, никаких пауз — работать, друзья, работать...

— И что же?.. — Караулов дал отмашку.

— Можно, да? Снимаем?.. Так вот, — Гайдар сладко чмокнул губами, — я говорил коллегам, говорил Президенту: вы... поставьте премьером кого угодно, но с условием: этот «кто-то» реально начинает управлять реформами... Я имею в виду экономистов. Хватит уже... объяснять всем, что ничего сделать нельзя! Начинайте и делайте. Прямо сейчас. Промедление смерти подобно... как говорил в 17-м незабвенный Владимир Ильич...

Похожая ситуация — 17-й год и 91-й. Очень похожая — сплошной бардак. Поэтому когда Президент выбрал меня, когда возникли разговоры (я их не испугался), что пора взять ответственность на себя... тогда, в 91-м, да и позже, в 92-м... это... э... э... не воспринималось как подвиг, как представление к ордену. Скорее — был огромный риск, но я был обязан начать борьбу с несчастьем...

— Какой результат? — перебил Караулов.

— Сейчас будет о результатах, — кивнул Гайдар. — В сентябре прошлого года, Андрей Викторович, инфляция подошла к критической отметке; по расчетам центра конъюнктуры — 29%, по Госкомстату — 26%, но это в любом случае предельно близко к экстремально высоким значениям. Явная тенденция к катастрофе...

— Так вы уже почти год у власти!...

— ...обозначилась, — Гайдар причмокнул губами, он говорил все быстрее и быстрее, его губы пульсировали, как щупальца медузы, забирали воздух и выдавливали его уже со словами, — ...бюджетный кризис, который тяжелейшим образом складывается на всей нашей жизни... И мне приходится отвечать, потому что правительство, спасая страну от паники э... э... наобещало несоизмеримо больше, чем реальное обеспечение...

Гайдар остановился, — было видно, что он устал, его лицо и лысина опять покрылись испариной.

— Передохнем, господа. Буквально минуту.

— Стоп! — приказал Караулов.

— Как я говорю? — Егор Тимурович внимательно посмотрел на пресс-секретаря.

— Как всегда, как всегда!... — разулыбалась девушка.

— Мне не надо как всегда, — Гайдар обиженно сжал губы. — У нас не рядовая программа, не проходная... все будут смотреть...

— Егор Тимурович, несемся в массы лучше, чем это делают другие, честно говорю... — уверенно сказал Караулов. — Надо бы, конечно, пару ярких фраз, типа: «русские после первой не женятся...» или — «пьяная женщина — легкая добыча, но тяжелая ноша...», — в любом разговоре нужна эффектная конкретика... обязательно! Сделано, мол, то-то и то-то, взяты такие-то рубежи, пока не везде, где-то — полная жопа, где-то успех... про жопу, кстати, тоже не бойтесь, вы же — трагическая фигура, вот и давайте!..

— Поехали, — кивнул Гайдар.

— Он сказал — пое-е-хали и взмахну-ул рукой... — протянул Караулов. — Парни, работаем!

Гайдар закинул голову назад, пытаясь вспомнить, где его оборвали, кулаки сжались, он стал говорить как в забытьи:

— ...о-обещали мы много... а заплатить было нечем, отказываться от своих слов тоже, как известно, нехорошо. Но я же никогда не держался за свое кресло, я не карьерист, это знает каждый. Хотя работать в правительстве не противно, прямо говорю, то есть я работаю до тех пор, пока считаю, что всерьез могу позитивно влиять на происходящие процессы...

— Ну а теперь конкретно, Егор Тимурович. Вы хотели перестроить страну...

— Хотел.

— Перестроили?

— Нет, конечно, — Гайдар тяжело вздохнул.

— Почему?

— Ну... удалось, допустим, убрать ряд глубочайших структурных диспропорций... вообще-то, Андрей Викторович, добавлю самоиронии... я вам не скажу... не знаю... что у нас получилось... Вот честно говорю.

— В каком смысле, Егор Тимурович?..

— В прямом. Не знаю. Не понимаю, — поправился Гайдар.

— То есть у нас теперь... ни социализма... тот же госзаказ... ни рынка...

— э... немного социализма... осталось, немного рынка появилось...

— А остальное — что? — не понял Караулов.

— Ну... э... что-то вроде...

— Хаоса?

— Хаос, конечно... — кивнул Гайдар.

— Так вы, еще раз напомню, второй год у власти...

— За свое кресло я не держусь, говорю же вам.

— При чем тут «кресло», если второй человек в государстве, подводя некие (предварительные) итоги своей работы, не знает, что сказать?..

Гайдар погрустнел:

— Второй человек — сильно сказано, Андрей Викторович! Есть же у нас, хочу напомнить, парламент, депутаты, вице-президент... Но мою работу оправдывает тот факт, что в 92-м году наше правительство не имело... в силу разных причин... того влияния, той силы, извините меня... как ждали... многие, как ждал... э-э... я сам; вот когда ты не можешь снять главу администрации, твердо знаешь — ничего у тебя не получится, это обидно, я вам скажу... — тот же Лужков...

— А что Лужков? — заинтересовался Караулов.

— Гадит, — уверенно сказал Егор Тимурович.

— Исподтишка?!.

В большой клетке, накрытой тряпкой, сидел Борька, любимый карауловский кенар, — во время съемок он обычно не выступал, но сейчас вдруг заверещал, как ужаленный.

— Да нет... — Гайдар пожал плечами, — у них же... в Москве свое правительство. У нас два правительства в стране...

— И два премьера... выходит?

— Все-таки, надеюсь, что нет. Боливар не выдержит двоих, как известно. Но у Лужкова, извините, идеология. У Президента — одна идеология, у Лужкова...

— ... своя... вражеская? — подсказал Караулов.

— Нет, зачем же, у нас демократия, у нас не 37-й, не надо этих приемчиков, звон юности моего папы, уважаемый Андрей Викторович! Но Лужков... который гордится поддержкой оборонки, совершенно ненужной, тухлой, отрицает свободу экономики... то есть пища богов, Андрей Викторович, подменяется у Лужкова чечевичной похлебкой, — заводы, еще раз говорю, должны уйти в свободное плавание, рынок... это такое замечательное изобретение, он ведь сам все отрегулирует...

— ... ну вот «Норильский никель», — перебил Караулов.

— Что «Норильский никель»? — поднял глаза Гайдар.

— Там, за Полярным кругом...

— Понимаю, — Гайдар кивнул головой, — и что?

— ... платина, золото, драгметаллы...

— ...ну-ну...

— ...тоже в частные руки? Отдадите?

— А что, золото нельзя отдавать в частные руки? Почему нет, Андрей Викторович?

Кенар Борька вдруг радостно запел.

— Прибыль... чистая, Егор Тимурович... под миллиард долларов. По году. Это что ж за руки такие... счастливые... Как будете выбирать? Где найдете?

— На аукционе, Андрей Викторович.

— Каком?

— На аукционе продаж. Сами найдутся. И руки, и люди, — Гайдар улыбнулся, как ребенок.

— Вы уверены, что Долгих придет на аукцион?

— Шутите, Андрей Викторович? Я знаком...

— ...да и так ясно, Егор Тимурович, что у легендарного Владимира Ивановича Долгих нет денег, он не может купить «Норникель», который он же и строил. Не заработал. Не удалось. Честный человек. Принципиальный. Но без Долгих (или таких мужиков, как Долгих) «Норникель» сдохнет! Семь-десять лет — и сдохнет, все посыплется, ибо «Норникель» — целая империя, на плечах комбината держится Норильск, триста тысяч людей! Здесь знания нужны, Егор Тимурович, нужен опыт. И еще совесть нужна. Чтоб «социалку» не скидывать — все эти профилактории, футбольные команды, больницу и т.д. А те, у кого нынче есть деньги — им, слушайте, уже не до «социалки». И не до знаний. Да они маму родную оставят без работы, если им это не выгодно! Волнения в городе начнутся, им это тоже не выгодно, только у них — свои представления о выгоде. У них свои университеты, они ж у нас победители!

Что им какой-то там... Долгих, дважды Герой, и вечная норильская мерзлота! Они — победители; прежде они чудненько продавали цветы на рынке в Тбилиси, как этот делал, скажем, Каха Бендукидзе, нынешний владелец еще одного советского гиганта — «Уралмаша»! Или мой товарищ по ГИТИСу Саша Паникин. Добрый парень, умница, но учиться ему, извините, было некогда, потому что он с утра до ночи торчал в переходе на Пушкинской, где продавал мышек-норушек... знаете, — Караулов показал, — на резиночках были такие... для детишек!

А Владимир Иванович был цеховиком. В каком смысле? В прямом: цеха строил, «Норникель», вся эта куча заводов — гениальное творение человеческих рук!.. Великие постройки — это ведь не только... согласитесь, Егор Тимурович, дворцы, парковые ансамбли, Большой театр. Это еще и советские заводы — «Атоммаш», например, хотя там страшные проблемы с почвой, как известно!..

Магнитка, «Норникель», тот же «Уралмаш», который развалил... сегодня... господин Бендукидзе, потому что купил его по случаю (не жалко, ибо дешево) за два багажника «Жигулей»... ваших... с Анатолием Борисовичем... ваучеров, приобретенных на деньги от цветочных оранжерей в Тбилиси и Кутаиси... — так вот, для Долгих «Норникель», это его жизнь! Как и «Уралмаш», например, для другого известного советского начальника — Николая Рыжкова. А для Кахи Бендукидзе такой гигант — это всего лишь удачная сделка, и он обязательно прикончит завод, будьте спокойны, вместе со всей цепочкой этих комбинатов (восемьдесят четыре тысячи рабочих рук)! Ибо Каха Автандилович, наш дорогой гость из солнечной Грузии, во обще ничего не смыслит в тракторах, ибо трактора это не тюльпаны, черт возьми! Тем более — он, Каха Автандилович, ничего не понимает в танках, в бронетехнике, у него (хозяин, да?) до сих пор нет допуска в секретные цеха...

— То есть вы, Андрей Викторович, — Гайдар вытер пот со лба, — убеждены, что без Рыжкова и Долгих... Россия уже не проживет?

В комнате действительно стало жарко: софиты раскалились, как печки.

— Россия проживет... — согласился Караулов, — хотя Россия без «Уралмаша» и «Норникеля» это уже другая Россия. Но «Уралмашу» без Рыжкова и таких, как Рыжков... очень трудно, — там, собственно, уже одни руины, ибо Каха Автандилович разрубил завод. Так, по кускам, его легче продать... «Уралмаш»... Он же здесь бизнес делает...

— Я в курсе, в курсе... — кивнул Гайдар, — но эффективный менеджер, Андрей Викторович... а именно таким менеджером является, на мой взгляд, господин Бендукидзе, быстро, уверяю вас, разберется... там... в танках, в тракторах... Трудно что ли? Принципиальная ошибка, Андрей Викторович! — здесь важны... не те цифры... ваучеры, рубли... которые Каха Автандилович выложил за «Уралмаш», где, как вы правильно заметили, аж сорок с чем-то тысяч рабочих... Ну... сейчас, я думаю, уже... тысяч пятнадцать осталось, там происходит... оптимизация производства, процессы идут, следовательно людей сокращают. А очень важны те доллары, извините, живые доллары, которые он быстренько готов вложить в наш дорогой «Уралмаш», чтобы «Уралмаш» — жил, потому что прогнило все к черту... при... легендарном директоре... и вот этим Каха Автандилович сейчас занимается...

И школа подземного перехода, которую вы так не любите, Андрей Викторович... разве эта школа плоха?.. — Что?.. никто из нас, советских граждан, приложим руки к сердцу, Андрей Викторович... не воровал? Не лепил... извините... мышек-норушек из ваты с опилками? Не продавал их в переходах? На привокзальных площадях? Кошек в енотов не перекрашивал? Не продавал, выехав за границу, черную икорку? Или... как мой знакомый, тоже журналист, гнал икру минтая в маленьких круглых баночках... были такие, если помните... выдавая «рашен кавьяр» за редчайший астраханский деликатес? — Не надо, короче, хаять наши переходы! Рынок там и зарождался, между прочим. Сегодня — мышки-норушки, завтра — «Норильский никель», это... как у Горького... «мои университеты...» — вы... вы не согласны со мной? И господин Бендукидзе еще скажет свое современное слово! Вот увидите!

Кенар Борька закатился с переливом.

— ...а почему не государство? — вскрикнул Караулов. — Почему Бендукидзе, а не государство? У России долларов нет?

— Нет, — отрезал Гайдар.

Караулов замер.

— У Кахи Автандиловича есть, а у государства — нет? — Браво, Егор Тимурович, браво! а куда деньги делись, кто-нибудь скажет? Мы, Россия... что? Нефть больше не добываем? Все свои скважины закрыли? Газ на мировых рынках не продаем? Золото? Платину? И они, наши нефть, газ, золото... а также рыба, лес, металлы, уран... уже не котируются на биржах? У Косыгина — котировались, у Рыжкова — котировались, у Егора Гайдара — не котируются?

Караулов вдруг понял, что передача, если он сейчас не остановится, в этом виде нигде не выйдет в эфир. Попцов любит Гайдара, Попцов разорется... — Егор Тимурович плохо держит удар, это видно, он не любит конкретных вопросов.

— Во-первых, так, Андрей Викторович: если я вижу, — Гайдар поджал губы, — что в каком-то крае... тот же Урал возьмите... или Москву... процесс реформ скомпрометирован, если глава местной администрации под флагом якобы реформ проводит политику прямо противоположную... — я, Андрей Викторович, не ухожу сейчас от вопроса про «Норникель», просто говорю о нашей позиции в целом, — ...политика ведется, одним словом, прямо противоположная. А ссылаются на Гайдара... когда возникают решения... несогласованные, непродуманные... — это, Андрей Викторович, тяжело, это дополнительная серьезная нагрузка...

— То есть смысл реформы, — перебил Караулов, — заменить государство в лице... как бы Рыжкова на любого частника... как бы господина Бендукидзе с его двумя «Жигулями» ваучеров, выменянных на водку? Набраться терпения и подождать, пока Каха Авдандилович разберется в среднем машиностроении?!

Караулов нервничал, причем здорово, а нервничать Караулов не любил.

— Так это, Егор Тимурович, всего лишь «передел собственности»: отнять заводы у государства... за ваучеры... в пользу тех, кто вовремя подвернется...

— О, нет! Я о другом... я о другом, уважаемый Андрей Викторович! Просто всегда кто-то мешает, всегда! И будет мешать. А смысл реформы ясен: даешь свободу... Вот... говоря высокопарно, так сказать. Ну а свобода выкидывает на поверхность... разных людей, это я понимаю. Где-то удачно выкидывает, где-то неудачно... Но в целом — пока удачно.

Гайдар вдруг вспомнил Кубу, где он провел свое детство: он ненавидел социализм, потому что ненавидел Кубу, где было очень жарко и скучно.

— А вы... лейтенанта... поставите во главе армии? — поинтересовался Караулов.

Гайдар поднял глаза.

— Ну, если это... э... Наполеон Бонапарт, Андрей Викторович...

— А если Каха Бендукидзе?

— Дался вам Каха! — Гайдар расплылся в улыбке. — Вы ему что... денег должны, Андрей Викторович?..

— Или Азарий Лапидос.

— А это еще кто, прости Господи?!

Гайдар в самом деле удивился: губы вытянулись будто для поцелуя, да так и застыли — в напряжении.

— Правительство поручает строителю Лапидосу реставрацию Большого театра! Способный парень — вдруг выиграл конкурс. Прежде строил коровники близ Костромы и, надо признать, успешно строил.

— Ну, — Гайдар причмокнул губами, — построил же...

В комнате стало очень тихо.

— На... самом деле... — медленно произнес Гайдар, — Андрей Викторович, жизнь, Андрей Викторович э... э... гораздо более стереоскопична: я не могу не напомнить о Президенте Российской Федерации, который взял на себя груз... и сделал реформу возможной. Потому что в 91-м Гайдар, вообще, извините, был никому не интересен, за все отвечал Ельцин, только у Ельцина и был политический капитал...

— То есть ваша линия — как бы пробираться между? — не унимался Караулов.

— Да-да... верно.

— Как у Горбачева... у нашего... Михаила Сергеевича!

— Моя линия была в том, чтобы пробираться между, делать максимум возможного, не имитировать движение, ссылаясь на объективные трудности... э... э... вы помните, Андрей Викторович, в свое время... господи, кто же из американских президентов сказал, что ему для реформ был нужен однорукий экономист?.. Никсон, по-моему... да-да, это был Ричард Никсон. Так вот... он все время говорил об одноруком экономисте... — вы... вы понимаете что мы... в некотором смысле... команда одноруких экономистов, то есть мы э... э... говорили власти: ситуация трудная, решение есть, за него придется немало заплатить, имя такому решению — рынок. Платить придется тем-то и тем-то, но в результате можно полу...

— ...получить что? — Караулов театрально хлопнул в ладоши. — Что получить, Егор Тимурович? Чем заплатил народ — известно: миллионы смертей от голода, от болезней, которые оказалось невозможно вылечить, потому что нет денег на лекарства! Сотни тысяч неродившихся детей... рожать опасно, денег нет, бесплатного жилья нет... чем пришлось заплатить — мы не забыли, мы, народ! А что мы все получили — скажите! Свободу?!

— Свободу, Андрей Викторович, свободу! Только слепой не видит этого! — вскрикнул Гайдар, — только слепой! Мы получили открытую страну! Конвертируемый рубль!

— Если рубль конвертируется исключительно в России...

— И это тоже неплохо, между прочим...

Гайдар был похож на луковицу, сидевшую в кресле, как на грядке.

— ...конечно, с реформами связан огромный социальный риск, но точно так же я понимал, Андрей Викторович, что с отсутствием реформ, с отсутствием вот этой... неукротимой тяги к свободе связан не риск, нет — неминуемое поражение. Ситуация 91-го года... я бы описал ее примерно так...

— Остановимся, — предложил Караулов. — Стоп.

Оператор Володя, самый опытный на «России», снял наушники и с удивлением посмотрел на Караулова.

— Стоп, стоп. Здесь я хозяин.

Гайдар вытер пот со лба.

— Дорогой, многоуважаемый Егор Тимурович... — Караулов вдруг понял, что передача — летит, что закрыть понедельник нечем, это даже не скандал, нет, это конец, потому что канал, да и сам Попцов, очень сильно зависят от правительства, то есть от Гайдара, — ...наша цель, Егор Тимурович, показать сейчас Гайдара-человека, драматизм его судьбы... вашей, то есть, судьбы. Нам, простым советским зрителям, мало интересен Гайдар, который реагирует на все через губу... Я вас спрашиваю о судьбе «Норильского никеля»...

— Егор Тимурович не обязан знать мелочи, — вставала девушка — пресс-секретарь.

— ...Егор Тимурович вообще никому ничем не обязан, — махнул рукой Караулов, — это видно из интервью...

— Говорите, Андрей Викторович, — твердо произнес Гайдар. — Говорите. Слушаю вас.

— ...я спрашиваю о судьбе «Норникеля», фактически целой отрасли, главного города в Заполярье, в ответ слышу...

— Давайте переснимем, — кивнул Гайдар. — Я действительно увлекся теософией реформ, а людям надо знать почем завтра будет хлеб в магазине, — Андрей Викторович, друзья, абсолютно прав!

— А вы знаете... сколько он будет стоить? — удивилась пресс-секретарь. — Эфир через неделю, так?..

— Бегущую строку дадим! — ухмыльнулся Караулов.

— ...хотя я действительно не знаю, по какой цене хлебобулочные изделия придут к людям уже через день, ибо вокруг нас живет бурный, постоянно меняющийся мир... — ну да ладно, — Гайдар опять примиряюще улыбнулся, — продолжаем, коллеги!..

— Новую пару, — приказал Караулов. — Быстро-быстро!..

Олеся, режиссер монтажа, принесла кассеты.

— Накинь на Борьку тряпку, — попросил Караулов. — А то он опять что-нибудь скажет...

— Дадите — накину, — вздохнула Олеся.

— Работаем? — Гайдар вопросительно посмотрел на Караулова.

— Итак, «Норильский никель» — пожалуйста, Егор Тимурович!

Гайдар запрокинул голову, как бы собираясь с мыслями.

«Благородная тишина, в ней есть что-то молитвенное...» — подумал Караулов.

Он обожал, когда люди готовились к съемкам.

— ...но я все-таки, одним словом, Андрей Викторович, доскажу про 91-й год, — вздохнул Гайдар. — Мы оказались в безнадежной позиции... пользуясь... э-э... шахматной терминологией... у нас было два возможных решения: либо признать свое поражение (неминуемую катастрофу), либо запустить тот вариант, который уже был реализован в 1917-м, потому что 17-й действительно похож на 91-й... Я мог бы говорить об этом на конкретных примерах, о чем вы справедливо просите, уважаемый Андрей Викторович, я даже что-то написал по этому поводу! Вот... э-э... шахматы... аналогия интеллектуально вполне состоятельная. Вы можете... э... попытаться обострить игру, условно — пожертвовать ферзя, гарантированного мата нет, зато есть шанс уйти от неминуемого поражения... вот... э-э... то положение, в котором мы объективно были в 91-м году.

— Я вам задам вопрос...

— Пожалуйста.

— Вы русские народные сказки, Егор Тимурович, давно перечитывали?

Гайдар тяжело, с шумом, выпустил воздух:

— Хо! Младшему сыну уже не читал. Значит, давно...

— Вы обратили...

— ...в основном старшему читал!..

— ...внимание, что даже в русских сказках никто не работает?..

— Общеизвестный, я бы сказал, факт, — неоднократно упоминавшийся исследователями российской экономической истории!

— Тогда вы на что надеялись, начиная реформы? Или правы, все-таки, ваши оппоненты, которые пишут, что Егор Тимурович совершенно не знает Россию?

— Я сужу о своей стране, — Гайдар причмокнул губами, — не только по русским народным сказкам, Андрей Викторович! Я, поверьте, знаю западных коллег, которые (уже во взрослом возрасте) столкнулись с этим феноменом и на нем строят сегодня картину российского этноса... Но мы-то, Андрей Викторович, — Гайдар опять платочком вытер пот со лба... — знаем, что Россия — очень разная, у нас, колоссальное количество высококвалифицированных людей, умных, работящих, так что за судьбу «Норникеля», Большого театра и даже «Уралмаша» не стоит беспокоится, время покажет, уверяю вас, кто все-таки был прав! Но в Россию... э... э... надо верить, у нас великолепные работники, семижильные, если им дать в руки по заводу, а кому-то два завода, даже три, четыре, Россия расцветет очень быстро, через пять-семь лет, мы будем одной из ведущих индустриальных держав мира, догоним Америку, сто процентов! Если у Никиты... нашего... Сергеича это был мотив сказочный... как это все... наструячить...

— Хорошенькое слово — наструячить!...

— Народное, Андрей Викторович.

— Некоторые наструячили.

— Ага, — согласился Гайдар. — Но мы — не Хрущев, мы знаем, что делаем!

Было видно, что он устал.

— Кому же достанется «Норильский никель»? — еще раз спросил Караулов. — Кто (и откуда?) придет на смену Долгих, которому, кстати, еще нет шестидесяти, где гарантия, Егор Тимурович, что...

— Гарантии — это страховой полис, — махнул рукой Гайдар. — Норильск перенаселен. Ханты-Мансийский округ перенаселен. Людей надо вывозить, пусть ищут себя на Большой земле...

— А цеха?

— Вахтовый метод, Андрей Викторович. Как на Аляске!.. А самое главное, вы вспомните... какой-нибудь 88-й, все эти интеллигентские разговоры о том, что рынок в России... да никогда, да ни за что... Где мы возьмем такое количество предпринимателей... за семьдесят лет всех вытравили, люди не умеют работать... Я, помню, в шутку говорил: откроем тюрьмы, выпустим всех, кого посадили по линии ОБХСС, — такие у нас предприниматели будут — пальчики оближешь!

— ...да как же, Егор Тимурович, к этим сложнейшим печам... вы лимитчиков допустите? Там, на комбинате, свое ПТУ, так рабочих здесь учат на год дольше, чем по всей стране...

Гайдар пожал плечами:

— Вы пробовали жить в Норильске, господин ведущий?..

— А вы не волнуйтесь за норильчан, Егор Тимурович! Верните им северную надбавку, которую вы отменили... обратите внимание, господин премьер, я не сказал «сдуру»... и — не волнуйтесь! Все!

Вскочила пресс-секретарь, видимо, хотела прервать съемку, но Гайдар остановил ее жестом руки.

— Во-первых, я не полный премьер, если уж на то пошло, Андрей Викторович, и вы — это знаете. Во-вторых — я не могу не думать о людях, извините меня... это же наш народ... и если он спивается, если он деградирует, особенно на «северах»...

Караулов откинул в сторону, на ковер, все свои бумажки:

— Деградируют и спиваются, Егор Тимурович, там, где нет работы! А заявления «мы всех вывезем», привели... — послушайте, вот же газета «Куранты» Андрея Мальгина. Накануне думских выборов они публикуют ваш прогноз: первое место — «Выбор России», второе — блок «бля» (Болдырев, Лукин, Явлинский), третий — Жириновский.

Итог политики вашего правительства: Жириновский на выборах первый по России... — разве я неправ?

— Только отчасти, уважаемый Андрей Викторович, — Гайдар снова полез за платком. — Если уж искать причины изменения в поведении и настроениях людей, то они, разумеется, связаны не с тем, куда, в какой регион Гайдар заехал или не заехал. А с тем, что всерьез происходит сейчас в нашей экономике и в нашем обществе...

— Так... звиздец же... Егор Тимурович, и... в экономике, и в обществе...

Караулов понял, что передачу ему не спасти.

— Категорически с вами не согласен. Категорически! Потому что Россия уже — совсем другая, потому что мы... воплощая сейчас самый масштабный в истории человечества приватизационный проект... слушайте, я понимаю... обществу больно, многие страдают... я не на Луне живу... старики страдают, дети... я это знаю, я об этом читаю! Но не бывает иначе, если ты разворачиваешь страну к жесткой экономике и реальному смыслу! — Да, больно, согласен! Больно всем, больно моему старику-отцу, очень больно его другу Леониду Генриховичу, которого вы вспомнили, больно... Руслану Кирееву... но — не все коту масленица, господин Караулов, надо потерпеть, — Гайдар сделал паузу. — Социализм — явление безалаберное, фальшивое и расплата — вот она! Пришла! Да, сегодня есть огромный риск, что политика, которую мы ведем с Борисом Николаевичем, не будет выдержана полностью и до конца. Но я ни за что не откажусь от веры в наше общество, в людей...

— Значит, смысл реформ... — выдохнул Караулов...

— В свободе. В свободе всех от всех... Я не верю, Андрей Викторович, в апокалипсические прогнозы, они неприемлемы, потому что эти прогнозы основаны либо на ощущении собственного бессилия, безответственности, либо — на шизофрении, извините меня, но это уже — тема, которую совершенно неинтересно здесь обсуждать...

Гайдар вытер пот со лба.

— Отличный финал, — подвел итоги Караулов. — Достаточно, спасибо, в стол не пишу...

Кенар Борька опять завелся в руладе.

— Уже все, — приятно улыбнулся Гайдар. — Так быстро? Ну что же, все... так все...

— Налить, Егор Тимурович. Может быть, виски?

— Нет-нет, что вы, не заслужил, я считаю, не заслужил! Так, что мы имеем?.. Всего пять? Пять часов? Ух ты! Быстро, быстро работаем... Я был убедителен? — Гайдар вопросительно посмотрел на пресс-секретаря.

— Конечно, — кивнула девушка.

— И обаятелен, и мил, — Караулов оторвал петлю с микрофоном и снял пиджак.

— А у меня и голова прошла, — улыбнулся Гайдар. — Болела, когда приехал, сейчас прошла...

— Приезжайте чаще, — предложил Караулов.

— Зовите, Андрей Викторович, зовите... Для вас я всегда рядом...

13

— И шта?.. Так... и бу-де-мм молчать, понимашь?

Рядом с кабинетом Ельцина в Кремле, за его стеной, был огромный зал для заседаний, но совещания проходили здесь крайне редко.

Ельцин терпеть не мог совещания, он не любил сидеть во главе стола («я — дрянь тамада», — часто повторял Ельцин), он плохо запоминал, какая у кого точка зрения, кто о чем говорит, путался, злился, часто выходил из зала, мог вернуться через час — полтора...

Тем более, он не выносил, если начиналась свара — между своими.

— Шта вы м-молчите?..

— Борис Николаевич... — Лужков встал. — Как мэр Москвы, я очень доволен вашим решением...

— Во-от...— Ельцин тоже встал, было видно, он устал от разговоров и от людей. Время — два часа дня, Ельцину пора обедать, он плохо спал сегодня ночью, Ельцин спит все хуже и хуже, у него болит сердце, но он запретил (сам себе) об этом говорить... — в Ельцине было что-то обреченное, безнадежное, в нем проступила вдруг тупая покорность обстоятельствам, — где он? куда ушел, где, в каких лабиринтах жизни потерялся тот красивый седой богатырь, стоявший (в позапрошлом году) на танке с бумагой-воззванием в руках?

Где он, тот яркий, мужественный политик, которому поверила... — хорошо, пусть Ельцину поверила не вся страна, но полстраны точно были им очарованы, ведь такого (политического) успеха в постгорбачевской России не было ни у кого!.. Лужков видел: пройдет год, максимум... полтора года и Ельцин — совершенно развалится. Это будут живые руины, графские развалины, зато те господа, бывшие товарищи, кто подоспеет к нему в этот момент, те граждане, кому эти руины упадут в руки, они и будут править страной...

— Таким образом, еще раз, Борис Николаевич: как руководителя города меня решение Президента полностью устраивает...

— ... во-от! — Ельцин рубанул ладонью воздух, — и вы, Чубайс... не л-лезьте в Москву, понимашь! Вам и России достаточно! Мало, что ли? У меня есть кому Москвой заниматься — Лужков!

Ельцин обрадовался: все, кажется, финал, поговорили, хватит; сейчас он чуть-чуть отдохнет, вызовет Коржакова, узнает новости, потом обед... сядет за стол, может быть — нальет рюмку...

Вопрос ключевой, — Ельцин ушел бы в сторону, отмахнулся от всех этих совещаний, на кой ляд они нужны? Но речь — о приватизации, первые итоги. Как здесь без лидера нации?

— ...но как гражданин России, — Лужков сделал паузу; он — вдруг — покрылся испариной, у него побагровела шея, каждое слово давалось теперь с трудом, но Лужков, который всегда агрессивно защищал Ельцина, Лужков сразу решил, что сегодня он будет говорить все до дна... — но как гражданина России такое решение Президента страны, Борис Николаевич, те катастрофические явления, — Лужков повысил голос, — которые... вдруг проявились, все это... меня абсолютно не удовлетворяет, более того...

— Шта... а?

Ельцин застыл.

— Шта вы с-час ска-азали?!

...Новый московский градоначальник Юрий Михайлович Лужков, ученый-химик, кавалер многих орденов и среди них — ордена Ленина, лауреат (за науку) Государственной премии, — Лужков был убежден, что если у него, у мэра столицы, есть аргументы, причем — аргументы веские, с цифрами, если он, Лужков, как никто, знает все, о чем сейчас идет речь... Лужков был убежден, что его обязательно услышат!

Да, будут спорить, как иначе, если корысть очевидна, но все равно его, Лужкова, услышат! Факты — упрямая вещь, а он, Лужков, хозяйственник, он жизнь отдает сейчас тем проблемам, которые обсуждаются у Президента — жизнь!

Ельцин обмер. Что происходит? свои вдруг заговорили так, как говорят только чужие!..

Он всегда делил людей на «своих» и «чужих».

— Именно... как гражданина России, Борис Николаевич... — Лужков опять сделал паузу, — за решение по столице, я отдельно благодарен Президенту, благодарен за доверие к нам, к Москве... и, надеюсь, что Анатолий Борисович, наш... молодой министр, один из наших «большевизанов», как недавно сказал о нем господин Бжезинский, — так вот, надеюсь, что Анатолий Борисович не похерит этот разговор, что... не появятся вдруг паллиативы, что он и впредь будет считаться с позицией Бориса Николаевича, с выводами... которые сделал Президент... в таком сложном, ключевом, я бы сказал, вопросе, как приватизация в Москве.

— Да не... бойтесь вы, — махнул рукой Чубайс, — уж... разберемся как-нибудь... — и он уткнулся в бумаги.

— ...что только в диалоге с нами, — невозмутимо продолжал Лужков, — с Москвой, будут решаться отныне любые приватизационные инициативы, причем эти вопросы будут решаться без хамства, свойственного демократам, вы... можете улыбаться, но у многих молодых демократов просто голова отрывается сейчас от успехов в демократии, — так вот, все это становится тревожным явлением... и требует радикальных мер. Поэтому я уверен, что отныне вопросы приватизации будут решаться с уважением к московскому правительству...

Чубайс нервничал; еще минута, Лужков это понимал, Чубайс выскочит из кабинета Президента. На столе перед Анатолием Борисовичем лежала папка с документами, он делал вид, что с головой ушел сейчас в бумаги, на самом деле он их просто не видел.

— ...только как гражданин России... я, Борис Николаевич... — Лужков исподлобья посмотрел на Ельцина, — категорически не согласен с тем, что делают сегодня Чубайс и его сподвижники. Они во всем... подчеркиваю, товарищи, они во всем советуются сейчас с американцами, это стало какой-то странной закономерностью! У них... то есть у вас, Анатолий Борисович... весь шестой этаж в Госкомимуществе занимают американцы, советники... так называемые... тридцать два человека!

Всего, Борис Николаевич, хочу доложить совещанию... жаль, что здесь нет Егора Тимуровича, болен... мне сказали, всего по приглашению нашего Госкомимущества в Россию нынче явились почти двести иностранных консультантов — целый десант, можно сказать, огромная колонна иностранцев, преимущественно — американские граждане. Все это, — Лужков опять повысил голос, — все это становится тревожным фактором и требует, я считаю, соответствующих решений. Не хочу, чтобы мы устраивали здесь какую-то чрезвычайщину, но мы видим, что раньше самих русских к русским же пирогам... подоспели — из-за океана — кадровые военные, называю их имена: господин Бойл... координатор, господа Христофер, Шаробель, Аккерман, Фишер... — Лужков даже не заглянул в листок, лежавший перед ним на столе, говорил по памяти. — Поселились, значит, в Москве, в лучших гостиницах, постоянно встречаются с Гайдаром, Чубайсом, Нечаевым, и, особенно, с господином Авеном, Петром Олеговичем ... — я верно говорю, господин Авен?..

— Верно, Юрий Михайлович, очень верно, мы им, врагам нашим злокозненным, еще и денежки платим... по договорам... — Петр Авен, бывший министр внешнеэкономических связей, теперь — президент компании «Фин-ПА» («Финансы П. Авена») хотел было что-то еще сказать, но в его сторону никто даже не обернулся, все смотрели только на Лужкова.

— Американцы имеют, Борис Николаевич... — Лужков на Авена тоже не обратил никакого внимания; эти парни, министры, так любят Ельцина... просто кровью харкают сейчас за его здоровье, — американцы имеют неограниченный доступ к любой информации, включая стра т гические, — Лужков выразительно посмотрел на Ельцина, — стратегические объекты... К оборонке, к заводам, к трубопроводам... нефтяным и газовым, к ядерным хранилищам, атомным бомбам и межконтинентальным ракетам. Все это у американских консультантов мощно организовано...

Ельцин повернулся; он все время стоял спиной у окна, где-то там, в углу, как в засаде, смотрел на Красную площадь, — лицо Ельцина кривилось, но Ельцин молчал: ждал, что ж будет дальше.

На самом деле, он довольно часто терялся, брал паузу — и молчал, не зная, что сказать: черта людей, которые часто не верят сами себе.

Лужков смотрел только на Ельцина, — ему почему-то казалось, что Ельцин знает о приватизации далеко не все, что знают Гайдар, Чубайс, Нечаев, министр экономики. И что самое главное — контрразведка, Баранников... скрывают от него всю правду о положении дел в экономике страны...

— ...таким образом... я заканчиваю, Борис Николаевич... — подвел черту Лужков, — одно из двух. «Либо Христово учение...» — я о приватизации, товарищи, — «либо Христово учение есть ложь, либо все мы — жестокие наглецы, называя себя христианами...». Одно из двух, товарищи... — Лужков повысил голос... — у моего заместителя, приведу пример... у моего заместителя по экономике города, где находятся такие объекты, как «Салют», «Знамя», тот же «ЗИЛ» с его секретными цехами, «НИИ теплотехники», «НИИ эластомеров», — так вот, Борис Николаевич, докладываю: у моего зама по экономике по-прежнему нет доступа к секретам не только первой, но и второй категории, не говоря уже о категории особой государственной важности. Но у господина Шаробеля, полковника американской армии, консультанта Госкомимущества, такой доступ... пусть неофициально, конечно, но — по факту — есть!

Ельцин молчал, — казалось, он плохо понимает, о чем идет речь.

— Я не знаю... — Лужков повернулся к Президенту, — я не знаю, Борис Николаевич, почему мы ведем себя сейчас как самые большие идиоты в мире... Вот кто объяснит? Я требую: больше бдительности. Нужно быть бдительными! Хорошо, если наши новые американские товарищи, которым, как правильно заметил господин Авен, Петр Олегович... мы еще и зарплату выдаем... — хорошо, если никто из этих граждан не связан с ЦРУ. Но так, я полагаю, просто не может быть, американцы свой шанс не упустят. Я, например, уверен, что за океан постоянно идет ситуативный сброс информации, ибо уже сегодня... зарубежной собственностью, стали... хочу доложить совещанию: Западно-Сибирский металлургический комбинат, где доля оборонного заказа — почти 70%, Волжский трубный завод, Орско-Халиловский металлургический, знаменитый... Нижнетагильский комбинат имени Ленина с его новым танком... таких бронемашин в мире нет, товарищи, больше ни у кого... — все они, эти заводы, делали «катюши», отливали броню для Т-80 и Т-92, да разве... только броню? Сегодня... — Лужков продолжал, а Ельцин по-прежнему стоял у окна, спиной ко всем участникам совещания, даже не стоял, нет — застыл, — ...сегодня американцы имеют полный контроль над лидерами нашего двигателестроения, такими, как завод «Авиадвигатель» с его КБ и уникальные... «Пермские моторы»! Американцы имеют блокирующие пакеты акций... у меня, — Лужков взял со стола бумагу, — ...к сожалению, далеко не весь список: ОАО «АНТК Туполева», Саратовское ОАО «Сигнал», ЗАО «Евромаль»... — это ли не чудеса?

Я бы хотел усилить необходимость решения всех этих вопросов, причем... — Лужков как бы подчеркивал свои слова жирной чертой, — безотлагательного решения, Борис Николаевич! Компания «Nik and Si Corporation» уже... — Президент знает об этом?.. — скупила акции девятнадцати ведущих российских предприятий оборонно-промышленного комплекса. В том числе — и нашего... московского «Знамени»...

Они вот-вот доберутся, Борис Николаевич, до полигона в Климовске, до ядерных хранилищ, шахт с «Тополем» и «Сатаной», до «Маяка»... на Урале...

Под наблюдением лично посла Соединенных Штатов, господина Роберта Страуса сокращается сегодня потенциал «Арзамаса-16»: посол Страус тропу пробил в Арзамас, к Харитону, был там уже трижды!

Мы получаем мощнейшие удары. Мы получаем удары, от которых мы уже не оправимся. Погибают научные школы. Идет ссылка на СНВ, — но разве в этом договоре есть ремарка, что контроль за ядерными зарядами осуществляет лично американский посол?..

— Вы б... поближе к Москве, Юрий Михайлович... — тихо вставил Андрей Нечаев, министр экономики.

— Да куда уж ближе-то... — огрызнулся Лужков.

Президент молчал. Все по-прежнему видели только его спину. По спине можно понять, о чем думает сейчас этот человек? Почему он (самое интересное) не прерывает Лужкова?

Ельцин стоял как вкопанный.

— У нас уже нет возможности компенсировать эти потери, Борис Николаевич... — Лужков чуть успокоился, он почувствовал агрессию, разлитую в воздухе, и говорил сейчас достаточно осторожно, взвешенно, — то есть: как мэра Москвы меня радует, конечно, что Анатолий Борисович Чубайс не полез... не будет вмешиваться, — Лужков поправился, — отныне в дела Москвы. В нашем городе Чубайс действительно никому не нужен, прямо об этом говорю. Мы без него, без Чубайса... лучше справимся со всеми процессами. Но я категорически, Борис Николаевич... подчеркиваю — категорически... не согласен с политикой Чубайса, ибо то, что творит сегодня Госкомимущество...

— Нет, понимашь, политики Чубайса... — твердо произнес Ельцин. — Кто он такой?..

Ельцин говорил спокойно, даже тихо, не оборачиваясь, но в зале сейчас была такая тишина, что Ельцина слышали абсолютно все:

— Нет у Чубайса никакой... политики, шта-а вы его... за врага, понимашь, держите! Какой из Чубайса враг?.. Или — Авен! К Авену были вопросы, ушел... человек... создал, значит, при участии Егора Тимуровича... хороший фонд, теперь будет инвестировать в экономику... — у всех... у нас, — Ельцин повернулся, — у всех нас есть желание, чтобы Россия... впредь... была, понимашь, как все страны в Европе, — Ельцин медленно шел к своему стулу во главе стола. — ...Есть желание... войти побыстрее в мир, в мировую кооперацию... — вот шта... плохого, я вас сейчас спра-шу, если Россия когда-нибудь в НАТО... вступит?

Ельцин вдруг замолчал. Словно подавился собственными словами — замолчал.

«Е... — вздрогнул Лужков. — Так он... в НАТО... собрался?..»

— Ну... в будущем, понимашь... — поправился Ельцин. — Как проект.

У кого-то из министров, кажется, у Андрея Нечаева, были нелады с желудком: громко раздавались какие-то дурацкие рулады.

Лужков тут же пришел в себя, это школа, хорошая аппаратная школа: если — НАТО, тогда все более-менее понятно. Перевод России на стандарты НАТО, это — автоматически — гибель всей обороны государства, заводов прежде всего. Получается, Чубайс просто растягивает эту гибель во времени, да? На военных заводах стран НАТО — другие гайки и болты, другие подшипники и лекала, другое электричество, другие станки, другие прессы, тем более — другие технологии...

Гибель социалистической экономики ради вступления России в НАТО.

Как — гибель Варшавского Договора есть предтеча распада СССР.

Россия в НАТО, это Россия, которая остается вообще без военных заводов: сырьевая страна с заброшенным аграрным сектором.

Такой план?

«Ну и денек сегодня!» — Лужков ладонью вытер пот со лба.

Если Россия вступает в НАТО, планета получает однополярный мир. То есть — полностью переходит под экономическую юрисдикцию Соединенных Штатов. Американцы получают право делать все, что они хотят, разгуливать по планете налево и направо, их теперь уже некому остановить. Как это было когда-то во Вьетнаме...

Это еще не конец света, конечно. Но это гибель России — всерьез и навсегда!

Ельцин молчал, — сорвалось с языка, он жалел, кажется, что сказал...

У кого-то... Нечаев? что-то по-прежнему, с еще большим звоном клокотало в желудке...

Ельцин чинно, с достоинством уселся во главе стола.

— Говорите, Юрий Михайлович. Но давайте, понимашь, ближе к концу...

— ...ремарка Президента очень точная, товарищи... — Лужков сделал вид, что Ельцин продолжает сейчас как бы его мысли. — Вхождение в мир, встроенность в мировое сообщество. При этом, хочу сказать, мы не забываем, конечно, что у нас уже были цари с Запада — Лжедмитрии, первый и второй, потом еще кто-то был. Но если мы все-таки говорим сейчас о том, что происходит внутри нашей страны... о приватизации, то я уверен, Борис Николаевич, что работа Госкомимущества провоцирует сегодня социальный взрыв невиданного масштаба...

Лужков вдруг стал задыхаться. В зале действительно было очень душно, окна не открывались, Коржаков давно, еще в прошлом году везде (где надо и где не надо, в туалетах, например) вставил бронированные стекла, кондиционеры не справлялись... — все, кто был сейчас за столом, все смотрели на Лужкова глазами испуганных детей; от этих взглядов Лужкову становилось вдвойне не по себе, он сделал паузу... и вдруг — заговорил еще сильнее:

— Так вот, Борис Николаевич, идет... откровенный грабеж заводов с целью их последующего уничтожения. То, что сегодня делает Анатолий Борисович, это же... это... я скажу, дайте мне... стакан воды, пожалуйста... это полная гибель нашей экономики, катастрофа, которая... — Лужков старательно подбирал слово... — накроет Россию так быстро... вот... как путч, что мы... мы все... опомниться не успеем, как без штанов останемся! Вообще без всего, извините меня! Без заводов, Борис Николаевич! Без экономики!.. Я утверждаю... — когда Лужков нервничал, он с шумом, тяжело набирал воздух и так же тяжело выталкивал из себя слова... — я утверждаю, что министр Нечаев... и Минфин... сейчас искусственно создали проблему платежей. Точнее — неплатежей! Искусственно, то есть с умыслом, Борис Николаевич! Давайте зададим себе вопрос: зачем? Ответ простой. Когда появляются неплатежи, Госкомимущество тут же заявляет, что заводы... целые концерны — «Уралмаш», Челябинский металлургический, Ковровский механический завод, обеспечивающий, как мы знаем, оружием всю огромную армию, милицию, спецслужбы... далее — Челябинский тракторный, Рыбинский и Уфимский моторостроительные заводы вместе с КБ мостостроения, самарский «Старт», «Пролетарский завод», ЦНИИ «Румб», Балтийский завод... — сотни уникальных, крупнейших предприятий страны... Чубайс объявляет их банкротами и продает (по цене хорошей квартиры в Нью-Йорке) в частные руки. Я жестко призываю к порядку, потому что процесс придания таким объектам характера частной собственности пошел сегодня по странному руслу. Пятьдесят один процент акций «Уралмашзавода», Борис Николаевич, принадлежит одному человеку! Ковровский завод со стопроцентным госзаказом, выставлен Чубайсом на продажу и уйдет (если уже не ушел) в частные руки менее чем за три миллиона долларов. Челябинский тракторный, где сегодня почти пятьдесят пять тысяч работников, продан Чубайсом за два миллиона двести тысяч... — по цене одного станка с чепэу! Огромный завод, товарищи, выметается в частные руки по цене станка!.. А почему не дороже? Казне — что? Деньги сейчас не нужны?

Ельцин был непроницаем, — Лужков пытался понять, видел ли он, есть ли у него те справки, те документы, которые совсем недавно (и чудом, надо сказать) попали ему, Лужкову в руки, но Ельцин был сейчас как бы в полусне.

— Из-за кризиса неплатежей, Борис Николаевич, стоят... застыли... все крупные российские предприятия и это — не только Москва! Подводим итоги: по объемам добычи угля — Лужков взял очередной листок со стола, — мы, Россия, скатились сейчас к 1957 году. По производству металлорежущих станков и выпуску тракторов — к 1931-му, кузнечнопрессовых машин и зерноуборочных комбайнов — к 1933-му.

По выпуску вагонов, Борис Николаевич... — Лужков оторвался от бумаги и медленно обвел взглядом всех, кто сидел за столом... — по вагонам, товарищи, мы скатились ниже некуда — на уровень 1910 года... я... не оговорился, прошу всех, кто хочет, проверить эту информацию! По кирпичу в стране сейчас 1953 год, по пиломатериалам — 1930-й. По производству тканей всех видов, кроме шерстяных, Россия опустилась... — вот как это может быть? — на уровень 1910 года, а по шерстяным тканям... — Лужков опять обвел министров взглядом, — по шерстяным тканям Россия сейчас... на уровне 1880 года...

— Дайте... ваши расчеты, — Ельцин протянул руку. — У вас все?

— Я говорю о том, Борис Николаевич... — Лужков подошел к Президенту и выложил перед ним все свои листки, — что... пройдет полтора-два месяца, может быть... три месяца... и Россию потрясет такой социальный взрыв, — Керенского и семнадцатый год вспомним, честное слово! Модель приватизации по Чубайсу, когда из воздуха... как Афродита... являются вдруг новые собственники...

— Она из моря вылезла, если об Афродите, — громко сказал Лопухин. — В районе Кипра.

И засмеялся.

Смех тяжело повис в воздухе.

— ...когда из воздуха, — Лужков вернулся на свое место, — из-под полы, как я сейчас говорю, мы наблюдаем... массовое явление новых российских промышленников, призванных спасти нашу экономику, вчерашних барыг, извините меня, ибо деньги сейчас только у барыг... — слушайте, что же мы хотим от этих людей?.. Ментальность барыги... есть ментальность барыги, и фактор денег обозначен сейчас катастрофическим образом. Этого допустить нельзя! Как у нас тут... один сказал: «Никто никому не друг, потому что все мы в той или иной степени конкуренты!»

— Это Фридман сказал... — вставил Авен. — Михаил Фридман. Он пошутил!

Лужков остановился:

— Пошутил?

— Пошутил, — твердо сказал Авен.

Лужков внимательно посмотрел на Ельцина.

— Никогда, Борис Николаевич, из спекулянта, из вчерашнего фарцовщика... — Лужков вдруг поймал на себе пристальный взгляд Авена: большие черные глаза через квадратные очки... — из спекулянта, подчеркиваю — никогда... не родится новый Байбаков, новый красный директор Лихачев, создавший великий завод... такой завод, — Лужков завелся, он уже как бы выкрикивал слова, — который по своему потенциалу, по своей мощ-щи... один из лучших в Европе! Пошли катастрофические процессы и они быстро дадут о себе знать! Как итог такой политики, Борис Николаевич, я предвижу нарастающую усталость всех народнохозяйственных механизмов. Новые техногенные катастрофы, взрывы шахт, цехов... — это полное разрушение предприятий, пол-но-е... ибо никто из этих акул, из этих барыг... вы... вы когда-нибудь, встречали, товарищи, добрых акул? никто из них не вложится, как надо, в эти предприятия, ибо на кой же ляд, извините меня, вкладывать деньги в завод, доставшийся бесплатно?

— А возразить можно, Борис Николаевич? — поднял голову Чубайс.

— Нель-зя, — отрезал Ельцин.

— За дверью что ли... подождать... — разозлился Чубайс. Вдруг возникло ощущение, что Чубайс командует Ельциным; подтянутый, точный, Чубайс напоминал Лужкову товарища Штирлица в тылу врага... — за дверью, да, Борис Николаевич, за дверью подождать, пока Юрий Михайлович кончит...

— Не кончит, Толя, а закончит, — бросил Полторанин. — Странно: за столом нет Бурбулиса, Гайдара, Баранникова, Ерина, но Полторанин — министр печати, — есть, — или сам пришел? — А когда Юрий Михайлович закончит — я начну, так что ты потерпи! Не мешай, короче, старшим товарищам...

Чубайс... — тень прошла по его лицу, — Чубайс понял, что Полторанин говорит совершенно серьезно.

— Если мои ботинки, — Лужков неожиданно улыбнулся, — обошлись мне в сто рублей, я... разумеется... пылинки буду с них сдувать, куплю подходящие респираторы, чехольчик... и разрешу — сам себе — носить их разве что по праздникам. Но если мои ботинки, Анатолий Борисович... те же самые ботинки... стоят не сто рублей, а две копейки — зачем мне их хранить-то? Сносятся — я новые возьму! Лучше сразу пять пар купить, пока ботинки не подорожали!

Все замолчали, все, кто постоянно перешептывался. Ельцин тоже молчал.

— Давайте мы посмотрим, какой режим у нас создан: в модели, предложенной сегодня Госкомимуществом, нет главного для капиталиста, нет самого главного — нет мотивации! Мы их, наших капиталистов, настраиваем на работу — так? Но у них, благодаря нашей же политике, сейчас нет мотивации... работать! Просто нет! Она, — Лужков пожал плечами, — она не создана. Бесплатно розданное имущество не создает собственника, очевидная вещь! Даже о прибыли думать... нет мотивации, — сохранить завод, вернуть хотя бы те копейки, за которые он приобретен! А вот если, Борис Николаевич, быстро откинуть эти станки на металлолом... Ведь Китай, наш великий сосед, покупает сейчас металлоутиль аж по двенадцать долларов за тонну... да и Европа купит его с удовольствием, подешевке, обманет, конечно, но купит! Так вот, я прикинул... — Лужков уверенно, сжав губы, взял со стола еще один листок, — ...если пустить «ЗИЛ» на металлолом, получится почти сто семь миллионов долларов чистой прибыли, включая плечо перевозки. Нынешний владелец «ЗИЛа» господин Ефанов... из-под полы явившийся... купил у Чубайса, у государства... прошу прощения... «ЗИЛ» за четыре и восемь десятых миллиона долларов... Сто три тысячи... на «ЗИЛе» работников, сто три тысячи человек, двести шесть тысяч рабочих рук, четырнадцать заводов в цепочке и — за четыре миллиона, — красота, всем бы так, да? Сто семь миллионов минус четыре — сто три миллиона долларов чистой, самое главное — мгновенной прибыли! Вот так, Анатолий Борисович! «ЗИЛ» — в утиль. И в Китай! Почему Вы не допускаете такую возможность? А я уверен: именно эта арифметика, Борис Николаевич, сидит в головах новых владельцев «ЗИЛа», прежде всего — гражданина Ефанова, владельца некого «Микродина», мало кому известной фирмочки, торгующей в Москве бытовой техникой. А землю под «ЗИЛом», все... эти колоссальные площади, товарищи, Ефанов и Зеленин, его компаньон, при поддержке ОНЭКСИМ-банка, Потанина, с удовольствием откинут под таможенные склады... то есть вот она, мотивация...

— Вы коммунист, Юрий Михайлович? — вдруг перебил его Авен.

— Был членом партии, — Лужков резко повернулся к Авену. — А кто у нас, в нашем кругу, беспартийный?..

Кто-то тяжело вздохнул.

— Отмечен повышенный интерес, — Лужков взял себя в руки, — иностранных... они называют себя инвесторами... компаний к таким отраслям нашей промышленности, как электроника, авиация, атомная энергетика, выпускающих конкурентоспособную гражданскую продукцию. Мы уже потеряли государственное влияние в цветной металлургии, более 90% акций предприятий теперь принадлежат западным компаниям!..

Зарубежной собственностью стали Ковдарский ГОК, Качканарский ГОК, объединения «Кузнецкуголь», «Прокопьевскуголь», «Междуреченскуголь»...

— Хва-атит, понимашь! — Ельцин как-то обмяк, сжался; теперь Лужков не сомневался, Ельцину хочется только чтобы его побыстрее оставили в покое. — Президент сказал... шта я сказал: Анатолий Борисович отвечает у нас за приватизацию. Дело — новое, так шта-а... не пугайте, Юрий Михайлович: с Чубайса и спросим, если он что наворочал, понимашь... Стоят заводы... не стоят... Увидим! А за Москву отвечает Лужков. С Лужкова... тоже спросим. Со всех... будем шкуры драть, если все, шта... наобещ-щали Президенту... — Ельцин закусил губу, но вдруг оборвал себя на полуслове, — ...сегодня все горячатся, понимашь... но это хорошо, значит, шта а горячатся... значит нет у нас равнодушных... в нашей команде...

Чубайс что-то хотел сказать, даже привстал, но Ельцин тут же его осадил:

— Все на этом. Точка. Но я Америку — не боюсь... — Ельцин поднял указательный палец... — прошу всех... это запомнить. Хорошо поговорили, я... — Ельцин медленно повернулся к Лужкову, — я... этот разговор не забуду... обещ-щаю! Обедать пора...

Он хлопнул ладонью по столу.

Никто ни с кем не прощался, люди молча потянулись к дверям.

Есть такая наука — шефология.

Наука! Смотреть на Ельцина было даже не страшно, нет, — противно. Все, о чем говорил Лужков — вопросы без ответа и ответы без вопросов...

Чубайс не стал собирать бумаги, свалил их в кучу, схватил раскрытый портфель и выбежал в приемную.

У него тряслись руки, он пытался засунуть бумаги обратно в портфель, но они не помещались, не лезли; Чубайс злился, бумаги рвались, Чубайс по-прежнему тупо запихивал их в портфель, но они в портфель не помещались — категорически!

Кошачьей походкой, тихо подошел Виктор Илюшин, первый помощник Президента, протянул стакан:

— Вот, Анатолий Борисович...

— А... — вздрогнул Чубайс. — Мне?..

— Вам-вам, — ласково улыбнулся Илюшин. — Водичка сейчас — со-овсем нелишнее!.. Помогает, кстати, и коньячок; время обеда, как справедливо заметил Президент...

Лужков вышел почти сразу. Он был как натянутая струна, — НАТО... надо же, какой полет! мы, оказывается, в НАТО летим... Да, загогулина... получилась! Еще одна, после Беловежской пущи: пусть в мире будет только один хозяин, Соединенные Штаты... Советского Союза уже нет, так и России, сильной, мощной России не будет... — последним, невероятным усилием воли Лужков держал себя в руках.

Сразу подошел Полторанин, полуобнял Лужкова:

— Хорошо... — ага! Это поступок... я скажу, жаль — стенограмму уничтожат...

Лужков кивнул, — он не любил Полторанина, хитрован такой... деревенский, — один из соавторов Беловежской пущи... Говорят, страну они спасли от гражданской войны, нельзя, мол, было иначе, то есть по их логике, если бы Ельцин и еще двое... братьев-славян не рванули бы вдруг в беловежский лес, части Киевского военного округа под командованием Героя Советского Союза, генерал-полковника Громова тут же пошли бы войной на группу Советских войск в Закавказье, так что ли? болтают, сволочи, что хотят, словно в России уже — одни идиоты!..

— Вы думаете, стенограмму... похерят... — Лужков все еще внутренне был там, на совещании у Президента.

Илюшин напрягся: он хорошо слышал Лужкова. И тут же сделал вид, что он — ничего не слышит.

— Ага, — кивнул Полторанин. — А на хрена им, да? такие архивы?

Чубайс сделал два шага вперед.

— Юрий Михайлович!..

— Я!

— Теперь мы враги, Юрий Михайлович... — громко сказал Чубайс.

Он тоже взял себя в руки, пытался улыбаться.

В глазах — ехидство.

— Дурак ты, Толя, — уверенно сказал Полторанин. — Я... это по дружбе тебе сообщаю, от чистого сердца, так сказать. Не там, брат, ты вешки расставил, не на той меже, — вот правда! Ты сам как считаешь: если Юрь-Михалыч... тебе — ага! прямо здесь, в приемной, по е...лу даст, — американцы успеют тебе помочь? Или припозднятся маненько?..

Чубайс был невозмутим:

— ...ваши шутки Михаил Никифорович!.. — Он пожал плечами.

— ...да какие же шутки, — Полторанин тут же изобразил звериный оскал. — Подходи!

Он действительно поднял кулак.

— Праздник в пионерском лагере… — пожал плечами Лужков. — Компот забродил!

— Вот и будешь ты, Толя, — подвел черту Полторанин, — лежать с разорванной рожей... И лечить тебя, брат, тоже нам придется, вот ведь как, тратиться на тебя...

Лужков направился к выходу.

— Не-э... Юрий Михайлович, — остановил его Полторанин, — не скажите, что цирк... Я вот думаю: если Толе сейчас и впрямь... в морду дать, американцы Шестой флот введут в Черное море? Или — всего лишь нотой ограничатся?..

Лужков засмеялся.

— А че? Вот и повод... для вторжения. Толе морду набили!

Чубайс резко повернулся к Полторанину:

— Смейтесь, смейтесь, Михаил Никифорович! Мы пришли в Кремль, когда и тысячи долларов не было у страны, чтобы купить хлеб, мясо и инсулин, — ноябрь 91-го! Когда умные люди отказывались от властных постов, потому что все прекрасно понимали, о какой катастрофе идет речь; мы...

— Тут, Толя, не «Эхо Москвы», — оборвал его Полторанин, — это ты там, ага? демократам втирай! Давай, лучше... Шестой флот проверим! От гипотез, так сказать, к делу перейдем?.. Давай?

Чубайс повернулся и вышел в коридор.

— Дерганый... — кивнул Лужков.

— Пугается, — согласился Полторанин...

Совсем недавно, полгода назад, Президент предложил Лужкову возглавить Москву.

Прежний мэр, Гавриил Харитонович Попов, оказался самым слабым руководителем города за всю его историю, хуже революционного комиссара Смидовича. Но Попов сохранил Лужкова и Ресина, хотя некто Станкевич, правая рука Попова, сразу предложил организовать «для контры», Лужкова и Ресина, досрочную пенсию.

Попов понимал: только Владимир Ресин может сохранить в Москве строительный комплекс.

— Ты, Станкевич, признайся: в стройке варишь что-нибудь?.. — Попов боялся этого человека: парень — тихий, специфический, «всегда на цыпочках и не богат словами...», вхож к Ельцину, дарит подарки Наине Иосифовне... Он везде — свой, уютный и мягкий, действительно — свой везде, даже у коммунистов!

— Вот и я, Серега, кроме дачи во Внуково сроду ничего не строил. Ресин нам правда нужен, причем позарез, — убеждал Попов, — хотя его должность — еврей при губернаторе, всех боится, это у него в крови. Потому и уцелел, что боится! Черт с ним, что он «Правду» читает! Даже в Гражданскую у Ленина были «спецы»...

В совершенстве владея «шефологией», Попов ждал, что Ельцин вот-вот назначит его министром иностранных дел. Он регулярно писал Ельцину записки на международные темы, приводил к Бурбулису своих друзей-американцев, людей с именами, сенаторов... — нет, Попов не прошел, у Бурбулиса был свой интерес, то есть свой кандидат — Андрей Козырев «как окно в мир...». Попов промучился на посту мэра Москвы еще полгода и в конце концов — сбежал, причем сам, добровольно. Но ушел не с пустыми руками, разумеется: прихватил «на старость» комплекс зданий на Ленинградском проспекте, где был размещен его личный бизнес — международный российско-американский университет.

А еще, говорят, забрал бывшую резиденцию Брежнева в «Заречье» (под дачу).

«Отоваренный» домами, Попов полностью, как он и обещал Ельцину, отошел от политики.

Лужков стал мэром города. Ельцин ему не доверял, поэтому решили (за спиной Лужкова) так: за идеологией, то есть за политикой Москвы следит Бурбулис. А Лужков будет заниматься только городским хозяйством: запущенный (помойки на каждом шагу), ужасно освещенный город, когда в центре столицы, в арбатских переулках, людям на голову падали не только сосульки, но и кирпичи, на Тверской проститутки, бомжи, нищие и даже прокаженные... — Москва, вся Москва была как большой «Черкизон», большой вещевой рынок.

Гибель ВДНХ, парков, экологическая катастрофа на Москве-реке, и, особенно, на Яузе, ежедневные разрывы труб, аварии, перебои с дешевыми продуктами, прежде всего с хлебом... Идиотские кадровые решения — Аркаша Мурашов, профессиональный шахматист, научный сотрудник НИИ высоких температур, руководит московской милицией! Весь город, его улицы, площади, переулки, его заводы и фабрики, его сфера быта — весь город разбит на «сферы влияния». Вячеслав Иваньков, знаменитый Япончик, не узнал родную столицу, выйдя из тюрьмы! Старых «воров в законе», даже таких авторитетов, как Дед Хасан, мало кто слушает, «понятия» уже не существуют, всюду кровь... — Япончик не смог «работать» в Москве; на сходке, то есть публично, он обозвал своих коллег «мерзким стадом» и — уехал на Брайтон, в Штаты, куда потянулись и другие «ветераны этой партии»! Зато в Москве, в разгар приватизации, оказался весь воровской Кавказ, чуть позже заявили о себе и другие «регионы»: тамбовская, курганская, подольская группировки, дальневосточный «общак», знаменитые рязанские «СЛОНы» ...

В 1992-м году было зафиксировано более семи с половиной тысяч преступлений, связанных с приватизацией. Погибших боевиков, «смотрящих» — не перечесть, их тысячи. Такие же войны начались между коммерсантами, чиновниками и банкирами. Особенно — за предприятия «с именем». Успех господина Ефанова всем вскружил голову. Приватизация «по дурному» быстро набирает обороты; вслед за «ЗИЛом» удар под дых получают почти все заводы Москвы: АЗЛК, который тут же упал на бок, вертолетный завод им. Миля, завод «Знамя», где оборонный заказ в 95,7%, — даже такие гиганты оказались в частных руках!

...Лужков почти за месяц узнал о совещании в Кремле и хорошо к нему подготовился. Сам, лично, съездил к статистикам, подключил друзей, в том числе (неофициально, разумеется) и спецслужбы.

Накануне стало известно, что у Ельцина не будет Бурбулиса. Не позвали. Неужели верны слухи, что Ельцин ищет ему замену?

Если слухи верны — уже хорошо, значит, есть какая-то надежда остановить это безумие, спасти город... Сотни тысяч людей, новых русских бедных, вот-вот потеряют работу. Значит, город, Москву вот-вот захлестнет новая волна преступности. Он полностью потеряет управление, более того: курс, выбранный Кремлем, быстро откинет Россию на уровень юга Африки!

У Алексея Николаевича Косыгина был незыблемый принцип: нефтяник, если ты добыл тонну нефти, значит — разведай две!

Косыгин соединил добычу и разведку, намертво связал их между собой. А эти... граждане... из-под полы... явившиеся... вчерашние «долбежники» и «фарцовщики», ставшие (в одночасье) нефтяниками, металлургами, специалистами по добыче газа, наперегонки бросились к геологическим картам страны. Теперь уже весь мир знал (при Советской власти они, эти карты, были государственной тайной, между прочим), теперь весь мир знал, сколько (на самом деле) у нас углеводородов. Нефти — на четверть века, газа — лет на семьдесят, не больше, золота, алмазов, платины — на двадцать лет, включая последний (алмазы) госрезерв — земли Архангельской области.

Что будет с Россией, когда нефть и газ закончатся?

Закончится нефть — закончится жизнь? Исчезнут доллары? Дальше — тишина?

Уничтожить — под видом демократии — великую страну, — Президент Ельцин... что? поставлен, чтобы осуществить этот курс?

Теория «чикагской школы»: только деньги!

Любой ценой. Точнее, так: живые деньги — за любую цену, в том числе — и за продажу национальных интересов.

Лужков умел злиться так, что гнев всегда (почти всегда) оставался у него где-то глубоко внутри. Но это был именно гнев: Президент опять указал всем на дверь... обед, бл, у него... царский... — впрочем, Лужков сделал главное, отстоял Москву.

Продав 46 815 предприятий, Госкомимущество Чубайса принесло в казну государства менее одного миллиарда долларов... — это как?

261 завод, элита оборонной промышленности, такие концерны, как завод им. Ухтомского в Люберцах с его секретными цехами, Московский завод (и КБ) телевизоров, превратившийся в «горбушку», станкостроительный завод им. Орджоникидзе, лидер советского станкостроения, Подольский станкостроительный... — 261 завод, включая гигантские концерны, уже полностью погибли: пошли под нож.

Эти предприятия, относились к пяти ведущим стратегическим областям экономики государства, обладали лучшими в мире технологиями, особенно: ракетостроение, противотанковое оружие, система слепой посадки самолетов. Они, эти разработки, на десятилетия опережали другие страны, прежде всего — Соединенные Штаты Америки.

Тем не менее Гайдар и Чубайс сразу объявили их банкротами, — заводы, которые работали только на госзаказ, только на оборону, то есть полностью — оборона страны! — зависели от правительства России.

Лужков сразу вывел всю «оборонку» Москвы в отдельный список. Самое главное — реальная цена. За реальную цену заводы-гиганты в одиночку мало кто купит. Значит, большая часть акций (это неизбежно) должна остаться у правительства Москвы, то есть у государства.

Против этого и восстал Чубайс...

Интересно: какое место рынок, рыночные отношения, занимают в структуре американской экономики?

Америка — рыночная страна? Конечно. Япония? Еще бы! Франция и Англия? Германия? Сколько у них — какие пропорции? — частников (в тяжелой индустрии, допустим) и сколько — государства?

Вот они, цифры: Америка — 12%, Япония — 8%, европейские страны — от 9 до 14,7%, все!

Государства? Да нет же, нет — именно рынка!

А в России — уже 62%! Гайдар и Чубайс (где-то там, за кадром, всегда был Бурбулис) хотят, чтобы Россия стала бы самой рыночной страной в мире?

Зачем? Чтобы Америка училась у нас?..

Нет ответа на этот вопрос!

Лужков кивнул Полторанину, который все время что-то говорил и — вышел в коридор.

Точно! У окна стоял Чубайс.

— Я хотел бы поговорить, Юрий Михайлович...

Он как-то странно улыбался, пусть невесело, но это была именно улыбка — почти победителя.

Улыбка человека, который — он в этом уверен — никогда не проиграет.

Если речь о НАТО, если мир должен стать однополярным, значит — все может быть, все!

Чубайс замечательно держал позу, он умел это делать. Все нипочем! Чубайс стоял как чемпион — красивый и гордый; он мгновенно пришел в себя, он ждал Лужкова. Пауза затягивалась. Ждать — это не в правилах Чубайса; он держал себя по-гусарски, даже несколько развязанно. Все министры толпились сейчас в коридоре, ушел, кажется, только Владимир Булгак, министр связи. Будет бой, это ясно. И все хотели этого боя. К Чубайсу подошел Авен, но он жестом отодвинул его в сторону, — не до Авена сейчас, не до его советов...

Чубайс ждал Лужкова и было видно, что ему совершенно все равно, о чем/что сейчас говорить.

Более того, Чубайс плевать хотел, будет его Лужков слушать или — пройдет мимо. Может быть (вот было бы красиво) сорвется на крик, на мат, — Чубайс желал публично, пока все — здесь, в коридоре, ответить мэру Москвы. И дело даже не в каких-то там словах, доказательствах, цифрах — нет, все слова уже сказаны. Сейчас уже неважно, о чем/что говорить! Просто он, Чубайс, не мог уйти просто так, молча, махнув на все рукой... — еще чего! не так он видит себя и не такая у него роль — в государстве.

На самом деле Чубайс вел себя (да и выглядел) как молодежный лидер революционного толка, которому очень важно, чтобы его партийная ячейка, все его товарищи знали: Анатолий Чубайс никого не боится. Дело, которое он делает — абсолютно правое, поэтому ему совершенно нестрашно быть самым презираемым человеком в России.

Чубайс — выше любых ситуаций, любых речей-обвинений, любых совещаний, даже кремлевских; Россия пойдет за ним, все равно пойдет за ним, медленно, но пойдет — хотя бы потому, что только под него, под Чубайса, Запад дает кредиты.

Вот они, рычаги! Как только Чубайс возглавил Госкомимущество, Всемирный банк выделил ему 90 миллионов долларов на «организационную поддержку российской приватизации», из которых почти 20 миллионов Чубайс потратил исключительно на рекламу ваучеров по телевидению.

Любое сочетание приятного с бесполезным («на один ваучер — две «Волги») вызывает, если это Чубайс и Гайдар, восторг у интеллигенции, — о, Чубайс протянул Западу руку дружбы, Запад для России — это приглашение к счастью, к новой жизни, etc!

Она же совершенно не разбирается в экономике, наша интеллигенция, — мало кто видит, что эта рука подана ладонью вверх.

А Ельцин?.. Ельцин видит?

Интересный вопрос.

Глупо считать Чубайса человеком стальной воли и замечательного ума. Он — театральная курва высшего класса, но у его команды, у новых московских «питерцев», просто его коллег по правительству не должно быть сомнений: Ельцин — всегда с Чубайсом, он — с Ельциным, но и Ельцин — с ним! Поэтому именно он, Чубайс, потащит — в конце концов — Россию за собой, в рынок (по рецептам Соединенных Штатов), даром что ли у него тридцать с лишним американцев на этаже, — да он, Чубайс, и никто другой, такая у него планида.

И Ельцина, если надо, Чубайс тоже потащит за собой, ибо Ельцин — политик, не экономист, а главное в демократии — это экономика.

То есть без тандема Ельцин — Чубайс уже не обойтись: только Чубайс способен взять в руки всю бывшую социалистическую экономику и сделать ее нормальной; социализм — враг рода человеческого, сказка для кретинов, он раздолбает социализм, как Сталин раздолбал Гитлера, он обязательно перевернет эту страницу...

Любой ценой.

Чубайс за ценой не постоит.

В Одессе, на Коммунальной улице, ему доставалось больше всех. Проклятое время — детство!

Его недолюбили родители. Детские обиды (Чубайс всегда обижался, как ребенок) с годами выходят, вылезают вперед... но сегодня он — живая надежда России, знамя приватизации, Россия уже идет за ним, шаг в шаг. И везде в России будет частная собственность. Везде будет рынок (коли умен — станешь богат)! Везде появится, самозародится новое национальное мышление: я, российский человек, никому и ничем не обязан, я живу не для страны, не для ее заводов или полей, как раньше, ибо я теперь могу жить в любой стране, я живу для себя, для своего удовольствия, я уже живу для себя...

— Поговорить хочу, Юрий Михайлович... — медленно повторил Чубайс. — Сейчас. Здесь.

Он обаятельно улыбнулся.

— Вы извините, Юрий Михайлович, что задерживаю, но вы столько всего наговорили... наша команда, — Чубайс кивнул в сторону коридора, — наша команда не верит в случайности. Победители не верят в случайности...

Чубайс не договорил. Его сразу остановили тоскливые глаза Лужкова — тоскливые и уставшие.

— Что?.. — прищурился Чубайс. — Что, Юрий Михайлович? Не нравится!

Когда много мужчин собираются вместе, это, скорее всего, уже война.

— Я затронул несколько вопросов, — начал Лужков. — Но сейчас интереснее другое, я вот тебя спрошу...

— Ради бога... — улыбался Чубайс.

— Ты пчел любишь?

— Чего?! Чего-чего? — Чубайс сощурился. — Каких пчел?

— Обычных, с крылышками. Пчелы, Анатоль Борисыч, сношаются, в смысле — потомство закладывают, только на лету. В таком режиме.

— Что делают, — Чубайс нагнулся к Лужкову. — Что?..

— А те пчелки, — Лужков никогда и ничего не повторял по два раза, потому что с первого раза надо запоминать все, что он говорит, — пчелы, которые не могут догнать женскую особь, сразу погибают — за ненадобностью. На кой черт, согласись, они нужны, если даже бабу догнать не могут?

Чубайс сунул руки в карманы.

— Мощная аллегория! — прищурился он. — Если, значит, дела делают... на лету, то уже не соображают, куда они несутся... так что ли? Верно я въехал, — а, Юрий Михайлович?..

Когда Чубайс чувствовал, что его обижают, в нем тут же появлялось что-то игривое, у него косо сужались глаза, в них появлялась злые искорки.

Лужков молчал.

— Цены, заплаченные за реформы, — осторожно начал Чубайс, — действительно велики. Но падение ВВП... такая вот антинародная мысль... нашей стране, Юрий Михайлович, было необходимо. Это неизбежный этап при переходе одной экономики к другой — от экономики советской к экономике нормальной. Потому что даже на бытовом уровне мы знали, что в советском государстве сотни тысяч предприятий делали то, что было никому не нужно. Вы... вы забыли, наверное, что каждый нормальный человек, приходя в магазин, искал импорт, ибо советский товар в девяносто девяти случаев из ста был хуже! На этих заводах наши люди... — вспомните себя, Юрий Михайлович!.. — работали не за страх, не за деньги, а за ужас. Вы... вы забыли вчерашние годы: у людей в автобусах, в трамваях, в метро были такие лица, словно их везли на электрический стул! А сейчас? Рассвет уже близок! Да, Юрий Михайлович: слабая память только прибавляет нам сил. Общий объем изъянов сегодня настолько велик, что все положительные сдвиги находятся как бы вне общественного сознания, но это пройдет!

— Вот ты мне прохода не даешь... — Лужков быстро оценил всю выгоду дуэли с Чубайсом именно здесь, в коридоре, на глазах тех людей, кому он, мэр огромного города уже сейчас (что будет завтра?) не мог дозвониться с первого раза. Он смотрел на Чубайса холодно, с издевкой, как бы говоря: знаю я твои мысли, Анатолий Борисович, с подлецами и я подлец!.. — ...когда мы говорим о грандиозном переводе страны на какие-то другие рельсы, значит, нужны цифры, потому что по цифрам, Анатолий, сразу понятно... первое: что было в стране до тебя? То есть каким по-тен-циалом, — Лужков опять выделял слова, — мы, государство, располагали и б) куда мы сейчас-то прилетели, что мы имеем, не сбил ли рынок всех нас с толку? Ведь потом, Анатолий, у нас же и спросят: кто был у истоков этой нерациональности?.. согласен со мной?

Чубайс весело кивнул головой.

— А убежденность, что твоя работа необычайно важна, — Лужков смотрел ему прямо в глаза, — верный симптом приближающегося нервного срыва, ты это запомни!

— Конечно, — кивнул Чубайс. — Обязательно запомню.

В коридоре действительно было очень много людей, но все держались поодаль. Только Авен стоял чуть-чуть впереди, за ним Лужков видел напряженные лица Шохина и Лопухина, — все смотрели на Лужкова с большим интересом.

— Итак, нерациональность. Мы это видим на каждом шагу. А отвечать придется, причем спросят с нас по полной программе. Я не о депутатах сейчас говорю, не о Хасбулатове, они чуть что — к Борису Николаевичу бегут, мириться хотят, я о другом... — Или... страна — дура, а? Анатоль-Борисыч? Большой такой... детский сад? Может быть, на это расчет?

Чубайс возвышался среди всех как на кафедре.

— В каждой стране, Юрий Михайлович, 99% населения — это всего лишь народ. Не скажу, что все дураки, но это — народ. Ясно? Остальные, 1%, могут легко заразиться...

Лужков вскинул глаза:

— Для меня такой темы нет... сколько где дураков: это, извини меня, как считать и с кого начинать. Но когда мы, Анатолий Борисович, ведем речь о том, каким потенциалом обладал Советский Союз, то ответ, — Лужков пожал плечами, — ответ есть. Я говорю: Советский Союз добывал — по году — 600 миллионов тонн нефти, — так? Так. Сейчас мы быстренько эту задачку усложним: сколько нефти СССР продавал за границу?.. Скажешь?

— ...процентов шестьдесят, — кивнул головой Чубайс. — Или так: больше половины!

— Врешь! — твердо сказал Лужков. — Почему вы все время врете, а? Смотрите людям в глаза — и врете хором... вот как это? 134 миллиона... получалась продажа. 134 миллиона... все-го, — подчеркнул Лужков, — ...про-давала твоя страна, пока ты, Анатолий, засранцем был! Из 600 только 134!

В наших рассуждениях это ключевой факт: 134 миллиона. Теперь, парни, смотрим что у вас.

Ситуация, я скажу, пока что не обозначена катастрофическим образом, но дела хреновые. Добыча — 400 миллионов, — да, господин Лопухин? — Лужков мельком взглянул на министра ТЭКа, — вроде бы неплохо, конечно, но за кордон вы гоните уже 242 миллиона тонн. Одним словом, вы продаете в два раза больше, чем продавала Советская власть в ее лучшие годы.

Хорошо, а деньги где? Где вы продаете, где деньги прячете? При таких-то объемах продаж! — Лужков сделал паузу и опять посмотрел на Лопухина. — Вопрос? Вопрос. Ты, Анатолий Борисович, сейчас правильно сказал: в обмен на нефть в СССР хороший импорт шел. Причем в ГУМе, обращаю твое внимание, эти шмотки были раза в четыре дешевле, чем в Италии, например. А разницу в цене товарищ Брежнев и Совмин (вот как работала советская нефть) брали на себя. Это ведь бартер был, на 60% — чистый бартер. «Камю», я помню, в ГУМе четвертак стоил, семнадцать долларов по пересчету, — слушайте, в Париже мы можем взять хороший «Камю» хотя бы за сто долларов, а? Советская власть — могла. Плащ из болоньи — двенадцать пятьдесят! Хороший международный рынок тогда сложился, между прочим, и дебет был в пользу людей. Шли позитивные процессы, которые максимально снижали вероятность социального взрыва. По факту мы видим: огромная страна «от» и «до» кормилась на 134 миллиона тонн нефти. Власть все время настраивала людей на работу. Люди над властью смеялись, даже издевались у себя на кухоньках, как мы с тобой, над Брежневым — смеялись, но работать — работали. Мао Цзэдун, расскажу тебе, беседовал со Сталиным в 47-м, известный исторический факт. Войну, говорит, мы выиграли, товарищ Сталин, соцлагерь — заложили. Какая теперь у нас задача? Что нам надо теперь в первую очередь? — Что надо, что надо... — буркнул Сталин. — Чтобы... люди работали надо...

Чубайс молчал.

— Теперь смотрим, что у нас сегодня? 242 миллиона? У Советской власти — 134, у вас — 242, только сейчас, разумеется, никакого государственного бартера, он, как говорится, по-очил в бозе вместе с ненормальной социалистической экономикой. Никаких теперь «Камю», плащей и всего остального... — сегодня этот процесс отмобилизовался, возврата нет, сейчас новая ситуация, то есть в магазины уже бессмысленно заходить, цены вот-вот будут выше, чем в Токио!

Значит, Анатолий, вы сознательно лепите такую модель экономики, когда нефть плывет — широкой рекой — в узкий круг гастролеров, это двадцать-тридцать человек ваших товарищей. Многие, как господин Пугачев, только что вышли из мест не столь отдаленных... и вы сразу им назначили быть: кому — машиностроителем, кому — нефтяником, кому — корабелом, кому — золотодобытчиком. Иными словами: кто наберет у вас ваучеры на Нижнетагильский комбинат, где бронетехнику делают, тот, значит, и будет машиностроитель...

Эту модель экономики вы сразу объявили нормальной, рыночной и единственно верной!

— А ЗИЛ у вас нормальный?! — вдруг взорвался Чубайс. — Нормальный, Юрий Михайлович?! Грузовики... пять, шесть, восемь тонн, которые только дураки покупают! Двести гектаров в центре Москвы, где вовсю жарит литейное производство! А мы им дышим? Надышаться не можем?! Литьем! ЗИЛ — флагман, спасем ЗИЛ от новых большевизанов! От Чубайса! Правда, онкология в городе растет как на дрожжах!..

Даже здесь, в коридоре, было слышно, как на Красной площади бьют куранты.

У Лужкова в жизни чего только не было, но никогда Лужков не встречал (в таком количестве) людей, совершенно спокойно, да еще и с прищуром в глазах, говоривших на черное — белое! Людей, которые ради создания какого-то нового порядка были готовы на любые беспорядки!..

Лужков впервые сталкивался с таким стилем общения — стилем безграничной наглости.

— В Подмосковье, Анатолий, средняя продолжительность жизни на полтора года меньше, чем в Москве, причем такой разрыв понятен и обоснованно просчитан. Это я тебе для сведения говорю. Теперь разбираемся с ЗИЛом, где ты, естественно, никогда не был!..

Сегодня ЗИЛ, Анатолий Борисович, продает по двадцать пять тысяч машин в год. Не двести тысяч, как когда-то, двадцать пять, но — продает, это первое. Литейное производство давным-давно вывели в лес, в Ярцево, это Смоленская область, так что за онкологию в Москве ты не переживай. Больше тебе скажу, из Москвы давно пора вывести коксоперерабатывающие заводы, нефтепереработку, да... много у нас дурацких позиций. Как так: привозят в Москву уголь, обжигают его на кокс и опять увозят... — не дикость, а? Город решает эти проблемы, есть общее понимание, задачи поставлены, но причем здесь ЗИЛ? Кузнечное производство вывели под Рязань, это раз. В Свердловске делаем картеры задних мостов — два. В Мценске строится завод алюминиевого литья и чугунного литья — три.

Москва все время находит новые площадки и осуществляет перенос. А самое главное, — ярцевский гигант, это же масштабы КАМАЗа, но он полностью стоит на отечественном оборудовании — принципиальнейшая вещь, тогда как экологическую составляющую принимают на себя лесные массивы вокруг.

Тебе интересно, что происходит в Ярцево? Я расскажу, а ты — внимай, значит, и мотай на ус!

Когда ситуация на ЗИЛе стала совсем тревожной, Сайкин заложил «Бычок». Ты видел «Бычок»? Хотя бы на картинке? А кто-нибудь видел? — Лужков бросил взгляд в сторону коридора, уже на половину опустевшего, но ответа не получил. — ...Веселый такой... грузовичок! У белорусов взяли двигатель от трактора, американцы свой предложили, но мы взяли белорусский, потому что он у нас в любой кузне чинится, серьезный факт для российских условий, хотя... решение это... — Лужков опять пожал плечами, — трудновато далось. Американцы даже Козырева, наш МИД подключили, не постеснялись. А движок у них на треть дороже, хочу заметить... — так вот, «Бычок», Анатолий Борисович, спасет ЗИЛ самым рыночным образом...

— ...да подождите!..

— ...а ты хочешь, Анатолий, — не унимался Лужков, — чтобы вы хором пели бы свои песенки, подставляли Президента на каждом шагу, вели бы страну в пропасть, к смене режима...

— ...я? — перебил Чубайс. — Я хочу?!.. — Ты больше всех.

— ...да, ты! Ты, Анатолий, — уверенно закончил Лужков.

— Послушайте, Юрий Михайлович, — Чубайс нервничал. — Если у вас по-прежнему будет экономика «бычков», значит скоро снова вернутся талоны! Социализм — это... прошу извинить... не только лозунги и знамена на вашей любимой Красной площади! Социализм — это экономическая система, которую вы разными-всякими «бычками» и еще черт знает чем пытаетесь сохранить! А зачем? А для кого? Для музеев ХХI века?! Кого мы обманываем, уважаемый Юрий Лужков! Она давно умерла, эта система! Но вы же, черт возьми, упрямо лезете в гроб, трясете покойника за плечи и вдруг раздается радостный вопль: гляньте, гляньте! у него из карманов «бычок» выпал! И теперь он спасет ЗИЛ! Сто тысяч людей! От Чубайса! От Гайдара! Привет с того света! А мясо, «Камю», плащи — все опять будет по талонам! Зачем нам доллары? У нас своя валюта — талоны! Как у братьев по оружию на Кубе и во Вьетнаме!

Чубайс был красив — такое ощущение, из него вот-вот брызнет огонь!

— Это вас, Юр-рий Михайлович, наших записных коммунистов, отцов... можно сказать, — Чубайс ткнул в Лужкова пальцем, — в 76-м товарищ Леонид Ильич Брежнев учил кроликов на дачных участках разводить, — я что, это все придумал? А?! ЗИЛ, который давным-давно на фиг никому не нужен... американский завод со станками двадцатых годов!.. — Паша Грачев хотел, было, купить для армии десять тысяч машин, забрал — четыре и за те не заплатил. А они, говорит, грузовики эти, вообще денег не стоят, потому как ломаются уже за воротами — это что, рынок? Если сто тысяч людей делают двадцать пять тысяч машин — это бизнес? Паша Грачев... — и тот во всем разобрался! Сделали... какую-то хреновину... гибрид с трактором, — и с этим гибридом мы радостно попремся в двадцать первый век? Здравствуй, новая жизнь?! Мы «Бычком» тебя порадуем! Всю Европу удивим!

Лужков усмехнулся, но Чубайса не перебивал: привычка большого начальника выслушивать всех до конца.

— Если завод, Юрий Михайлович, сам себя не окупает... значит, это не завод, а груда металлолома! Примеры, которые прозвучали сегодня... — Чубайс все-таки взял себя в руки и смотрел на Лужкова даже с каким-то сочувствием, — да, в них есть рациональное зерно. Я не спорю — есть! Но время нынче такое, что все перемешалось в гигантском котле! Потери? Будут потери, как без них! Но не надо бояться потерь, Юрий Михалыч! Смелее вперед! А вы — не хотите, вы уже цепляетесь за все, что можно, в нашем Отечестве!

Зачем это все вам, умному человеку? Как вот так можно — за деревьями леса не видеть? А мнение военных, доложу я вам, вообще ни цента не стоит, им всегда всего мало, этим оборонцам, — слушайте, как верить военным?

Вы меня извините, конечно: Грачеву нужны грузовики? нужны уральские танки? ракеты? мало мы их настрогали!.. значит, министр обороны Павел Сергеевич Грачев пишет отношение в Минфин. Там ее, заявку, изучают. Могут и... похерить, конечно, я... например... совершенно не понимаю, кого Паша Грачев сейчас собрался бомбить. На кой черт мы все эти ракеты по рельсам взад-вперед гоняем... «блуждающий старт», мне объяснили, — кого пугать-то? Кто блуждает, — а? на самом деле?.. Спрашиваю: Паша, мы кого бояться-то будем? На что идут деньги, объясни?

Говорит: бомбить мы будем врага. Хорошо. Уже понятно. Врага. А кто у тебя враг? Молчит. Молчит Паша Грачев. Шмыгает носом. На самом деле, Юрий Михайлович, везде — Америка или Иран, Ирак или Северная Корея... мы по всему миру будем договариваться... да, да... и с врагами в том числе! Будем! Что это за политика, если она строится только на кулаках? Если переговоры можно вести после войны, почему их нельзя вести до и вместо войны? И мы везде договоримся, уверяю вас, потому что другое время на дворе, извините! И Америка — уже другая. Не то главное, сколько веса в боевом псе, главное — сколько в нем боевитости! Договариваться, договариваться надо... а не лепить ракеты, как сосиски! Итак уже — ощ-щетинились... жрать нечего, вспомните, что творилось у нас в магазинах еще год назад, зато вся страна утыкана КаПэ и ракетами дальнего действия!

...Когда в Кремле начинался обед, Кремль затихал. Крупные чиновники предпочитали обедать в городе, в ресторанах — Кремль действительно вымирал, даже телефоны не звонили.

— Если мы ведем речь про «жрать»... — Лужков, кажется, уже жалел, что остановился в коридоре, потому что говорить с Чубайсом все равно что говорить со стенкой, — так вот, если ты хочешь, Анатолий, беседовать про «жрать» — это одна сторона дела. А если ты хочешь говорить про ЗИЛ, если я тебя немного заинтересовал, значит — садимся в машину, едем на завод и я все тебе покажу. Автобусы, машины «скорой помощи», которые они заложили... — слушай, я правда много тебе что покажу, пока эти гастролеры... во главе с Потаниным... завод в Китай не сплавили!

Покажу, Анатолий, тот позитивный процесс, запущенный еще в 90-м, вместе с «Бычком», которого ты хоть и не видел, но уже самым негодным образом обосрал!.. Более того: покатаю тебя на грузовиках! У «Зила» знаешь какой рабочий ресурс? триста тысяч километров. Паша Грачев… ты тут цитату приводил… не показатель: за машинами уметь следить надо! По бездорожью «Зил» прет веселее японских джипов! — Слушайте, я считаю, мы конструктору Клигину в пояс должны поклониться! «Зил» — лучшая машина для наших условий, еще раз подчеркну, ты ж в русском мире живешь... в русском с его бездорожьем, с его ямами и его проблемами!

Поэтому, давайте так: вы, уважаемые министры, сначала дороги в стране постройте, а уж потом ЗИЛ уничтожайте!.. договорились? Чего молчишь? — А хочешь, Анатолий, посажу тебя... как Брежнева... на зиловский «членовоз»? Люди, которые всего за два года наладили ручную сборку таких красавцев, эти конструкторы и инженеры на огромную работу способны, согласен со мной? Только топтать их не надо! Не можете помочь – не помогайте, мы разных министров видели, в России к горю привыкли, так хотя бы не мешайте, черт побери!

— То есть слава ЗИЛа росла с каждой его неудачей... — сощурился Чубайс.

Коридор заметно опустел, но Авен все еще стоял впереди и слушал, наклонив голову, очень внимательно.

— А какие неудачи? — не понял Лужков.

— На ЗИЛе кроме «Зила»... что у нас за восемьдесят лет...

— Как? А вся колесная техника?.. — изумился Лужков. — Слушай... самый большой в мире завод... — ты бери его в свои хорошие руки и предлагай проекты! Но не скидывай как балласт, это ж проще всего! У нас нагрузка на ось — шесть тонн, такие дороги, еще раз говорю! Если мы поднимаем нагрузку — нужна дополнительная ось, а это уже — 15% расхода топлива. В Великую Отечественную все советские танки ходили на дизеле. Автомобили — на бензине. У немцев — все было наоборот. Почему? Такова структура советской нефтепереработки. Экспорт углеводородов формировал бюджет твоего государства всего на 37%, вот ведь как! Мы не говорим с тобой о другой серьезной составляющей — об оружии. Почему? А потому что... — Лужков чувствовал, что закипает, но он уже не мог остановиться, — это самая больная для тебя тема, но я ее коснусь, ты уж извини...

В 91-м, когда все уже... шаталось, но вы, Толя, ваша команда, были еще только-только на подходе, еще не развернулись, Советский Союз, Россия... как правопреемник... — на мировых рынках... твое любимое слово — рынки, — так вот, продажа оружия на рынках по миру была у нас под двадцать миллиардов долларов.

Ты — студентом был, учился там... где-то, Адама Смита изучал, всех изучал, тебе стипендию давали, все шло спокойно и хорошо. А почему спокойно? Потому что у твоего вуза были деньги. И у всех государственных вузов были деньги. Согласен? Согласен. А откуда? Деньги откуда? Почему вы не задаете вопрос об источниках финансирования? Отвечаю: в стране были деньги (и немаленькие), потому что продажа оружия, танков и ракет до 91-го была у нас — под двадцать миллиардов долларов. Пусть не всегда «кеш», пусть записывали в счет долга, как в Анголе или на Кубе, но — двадцать миллиардов!

На эти деньги — от танков и ракет — работали театры, строились медицинские центры, огромные бюджеты имели Академия наук, институты, развивались научные школы. Копилка страны неплохо пополнялась... — источник? танки, зенитные комплексы, корабли, автоматы Калашникова и т.д. До 91-го!

Берем теперь 92-й, когда вы, ребята, развернулись уже вовсю. Продажа оружия сокращается — за год — почти в двадцать раз: один и два десятых миллиарда.

Вот-те да! За год! Лихо? В двадцать раз! А как же ему, этому рынку, было не погибнуть, если вы, Анатолий, рубанули (вместе с Гайдаром) как раз те заводы, те концерны, где и была максимальная прибыль! Тула, Ижевск, Урал, Петербург!.. Зато американцы, мы видим, тут как тут. Американцы мгновенно перехватывают наши рынки и... тогда же, в 92-м... поднимаются в объемах продаж до тридцати пяти миллиардов долларов! До этого был паритет: двадцать — мы, примерно двадцать — они. Во так, ссылаясь на реформы и на новое мышление вы, парни, поработали... за спиной Бориса Николаевича...

— Я... — всколыхнулся Чубайс, — но Лужков резко его остановил:

— Вы. Вы-вы! И последнее, Анатолий. Потерпи еще минуту. Зададим вопрос: СССР имел 260 миллионов людей и рождаемость (как и продолжительность жизни, кстати) все время шли в плюс. А в России сейчас — 150 миллионов, и день ото дня смерть побеждает жизнь. В Москве сегодня умирает до тысячи человек в день. Никогда такого кошмара не было, только в 41-м! Зададим себе вопрос: причина такой вот... статистики в том, что теперь у нас, в отличие от Косыгина, нормальная экономика?..

Чубайс не ответил, Чубайс все своим видом показывал, что он не хочет слушать Лужкова, поэтому разговор окончательно потерял смысл.

— СССР 57% своей оборонки делал на экспорт! Я слышу возражения: оставшиеся «проценты» разорили страну...

Чубайс засмеялся:

— Дороже всего обходятся непродажные женщины, — да, Юрий Михайлович?

— ...разорили, — Лужков повысил голос, — что же, в таком замечании есть своя доля правды. «Буран», которому, увы, совершенно нечего делать на орбите, здорово врезал, конечно, по экономике Советского Союза. Здесь все понятно с точки зрения исторической перспективы: «Буран» рванул через время, это был блестящий советский реванш за Луну. Но давайте спросим себя: «Буран» был нужен? Уверен: да! Более того, — не об хо дим... — Лужков привычно выделял ключевые слова. — Нужен, во-первых, как летающая платформа для стартов в космосе, чтоб те же американцы раз и навсегда заткнулись бы про СОИ... Американцы, кстати... вот, слушай, кто не навоевался на самом деле, они лет сто еще будут, похоже, укреплять собственную армию... — так вот, «Буран» много тогда что остановил! От многих игрушек американцы отказались сразу, навсегда, — ты поговори с Лозино-Лозинским!

С «Бураном» вообще могли бы быть гигантские паллиативы, но — пришел Михаил Сергеевич, программу свернули. Из «Бурана» сделали аттракцион. А потом и из всей страны сделали аттракцион. Первый заместитель Владимира Федоровича Уткина, создателя новых моделей «Сатаны», нашел работу там же, в Подлипках: продавал помидоры на бывшем колхозном рынке. А может, и сейчас продает, я не знаю. Уткина уже год никто не финансирует, на территории его КБ — вещевые рынки! Ангары сдали под склады, с них ракетчики и кормятся. И все это в двух шагах от центра управления космическими полетами: здесь вот центр, — Лужков показал, — а вот здесь, за углом, барахолка...

«Буран», морской старт Мокеева, «Тополя» подоспели... — просто все совпало во времени: Олег Бакланов, секретарь ЦК, будущий гекачепист, и Академия наук заложили такие технологии... столько, короче, всего совпало... да еще премьер Тихонов, смертельно боявшийся Устинова... — все эти люди не рассчитали силы (и деньги) своей страны.

Я больше скажу: столько танков наштамповали..., но ведь подонки, слушай, были всегда. Да, нашлись... такие генералы... кто открыто кормился от госзаказа! Ты по ним... что ли... Россию меряешь? Или по Королеву? По Курчатову? Келдышу? Янгелю? Уткину?

Словом, так: мы не будем забывать о том, что где-то творилось нечто несуразное. Но вся страна не на оборону работала, это заблуждение, потому что работа шла прежде всего на бюджет государства.

Престиж престижем, только копеечка в бюджет капала вполне реальная. Причем Устинов, хочу сказать, вел эту огромную индустрию к принципу разумной достаточности. Поэтому, кстати, и Огаркова вышиб из Генштаба. У Огаркова не было чувства меры. И не только у Огаркова! Иными словами... — Лужков устал говорить, это было заметно — то есть они, наши маршалы... как и Китай, кстати... идиоты они что ли?.. сегодня вдруг и третий, и четвертый космодромы заложили!..

— Я...

— Если бы, Анатолий, СССР развивался бы как Китай... с его социализмом, Госпланом и госзаказом, скажи, пожалуйста... Беловежская пуща была бы нужна? Рационально ли это — разлететься на двенадцать полуслабых стран, когда все вокруг объединяются?..

Тебе б, брат, в Китае за оборонку-то взяться, вот что б... было, а? Или поручить тебе Королевым командовать... Сергеем Павловичем... Так у тебя бы... — Лужков опять с шумом втягивал в себя воздух... — у тебя б... уже бы десять расстрелов было, точно тебе говорю... И все за дело.

— Юр-Михалыч! — в коридор вдруг выскочил Илюшин, — о, Юрий Михайлович, как хорошо, вы не ушли... вернитесь, ради бога... вас — просят...

«Ельцин, — вздрогнул Лужков. — Ельцин о нем вспомнил! Вот те, бабушка, и Юрьев день!.. Сейчас, кажется, загогулина будет...»

Чубайс сощурился:

— Ну вот и поговорили, Юрий Михайлович. Жаль, что так быстро, — он с ехидством изогнул руку для прощания. — Нас прервали на самом интересном месте: пули для Чубайса уже отлиты... По китайскому образцу. Как же любит вас, Юрий Михайлович, наш Президент, — а? Прямо не может без вас...

Чубайс опять засунул руки в карманы.

«Такое ощущение, он там финку спрятал...» — усмехнулся Лужков.

— Короче, вы там думайте про меня, что хотите, в вашей Москве, фантазируйте, но я, — Чубайс по росту был выше Лужкова, но он еще и смотрел на него сейчас как бы свысока, — я... сообщаю вам вполне официально, как говорится: я, Анатолий Чубайс, всегда буду в этой стране, причем Шестой флот или флот пятый... пятая колонна... мне... чтобы здесь быть... на фиг не нужны! Я всегда буду в этой стране, потому что Россия — моя страна, а я, извините, реформатор! У реформ, которые мы продолжаем, отсчет, идет с крепостного права, с императора Александра...

Илюшин умоляюще поднял руки:

— Анатолий Борисович...

— ...а я уже все сказал, Виктор Васильевич! Да: сейчас я создаю Россию под себя, под реформы, то есть — под здравый смысл. И не потому, замечу, что так надо каким-то там... Соединенным Штатам, в одночасье перехватившим у нас все мировые рынки, — я вас огорчу, уважаемый мэр!

Просто... как вы же, Юрий Михайлович, изволили здесь заметить, я не только «большевизан», я, на минуточку... еще и гражданин Российской Федерации... — вашим языком говорю, слышите?! И как гражданин своей страны я не хочу (и не буду) жить по талонам, но верить при этом, что вот-вот случится счастье и моя страна скоро догонит Китай!

Я сам не желаю жрать по талонам и другим не позволю. Потому что из 150 миллионов приватизированных чеков, Юрий Михайлович, 110 миллионов уже использованы, люди передали их инвестиционным фондам или обменяли на акции предприятий! Сегодня в России небывалое число акционеров — их уже 55 миллионов человек, а 45 миллионов ваучеров уже прошли через весь технологический цикл и...

— Слушай, — отмахнулся Лужков, — ваучер не несет в себе тех функций, ради которых вы его сочинили с господином Саксом по варианту Боливии, это отдельный разговор — чего добивается международный валютный фонд, вцепившийся в доллар как в единственную мировую валюту. Фантик от конфетки, ваши ваучеры! Поманили страну, решив — раз и навсегда, — что Россия есть большой детский сад, где все люди — как дети и все очень любят шоколад! И вообще, хочу тебе сказать, Толя: цыпляток в России по осени считают!.. Только! А твои инвестиционные фонды наберут сейчас эти ваучеры, потом обменяют их на живые заводы — и исчезнут с лица земли, обманув всех: и акционеров, и государство, потому как заводы тут же окажутся где-нибудь в оффшорах, и хрен их потом обратно вернешь...

Коридор почти опустел: люди пошли к лифту. В коридор вернулась прежняя жизнь: какие-то люди, сотрудники аппарата, шли с бумагами, просматривая их на ходу, официант (на президентском этаже работали только мужчины) торжественно нес кому-то чай с конфетами — все тихо, ровно, спокойно. Все как всегда.

— Хочешь, Толя, я тебе на прощание анекдот расскажу?

— Юрий Михайлович... — взмолился Илюшин.

— Секундное дело, — Лужков повернулся к Илюшину, — эти анекдоты! Умер, Толик, старый еврей. Изя, его племянник, звонит ребе: «Послушайте, ребе, я нэ ма-гу приехать на похороны, — Лужков заговорил с еврейским акцентом, — ку-пите шо-нибудь дяде от меня, я же счет оплачу...» Прошли похороны. Изя получает счет на двести долларов. Через неделю — еще на двести. Через неделю — опять... Взбесился Изя, звонит ребе: «Послушайте, ребе, шо вы там ему такое купили? Я каждую неделю плачу по двести долларов!»

— Ну?.. — Чубайс сделал вид, что он улыбается.

— «А ничего особенного, Изя, я ему просто смокинг взял напрокат. Покойник в гробу в нем так хорошо смотрелся...»

Чубайс опять хотел что-то сказать, но Лужков снова его опередил:

— Те ребята, Анатоль-Борисович, которые на твои ваучеры миллиардерами станут, они, увидишь, сразу начнут с жиру беситься, ибо как же не беситься, если счастье сейчас само с неба валится, как метеорит? Счастье... за счет других, обращаю твое внимание. А они, эти пацаны, эти энергичные люди к такому счастью — совершенно не готовы... Ну ладно, Виктор Васильевич, — Лужков повернулся к Илюшину, — пошли, что ли?..

Илюшин тут же взял Лужкова под руку.

— Я тебя не утомил? — Лужков пристально посмотрел на Чубайса.

— А я не все слушал... — сощурился Чубайс.

— Спасибо за откровенность!

— Не стоит, Юрий Михайлович. Благодарить человека за исполнение своего долга — значит оскорблять его!..

— Красиво говоришь, — Лужков пожал плечами.

Илюшин аккуратно держал его за руку и вел к кабинету Президента.

— Это комплимент... — бросил вдогонку Чубайс.

— Какой смешной анекдот вы сейчас рассказали... — прошептал Илюшин.

Они шли медленно, да идти-то им было всего два шага...

— ...а Анатолий Борисович даже не улыбнулся... — нашептывал Илюшин, — не понравилось, наверное, вот ведь как...

— ...да он, по-моему улыбался...

— Ой, что вы, Юрий Михайлович, разве ж это улыбка...

Открыв дверь в приемную Президента, Лужков оглянулся: Чубайс по-прежнему стоял у окна в коридоре.

15

— По телефону говорит... — так, Александр Борисович?

Первым делом Илюшин кинул взгляд на рабочие кнопки.

Секретарь Президента Александр Евсюков встретился с Ельциным в Госстрое СССР. С тех пор они не расставались: Ельцин четыре раза выгонял Евсюкова на пенсию, но быстро возвращал его обратно.

Личный секретарь — как член семьи. Ельцин — человек привычки.

— Соединился с Ериным, Виктор Васильевич, три минуты как говорят.

— Срочный разговор?

— Вряд ли, он с утра дал список, Ерин был шестым.

— Так заходите... Юрий Михайлович! Президент, я думаю, в ожидании вас соединился...

Лужков молча открыл дверь в кабинет Президента. За ней была еще одна дверь — уже бронированная. Лужков ненавидел эти двери — за ними, начинался тот самый мир, где тебя так «сбалансируют» (любимое выражение Президента), что у Лужкова возникало, как правило, только одно желание: скорее — домой, в мэрию, куда угодно, но — к людям, к своим, подальше от красного «застенка», по-о-дальше...

И при этом — Лужков верил в Ельцина. Почему? А вот верил. Верил как все, почти все, верил потому, что всем людям тогда не хватало веры!

Россия смотрела на Президента и ждала чуда. Президент смотрел на Россию и тоже ждал от нее чуда.

Смотрели они друг на друга и — ждали.

Почему-то считалось, что если на троне — простой мужик, значит, в стране сразу появится демократия.

Примаков говорил, что любая встреча с Ельциным — хороший повод напиться. Не с Ельциным напиться — нет, обед с Президентом — честь для любого человека, именно честь — для каждого и для всех. Речь о другом, о нашем: напиться по-русски, быстро и в доску.

По итогам разговора.

При этом Примаков служил Ельцину верой и правдой — как всем.

За последние полгода российская разведка потеряла ценнейших агентов. На официальных докладах Примаков никогда, разумеется, не называл имена-фамилии разведчиков (как искренние, так и «имена прикрытия»). Вслед за Примаковым выступал обычно начальник ГРУ Ладыгин. В кабинете Президента присутствовал (как правило) только узкий круг людей, руководителей спецслужб. Примаков и Ладыгин информировали руководителей страны о донесениях государственной важности. И вдруг — удар за ударом, провалы. Аресты идут один за другим. Разведчики милостью божьей, сверхопытные мастера, к которым годами (десятилетиями!) было невозможно подобраться, среди них — человек-легенда, Ф.А.С, кавалер ордена Ленина, его имя по-прежнему является в России государственной тайной, — разведчики сгорали буквально на глазах. «Почерк ареста» был таков, что спецслужбы противника просто «вычисляли» наших людей или хватали всех, кто был (или мог быть) причастен к охране сведений, полученных русской разведкой.

Примаков и Ладыгин сходились в одном: информация уходит на Запад-Восток из Кремля, из кабинета Президента Российской Федерации.

Иногда на этих совещаниях присутствовал министр иностранных дел.

За Козыревым установили наблюдение.

Коржаков почернел.

Операция «Трианон» — продолжалась, толку никакого, ноль. «Трианон» и его «связь» (тренер по теннису) подробно общались только в сауне, в парилке, разговоры было невозможно записать: при стоградусной температуре плавится любая техника.

— Опытный, сука, — разводил руками Коржаков. — Научили! Вся «заказуха», Миша, обговаривается сейчас именно в парилке, прежде всего — убийства...

В тайны «Операции «Трианон» был посвящен только Барсуков. Он настаивал на немедленном аресте.

— Слушай, без прямого «дока» — как? — злился Коржаков. — Как?.. Ты же знаешь шефа. Упрям, бл, как Ходжа Насреддин! А парень-то близкий, Ельцин его каждый день видит, даже в выходные, Ельцин к нему, как к бабе, привык. Получим «отлуп» — и что тогда?

«Все ваши интриги, понимашь..» — Коржаков всегда очень смешно говорил голосом Ельцина.

«Трианон» работал профессионально — жестко.

Коржаков умел ждать. Хитрые люди всегда умеют ждать. Вот и Коржаков — научился.

Зато Примакову уже не надо было доказывать начальнику охраны Президента, что его доклады Ельцину должны идти только с глазу на глаз, причем — в особой комнате, где стены, рамы, паркет имеют несколько степеней защиты.

Примаков издал приказ: службам внешней разведки запрещается передавать в Кремль какую-либо информацию даже из «открытого доступа» — это прерогатива директора или его первого заместителя — генерала Трубникова.

Американец Эрвин Питсс и высокопоставленный английский чиновник Майкл Фуш, работавшие «на Советы» почти двадцать лет, семья нелегалов в Канаде... потери русской разведки — колоссальные.

Следующий удар — Эймс. Выдающийся профессионал Томас Колесниченко, разведчик, журналист-международник, автор пьесы «Рок-н-ролл на рассвете», был награжден за вербовку Эймса орденом Ленина.

Указ, подписанный Брежневым, имел секретность и в печати, разумеется, не публиковался. Трудно сказать, когда американцы получили сигнал «раннего оповещения»; судя по всему, как раз — 92-й. В конце концов Эймса — арестовали. Спасти «агента №1» было невозможно; КГБ (иной раз) делал самые настоящие чудеса, устраивал агентам побеги из тюрем, кого-то из разведчиков — был случай — из моря (после побега) вытаскивала подводная лодка. Но это был Андропов, это была другая властья, это были другие бюджеты и (самое главное!) другое отношение к людям, особенно к тем, кто каждую минуту рисковал жизнью.

По делу Эймса, и, чуть позже, по делу еще одного высокопоставленного сотрудника ЦРУ, полковника Хансена, работавшего «на Советы» по собственной инициативе, в руки американцев попали «вещдоки», выкраденные в России из спецхранов. У ЦРУ имелась даже запись телефонного звонка Хансена в вашингтонскую резидентуру СВР с предложением о сотрудничестве. А также — копии его донесений, отпечатки его пальцев на «закладке» и все это — выдали американцам русские «кроты». Хансена (уникальный случай, — до его ареста никто в СВР не знал, с кем же, на самом деле, они работают), так вот, «анонима» Хансена (рабочее имя — «аноним») за гонорар в четверть миллиона долларов продал американцам заместитель резидента СВР в Вашингтоне.

За всю историю внешней разведки страны не было такого позора. В 92-м на Запад ушли (многие сдавались там, за кордоном, на месте) десятки людей. Разумеется, все они бежали не с пустыми руками, причем кто-то был предателем именно из-за страха предательства — самой Москвы.

До 92-го крупнейшей победой ЦРУ над Лубянкой была шестилетняя (или больше? точно установить не удалось) работа на Соединенные Штаты начальника Управления кадров внешней разведки (кадров!), генерал-лейтенанта госбезопасности, завербованного американцами в 1978-м году.

Об этой трагедии чекисты никогда ничего не говорят: прежде чем специалисты штаб-квартиры в Ясенево «вычислили» своего коллегу, одного из самых уважаемых, к слову, руководителей советской разведки, провалы по всему миру шли один за другим. В какой-то момент американцы предложили агенту «Колосс» срочную эвакуацию. На его личном счету в Вашингтоне лежали десять миллионов долларов. Огромная сумма для 80-х годов! В Лос-Анджелесе, в районе Санта-Моника, «Колосса» дожидалась личная резиденция: подарок Президента Америки. Как зовут русского генерала? Кто он? Никто не знал. С ним работали «вслепую», как мы — с Хансеном.

Но «Колосс» остался в Москве. Он был убежден, что Советский Союз — «империя зла», он уничтожал нашу разведку по идеологическим, идейным соображениям и был готов к мученической смерти. Его расстреляли почти сразу, через одиннадцать дней после ареста. Коллегам сообщили, что начальник управления кадров погиб в автомобильной катастрофе, его тело разорвано на куски, поэтому хоронили «Колосса» в закрытом гробу, причем ему пришлось, увы, отдать и полагающиеся генерал-лейтенанту госбезопасности воинские почести.

А спортсмены? В 92-м Россия с блеском выступила на Олимпиаде, а на следующий год из олимпийской сборной Союза Независимых Государств четырнадцать человек убежали за границу.

Ладыгин быстро убедил Ельцина, что доклады начальника ГРУ его непосредственному начальнику, министру обороны, лучше всего свести к нулю.

На всякий случай.

Ельцин подумал и — согласился.

Самое невероятное, разведка становилась теперь вроде как не нужна. Примаков и Ладыгин представляли доклады только Ельцину, вся информация «замыкалась» сейчас исключительно на Президента, а Ельцин (иной раз) просто забывал, о чем докладывали ему главные разведчики страны уже в коридоре.

Огромный объем информации касался внешней торговли, но Ладыгин отказался докладывать о сообщениях резидентов Козыреву и Авену, которым он не доверял. В итоге вся информация уходит к Сергею Глазьеву, первому заместителю Авена. Начальник ГРУ взял с Глазьева «честное слово», что Авен и Козырев об этих разведданных никогда ничего не узнают, — весело да?

А Ельцин действительно все забывал.

«Может, оно — и к лучшему?.. — совершенно серьезно говорил Примаков, — напьется он где-нибудь «в гостях», поиграют ему там... на саксофоне, прорвет в сердцах Бориса Николаевича, когда столько коньяка — все может быть...»

Какой-то... трагический замкнутый круг: разведка страны работала теперь фактически только на одного человека, на Президента, который «терял» информацию буквально на ходу. Колоссальные человеческие риски, огромный труд, важнейшие донесения, огромные затраты... — и все это ради того, чтобы Ельцин забыл о докладе уже через минуту?

Коржаков согласился с Примаковым: они решили, что в поездках Ельцина будет опекать Дмитрий Рюриков, помощник Президента по международным вопросам, человек предельно осторожный, точный и — деликатно-вредный.

По своему статусу Рюриков (в отличии от Коржакова) имел право присутствовать почти на всех международных переговорах, в том числе — и на встречах «без галстуков». В итоге милейший Дмитрий Борисович, склонный, впрочем, как и большинство дипломатов, к занудству, так осточертел Ельцину, что он решил раз и навсегда от него избавиться, публично наорал на Коржакова, потому что именно Коржаков стоял за Рюрикова, как стена.

Коржаков «натиск» выдержал, Дмитрий Борисович остался, хотя «пасти» Ельцина (миссию Рюрикова так и обозначали: «пасти Президента») было все сложнее и сложнее.

Да, Ельцин — человек привычки. Он привык напиваться в командировках, это осталось в нем с «обкомовских» времен.

Дома, в Свердловске, ты, руководитель, первый секретарь, всегда на виду (с годами Ельцин стыдился своего пьянства, чувствуя приближающийся запой — прятался от всех). Зато в столице, в Москве, свобода! Закрылся в номере — и замечательно. Нужен воздух, вот тебе балкон, дыши! Перед самолетом, если есть необходимость, тебе помогут, приведут тебя в чувство, или — отложат вылет, такое тоже бывало.

В Советском Союзе пьянство министров, секретарей обкомов, секретарей ЦК не считалось пороком. Пили многие, пили тяжело, с надрывом, словно провожая — себя самого — в последний путь.

В отличие от своих советских коллег — больших начальников — Ельцин пить совершенно не умел.

Был такой заместитель наркома — Засядько, выдающийся специалист, строитель угольных шахт. Сталину уши прожужжали о его пьянстве. Перед тем, как выгнать Засядько с работы, «отец народов» пригласил его на обед. Сталин пил «Хванчкару», Засядько — принял (залпом) два стакана водки, от третьего — отказался: «Мне хватит, Иосиф Виссарионович, большое спасибо...»

— Засядько пьет, но меру знает, — убедился Сталин.

Главное правило власти: — «пей, но знай меру» — было священным.

Замнаркома угольной промышленности Александр Федорович Засядько поднялся — через годы — до заместителя Председателя Совета Министров СССР.

Иное дело — запои. Вот когда партия была непримирима! Запои это самоустранение от работы, то есть уголовно наказуемое преступление; сегодня ты алкоголик, завтра, как следствие — инвалид, то есть — предатель интересов страны!

Еще страшнее — трезвость. Как же можно (неужели это правильно?) в северной стране вообще не пить? Ведь это, если разобраться, вызов другим коммунистам, честным и порядочным людям, только — пьющим.

Летом 76-го «Правда» командировала в Прагу Вячеслава Вторушина, журналиста с весом — заведовать корпунктом. Представляясь по случаю прибытия руководителю Чехословакии Густаву Гусаку, он с удовольствием чокнулся с Гусаком бокалом шампанского, но пить не стал. Объяснил, что у него вся семья — принципиальные трезвенники.

Утром Вторушина срочно отозвали в Москву: Гусак позвонил Суслову и попросил «прислать в Прагу нормального человека»!

Редколлегия «Правды» пошла на серьезные «оргвыводы», рекомендовав Вторушину — сохранилась стенограмма! — «прислушаться к замечанию тов. Гусака...»

Ельцин, Ельцин... — мы лепим своих кумиров из снега и удивляемся, если они тают на глазах...

Лужков быстро («в одно касание», как он говорил) разобрался, кто такие Гайдар и Чубайс. Люди живут словами, только словами, в каком бы количестве они их ни проглатывали. Принцип простой: не можешь убедить — сбей всех с толку.

Сбили! Еще как! Декабрь 92-го, все видно невооруженным глазом: старый человек — Борис Ельцин — сидит на штыках, накрыв их газеткой!

Живет словами.

Слишком велик для малых дел? Слишком труслив?

Коржаков открыто (и громко) говорит о Наине Иосифовне, о знаменитых пирогах с курагой («Хоть бы кусочек предложила кому-нибудь из моих солдат!..»).

Ельцин перевез в Москву мать, Клавдия Васильевна тяжело расставалась с Екатеринбургом, с Уралом, но к сыну — переехала.

Наина Иосифовна выбрала для свекрови «черную спальню» — комнатку без окна, прежде там спал «прикрепленный». Отношения не складывались, собственно говоря, их не было — в этой семье — и в прежние годы.

Наина Иосифовна так кидалась на старуху, так кричала, что Клавдия Васильевна однажды просто свалилась замертво — прямо к ней в руки.

На Новодевичьем кладбище Наина Ельцина не отнимала от глаз платочек. А Борис Николаевич — так ничего и не узнал, скрыли от Президента России ссору в его семье (со смертельным исходом).

И правильно, что скрыли, не ровен час — могилок на Новодевичьем было бы уже две: Ельцин вряд ли простил бы супругу («тяжелая баба», — часто жаловался он Коржакову). Кто-то сказал Ельцину, что свою самую фантастическую музыку — «Шествие на казнь» — великий Берлиоз сочинил в утро собственной свадьбы, Ельцин это запомнил. Семья, дочки, особенно Татьяна ужасно ему надоедали. Ельцин всегда был горяч на руку, особенно в прежние годы — есть же, понимашь, какие-то пределы!

Да, почти все — видно, почти все понятно, но Ельцин сбивал с толку, вот в чем дело, сам Ельцин!

Он мог быть и совершенно другим: легким, смешливым, все очень быстро менялось в Борисе Николаевиче... — если бы такой человек не существовал, слушайте — его было бы невозможно выдумать!

Ельцин до боли напоминал Лужкову народную артистку Аллу Борисовну Пугачеву. Мэр российской столицы не уставал поражаться тому, как похожи эти характеры («я использую не только весь ум, которым располагаю, но и весь ум, который могу взять взаймы!»). Собственно говоря, и сам Ельцин был такой же примадонной. Он всегда находился в центре внимания, привык к тому, что вокруг него — тысячи глаз (он уже не мог без этих глаз)! Ельцин привык рубить с плеча, он не церемонился с людьми, капризничал, пил, с трудом (если начинал) расставался с бутылкой, но он мог — мог! — быть зорким и внимательным человеком.

Быть может, Ельцин оказался просто самым провинциальным из всех советских царей — вот и все?..

Он боялся Лужкова и — нуждался в нем, в его силе, в его голосе, в его уме; Ельцин быстро догадался, что Кремль — это тщательно спрятанный от посторонних глаз сумасшедший дом, где люди, его сотрудники, больше всего на свете боятся а) собственной страны, б) Президента, в) друг друга!

Тяготея к Лужкову, даже любуясь им в какие-то минуты, защищая Лужкова от тех, кто, как Юрий Болдырев (контрольно-ревизионное управление администрации Президента), методично искал в Москве, в работе мэра коррупционную составляющую. Ельцин постоянно слышал от Бурбулиса, позже — и от Коржакова: осторожнее! Борис Николаевич, с Лужковым — надо быть осторожнее! Это не Скоков, не Примаков, тем более — Руцкой! Мэр Москвы — глубокий человек. Какие там, на этой глубине, припрятаны гранаты и снаряды? Кто скажет? Что находится на дне этой Марианской впадины?

У Лужкова — молодая жена. Коржаков боялся Батурину еще больше, чем самого Лужкова; точно так же он боялся (на самом деле) и Наину Иосифовну, ее влияния. Даже не влияния — нет. Просто тихого, настойчивого подзуживания!

Если кто-то и может скомпрометировать Коржакова в глазах Ельцина... кто? только семья Президента. Что будет, если дочери Президента вдруг войдут во вкус теневой политики?

Когда Ельцин был трезв, он всегда (и во всем) стоял как скала. Влиять на Ельцина было крайне сложно, прямое попадание метеорита не сдвинет его с места: сказал — и баста!

Если Ельцин пил, он ломался мгновенно. В такие минуты он становился похож на Пизанскую башню, — самое неуверенное (в себе) строение на земле, самое неуверенное!

Может, он и пил от того, что уставал от собственной силы?

«Ты скован был по воле рока/Из тяжести и властных сил,/Не мог ты не ступать глубоко,/И шаг твой землю тяготил...»

Когда Ельцин пил, он становился (сразу, мгновенно) полностью управляем; логика пьяного Ельцина — это логика Франкенштейна; все страхи Ельцина тут же вылезали наружу, ему казалось, что он — уже тонет, что он — уже пропал, поэтому всех надо давить, давить... пока не поздно!

Если бы с Ельциным пил Лужков, страна была бы другой. Но Лужков прежде всего был мэром Москвы — в первую очередь. Во вторую — членом команды Президента.

Опрокинутое сознание, — Россия по-прежнему была (естественно) все тем же Советским Союзом, только после перестройки, то есть — работы дворников, разве что дворников. Здесь, в Кремле, на совещании у Президента, Лужков предложил для обсуждения зверские вещи, но речь мэра Москвы напомнила Президенту России о его собственном выступлении на Девятнадцатой партийной конференции: молодец, Лужков, говорил красиво, честно, предатели так себя не ведут.

Предатели молчат. Они всегда молчат. Они всегда со всем и во всем соглашаются, — они же предатели!

— Просили вернуться, Борис Николаевич?

Ельцин видел, что в кабинет вошел Лужков. Только он и не думал отрываться от телефона.

— ...значит, так-ак: свяжитесь с ним! Сейчас же, понимашь, свяжитесь и выходите на меня звонком. Н-негодяй... вы ему скажите, у него и-ш-ще есть время сохранить лицо — вот! Потом будет сохранять другие части тела. Это я... предупреждаю, — Ельцин поднял указательный палец. — Он сейчас далеко зашел, как говорят. Он заблудился, этот Россель! Я его так сбалансирую, понимашь, м-мало не будет, опыт у нас есть. Я... я ему устрою... А я слово... держу, — Ельцин поджал губы. — И мы, конечно, со своей стороны... все, шта-а нужно — организуем. Но мы сейчас не все можем организовать. Вот прямо с-час говорю. То есть — можем. Но совесть нам не позволяет... — я понятно намекаю? Вам все понятно, генерал? Я ставлю по Росселю самую последнюю точку!

Ельцин с силой отшвырнул трубку, но она вдруг попала точно на рычаг.

Он красиво смотрелся за рабочим столом — внушительно.

— Молочка парного... захотел! — Ельцин тяжело выговаривал каждую букву. — Россель. Эдуард Эр р гартович! И пряников. А политической культуры не хватает! Не ту… понимашь. Утром выступил по радио, что Уралу надо превратиться в уральскую республику, — вон шта-а! В трех областях... — Екатеринбург, Челябинск, Курган... ввести новую валюту — уральский франк. Такое у него предложение. Привязать уральский франк к юаню!

Лужков по-прежнему стоял в дверях:

— Да он... что?..

— А он-то самое... — Ельцин покрутил пальцем у виска. — Он думает, понимашь, я уже не управляю Рос-сией! Шта-а Рос-сией управляют губернаторы!.. Захотят — рубль, захотят — юань...

— Борис Николаевич, — ситуация... ненормальная совершенно.

— А вы сядьте, шта-а вы в дверях толчетесь?

— Вот это новость...

— Сбалансируем, — твердо сказал Ельцин. — Будем лечить, Юр-рий Михайлович! Хотя силой нельзя, надо твердо отдавать отчет. И отступать — нельзя. Мне н-надо, чтоб и победа была, и чтоб без войны. Дипломатия, понимашь. Но Росселю этот фунт откликнется. Франк в смысле. Уральский. Он шта — ...думает, я — стерплю? Прозеваю его выходку? Может, я для него уже умер... — а?

Лужков понял, что Ельцин — выпил.

— Он, короче, шта-а... себе позволяет!? Его куда несет? И еще Урал за собой таш-щит! Если я его мамашу, эту немку, лично помню, я ему — шта-а? за ее борщ, который я тоже помню, уже и фунт прощу? Да он у меня, понимашь, этот день запомнит... как Ленин каторгу!

— Он... вроде бы детдомовский... Россель... — вспомнил Лужков.

— Я про маму не могу ошибиться, Юр-рий Михайлович! Я во-обще про Урал не ошибаюсь!..

— А Шаймиев уже среагировал, Борис Николаевич?..

— Счас... выясним, — Ельцин нажал кнопку приемной, повернув к себе микрофон. Найдите... Шаймиева... мне, Минтимера Шариповича. Татария.

— Он — рациональный человек. Я о Шаймиеве.

— Туркменбаши! — скривился Ельцин. — И Россель — туда же! Все у нас... туркменбаши, понимашь...

Часы на Спасской башне пробили два часа дня.

«Интересно, — подумал Лужков, — он пообедал? В смысле — закусил? Или по-русски, под рукав?..»

Ельцин молчал, чувствовалось — ему тяжело.

— То, шта-а... вы про Америку... здесь говорили... — Лужков встал, но Ельцин пальцем показал: сидеть! — шта-а: Чубайс — предатель, Гайдар — предатель, все... предатели, Президент — тоже, значит, предатель... — такая л-логика...

Лужков опять встал, что-то хотел сказать, но в этот момент пискнул сигнал прямой связи.

— Борис Николаевич, — доложил Евсюков. — Шаймиев, Минтимер Шарипович...

Ельцин снял трубку:

— Рад слышать, ваше татарское превосходительство. Ка-ак... республика? Она еш-ще в составе России?..

Шаймиев что-то отвечал, причем — на редкость спокойно, Лужков слышал отдельные слова.

— Хорошо, хорошо... — помягчел Президент, — не будем о старом, я шта-а хотел бы, Минтимер: в отношении личной политической культуры, там... у Росселя, обострилось, понимашь, но вы — смотрите: мне реакции регионов ва-аще на такие заявления не требуется...

Шаймиев что-то сказал и Ельцин — опять помягчел.

— А я и не сомневался, Минтимер, наше с вами слово да-ароже денег... как говорят... Я понимаю, конечно, на Росселя давят. Там, на месте. Но эта доля уже — великовата. А на вас не давят? А на Президента страны... определенные гадкие силы?.. Ну и шта-а! Мы ж стоим! Они давят, но мы стоим! И по договору с Татарстаном — работа сейчас идет. Все в процессе. Пусть идет работа, подгонять не станем. Как утрясем — торжественно подпишем. Салют в Москве и в Казани сделаем. Всех порадуем. Как 9 мая! Буде-те, значит, в Москве — сразу заходите...

Шаймиев что-то отвечал; кто же упустит возможность договориться о личной встрече?

— ...добро!.. — Ельцин махнул рукой. Он услышал то, что хотел услышать и сразу потерял к Шаймиеву интерес. — ...Добро-добро, КАМАЗ — не сдадим, у меня с-час Лужков как раз... тут еще ЗИЛ есть, но я говорю, что такой политический поворот... — Ельцин развел руками, причем одна рука осталась с телефонной трубкой, — ...такой политический поворот, как у нас, ни в одном государстве не обходился мирно. С-час мы уже будем Чубайса разворачивать. Пора! А то, — Ельцин посмотрел на Лужкова, — правда, понимашь, без штанов останемся! Скорректируем кое что, пусть знает. Чубайс — кто такой? Он шта, Президент?..

Шаймиев говорил теперь очень торопливо, чувствовал, Ельцин вот-вот бросит трубку.

— ...ка-роче, так: будем встречаться и разговаривать. Ни-че-го ещ-ще не случилось. Кроме — Росселя. А вас я поддерж-жу, потому шта — есть за что...

Ельцин по-сталински обрывал разговоры: клал телефонную трубку — и все!

Он всегда красиво ставил точки. С размаха!

— Нет, ну Россель, а?.. — Ельцин, кажется, успокоился, — у него волна демократической эйфории, понимаете, республиканец... немецкий патриот Куштума! Вон куда Урал таш-щит! Серь-езнейший вопрос. А что вы тут... Америка, Америка... Юань и франк — вон куда! Сладкая парочка!..

Лужков хорошо знал Росселя: умный и достойный руководитель. Правда — самовлюбленный; чем дальше от Москвы, тем у местных начальников все больше и больше самолюбия!

«Берите суверенитета сколько хотите, понимашь..» — заявил Ельцин в Казани.

Ельцина услышали все. Как не услышать?

Вот и берут.

— Раскачивать государственную власть, — осторожно начал Лужков, — особенно тем структурам или тем людям, которые должны ее укреплять, — это, конечно, опасно... я уверен... для любой страны. Но ведь кто-то должен, Борис Николаевич… как вы… протащить этот корабль через горы…

Ельцин по-прежнему смотрел на телефон, не на Лужкова, он смотрел на телефон так, будто у него на столе болотная жаба.

— После войны, Борис Николаевич, — Лужкову очень хотелось хоть как-то отвлечь Ельцина, — «отец народов» взялся, как известно, за евреев, это была катастрофа в большом объеме, но давайте посмотрим на некоторые моменты, которые мне представляются важными. Американцы собрались разместить Израиль в Крыму, решение эффектное, ничего не скажешь. В Палестине жара, как известно, зато здесь — подбрюшье СССР. Зимой 21-го Владимир Ильич закладывает земли Крыма Рокфеллеру. Берет под Крым кредит — пятьдесят миллионов долларов. Спасает страну от голода. Но существует и хозяйственный момент: кредит взят у Рокфеллера, в его банке, на четверть века, проценты — дикие, но первая (и полная) выплата — только 46-й год. А не будет у вас живых долларов — отдавайте Крым! На это и расчет. Плюс — подоспела идея Израиля. Пусть, значит, Израиль будет именно в Крыму! И американцы жестко призывают Сталина к порядку.

Ситуация совершенно непростая: Рокфеллер под Крым выпустил акции. Своими деньгами он никогда не рисковал, не любил. Не привык. Привлекал частные капиталы: Маршалл (помните... знаменитый «план Маршалла», Борис Николаевич?), семья Рузвельта... Элеонора Рузвельт, супруга Президента, приобрели большой пакет акций... — и на этом вот фундаменте с Крымом начнутся позже известные нам всем проблемы...

Ельцин совершенно не слушал Лужкова, — его мысли были сейчас где-то совсем далеко, он по-прежнему тупо смотрел на телефон: вот-вот он опять пискнет, вот-вот что-нибудь опять случится...

— Конференция союзников с чего в Ялте была? — уверенно продолжал Лужков. — Почему не в Москве? Прилетал же Черчилль в Москву, август 42-го, но Рузвельт настаивал именно на Ялте, — что это за Крым такой, «орден на теле планеты Земля», как говорил Рокфеллер! Триста тысяч долларов они с женой отдали за Крым, за акции, чтобы еврейское население в течение короткого времени могло бы выйти здесь на уровень комфортности. То есть это обещание — отдать деньги, но лучше Крым — надо было активно выполнять.

Так вот, 46-й, Сталин платить не хочет, Крым не отдает, хотя американцы — последний аргумент — предлагают посадить главным в Израиле Лазаря Моисеевича Кагановича.

Куда он денется под их доглядом? Глядишь — капитализм полюбит, почему нет?..

Американский посол давит на Сталина с целью принятия экстренных мер. Сталин смеется:

— Какой из Лазаря еврей и Президент...

Все-таки он к своим как к дуракам относился, это факт, целый ряд категорий людей вообще за людей не считал...

Дальше — Хиросима, Нагасаки, посыпались атомные бомбы, не успокоилась ситуация. Сталин демонстрирует силу, ведь это он по сути начал холодную войну, не отдал Крым, то есть — сломал все договоренности.

В другой бы год из-за Крыма началась бы и война горячая. Третья мировая. Сталин воевать не хочет, Советский Союз устал, тем более, устала армия. Но на Дальнем Востоке (правда, чуть позже) американцы средь бела дня наносят бомбовый удар по нашему аэродрому на Сухой речке. Девять советских истребителей — в клочья, мало кто об этом знает. Вечером того же дня — удар по нашей базе ВМФ.

Сталин отвечает на вызов, но не войной: Сталин высылает евреев. Операция «Белая куропатка». Двести тридцать семь тысяч евреев — в концентрационные лагеря, на Новую землю.

Четверть миллиона с лишним!

Сталин знает, как и чем такая его акция, страшная акция, я считаю, отзовется в Соединенных Штатах. Но я вот... все к Росселю побираюсь, к франку с юанем... ведь у «Метрополя», это уже осень 48-го, по-моему, организован митинг в поддержку Израиля. Десять тысяч человек. Огромная толпа непредсказуемого действия, потому что там, где есть националистический оттенок, всегда жди беды.

В «Метрополе» жила Голда Мейер, бывшая харьковская гражданка, еврейка. Стала послом Израиля в Москве. Так митинг был устроен прямо у ее окон! Потом вдруг появляется «Катехизис еврея в СССР», гнусная такая... книжонка в зеленом переплете. Миллион экземпляров, раздавали бесплатно, — Сталин сразу реагирует на любые ситуации не только в общественном, но и политическом плане. Он выносит этот вопрос (евреи) на Политбюро, где, среди прочего, приводит такой пример.

Он, Сталин, холостяк, вдовец, поэтому по праздникам он всегда обедал у Молотова. За столом его супруга, Полина Жемчужина, постоянно заводила со Сталиным разговоры о евреях, о Израиле, ставила перед ним разные проблемы. А потом, как выяснилось, бежала в «Метрополь» к госпоже Мейер, своей ближайшей подруге. Такой вот источник информации. Все, значит, подробно ей передавала.

Здесь же, на Политбюро, Молотов заявил, что он разводится с Жемчужиной. Просил товарищей принять это как факт и вынес на голосование вопрос об ее аресте. Принципиальность проявил. Сдал бабу в легкую, протоколы остались. А потом сам же кинулся за ней в Казахстан. Как Сталина положили.

Только сейчас, кажется, Ельцин действительно заинтересовался:

— Что, примчался сразу?

— Абсолютно. Давайте зададим себе вопрос: любовь была? Уверен: да.

— Они Сталина больше любили, чем жен...

— Мощнейшая волна страха...

— Вот это мерзко, — вздохнул Ельцин.

— Берия, Борис Николаевич, доложил на Политбюро о письме Лидии Тимашук и «заговоре врачей». Сталин предложил наградить Тимашук орденом Ленина. И — «Белая куропатка»: баржи тащат на Новую Землю десятки тысяч тонн колючей проволоки, доски, со Шпицбергена везут уголь. И все, что происходит, предопределяет, я скажу, необходимость реализации страшного замысла: депортация еврейского населения. Из Москвы прежде всего. Фурцева, второй секретарь МГК, быстро переписывает самых известных столичных евреев (в списках на высылку — пятьдесят семь тысяч человек). И — вот они, юань и франк: Сталин искренне предлагает объединить в Москве еврейский театр с цыганским театром и приказать им найти общий язык в течение двух недель!

Лужков чувствовал: он говорит что-то совсем не то, он увлекся, но Ельцин вдруг медленно поднял голову:

— А я про Крым... знаю. Докладывал Полторанин. Мы ж его в архивы подсылали, он там все посмотрел, понимашь. Что-то мы рассекретили... — Ельцин очертил руками большой круг, словно хотел сказать, что с Крымом пора закругляться. — А вы... шта-а сегодня предлагали? При всех! Шта-а?.. Оп пять, Юрий... Михайлович, молчите? Я — собираю правительство, вы — давите, давите... и все без остановки, понимашь... И почему вы счи-таете, шта а экономика падает вниз? Никуда она... у нас... не падает! Есть все основания полагать, что мы вышли на завершающую часть финишного отрезка. Материальный уровень инфляции каждый месяц снижается!

— Борис Нико...

— Не перебивайте! — Ельцин поднял указательный палец, на языке Ельцина это был знак «Слушайте все!» — ...Как ко мне записки ложат, так я и даю выступления. Инфляция четыре месяца не превышает 8,2%, а было и 20%, 25% — за январь-февраль! Поэтому: я оп птимист и верю, что происходит стабилизация экономики. В 93-м рост России мощно пойдет вверх, — Ельцин выразительно поджал губы и округлил глаза. — Я верю и убежден!

— Борис Николаевич...

— А счас что вы молчите?

— Я — не молчу, — Лужков пытался говорить очень спокойно. — Каким временем я располагаю?

— Время у вас есть.

— Тогда я затрону ключевые позиции. Изучим на суть вопроса...— Лужков смотрел Ельцину прямо в глаза и взгляд не отводил. Ельцин тоже не отводил глаза, хотя и чувствовал себя некомфортно. — Как правительство Егора Тимуровича оценивает в Москве рабочие места? Подчеркну: рассматривает сейчас сам труд людей? Здесь, я убежден, происходит что-то несоразмерное. Цифры такие: завод «Знамя» по шкале, предложенной правительством, — 81 доллар, ЗИЛ — 109 долларов... одно рабочее место (средняя цена, Борис Николаевич, я подчеркиваю, средняя...). Так министры смотрят у нас на столичные предприятия.

— То есть, ничего не видят, хотите сказать, — Ельцин встал, снял пиджак, повесил его на стул, распустил галстук и снова сел в кресло.

— ...и все решения принимаются монопольно, — согласно кивнул Лужков, — а ведь проводится крупнейшая вещь — приватизация. Теперь, Борис Николаевич, как же наши уважаемые министры оценили (в тандеме с ЗИЛом и «Знаменем») пятиэтажный корпус гостиницы «Центральная»? это ведь не «ЗИЛ», двести гектаров земли, это гостиница! Шкала Егора Тимуровича, предложенная городу, смотрим: одно рабочее место в «Центральной» — 32 000 долларов, а «Петровский пассаж» еще интереснее — 46 000 долларов...

Ельцин недоверчиво повел головой.

— Это ли не чудеса, Борис Николаевич? Я бы хотел усилить необходимость скорейшего решения всех этих вопросов. Что-то несоразмерное, скажу еще и еще раз: «Знамя» с его структурами и (на выходе) оборонной продукцией — 81 доллар, магазин, рабочее место продавца — 46 000! Вот их логика, Борис Николаевич. Их психология, если угодно. Отсюда эти дикие, смешные цены на всех приватизационных направлениях...

— ...вижу! — твердо сказал Ельцин...

— ...то есть, кому-то, Борис Николаевич, очень повезло. Читал, я полагаю, Чубайс роман «Отель» писателя Артура Хейли, и вот они... 32 000 за «Центральную». Вот откуда такое вдохновение. Книжный мир! Вот источник. Теперь вопрос, который я задаю. Это что, работа? Это... я не знаю... это рационально организованная работа?

Лужков завелся.

— О заводе «Знамя» с его уникальнейшими технологиями, с его профессором Ивановым, Сергеем Васильевичем, дважды лауреатом Госпремии, нет пока что книжки. Не написана. Вот и получается, что они не знают, наши новые министры, потенциала московских предприятий. Никто из них там не был! И поэтому дежурный по этажу в «Центральной» — 32 000. То есть Чубайс предлагается следующее: он ценит простого дежурного в четыреста с лишним раз выше, чем замечательного конструктора, дважды лауреата Иванова. Ценит только по тому, что дежурный работает в гостинице, а Иванов — на оборонном предприятии. Ну и куда мы так уйдем? — Подождите, говорю, здесь же проблема не только в общественном, но и в хозяйственном плане: разве наши люди, москвичи, примут такую позицию? Центральная» — доход и престиж, а заводы, включая наши флагманы, — отстой!

— А шта-а за писатель? — вздохнул Ельцин. — Он про «Центральную» шта а писал?

Ударили кремлевские куранты. В кабинете президента — мертвая тишина. Такое ощущение, что там, за окном, жизни нет, зато куранты бьют, как набат, и слышно их отлично.

— Хейли писал вообще про отели, — пояснил Лужков. — Общую картину показывал. Во всем мире.

— А я думал — опозорить хотел. Гостиница плохая. Я там жил.

«Тяжело дышит, — подумал Лужков. — Болеет, наверное...»

— То есть, я к тому, Борис Николаевич, что про ЗИЛ, про «Серп и молот» и АЗЛК книжки нет...

— ...это плохо, кстати. Может, Юрию Бондареву сказать? Я читал «Горячий снег». Хорошо написано...

— ...и вот взгляд Чубайса, Борис Николаевич... — Лужков упрямо гнул свою линию. — Ведь уже началась работа по воспитанию общественного мнения в соответствующем духе! У Чубайса эгоистический склад ума, который позволяет ему делать все, что он пожелает. ЗИЛ, мол, тупые ржавые железки, и счастье будет, если их купят китайцы! Все время идут стандартные доклады о неготовности заводов Москвы к рыночным отношениям; причем каждое утро, Борис Николаевич, каждое утро... редко бывает, чтобы я не получал информацию о контропродуктивных шагах правительства по отношению к городу...

Лужков говорил — и внимательно наблюдал за Ельциным.

Водолей, настоящий водолей: вспылит, но быстро, все-таки очень быстро, слава Богу, приходит в себя.

— И на этой волне, докладываю Президенту, господин Ефанов появился. Именно на этой волне! ЗИЛ сразу же его не принял. Категорически!.. Прежде, говорят, был вышибалой в пивной. Появляется на ЗИЛе к обеду, частенько, — Лужков щелкнул себя по шее, — под этим самым русским делом... Куда это годится? Вот главный вопрос, который нужно задать!

И перво-наперво — поставил охрану. От кого? От кого охрана? От рабочих?

Никогда на двенадцатом этаже заводоуправления не было охраны! Парень, значит, от всех отгородился, никого не принимает. Есть такие цеха, где он ни разу не был! А в комнате отдыха у него стоит биллиард, Борис Николаевич, такой вот факт. То есть ситуация ненормальная совершенно, — я считаю, если нет таланта, нечего идти и организовывать такие мероприятия. Колоссальные совершенно! Как перестройка ЗИЛа. Тем более, ЗИЛ — социально взрывоопасное предприятие. Я когда узнал про биллиард, говорю своим: все, конец. Теперь будем свидетелями конца этого завода. Они на ЗИЛ шары покатать пришли!

Все выметается! Вот только куда людям идти, где я найду для них сто тысяч новых рабочих мест? Значит, люди будут на улицах. Еще один социальный стресс для города, разве неясно? Борис Николаевич, подчеркиваю: это не приглашение к тому, чтобы мы устраивали здесь сейчас какую-то чрезвычайщину. Просто у меня нарастает тревога, подчеркиваю это! Ефанов пообещал встретиться с коллективом. Народ собрался, все кипит... — так он сбежал, испугался...

— За ним банк... што-ль?.. — нахмурился Ельцин.

— Я бы сказал так: Потанин. Это лицо — Ефанов — принадлежит к той группе лиц, к которой давно принадлежит и их акционерное общество. Два кредита по пятнадцать миллионов рублей, две линии, но в полном объеме до ЗИЛа они так и не дошли.

— Сайкин у меня был. В октябре.

— Хуже стало. Борис Николаевич, — стало хуже!.. — Лужков вдруг опять почувствовал стеснение в груди, не хватало воздуха, но он видел, что Ельцин сейчас хочет слышать правду и, что называется, ловил момент. — Катастрофическим образом, хочу продолжить, обозначилась ситуация в Ярцево, куда вывели литье...

— Это мы еще в горкоме...

— ...пробивали... да-да, Борис Николаевич, — кивнул Лужков, — пробивали! Нам очень хотелось получить тогда что-нибудь такое симпатичное. И ведь сделали! В течение короткого времени мы выходим на нормальный европейский уровень. Современнейший завод, самая серьезная, уникальная часть ЗИЛа, четыреста тысяч тонн фасонного, тонкостенного литья, рационально организованная работа, — они уже блоки лили, Борис Николаевич, блоки!

Там же мы строим дизельный завод. Это громадные дополнительные расходы. Он почти сразу выходит на 140 дизелей в сутки. 30%, всего 30% оставалось довести до ума, ведь «Бычок» за счет себестоимости подготовили, между прочим! Но Егор Тимурович и Анатолий Борисович дружно предлагают следующее рассуждение: соцлагерь — рухнул, Варшавский договор — рухнул, деревня — рухнула, армия — вот-вот рухнет, значит, «Бычок» есть вчерашний день!

А это не так. Не вчерашний. Скоропалительное суждение, не основанное на фактах. Вообще мы, имея хорошую оценку «Бычка», можем получить с этим «Бычком» катастрофические проблемы. Ефанов уже высказался — против. Сразу!.. Наш министр промышленности, московский, пытался спорить, так этот деятель, Ефанов, ничего не слышит и на все отвечает отрицательно.

Но разберемся, Борис Николаевич: у ЗИЛа только потому не было сбыта за границей (кроме соцлагеря), что его мощностей, двести тысяч, даже для соцлагеря было недостаточно. Китай, например, вообще ничего не получал, хотя и хотел. Но им элементарно не хватало. Гришин предлагал увеличить производство «зилов» до 230 тысяч, но здесь уже Сайкин намертво встал: рекорд — 209, точка, уже опасно, уже проблема, экология ломалась и не выдерживала, литье же было тогда в Москве!

Сегодня завод в Ярцево потихоньку идет под снос. ЗИЛ тает на глазах, лежит на боку... разворованный...

— Как под снос? — поднял голову Ельцин.

— А так, Борис Николаевич. Под снос. На металлолом. Вот — правда. Но Чубайс решил эту правду спрятать. Идут какие-то всполохи обсуждений...

— А дизель?

— Дизель пустили туда же!

— Куда пустили?

— Под нож... У них, Борис Николаевич, нет других навыков, — вздохнул Лужков. — Если что непонятно — сразу под нож. У них понимания нет!

— Вы шта?.. грохнул Ельцин. — Смеетесь? Они шта...— а? Уже режут, где я строил?..

— Режут. Почти вырезали. ЗИЛ лежит на боку...

— З забирайте завод, Юрий Михайлович, — Ельцин пришел в движение и почти крикнул, — забирайте, точка. Я сказал. Все. Вертайте взад Потанину деньги, пусть проваливает. Будет этот Потанин недоволен, я ему лично... покажу такое неудовольствие...

Ельцин не договорил. Его было просто жаль, этого человека, Лужков был уверен, грехи Ельцина — это отражение зла, затаившегося в людях. Ельцина «завели» на рыночную экономику, но он действительно плохо представляет себе что это такое на самом деле. Но Ельцин позвал его не ради ЗИЛа, это же ясно, а Лужков по-крестьянски во всем искал практическую выгоду.

— Вы, Юр-рий Михайлыч, — Ельцин медленно приходил в себя, — в Москве, значит, как условились: забираете все в свои твердые руки. Я вам — полностью доверяю. Сорок миллионов людей в России ведут нищенское существование. Понятно? Хватит уже нищих. Какие еще сто тысяч? Не надо мне сто тысяч. — Правда... — Ельцин помедлил, — правительство обеш-шает рост. Коней меняют на переправах? Нет. Нельзя. А тут — Гайдар. Теперь у него имя. С... большой и красивой, понимашь, командой, — Ельцин начертил в воздухе какой-то круг. — Про увольнение правительства скажу так: пусть это будет естественный отбор, но ускоренно и заботливо направляемый... Зато по Бурбулису я... решение уже принял. Хватит. Не нужен мне Бурбулис. Умный, но надоел. Куда ни приду, везде Бурбулис. В туалет боюсь заходить, вдруг он там? Пятнадцать костюмов заказал в ателье. И ни за один не заплатил, говорит Коржаков. Это шта...а? Да он меня позорит! Я за... такие вес ши... Коржаков все время докладывает: с бизнеса берет деньги за каждую встречу со мной. С Президентом. Пятьдесят тысяч долларов. Вот ведь как я стою, оказывается. А не мало? Президент России! Не продешевили, понимашь?..

— Опасный человек, — жестко сказал Лужков.

— Поэтому... — Ельцин подвел черту, — о Бурбулисе на днях всенародно объявим. Тут точка. Но с Егором Тимуровичем... вы меня... не убедили совершенно. Хоть мы с вами заодно, я это вижу. И — все понимаем...

Сложнее другая ситуация: Чубайс. На волне демократической эйфории было впечатление и у меня тоже, что мы довольно быстро пройдем отрицательный период и — уйдем к периоду, который даст положительный результат. Чубайс... не так рассчитал. Обманул, значит... Но ситуация сложнее. По-чему, значит, сложнее? Объясняю... — Ельцин сделал паузу и вдруг как-то очень просто, не по-ельцински посмотрел на Лужкова. — М-может, мы пообедаем?

— С удовольствием, — кивнул Лужков.

— А... перед обедом, — в глазах у Ельцина мелькнуло что-то похожее на мольбу, — может, понимашь... перед обедом... по-русски... а? как, Юрий Михайлович?

— Я ведь не пью... — извинился Лужков.

— Даже Президенту откажете?

— Отпил свое, Борис Николаевич...

— Вам шта? По грамму — тру-удно?

— Нетрудно, конечно. Но, отвечая на ваш вопрос, хочу сказать вот о чем. Здесь — другие категории, не трудно, но — невозможно — я слово дал.

«Все-таки он... чужой...» — вздохнул Ельцин.

«Ему даже выпить не с кем...» — понял Лужков.

— Ну как знаете...

— Спасибо за предложение, Борис Николаевич, но...

— Биллиард, значит, на ЗИЛе поставили?..

— Так что биллиард! Им там еще и пиллинг делают.

— Шта-а делают?.. — Ельцин поднял брови.

— Я бы ответил так: женщины медленно раздевают тебя догола и кладут в ванну, в водоросли. А ты — болтаешься в них, в водорослях, для эффекта лежишь в целлофане... в виде покойника (это когда на гроб не хватает). И — доклады слушаешь...

— Правда... что ли? — оторопел Ельцин.

— Омоложение организма, Борис Николаевич. Эффект такой, будто женьшень проглотил.

— Вот шта... с ЗИЛом сделали... — подвел итог Президент.

— Так остановим сейчас, если Борис Николаевич нас поддержит...

— Уже поддержал, понимашь. И не тяните!.. — грохнул Ельцин. — Сегодня же. Прямо с-час!

— Слушаюсь, — сказал Лужков.

— Как... называется, что на ЗИЛе... в ванной?

— Пиллинг, Борис Николаевич.

— Сволочи...

Ельцин помолчал.

— И прямо... женщины?

— Они же в каких-то элементах... как врачи, Борис Николаевич. Прогрессивная методика.

— То есть мы им — рынок, мы им — свободу, понимашь, а они там этим самым... занимаются? Этим на свободу ответили? И все равно, я убежден, что создана новая Россия и поворота назад не будет! — Ельцин чуть было не грохнул кулаком по столу. — Тем более — отката назад... Все, власть коммунистов закончилась. Жен продавали! Даже Молотов! Но ошибки — есть. Даже, наверное, много ошибок. Я только что сам чуть было не ошибся. И что меня ударило? Сам не пойму. Принял, понимашь, решение Немцова — в Москву. Вижу: молодой, грамотный... правда — в джинсах ходит. Но соображает. Главное — справляется. Пригласил его на обед, делаю, значит, кадровое предложение. Он — довольный. И вдруг, — Ельцин развел руками, — глаза опустил, мнется и — молчит. «Чего? — спрашиваю. — Чего мнешься?».

Молчит. — А я настаиваю. Говори прямо... говорю. — Есть проблема, Борис Николаевич. Очень деликатная. Я вот как мужчина — мужчине скажу. Я, говорит, так устроен... мне женщину все время надо... Три раза в день. Объемы такие у Немцова. И желательно ему молодых! Три раза в день, Юрий Михайлович, Немцову нужно женщину. А то он не работает. Не может. Все, говорит, мысли — только о женщине. Это, мол, у меня от природы так. Вот так его Бог отметил. Наградил, значит, в... таком количестве. А я вот думаю: когда он на выезде в районах, он их что... за собой возит? А? В Нижнем, говорит, у меня все схвачено. Процесс налажен и идет. А здесь на страже Коржаков. Доложит, значит, куда нужно, то есть Президенту.

— Паноптикум какой-то, — пожал плечами Лужков. — Кому пиллинг, кому бабу к завтраку... — и что же, Борис Николаевич?..

— А шта я? Нехорошо, говорю. Нижний — Нижним, но в правительстве ты мне комнату отдыха не погань! Это мы не позволим. Но, — Ельцин подобрел, — я ему тут же хороший совет дал. Ты, говорю, сними квартиру рядом с Совмином. Небольшую. Лишние деньги не трать. Чувствуешь, подперло тебя — сразу отскакивай. Сделал там... свое дело, вертайся взад, на работу... если до вечера дожить не умеешь...

Черт его знает, как он там устроен, этот Немцов, разные же случаи есть. Смотрю, парень растрогался, благодарит! Руку жмет. Чуть не плачет. А я-то указ не подписал. Я и-ш-ще думаю! Погодим пока. Руки у него потные. Если у человека потные руки — значит, сука, — Ельцин опять выкатил губу. — Твердо знаю! Во-от, Шаймиев. Ничего не скажу! Вот с кого, понимашь, будем брать пример. Настоящий политик в регионах. Тр рудных регионах, Юрий Михайлович! Шта-а... только ни говорили Президенту: сепаратисты, враги... вот-вот отделятся, орда будет в России... — Какая еще орда? Шахрай все подбивал меня войска ввести. И Грачев подбивал: тычет указкой в карту, показывает, как он на Казань блиц-кригом пойдет. А там пороховые заводы!

Грачев говорит: надо выкинуть десант. Но все планеры — на Украине остались. Ни одного планера у нас нету. А в Татарии — огромное производство, много опасностей... ну и порох. Бо ольшие такие... — Ельцин развел руками, — заводы. И — склады. Везде склады, понимашь...

Полторанин правильно говорит: Волгу отравим полностью. А зачем? Почему, значит, каждую свою республику мы должны брать сейчас штурмом?

Шахрай этот... такой воинственный стал: русские, русские, все о русских... нагоняет страх, будто Президенту России русские, значит, уже недороги...

А они мне дороги! — Ельцин рубанул ладонью воздух. — Я тогда Шахрая и Филатова прямо в Казань послал. Так Филатов рассказывал, Шахрай раздобыл где-то пистолет и с пистолетом поехал. В шта-аны засунул, по нимашь, — Ельцин тут же продемонстрировал, как Шахрай прятал пистолет, — ну не дурак? Хорошо шта-а... Филатов заметил. Его б там за пистолет в песок превратили! Зачем провоцировать?..

И — бурлит все, люди в районах, как звери, орут, будто если... отойдут они от России, Шаймиев их сразу свободой обеспечит...

Я тогда многое понял. И ведь настроение — общее, не специально же подбирали районы. Я, значит, вызываю Шаймиева в Москву. Вечер, сидим на даче, кусок в горло ну... совершенно не идет...

Шаймиев раздавлен, понимает, значит, что не будет жалости по привлечению к ответственности. На героев их, на Мамая там... совершенно непохож.

Он молчит, я молчу, мужчина у него... премьер... тоже молчит, Коржаков молчит, все молчат...

Шта-а делать будем, Минтимер Шарипович, — Ельцин в лицах показывал, как все это было, — настроения мне понятны. Я их почувствовал. Какое тогда... решение? Вы ведь не уйдете из России, — верно?

Тяжелый вечер. Война может получиться, я на него смотрю — понимает он или не понимает? А Грачев уже танки приготовил. С Урала пойдут! И все на волоске, понимашь. Армия готова, Шахрай в комиссары просится, как... парень этот у Чапаева был... — так вот, понимает Шаймиев или не понимает?

Смотрю на него очень внимательно. А Шаймиев, оказывается, уже все знал! Уже продали. Ушла информация. Во-от прям... сразу!

Так и возник договор, Москва — Казань. Вы — с нами, понимашь, так и мы с вами! Автономия с совершенно ши-и-рокими... — Ельцин опять развел руками, — полномочиями. Кому плохо? У них право на деньги. Право на прокуратуру... — ш-шоб не тряслись! Так ради бога, мы переживем, пусть сами с собой разбираются.. Сейчас Шаймиев сам все решает... так и Лужков... раз есть опыт... — Ельцин встал, подтянул брюки и заправил рубашку потуже. Он не смущался Лужкова, он же у себя в кабинете, — так шта-а... Юрий Михайлович, мы тогда войны избежали и война Москвы с Чубайсом сейчас... нам то-оже не нужна! Противоречия неизбежны, я шта-а?.. не вижу? Вижу. Еш-ще как вижу! Президент всегда все видит, понимашь... Президент в России пока не слепой, — Ельцин поднял указательный палец. — Только, Юрий Михайлович, надо знать, шта-а... я сейчас скажу.

Ельцин снова сел за рабочий стол.

— Почему я о Шаймиеве? Потому шта — Шаймиев действительно умный. Шта а нет?! Да! Вы поез-жайте в Казань. Приедете — и не узнаете. Город строится! Все изменилось. Живут добросовестно. Пешеходную улицу провели. Деньги идут в дело, я ж вижу!

Потому шта а Шаймиев от суверенитета хорошо выиграл. И я хорошо выиграл. Но я выиграл больше, понимашь, потому шта... я — Президент всей России! А он — локально, — Ельцин опять закусил нижнюю губу. — Где сейчас те центробежные силы, о которых криком орали наши умники, — ну? Куда они делись? Пуганули... слухом и сразу — договор. Как выход. Шта-а, не так? Выход! Мы ж их хитростью взяли... они нас хитростью, но и мы их — хитростью, им права нужны, а России — единство!

Первый раз Казань Иван Грозный взял, второй раз — я. Понятно?

Результат есть? Иш-шо какой. Ушли от войны? Это во-первых... Ельцин поднял указательный палец. — Сразу! Страна в стране получилась? Глупость полнейшая, нет такого ощущения... ни у кого... нет, понимашь!.. Я — не чувствую. А кто чувствует? Лужков чувствует? Чубайс чувствует? Коржаков чувствует? Вот шта а та-к-кое политика!

А Лужков хотел... вы, вы, Юрий Михайлович... Лужков хотел меня сегодня с политики сдвинуть. Там был враг — национализм. У вас враг — Чубайс. Как кие они враги, слушайте, — скривился Ельцин, — куда там... до врагов, понимашь... он долго подыскивал подходящее слово, но так и не сумел его найти; пауза затягивалась, поэтому Ельцин вдруг начал как бы с новой строки. — Жизнь сейчас... Юрий Михайлович... подсылает нам новых... серьезных хо-зяев... вот шта!.. Новых. Сейчас круто повернулась жизнь. И с этим мне... — Ельцин сделал паузу и выразительно посмотрел на Лужкова, — мне... предложено считаться. А я считаюсь с теми, кто предлагает считаться. Так? Так. А... шта а мне делать?..

И опять бьют куранты, и опять слышно только Спасскую башню, а площадь, людей, совершенно не слышно.

— Я вот уверен, Юрий Михайлович... я в рай не попаду. Все-таки у меня есть грехи. Сказал я... но эту тему — закрываем. Только вы должны понимать, кто теперь в мире хо-зяевб?.. — у Ельцина ударение было на последнем слове. — Но и американцы нам не хо-зяевб, вот так!

Лужков сразу все понял. Ельцин мог бы больше ничего не говорить: ему казалось, сейчас Ельцин выговорится, пустит слезу (Ельцин хорошо плакал, если хотел), после чего с маузером наперевес в кабинет войдет Коржаков, тронет Лужкова за рукав, выведет его во внутренний дворик Кремля и расстреляет на глазах всей кремлевской охраны. Так, говорят, делал Сталин: открывал своим гостям душу и тут же их уничтожал — спокойно и равнодушно.

— Клинтон позволил себе надавить на Россию... — Ельцин говорил медленно, тяжело, — ...Клинтон, видимо, на секунду, на минуту, на... полминуты, понимашь... забыл что такое... Россия... Шта-а мы владеем полным арсеналом... — Ельцин театрально округлил глаза, — ядерного оружия! Но он об этом за а был, решил поиграть мускулами, как говорят... Ничего, я напомню! Я хачу... сказать Клинтону: пусть он не забывается!.. Не было... и не будет, чтобы он один, понимашь, диктовал всему миру, как нам жить, как трудиться и... отдыхать. Нет и еще раз нет... — громко выговорил Ельцин; он вдруг поднялся и встал перед Лужковым. — А кто, значит, виноват? Кто развязал Клинтону... руки? И язык! Я-то знаю, кто развязал! И все знают! Зовут его — Горбачев. Но мы договорились с Цзян Цзэ-минем — мы будем диктовать миру, а не они!..

Ельцин взвешивал: продолжать этот разговор или нет, потом встал с трудом, отодвинул кресло, сел за столик напротив Лужкова и закрыл глаза.

Нет, нет на свете ничего страшнее этой тишины — в кабинете Президента.

— А вы... значит... правду... ищ-щите? — вдруг спросил он, не открывая глаз.

Лужков сидел на краешке стула.

— Правду?.. — повторил Ельцин.

Он тяжело дышал. Прямо Лужкову в лицо.

«Вот и загогулина...» — понял Лужков.

— А как же, Борис Николаевич... — медленно начал он — представить себе... эту ситуацию, ненормальную совершенно: рабочие ЗИЛа перекрывают улицу, лозунги — только политические... Я ясно вижу эту картину. Точнее — предвижу. Так может быть. Современная революция... вот он, ЗИЛ... сто тысяч голодных рабочих с детьми на руках у стен Кремля. И что нам... — он подчеркнул: нам... — с ними делать? Танки пускать?..

— Танки. Танки пускать, — Ельцин тут же открыл глаза... — Танки, конечно! Шта-... — не так?.. Не та-ак... Юрий... Михайлович? А что остается?!

Лужков не верил сам себе: иногда еще Президент не был так откровенен с ним, как сейчас.

— А Клинтон чем ответит? Значит, опять мускулы...

— Договоримся... — Ельцин махнул рукой, — Клинтон закроет глаза, я... я его знаю... — он опять многозначительно поднял палец. — Другое дело, американцы нас прессингуют. Но мы — будем бороться! И Цзянь Цзэ-минь борется. Сейчас у нас в доме... есть серьезный хозяин. Появился! Вот шта устроил, этот сукин сын, Горбачев! Ноб-бе-левский негодяй! И — спокойно, понимашь, бродит по Москве, пицц-цу и сосиски рекламирует!

Я н-не удивлюсь совершенно, Юрий Михайлович, если американцы где-нибудь... в сквере там... из Горбачева вторую статую Свободы сделают. Со светильником! Из чистого золота!

А вы... на этом фоне... Чубайса топчете. Эт-то значит, что вы, Юрий Михайлович, ни и чего не понимаете! Вот ни и че гошень ки! — Ельцин опять поднял указательный палец. — Чубайс — это производная. Это же машина, Чубайс! А бензин в такие агрегаты заливают там, за морем-океаном! Где же еще?.. Ясно? Это всем ясно. Ну и шта-а? Я-то еще есть! Да, они не упустят такой ш шанс, тут вы правы. Но я пока что... жив-здоров! И я его поправлю, понимашь: Бурбулис, потом — Егор Тимурович... умник, потом — этот... Я всех сдвину. Не сразу. Я сразу — не могу. Ка-тегорически! Но сдвину, вот увидите. Я — жив, понимашь... — я вам нужен... всем... живой?..

— Естественно, Борис Николаевич...

— Нужен! Я жив, пока они... не против, — Ельцин кивнул в сторону окна, так будто он смотрел за океан.

— Согласен... Понимаю.

— А вы... заводы, заводы... Цена моей жизни, эти... заводы. Вот так, Юрий Михайлович. Такое теперь... в мире... положение.

Ельцин опять закрыл глаза.

«Он уже сдался...» — вдруг понял Лужков.

— Но мы — хитрые... — Ельцин снова закусил нижнюю губу...

Он глотал губу, как ребенок конфету, — это значит, Ельцин доволен собой, это был знак особого расположения к своему собеседнику.

— Мы хитрые... — повторил Ельцин.

Губа Президента шлепнулась обратно на место.

— Американцы прислали нам... советников. Пожалуйста. Жалко, что ли? И мы советников приняли. Чубайс, значит, поселил их у себя, делает все, что они говорят. Волчком крутится — вижу! Заводы не любит, — понимаю! Где-то... кого-то... под нож... — тяжело. И мне тяжело. Но уступки нужны. Они с сей час нужны! То есть плохо, конечно, что такой процесс идет. Но мы же — хитрые, я так скажу!

Ельцин опять закрыл глаза и устало откинулся на спинку кресла.

— Борис Николаевич, опоздаем! Ей-богу, опоздаем, — развел руками Лужков. — Докладываю: американцы, частично Мейджор, Англия, уже забрали контрольные пакеты в МАПО «МиГ», ОКБ «Сухой», ОКБ им. Яковлева, четверть акций Иркутского авиационного завода, — да и у нас, в Москве, идет процесс...

— Знаю, — отрезал Ельцин. — Вы меня шта-а... за дурака тут держите? Думаете, этот Ельцин обосрал свое лицо? На старости лет? Не дождес-си! Вот — никак! Шта... вы молчите?

— Я вижу, что ситуация совершенно непростая, когда «Сименс» покупает... за копейки... пятую часть всех акций Калужского турбинного завода с его уникальной, Борис Николаевич, работой для атомных подводных...

— Знаю! И это знаю! Президент все знает, понимашь...

— Сегодня, Борис Николаевич, мы закладываем базу для американского триумфа на сто лет вперед. Полностью уничтожен завод, делавший резину для атомных подводных лодок. Единственный в стране.

— Где еш-ще? — поднял голову Ельцин.

— В Самаре. На Волге. Значит, одно из двух, — либо мы, Россия, отказываемся от атомного подводного проекта, либо — будем покупать резину в Китае. Но китайцы быстро прознают, для чего нам эта резина нужна. И такое качество нам предложат — лодки одна за другой на дно пойдут, я уверен. Кроме того, резина, Борис Николаевич, нужна для «Булавы». Это — уже мы, Москва, конструктор Соломонов, «НИИ теплотехники». «Булава» — это есть «Тополь», переделанный для подлодки. Под «Булаву» заложен «Юрий Долгорукий», другие ракетоносцы. Только с такой резиной «Булава», Борис Николаевич, не поднимется выше подмосковных берез, я это ответственно заявляю. Китаю нецелесообразно вооружать Россию... Это ж мы им — все! Даже военные самолеты. А они о нас думать не собираются!

— Согласен, — резко перебил Ельцин. — А вот поэтому, Юрий Михайлович, я вас и пригласил.

Ельцин пристально смотрел на Лужкова.

— Слушаю, — сказал Лужков.

— Они давят на меня с НАТО. Вы обязаны это понимать. Со всех сторон давят. Идея, может, и неплохая... это НАТО, только куда будем безработных девать?

Зато если какая-то у нас заварушка... Шаймиев, Рахимов, евреи, Дудаев... неважно, понимашь... с НАТО — будет отсрочка. По уставу. Такой в НАТО устав: стабильность в стране, в любой стране, и — никакой, значит, борьбы с регионами. Или — в НАТО не возьмем. Тем более, если война! Не проситесь даже! Эт-то понятно, шта я сейчас говорю?

— Я хорошо знаком с уставом НАТО, Борис Николаевич.

— Интересные люди... — вздохнул Ельцин, — ...шта-а ООН, шта-а НАТО, — сколько, значит, сейчас производств... вы говорите — под ноль?

— 261 завод, Борис Николаевич. За 92-й. Еще 440 — на грани. Включая Дальзавод во Владивостоке, где чинится весь Тихоокеанский флот...

— Вот! — кивнул Ельцин. — Вот и я говорю: тыл заложен. Два-три года... можно жить уверенно. Н-ничего не произойдет! Они же и защитят. Американцы.

Лужков молчал.

— Но мы сдаем только параллельные системы, — продолжал Ельцин. — Я предупреждаю, понимашь: уступки только там, где-е у нас дубли: Челомей — и, параллельно, Янгель — эт-то ж трагедия страны, что Сталин практиковал дубли. Ясно? Параллельные разработки. Так мы и разорились... в конце концов. Берия — никому не верил. А если сроки сорваны? У кого-то там... что-то взрывалось, еще шта... Берия боялся упустить время. Вот и... строили дубли. Мы шта? подымем сейчас три проекта сразу? Три ракеты? Похожих, как капли в воде? Какая необходимость? Плюс — огромные деньги, я где их возьму?...

Ельцин устал, это было видно.

— Разве Чубайс по уму делает?

— Вот. Правильно стоит вопрос...

— Делегация Москвы, Борис Николаевич, только что была в Сиднее — оживился Лужков. — Торговые связи. Там наш Толкачев... Олег... встретил веселую компанию: представители КБ из Реутова. Предлагали свою продукцию. Реутов — это СС-19, РС-54, РС-56, — очень серьезные ракеты, короче говоря. Там, в Австралии, есть парки развлечений. По всему городу. Можно забраться в бункер, переждать, скажем, советскую угрозу, поднять ракету, заглянуть в нее — все в таком вот духе. Этот парк что-то в Реутове уже приобрел. Ракеты без головных частей. Ушли по цене гвоздей. Вот и шныряют там люди из КБ: не нужны ли австралийцам другие ракеты, они ж в цехах стоят, космос нынче заморожен, а им надо завод удержать...

Лужков тяжело вздохнул. Как это противно, черт возьми, произносить такие тексты...

— Чубайс одинаково лаконичен: это, говорит, никому теперь не нужно! Как же не нужно, не могу понять, если Реутов, Хруничев, Калининград под Москвой, Воткинск — это лучшие в мире мозги! Это значит, что? Рынок у нас не получился? Не вышел? Если ненужно!?

— Вы... не слышите меня, — Ельцин покачал головой. — Реутов сохраним. Тогда Хруничева или еще кого-то — устраним. Уступим. А мозги што-б не уехали — будем соединять производство. Ко-оперировать. Воткинский завод я знаю хорошо. Там директор — Жасминов.

— Он покончил с собой, Борис Николаевич. Осенью.

— Зачем? — Ельцин удивленно вскинул брови.

— Позора не выдержал, — твердо сказал Лужков, — завод стоит, люди бегут. Исход — как в 17-м. И все — в Штаты.

— Жаль, — тяжело вздохнул Ельцин.

— Жаль, конечно...

— Вам... моя мысль ясна, Юрий Михайлович?

— Более чем...

— Так и помогайте Президенту. А то у меня, понимашь, одни чубайсы вокруг. Выиграем три... четыре года, значит — все изменится. Нам удержаться сейчас надо. Эт то как... Б брестский мир, понимашь! Сохраним власть — значит, сохраним демократию. И сохраним Россию... в конце концов, — Ельцин ударил кулаком по столу. — Составляйте список, короче: Реутов, Воткинск... шта... еще? Остальное, что не так уж и нужно в хозяйстве — кинем им... в физиономию. Вам... вам понятно к-кому? Мы что, не обманем, что ли? Еще как! а у нас есть шта.. а кидать, страна большая, — вот вы и определите! Я вам, — Ельцин дрогнул... — я вам верю, Юрий Михайлович... Да и некому с-час больше…

— Спасибо, — Лужков встал. — Спасибо за откровенность, Борис Николаевич... У меня в четыре... мэр Лондона, протокол...

— А мэр тут? — удивился Ельцин.

— Официальный визит, — Лужков развел руками. — Телевидение, пресс-конференция... все сегодня...

— Эт-то хорошо, шта... к нам едут... — Ельцин встал.

— Очень хорошо... — кивнул Лужков.

Каждый из них поймал себя на мысли, что разговор по большому счету все-таки не получился. Они — и Лужков, и Ельцин — были к нему не готовы.

— Тогда идите... — согласился Ельцин. — Раз надо.

— Еще раз спасибо за откровенность, за доверие, Борис Николаевич. За все!

Они пожали друг другу руки.

Да уж, не просто так мэр Москвы ненавидел этот кабинет.

16

— Доброе утро, уважаемые народные депутаты... — чуть наклонив голову, председатель Верховного Совета Руслан Имранович Хасбулатов внимательно изучал зрительный зал. Взгляд был занозистый, с поволокой, глаза большие, с такими же большими синяками под каждым из них.

Здесь, на сцене, в президиуме, сидел человек, который, это было сразу видно, привык держать зал в руках, привык верховодить.

Руслан Имранович говорил медленно, как бы осторожно, боясь ошибиться, привычно тянул буковки, отчего все его интонации тут же становились трескучими, как на поцарапанных пластинках.

И чувствовалось: он — темного ума, этот человек, этот председатель. Мягкий, интеллигентный, но весь какой-то... затаившийся, скрытный, как мокрая кочка в лесу.

Иногда Руслану Имрановичу казалось, что съезд — это как управляемое сновидение. Русский ад, представленный здесь, в этом зале, был перед ним, как на ладони. Если женщины созданы для стихов, большинство — для анекдотов, то почему, все-таки, депутаты существуют (и уже довольно давно) исключительно для анекдотов... — ведь депутаты — это лучшие люди России, самые умные, самые совестливые, они выбраны всем миром, разве не так?

Конец 92-го — время, когда в голосах российских избранников не так часто все-таки звенели деньги.

На самом деле, Руслан Имранович Хасбулатов — настоящий сибарит, это было видно. Он не мог, просто не мог жить без комфорта, без ламп с абажурам, красивых книжных шкафов и многочисленной челяди вокруг, непременно угодливой.

Он любил книги, справочники, альбомы, словари, любил, когда книги с закладками кучей навалены на столах, — книги он читал. И — не только книги. Руслан Имранович ценил все, что дорого стоит, ценил красивые вещи, часто шутил (в своем кругу), что «в жизни необходимо попробовать абсолютно все, кроме «Матросской тишины», инцеста и народных танцев», — Руслан Имранович ужасно любил, когда его слушают, тем более — когда ему смотрят в рот, тем более — когда его боятся.

«Бог есть, но я в него не верю...»

Он всегда имел при себе записную книжку, куда вносил красивые фразы.

«Вы заключаете брак: смотрите же, чтобы брак не стал для вас заключением...»

Чужие слова Руслан Имранович часто выдавал за свои.

— Надо запретить... — горячился на последнем съезде один из депутатов-аграриев, — Руслан Имранович, Руслан... Имранович... прошу вас: надо сейчас же запретить распространение в Российской Федерации психотропных веществ! Их же тайно распространяют! Везде! Один грамм пситропии сделает человека идиотом!

— Я не понимаю, та-ак-вот... — Хасбулатов удивленно смотрел в зрительный зал, — у нас тут что? уже распрыскали эти вещества?..

Мир состоит не из черного и белого, а из черного и серого, — здесь, в Кремле, это так понятно!

Но какой, все-таки, артист, да?

— Десять часов утра, уважаемые депутаты, — Руслан Имранович привычно рассматривал (оглядывал, как ощупывал) кремлевский зал, людей, — так — во о т... прошу рассаживаться, давайте, друзья, начнем наше заседание...

Зал гудел, люди крутились в своих креслах, громко говорили, смотрели по сторонам, искали знакомых. На сцену, на Хасбулатова, что-то нудно, без азарта, говорившего в микрофон, никто не обращал внимания.

Вот как это? Как это может быть? Кремлевский дворец, одиннадцатый час, съезд уже начал работу, а депутаты все еще о чем-то говорят, смеются, посылают друг другу воздушные поцелуи. Кто-то (многие) читают газеты, развернув газеты, как флаги. А это что? двое граждан в четвертом ряду партера играют в домино, положив между собой черный «дипломат»... — выпроводить их из зала... так что ли? выгнать с позором?..

— Идет прямая трансляция, — упрямо повторял Хасбулатов, — прошу рассаживаться, уважаемые депутаты... по радио, так вот... по телевидению идет прямая трансляция...

Прямая? Да и черт с ней!..

Руслан Имранович ненавидел эти минуты.

Он взял бутылку с водой, пододвинул к себе стакан и вдруг заметил, что у него мелко-мелко дрожат руки.

Ух ты, — никогда такого не было. С чего вдруг?

Та а ак... надо разобраться...

Может быть, нужны врачи?

Руслан Имранович был убежден, что Россия (вся Россия) отличается от Европы прежде всего тем, что отношение россиян к своему здоровью — это новая форма варварства.

Чисто русская ментальность, да? Если женщина за столом говорит, что она сегодня не пьет, сразу возникает желание обязательно ее напоить!..

Люди делились у Руслана Имрановича исключительно по принципу «свой-чужой». Впрочем, «своим», Руслан Имранович тоже почти не доверял. Здесь, в Москве, в Верховном Совете, он действительно королевствовал. Хасбулатов не сомневался, что Верховный Совет — это целый континент, но все внутренние вопросы, почти все, он решал единолично. Да и королевствовал Руслан Имранович как-то очень уж по-советски: было любопытно наблюдать, как он играет с людьми, как один и тот же человек, Руслан Хасбулатов, меняется в присутствии других людей, как правило — незнакомых! В нем была заключена целая система персонажей, выходивших вперед, на авансцену, в зависимости от обстоятельств и ситуации. Внутренний щелчок... — р раз! и Руслан Имранович вытаскивал из себя новый готовый образ: книгочей-профессор, обаятельный московский житель, ироничный, веселый либерал-демократ, холодный прагматик, светский лев, жесткий руководитель сталинского типа — и т.д. и т.д. Интересно, что сам Руслан Имранович как-то незаметно рассыпался под всеми этими масками, хотя свой главный принцип («руководить — значит не мешать хорошим людям работать») он всегда соблюдал свято.

Вообще-то Руслан Имранович чем-то напоминал, конечно, Троцкого, но Лев Давыдович был прекрасным оратором, о Хасбулатове этого, увы, сказать нельзя, хотя он и был профессиональным лектором.

Да, в политике Хасбулатову везло больше, чем полагалось бы порядочному человеку. Демократическое устройство государства, считал Руслан Имранович, всегда предполагает дискуссию, тем более — по вопросам государственной важности. Но эта дискуссия бывает эффективной лишь в том случае, если людей в нужный момент удается заставить замолчать.

И Хасбулатов владел этим искусством — он настолько мастерски сбивал депутатов (прежде всего депутатов) с толку, что они почти всегда замолкали сами. В узком кругу своих товарищей Руслан Имранович не раз и не два грозился предать анафеме всех, кто бросает вызовы Верховному Совету, то есть ему, Председателю, ибо мы «говорим Ленин, подразумеваем — партия, мы говорим партия, подразумеваем Ленин!..», — своим врагам Руслан Имранович уделял гораздо больше внимания, чем самым любимым друзьям. Он всегда скрупулезно, в деталях просчитывал людей (Руслан Имранович был напуган людьми, он ждал от них только подлости). Почему? А там, где власть, там всегда подлость; Руслан Имранович постоянно приводил в пример (очень любил эти слова) «бессмертного» Петра Первого: «Законы и указы надлежит писать ясно, чтоб их не перетолковывать. Правды в людях мало, а коварства много»!..

И врагам он мстил на редкость эффективно. Всегда в самое темечко. Руслан Имранович редко шел напролом; у него были другие тропы. Самое главное, он был ужасно скуп на слова. Руслан Имранович обычно долго-долго думал перед тем, как совершенно ничего не сказать... — он действительно умел молчать, причем молчать он мог на редкость красноречиво.

И еще: он всегда смотрел на людей так, будто сдирал с них кожу.

Щуплый, невысокого роста, весь какой-то корявый, Хасбулатов, тем не менее, был сильным человеком. Троцкий — Троцким, конечно но сам Руслан Имранович больше любил «Маскарад», Арбенина («Вы человек иль дьявол? / Я игрок...»)

Главная черта Руслана Имрановича — ревность.

Как же он ревновал к Ельцину, Господи!

Россия — парламентская республика, всех министров (кто-то забыл, да?) назначает Верховный Совет, то есть у Верховного Совета, если разобраться, полномочий сегодня намного больше, чем у Президента. Но Президент в России — это Президент!

— Трудновато будет... — посочувствовал Руслану Имрановичу (или, быть может, предупредил?) Сергей Филатов, его первый заместитель. Они вместе поднимались по лестнице, шли на сцену, в президиум съезда. Впереди двигался Ельцин, за ним шли Коржаков, адъютанты Президента и его врач. И только потом — Хасбулатов и Филатов, другие заместители. Ничего, да? — даже здесь, в гостях, в Верховном Совете, Коржаков вел себя так, будто он — второй человек в государстве.

Филатов презирал Руслана Имрановича. Это чувство, впрочем, было у них (ни для кого не секрет) обоюдным, но Филатов на редкость интеллигентно и по-дружески говорил в Кремле и в Белом доме со всеми:

— Трудно будет, — о... о! Непростой будет съезд.

— Ни-и-чего... та-ак вот... — скривился Хасбулатов. — Я их вразумлю...

Коржаков услышал, но тут же отвернулся.

Начальник охраны Президента никогда ничего не забывал.

Ельцину нравился Филатов. А Коржакову — нет, он совершенно не нравился, поэтому за Филатовым (только поэтому) установили круглосуточную слежку. А еще — за его ближайшими родственниками, прежде всего за женой Галиной Николаевной.

Никто не сомневался, что седьмой съезд освободит Гайдара от руководства правительством.

Сколько же можно издеваться над страной, да?

Ельцин был уверен, что Хасбулатов давным-давно приговорил Гайдара, да и разведка (Коржаков) доносила, что среди депутатов, кулуарно, этот вопрос уже решен.

И никто не знал, что Хасбулатов на самом деле хотел бы так повернуть съезд, чтобы Егор Тимурович — остался. Еще на полгода-год. Не больше. А больше и не надо. Если Гайдар остается, его реформы снесут Ельцина. Очень быстро. У Хасбулатова цель — Ельцин. Это же очень страшное оружие — и.о. премьера Гайдар. Именно пока он и.о. премьера!

Опрокинуть Ельцина руками Гайдара — лучший, самый надежный вариант (по захвату власти) из всех, верно?..

Такие, как Ельцин, могут стрелять, — он власть не отдаст. Поэтому сбоку надо зайти, сбоку, по-умному...

Тем более что он, Ельцин, наверняка что-нибудь уже придумал для Хасбулатова и Руцкого — как пить дать!

Посмотрим, кто будет хитрее, господа!

— По данным предварительной регистрации... — Руслан Имранович говорил медленно, спокойно, исподлобья изучая зрительный зал, — на седьмой Съезд, уважаемые депутаты, прибыло 984 делегата из 1068 избирательных округов. Таким образом, наш Съезд правомочен начать свою работу...

Охраняли Руслана Имрановича только чеченцы. Его тейп. Невероятно гордые, мрачные люди, они смотрели на Руслана Имрановича как на земное воплощение Аллаха.

— Прошу зарегистрироваться народных депутатов...

Хасбулатов говорил так, будто каждое его слово — на вес золота.

Облучившись, то есть полностью, с головой погрузившись в лучи славы, Руслан Имранович был вынужден (работа!) изо дня в день принимать такое количество «ходоков», что у него быстро появился, как он говорил, «кризис брезгливости». — ...Лучшие люди России, депутаты... та ак вот... а на лицах, извините, никакого просвета: кухарки учатся-учатся... да никак не научатся управлять государством, которое валяется сейчас у них в руках...

Именно валяется — делай с этим государством что хочешь!

Ну, что?.. улыбнуться им, что ли?..

Его аж передернуло.

Саша Починок, глава одного из «верховных» комитетов, на прошлом съезде прислал в президиум записку: «Руслан Имранович, умоляю, быстро поменяйте глаза. У Вас глаза: «Эх, пулеметик бы...»

Так ведь достали, слушайте! Сегодня опять все как всегда: никто его не слушает, десятки людей по-прежнему бегают по залу, будто здесь биржа... какая-то...

— Та-ак... — невозмутимо продолжал Руслан Имранович. — В зале находятся восемьсот сорок депутатов. Кворум имеется.

Шум стихал, слова о прямой трансляции все-таки, видимо, были услышаны, но многие депутаты все еще стояли кучками в проходах и что-то обсуждали. Сам зал, довольно мрачный, его своды, потолок, были настолько тяжелыми... коллективная такая... шапка Мономаха, что Руслану Имрановичу хотелось просто куда-нибудь сбежать, бросить все к чертовой матери, но он... мастерски демонстрировал перед всеми, что у него — прекрасное настроение.

— Уважаемый Президент Российской Федерации... — Руслан Имранович артистически держал перед собой листочки со вступительным словом, но в них почти не заглядывал, — уважаемые народные депутаты! Уважаемые гости нашего съезда и журналисты! Седьмой съезд стал центральным событием общественно-политической жизни страны. Он вызывает напряженное ожидание в обществе, в самой отдаленной российской глубинке...

Гул действительно затих, но кто-то из депутатов нагло потянулся к дверям. Отметились? Да. Ну и айда по магазинам, в России пока еще не везде есть баночное пиво!

Депутаты, депутаты... обмен мнениями, говорят! Обмен невежеством, вот что это такое! Каждому делу — свое время, а здесь, в этом зале, больше звона, чем смысла, и никакого стыда у людей хотя бы перед самими собой!

Стоп, стоп... — хватит насмешничать. Любой насмешник — существо поверхностное, та ак вот...

Руслан Имранович раза три, не меньше, просматривал списки гостей седьмого съезда. По его приказу были аннулированы приглашения экспертам группы «РФ политика» Бурбулиса и всем (почти всем) представителям Президента в регионах. Если кому-то билеты на съезд уже были выданы, их просто отбирали. Именем демократии. То есть, именем Хасбулатова. Один товарищ, представитель Президента в Тыве, свой пригласительный возвращать не захотел. Кричал, возмущался, размахивал руками... Тогда применили воздействие. Разумеется, не вполне гуманное. Жаловаться хочешь, деревенщина? Валяй! Президент нам не указ, здесь, в Верховном Совете, другая власть, настоящая...

Их много в России, представителей Президента, почти сто человек. Приглашения оставили тем, кто умеет правильно себя вести, то есть троим: Мурманск, Воронеж, Калмыкия. Зал-то внушительный, кто там, в его недрах, орет-надрывается, климат портит, разве из президиума увидишь?

Руслан Имранович очень хотел, чтобы на этот раз все было поспокойнее. Гостей, короче, почистили.

— ...Верховный Совет, — Хасбулатов вдруг запнулся и заглянул, все-таки, в свои листочки, — ... Верховный Совет... та ак вот... выполнил, уважаемые депутаты, поручение предыдущего... шестого съезда о созыве высшего органа государственной власти в ноябре-декабре текущего года. Следовательно... наш съезд не носит чрезвычайного характера, как... пытались представить тут... ряд товарищей... а является нормальным конституционным событием и очередным шагом на пути развития парламентаризма...

Хасбулатов был вял и бледен, сразу видно — не выспался. Рядом с ним, просто плечо к плечу, сидел Ельцин, могучий, сильный, ухоженный: парикмахер соорудил Борису Николаевичу огромный белый начес, будто он — жених перед свадьбой. Ельцин все время улыбался и излучал доброту.

Ельцин, Ельцин... — сколько месяцев у Руслана Имрановича слюна течет на эту жертву!

Разведка доносила: всю неделю — не пил.

(И у Хасбулатова, и у Ельцина, точнее — у Коржакова, везде были собственные люди. Демократическая власть в России с первых же дней своего существования была организована таким образом, что здесь, в этих властных коридорах, мало кто друг другу доверял.)

Сначала, в первые месяцы, у Хасбулатова были очень хорошие отношения с Ельциным. Даже на пикники, на Истру, красивейшую реку Подмосковья, Ельцин, Хасбулатов, Зорькин, Полторанин всегда ездили вместе. Да да, на пикники: здесь, на водохранилище, в воскресный день собиралось все руководство России. Даже Руцкого брали с собой, хотя Ельцин не переносил армейский юмор.

Гуляли так, как привык Борис Николаевич. С обкомовских времен. Дикий берег, палатка на траве, в палатке — грубые матрацы для послеобеденного сна. Рядом обязательно пенек (обычно пеньки привозили с собой, как, впрочем, и туалеты), на пеньке — стаканы с водкой, зеленый лук, колбаса, черный хлеб... — Но Хасбулатов (мы говорим о разведке) знал о Ельцине всегда чуточку больше, чем Ельцин о нем. Впрочем, Руслан Имранович всегда сердился, если его бойцы называли эту работу слежкой.

Ельцин неделю не пил. Значит, может?

Ну что за лица, е? — Хасбулатов все так же, внимательно, смотрел в зрительный зал.

Власть Верховного Совета, то есть власть Хасбулатова, лежит сейчас вторым слоем. Да: всех министров, вице-премьеров, самого премьера назначает Верховный Совет. И вообще — всех крупных государственных чиновников. Возможный импичмент Ельцину — тоже Верховный Совет. Но в сознании людей Борис Ельцин — все равно первый. Он царь! Он всегда будет первый! А он, Хасбулатов? Он кто в этих раскладах? Ближний боярин? Святитель?

Хасбулатов не сомневался — Ельцин проживет сто лет. Однажды Борис Николаевич (сам того не желая) так пожал Хасбулатову руку, что сломал ему пуговицу на рукаве. Пьет? Еще как! Но ведь не слабеет. В любом деле Руслана Имрановича интересовали прежде всего его личные перспективы: узнав Ельцина поближе, он тут же сказал сам себе, что когда-нибудь он, Хасбулатов, Ельцину надоест, такой у Ельцина характер, для него все люди — дополнительная тяжесть.

Был бы Ельцин рохля, Хасбулатов бы уже все перевернул. Вел бы политику под себя, под Верховный совет.

Но так нельзя. С Ельциным надо плавно.

Ельцин должен плавно, незаметно потерять власть. Утратить.

Да, он, Борис Ельцин, будет называться Президентом (так ради Бога, — пусть называется), ибо нелепо предлагать себя (после известного грузина) на пост Президента страны.

Пусть в России все будет как в Германии. Кто там, в Германии, знает Президента? Есть канцлер. И канцлер — это все!

Власть сама должна от Ельцина уйти.

Времени только в обрез. Времени нет совершенно. Отношения с Ельциным безнадежно испорчены, но ему, Хасбулатову, этот человек, Ельцин, (парадокс, да?) уже не страшен.

Ельцин не может выгнать Хасбулатова, он даже Гайдара выгнать не может! Только Верховный Совет, точнее — съезд. А съезд знает: Хасбулатов грудью стоит за Россию, за демократию, за подлинную экономическую свободу, — грудью!

Убить? Ельцин не рискнет его убить. Нет и еще раз нет, хотя Коржаков — все может. Все умеет.

Тогда что? В тюрьму, что ли, отправит? Это как?..

Так не бывает.

Да, еще раз, это главное, — с первых же дней дружбы, Руслан Имранович знал, что рано или поздно Борис Ельцин пойдет против него и Верховного Совета, ибо Хасбулатов и Верховный Совет это ярко выраженное инакомыслие. Исторический факт, между прочим: человек, который в принципе ничего не мог основать, заложить (как Петр Первый — Санкт-Петербург, например), основал, в конце концов, целую страну — Россию Бориса Ельцина.

Страну, где на первый план вышли негодяи.

Именно негодяями Россия Бориса Ельцина отличается от той, прежней России. Не советской, нет, царской, от России золотых погон и хрустальных залов: здесь повсеместно на первый план вышли негодяи.

Руслан Имранович прекрасно понимал, что новоявленных «товарищей-рыночников», среди которых столько авантюристов, самых настоящих авантюристов, необходимо быстренько укоротить. Но ведь и укоротить их можно руками Гайдара!

Нельзя? Да? Так это его проблемы!

Сейчас Гайдар заигрывает с Хасбулатовым. И делает все, о чем Руслан Имранович его просит, особенно для Чечни.

Всякий раз, когда Хасбулатов и и.о. премьера встречаются один на один, Гайдар откровенно заглядывает ему в рот (таких встреч, правда, было совсем немного). Руслан Имранович опасен для Гайдара, а опасность — это опьянение, которое само себя быстро отрезвляет. Но самое интересное, что в отношениях Руслана Имрановича и Егора Тимуровича уже была, так сказать, своя «кредитная история».

Когда-то профессор «Плешки» Хасбулатов, бывший журналист, кстати говоря, прислал в «Правду», редактору отдела экономики Гайдару, большую статью. Разгар перестройки, которую все называют «второй оттепелью», Хасбулатов пишет о глобальных проблемах советских заводов, о необходимости реформ (хотя бы по польскому образцу). «Автор — отъявленный «рыночник», — начертил Гайдар резолюцию на его статье. — Не нужно! Не пойдет!» и выкинул ее в архив. (Нашлись в «Правде» добрые люди, прислали Хасбулатову ксерокс — с автографом Егора Тимуровича). Гайдар опустил глаза: «Пусть это будет между нами, Руслан Имранович...» Ну что ж, — и.о. премьера по просьбе Хасбулатова обеспечил работой грозненский нефтеперерабатывающий завод. Более того: Гайдар на правительстве заявил, что этот НПЗ уникален, — единственное, мол, предприятие в России, где производятся авиационные масла, поэтому заводу надо дать «зеленую улицу» нефти.

Однако такой же завод загибался тем временем на Волге, в Новокуйбышевске!

В итоге Новокуйбышевск получил, как публично выразился Полторанин, «поленом по яйцам», а НПЗ в Грозном был загружен почти на 70%!

Последнее (прошлая неделя) решение Гайдара: перевести «Сухой» в Комсомольске-на-Амуре, наши лучшие боевые самолеты, на выпуск китайских велосипедов.

Оп-па! А Воткинский завод, где делают ракеты, Гайдар (тут же, на правительстве) вообще предложил приватизировать. Ельцин побагровел: «Да нас расстреляют за это... — в нем вдруг проснулся большой советский начальник... — рас стреляют... Егор Тимурович! И правильно сделают, между прочим!» А Гайдар? Кинулся его убеждать, и горячо, со слюной во рту, цифры показывал... от велосипедов, мол, больше прибыли, чем от «Сухих»...

Ельцин в какой-то момент почти согласился...

Конверсия так конверсия, да?

Всякий раз, когда Ельцин делал какие-то глупости, он делал их из самых благородных побуждений.

Нет уж, дорогие братья и сестры, согласитесь: Председатель Верховного Совета России не для того избирался Председателем Верховного Совета, чтобы сгореть, аки свеча, из-за идиотизмов обычного русского мужика...

Сегодня ночью Руслан Имранович в самом деле спал плохо. Лег рано, в одиннадцатом, ворочался-ворочался, в голове бухтела всякая чушь. Недодуманные за день мысли лезли со всех сторон.

— О ох ты... — Хасбулатов протянул руку, зажег свет и удобно уселся на кровати, закинув подушку за спину.

На днях приходил художник Никас Сафронов. Тихо сидел в углу кабинета, делал какие-то наброски, незаметно фотографировал его руки, глаза, тени от фигуры, лицо...

Предлагает написать портрет. «И каким же я... получусь?..» — поинтересовался Руслан Имранович.

«Постараюсь показать беспощадное одиночество человека, имеющего дело с народом...» — вздохнул парень.

Косматый какой-то, одет странно, то ли хиппи, то ли бедняк, под Христа рисуется, — так может ну его, а?..

Руслан Имранович любил беседовать с самим собой...

Спихнуть бы этот съезд побыстрее! Депутат — создание тщеславное. Как же ему осточертело находиться (да еще и председательствовать) на этой «ярмарке тщеславия», честное слово!

Он лежал на кровати и тупо смотрел в потолок.

Почему страхи (любые страхи) ночью всегда сильнее, чем днем?

Руслан Имранович любил власть, но он совершенно не любил свою работу. Приезжал в Белый дом, входил в кабинет, и тут же — тут же! — его тянуло к себе домой, на улицу Щусева, на свой личный этаж.

Год назад Руслан Имранович справил новоселье. У него была самая большая квартира в Москве.

Целый этаж в огромном доме, почти четыреста пятьдесят квадратных метров. Даже окна в его квартире (у Хасбулатова действительно был «персональный» этаж) заметно больше, чем у соседей!

Бывшие апартаменты Брежнева, — правда, Виктория Петровна и Леонид Ильич сразу от этой квартиры отказались. Очень уж большая! Приехали, походили... и — вернулись на свою госдачу, в Одинцово. В старый деревянный дом, очень уютный, с верандой, жили там до веку. Точнее — до ухода Леонида Ильича из жизни. Андропов и Черненко не могли поднять руку на семью покойного Генсека. Зато Горбачев, получив власть, не церемонился: Викторию Петровну в двадцать четыре часа выгнали из Одинцово. Галина, дочь, перевезла мать-вдову на Кутузовский проспект, в их городскую квартиру, причем в день переезда («разгрома», как говорила Виктория Петровна) она на нервной почве ослепла.

Десять лет, если не больше, квартира Брежнева стояла пустая. Словно ждали Руслана Хасбулатова! А он, надо сказать, думал недолго. Какой уровень, все-таки... Он — и Брежнев. Рядом! На одной доске. Точнее — на одном этаже! Ельцин вроде бы обещал эти хоромы Илюшину, который жил чуть ли не в коммуналке (до прихода к власти все демократы, кроме Ельцина, жили в чудовищных условиях, особенно Гайдар; подбором квартиры для Гайдара занимался лично Юрий Скоков — по приказу Ельцина). Илюшин? Нет уж, — Бурбулис быстро убедил Ельцина, что отдать «брежневку» Хасбулатову будет «политически правильно». Теперь Борис Николаевич говорил... как бы в шутку, но часто... что Президент России, понимашь, живет скромнее, «чем сам Леонид Ильич». Дом на Осенней с апартаментами для Ельцина и для его ближнего круга, то есть для своих, плюс сатирик Михаил Задорнов (чтоб веселее было на домашних праздниках), — этот дом только-только строился.

Вот ведь: Ельцин когда-то искренне считал, что в этом доме будут общие праздники!

Леонид Ильич! № 2? Нет уж, — каждый чеченец — каждый! — человек № 1, извините, конечно! Руслан Имранович опускал глаза и вежливо напоминал Президенту, что Москва давно стала для него родным домом и он, к слову, не один год стоял у себя в институте в очереди на улучшение жилищных условий.

Хасбулатов быстро приватизировал квартиру бывшего генсека.

Отберут еще, суки! Ельцин все может!..

Студенты «Плешки» прозвали его Хмырем, — им казалось, Руслан Имранович похож на Вицина в «Джентльменах удачи». Какой еще Хмырь, дурни! Кардинал Мазарини — вот кто этот человек на самом деле! Всегда ровен, спокоен, все его эмоции обвисают где-то там, в лабиринтах его души, а душа у Руслана Имрановича была как пуленепробиваемый сейф.

Разве можно поверить, что этот человек задыхается сейчас от свалившегося на него благополучия? Да нет же, нет, — все видели скромнейшего ученого, экономиста, убежденного приверженца общечеловеческих либеральных ценностей, демократа...

Однажды кто-то из депутатов оговорился: «Руслан Абрамович...» Хасбулатов встрепенулся: «Меня можно убить, но не назвать «Абрамычем»!..»

В зале — гомерический хохот, то есть симпатия...

Иногда казалось, что этот человек — не человек, а самая настоящая машина! Если Хасбулатов схватывал простуду, он (всегда, с молодых лет) болел только пять-семь часов, не больше. Очень редко — день. Сердце, голова, сосуды, память... — организм никогда его не подводил. Единственное, Руслан Имранович стал быстро уставать. Час-другой... и в голове появлялся туман, даже дышалось труднее, иногда — просто тяжело.

Вот и сегодня ночью все было именно так. Что-то в нем... — там, глубоко... кувыркалось; Руслан Имранович поправил подушку у себя за спиной, расстегнул несколько пуговиц на пижаме и снова (в который раз!) стал перебирать по памяти ключевые цифры из подготовленного съезду доклада.

1). Спад производства. В стране произошла (и происходит) экономическая катастрофа невиданного масштаба. Суммарное сокращение выпуска товаров народного потребления вот-вот превысит по всей стране 50%! Половину! За всю историю человечества не было — пока — ничего подобного. 50% своей собственной экономики — и сразу, одним ударом, под нож! Всего за полтора года! Иными словами, России уже нанесен удар, от которого она лет сто (или никогда? на это расчет?) не оправится.

Да, наше государство — тяжелый больной, кто с этим спорит, только 40% населения страны, если не больше, железной цепью прибиты сейчас к оборонке. Таковы исторические условия. Такова реальность России, бывшего Советского Союза. Хотите вылечить экономику, ребята? Спасибо. Всем спасибо. Но тут скальпель нужен, скальпель, это крайне деликатные экономические ткани... — здесь, господа министры, нужен опытнейший хирург, врач от Бога, иначе больной умрет.

А господа министры схватили кувалды. Современная молодежь, надо сказать, так хорошо всему обучена, что может работать только кувалдами... — слушайте, победители: кто сказал, что при рыночной экономике должна загнуться половина страны? Половина ее заводов и половина ее людей?..

«О секретах успеха вернее всего рассуждают неудачники...» — чьи это слова? Хасбулатов встал и прошелся по спальне. Монтеня?

Обычно он спал очень крепко, но сегодня...

По самой важной социальной статье — строительство жилья, Россия в течение последних десяти месяцев скатилась на уровень 1951-го года. Только Москва сохранила сейчас свой строительный комплекс. И только благодаря Москве эти цифры хоть как-то держатся, — если бы не Лужков, стройка в России упала бы на уровень 1945-го. Вон как! И Президент спокоен?

Идем дальше, социология: почти 50% граждан считают себя обездоленными, 30% — отождествляют себя с людьми, сильно ущемленными в правах, а 10% — живут как бомжи. Реальная стоимость рубля занижена (в пользу доллара) в 10-15 раз. Получается, правительство Ельцина—Гайдара добивается обесценивания национальных богатств страны в гигантских масштабах? Так? По факту? Отбойный молоток стоит в России 15 долларов. А экскаватор — 5 тысяч. Интересно: шагающий экскаватор может стоить всего-навсего в 333 раза дороже, чем молоток, пусть даже и отбойный? Где еще, в какой стране мира, можно купить могучий новенький экскаватор за пять тысяч долларов, — кто-нибудь знает?

Гайдар — это, конечно, высшее достижение российского пиара.

Россия — птица-тройка, а? Огромный лопух... вот что такое Россия сегодня... огромный лопух!.. среди пятиэтажек...

Зачем (точнее — для кого?) Егор Тимурович так обесценил рубль... это, конечно, особая тема. Там, куда вкладывались (тот же ВПК) деньги, там были и результаты: телефоны с плавающим звуком, которые стоят сейчас почти на всех машинах ГОНа... — да разве только телефоны! Если раньше, в Великую Отечественную, Советский Союз имел, в основном, только воздушные телефонные линии (тогда как у немцев были кабели, работавшие при любой непогоде), то спустя двадцать два года (всего!) переносная (карманная) телефонная трубка уже была в руках у Брежнева. Он очень любил гулять с ней по своим дачным гектарам и беседовать с женой, — баловался, короче говоря, хотя где-то вблизи всегда была большая черная машина, напичканная соответствующей техникой. Ни одна страна мира, включая Соединенные Штаты, не могла похвастаться спецсвязью такого уровня. А нынче ученые и инженеры просто творят чудеса! Хасбулатов специально приглашал их к себе, в Белый дом, — такие же телефоны, как на машинах ГОНа, только переносные, совсем маленькие, карманные, они готовы сделать всего через пять-семь лет. В любом количестве! Миллионы штук! Если, конечно, будут сохранены, не развалятся, «Знамя труда», тульский завод «Октава» и «Красная заря» в Питере. Сам телефончик (Хасбулатов видел эти образцы) такая кроха, что умещается в кармане, работает через спутник, связь мобильно идет по всему миру, устанавливается в течение десяти секунд, даже меньше!

Но этот НИИ — уничтожают. Министерство экономики убивает (за ненадобностью, как они считают) в том числе и эти разработки. Почему? Кто-то из чиновников убежден: переносной телефон, выходящий на спутник связи, это просто утопия. Посоветуйтесь с учеными, ребята! Сделайте экспертизу. Одну, две, сто экспертиз! Пригласите специалистов. Нет, не хотят... — слабые люди никогда ни с кем не советуются, слабые люди никому не верят, только себе...

Еще один пример: мировая, через компьютеры, информационная сеть. Некая (если так можно выразиться) мировая паутина информации! К ее созданию приблизился сейчас институт в подмосковной Дубне.

Здесь вообще что-то дьявольское: нажимаешь кнопку и тут же, через компьютер, узнаешь обо всем, что происходит в мире.

А финансирования — ноль, все работы прекращены. Сто сорок научных институтов, чьи идеи, патенты, разработки могут принести государству огромные деньги, остановлены одним ударом.

Разве ученые, создавшие «Буран» и, слава Богу, не только «Буран», — разве они не способны на чудеса? Нет, теперь никто в них не верит. Никому они не нужны. Значит, что? Как «что»? Уедут за рубеж?

Ельцин лежит под Америкой, как дворовая девка под генералом...

Да, если бы Горбачев не позвонил тогда, как и Ельцин из Вискулей, Президенту Соединенных Штатов, он бы, Горбачев, все-таки объявил бы действия Ельцина, Кравчука и Шушкевича антиконституционными. Он бы решился. Он бы их арестовал. Это трудно что ли? Такой персонаж, как Шапошников, выполнил бы любую волю Верховного главнокомандующего. Или — немедленная отставка... Но Буш, как стало известно, резко посоветовал «дорогому Горби» ни во что сейчас «не вмешиваться» и Горбачев (все было в присутствии Яковлева и Собчака) тихо, безмолвно, отошел в сторону...

Да, если Гайдара-Чубайса не остановить, Россию охватит безработица, сопоставимая разве что с безработицей в Германии накануне Гитлера. На этот (и похожие) случаи госбезопасность подготовила (про запас) «отъявленного либерально-демократического лидера». Они так его и окрестили: «отъявленный лидер», рабочий псевдоним — «Уточка». Но есть проблема: у «Уточки» — ярко выраженная мозаичная психопатия. Куда, в какую сторону «уточку» переклинит — бог весть, особенно сейчас, когда ниточки политического управления в соответствующих структурах просто потеряны...

Руслан Имранович так и сидел на кровати, обложившись подушками. Ельцин — он что? сильнее всех, что ли?

Дудаев, лидер Чечни, для которого он, Хасбулатов, столько всего сделал, ищет сейчас близости с Ельциным, потому что он боится его, Хасбулатова... — послушайте, это о чем-нибудь да говорит?

В первый день съезда, вечером, будет его доклад.

Сказать стране все как есть, наотмашь, ни в коем случае не уронить себя. Правду, и только правду! А сказав все как есть, тут же сделать неожиданный пируэт — сохранить Гайдара, сразу перевести стрелки на Ельцина (с него, мол, и надо начинать, с дирижера, иначе вместо Гайдара в этом оркестре будет какой-нибудь другой Гайдар), не уронить идею... — вот как это все сделать, а?

Идем дальше: полный крах всей инвестиционной политики кабинета министров. Для первоочередных нужд страны были необходимы минимум 900 миллиардов рублей. Профинансировано всего 169,4 миллиарда, объем капвложений снизился (в сравнении с 91-м) на 39%! Иными словами, Гайдар предлагает (по факту) конфискационный вариант экономической политики. Инфляция в государстве вот-вот достигнет — по году — 2600%. Но это официальный прогноз, — на самом деле инфляция поднимется до 2800—3100%. Оптовые цены только за последние семь-восемь месяцев выросли в 32 раза, потребительские — почти в 17 раз...

Да, только Гайдар может подвести Ельцина к самоликвидации, причем быстро!

Если двое так любят друг друга, это не может кончиться счастливо.

Полумрак, расползавшийся по его спальне, был сейчас очень красив — настоящий, почти волшебный театр теней.

Руслан Имранович обожал свою пижаму. Теплая, байковая, как в детстве.

В 44-м их семью выслали в Казахстан. Если самое яркое впечатление о детстве — голод... изо дня в день, из года в год... голод, голод... — такой человек всегда быстро стареет.

Ельцин не догадывался, не чувствовал, — люди, пережившие депортацию, в принципе не верят в справедливость, ибо они с детства существовали в атмосфере исторической несправедливости. Весь народ! И эта несправедливость, эта беда пришла к ним, в их семьи, из Москвы, из центра России: унижение стариков, унижение детей, унижение целого народа...

Из федерального центра, как теперь говорят.

Цезарь! Прикажи мне стать Брутом!

Это ж дураком надо быть, чтобы не сейчас взять этот центр в свои руки.

Тени, тени... расползлись по спальне, тени двигаются за ним шаг в шаг...

Да, Руслан Имранович хорошо видел, как все это произойдет: съезд, его доклад, тяжелые цифры, жуткая правда. И тут же, с размаха, неожиданно (у нас демократия!) его последнее предложение: дать реформаторам еще один шанс исправить ситуацию, ибо немедленная отставка правительства может расколоть общество...

Какие, все-таки, жуткие кресла в этом президиуме! Пылесборник, а не кресла, черт бы их побрал!

Прогресс хотя бы в том, что Гайдар насмерть испуган сейчас собственными реформами. Делает вид, что все идет хорошо, по плану, и что этот план — приватизация, — составлен в Москве, а не в Нью-Йорке. Но все время бледен, как смерть. Плохо себя чувствует, весь на нервах. Он только сейчас, кажется, понял (год прошел!), что от «шока», которым они вдарили по России, народ, люди уже не оправятся. Некому будет работать. Они доиграются, эти министры! Главный удар реформ — интеллигенция и рабочий класс. Просто не все выживут, слушайте! Будет как в Албании. После войны (победы коммунистов) в Албании почти половина страны оказалась за решеткой. В Камбожде Пол Пот, еще один коммунист «маоистского толка» из четырех миллионов жителей государства уничтожил почти три миллиона — всего за три с небольшим года. А Гайдар отправляет людей не в тюрьмы, нет — сразу на кладбище. И ведь Егор Тимурович (до прошлого года) тоже коммунист, между прочим!

Байковая пижама хороша еще и тем, что нет ей износа. Недавно дочь привезла еще одну, шелковую, из Китая. Ручная работа, говорит. Руслан Имранович даже мерить ее не стал: шелковое белье для горца — совсем уже несуразица.

Зал успокоился. Ну что ж... та ак вот... работать можно... Нацеловались-наговорились, теперь вперед... поехали, что ли?

— Уважаемые депутаты... — Хасбулатов поежился и еще раз кинул взгляд на публику, — я надеюсь, что депутаты... исполнят... та-ак-вот... свой долг перед избирателями... и не предпочтут... отдых в гостинице или столичные магазины... судьбоносному голосованию...

Кажется, его слушали. Наконец-то, — Руслан Имранович обретал власть.

— Наш съезд, уважаемые депутаты, собрался в условиях быстрой смены общественного сознания. Мы не можем не видеть настроения крайней тревоги среди населения страны, нарастания элементов безразличия и безысходности. Съезд оправдает свою роль высшего органа представительной власти, если не позволит затянуть себя в тупик политических интриг, не поддастся, уважаемые коллеги, на пропагандистские выпады. Для этого он обязан дать четкие и ясные ответы на следующие вопросы.

Первое. Почему депутатам не удалось исполнить обещание, данное нашему народу: стабилизация в экономике, успешная борьба с инфляцией, с преднамеренным банкротством национальной валюты?

Второе. Способна ли государственная власть предложить России реальную программу выхода из кризиса?

Третье, главное. Какое правительство сможет реализовать эту программу?

И четвертое. Тоже главное, та ак вот... может быть, уважаемые депутаты, даже самое-самое главное: сумеют ли представительная и исполнительная власти наладить конструктивное взаимодействие? Собственно, это и есть ключевое условие для выполнения всех вышеперечисленных требований.

Руслан Имранович сделал паузу, дожидаясь, когда в зале уляжется последний шум.

Зал затих. Председатель Верховного Совета незаметно, очень осторожно, взял публику в свои руки.

— Будем исходить, коллеги... — Хасбулатов говорил сейчас подчеркнуто торжественно, — из того, что здесь собрались люди, действительно озабоченные тем, как быстро и надежно вывести страну из кризиса! Как на деле приступить к реализации того, чего давно ждет от нас наш народ.

Разрешите, — он поднялся, — объявить седьмой Съезд народных депутатов Российской Федерации открытым!

Грохот, с которым вставал этот зал, привычно удивлял Хасбулатова.

Грянул гимн.

У Ельцина было такое лицо, словно гимн страны играли в его честь.

А Хасбулатову почему-то опять вспомнилось детство: в их грязном дворе трепыхаются куры, на бельевой веревке висят чистые отцовские штаны, в сакле, где он живет, на грубом деревянном столе, его рисунки, карандаши...

Когда в зале играл гимн, всегда было ощущение праздника — победы жизни над бедностью.

— Прошу садиться, уважаемые депутаты...

Да, не хотел, не хотел Ельцин (год назад) Гайдара, совсем не хотел! Но вмешалась Наина Иосифовна. Заговорила позже всех, вовремя. Как хорошо Наина Иосифовна знала характер своего супруга, — о! Впрочем, кому же знать, как не ей! И говорила она всегда спокойно, в точку. Брала не криком, не истерикой, как Раиса Максимовна, нет — приводила подсказанные аргументы...

Работала под суфлера, одним словом...

У них, говорит, у этих ребят — перспективное мышление...

Главная фраза: перспективное мышление, главная!

— Уважаемые депутаты, — Хасбулатов сел, было, вместе со всеми, но тут же поднялся. — Переходим к обсуждению каждого пункта повестки дня. Прошу не нервничать, всем будет предоставлено слово. Предложения по повестке дня вам розданы. Первый микрофон, пожалуйста...

Депутаты (почти бегом) выстраивались в очередь к микрофонам, стоявших в проходах. Первым стоял огромный широкоплечий человек в потертом черном костюме.

— Депутат Федосеев? Пожалуйста, депутат Федосеев, Иркутская область.

Почти всех депутатов Руслан Имранович знал в лицо.

— Товарищ председатель... — Федосеев говорил по-военному четко, чувствуя вес каждого слова. — Прошу включить в предложенную повестку дня... вопрос о запросе Съезда народных депутатов Конституционному Суду... о даче заключения на предмет соответствия Конституции Российской Федерации действий и решений Президента России, которое служит основанием для отрешения его от должности.

Ельцина передернуло. Он тут же поднял голову и нашел глазами депутата Федосеева.

— Аргументация: контроль за соблюдением Конституции Российской Федерации — это не только право, но и обязательность... подчеркиваю, това... господа, обязанность съезда и Верховного Совета. Подписав 8 декабря прошлого года соглашение о СНГ, Президент Ельцин нарушил Конституцию Российской Федерации, — депутат Федосеев действительно говорил предельно четко, от слова к слову. — Анализ показывает, что целый ряд...

— Подождите! — не выдержал Хасбулатов. — Согласно регламенту, уважаемый депутат, существует... хочу разъяснить... следующий порядок: вы вносите предложения, я их записываю. Когда мы обсуждаем конкретное предложение, вы его обосновываете. Вот сейчас вы сформулировали предложение, переходим к следующему, а потом вам будет предоставлено слово... — пожалуйста, Григорий Петрович Дорофеев... как председатель комиссии по соблюдению регламента Съезда... дайте информацию, правильно ли я действую?

— Абсолютно правильно, Руслан Имранович... — откуда-то сбоку, где стояли столики с микрофонами, прозвучал красивый мужской голос; председатель комиссии говорил сидя, да еще склонившись к микрофону, поэтому его никто не видел. — Депутат внес предложение, и согласно регламенту оно должно быть поставлено на голосование.

Хасбулатов встал.

— Уважаемые депутаты! В порядке информации хочу сообщить следующее. На одном из ближайших заседаний будет выступать председатель Конституционного суда Российской Федерации. И если у вас есть какие-то вопросы, вы их тут же сможете задать...

Зал насторожился, в зале стояла тишина.

Да, Руслан Имранович ждал чего угодно, но не такого вот начала... — выстрелил, а? Беловежские соглашения были, все-таки, год назад... а все эти запросы к Зорькину — пустое дело... та ак вот... неясно, что ли!

Везде, в каждой депутатской группе, у Руслана Имрановича были свои люди. Это же недоработка, слушайте: Ельцин — уже в бешенстве, уже... будто каменный, какое... еще... отрешение... в его руках армия, здесь с умом надо... и вдруг вылез какой-то черт из Сибири... по простоте душевной...

— ...поэтому... та ак вот... не считайте, уважаемый депутат Федосеев, что я нарушу регламент, если скажу: мне очень хочется надеяться на то, что такого рода настроенности... так-вот... на Съезде не будет.

Хасбулатов сделал паузу и, невольно посмотрел на Ельцина.

О-о-ух ты...— Ельцин, кажется, решил, что для него это — начало импичмента...

— Прежде всего, уважаемые депутаты, такие вот заявления... они не укрепляют статус нашего Съезда, — Хасбулатов всегда чувствовал прилив бодрости, если Ельцин испытывал дискомфорт, — ...а только усиливает позиции тех, кто постоянно критикует Съезд, претендующий... та ак... вот... якобы на всевластие в стране. Я убедительно прошу коллег: давайте, все-таки, не будем выступать с таких позиций...

— Подождите! Подождите, Руслан Имранович, — вдруг гаркнул, именно гаркнул депутат Федосеев. Надо же, — ему не отключили микрофон!.. — Обязанность съезда — контролировать соблюдение Конституции Российской Федерации! Я уверен, что Ельцин тоже заинтересован в том, чтобы Конституционный суд ответил, насколько конституционны его решения и его деятельность. Один факт, Руслан Имранович, я уже называл — это подписание Соглашения о создании Содружества Независимых Государств. Второй факт. В нарушение Конституции были приняты указы Президента России... — депутат Федосеев достал из кармана смятую бумажку, — ...это Указ от 30 июля «О полномочиях мэра города Москвы», и указ от 28 августа «О полномочиях органов исполнительной власти города Москвы». Вот так! Руслан Имранович, можно долго перечислять! В одном из последних указов, от 26 октября 92-го года, Президент Ельцин постановил распустить оргкомитет Фронта национального спасения. В нарушение статьи 50 Конституции Российской Федерации, Ельцин вторгся в деятельность органов правосудия, грубо нарушил конституционные права граждан на объединения. Я могу, Руслан Имранович, привести множество других примеров...

Хасбулатов вовсю жестикулировал, показывая операторам, что микрофон у депутата Федосеева полагается отключить. У Руслана Имрановича был телефон, прямая связь с административной группой, но он забыл им воспользоваться, перешел на пальцы, поэтому микрофон у депутата отключили только сейчас.

— Григорий Петрович, — Хасбулатов искал глазами председателя комиссии по регламенту, — ...я не понял... та ак вот... этот вопрос подлежит голосованию?..

В зале начался шум, раздались какие-то крики, тонувшие, впрочем, в общем галдеже.

— Не шумите! Уважаемые депутаты, не шумите! Я только проверяю. Я не буду отступать от регламента ни на йоту...

Опасный момент, слушайте: зал готов, кажется, к конфликту с председателем, — да... неожиданно, это все очень неожиданно...

— Ставлю на голосование предложение депутата Федосеева... А? Поименно?

Шум в зале усилился. Кто-то из депутатов уже бежал к сцене...

— Поименно? Кто за то, чтобы голосовать поименно?

Руслан Имранович действительно растерялся, — к нему быстро подошел Дорофеев наклонился, что-то все время говорил на ухо...

— А а... понял, понял... — Руслан Имранович тяжело вздохнул. — Тогда так: вопросы, которые вносят депутаты, будут ставиться в режиме поименного голосования. Пожалуйста, кто за такое решение? Григорий Петрович, дайте справку.

Дорофеев взял в руки ближайший микрофон.

— Уважаемые коллеги, справка перед голосованием: одно поименное голосование Съезда стоит семьсот рублей... Спасибо за внимание!

Дорофеев отошел от микрофона и важно уселся за свой столик.

— Ну вот видите... — протянул Руслан Имранович. Он вдруг почувствовал, как кровь приливает к его лицу... Может, врача все-таки? Спать, спать нужно было ночью, спать... а он... дурака валял...

— Тогда, уважаемые депутаты, давайте так: те вопросы, которые вы сейчас ставите, будем голосовать поименно? Хорошо? — Хасбулатов изменился; он говорил тихо, даже чуть вкрадчиво, как бы улыбаясь... — Хорошо? Хорошо. В данном случае так: кто за поименное, прошу голосовать...

Как же он всех презирал!

Шум в зале усилился; кто-то из депутатов громко спрашивал у руководителей своих групп, как им голосовать, какие указания...

— Подождите шуметь, — сморщился Руслан Имранович, — голосование идет...

На большом электронном табло быстро выскочили цифры:

Кворум для принятия решения ..................... 521

Проголосовало «за» ............................................ 352

Проголосовало «против» ................................. 428

Воздержалось .......................................................... 77

Всего проголосовало ......................................... 857

Не голосовало ............................................................ 3

— Та ак... Предложение отклоняется...

Руслан Имранович незаметно, платочком, вытер со лба пот.

«Неужели правда, — вдруг подумал он, — что Бурбулис вывозит за границу образцы редких сплавов и металлов? В специальном кейсе? Ведь его не досматривают, госсекретарь... все-таки, тем более — во Внуково-2...».

Такая информация — была.

Нищие люди налетели на страну и разорвали ее в клочья!

Что же такое знают они про себя, если уверены: надо успеть, успеть... уже завтра их обязательно проводят пинком под зад...

Нельзя отвлекаться! Почему он вдруг вспомнил сейчас о Бурбулисе?.. Парень, его «прикрепленный», хорошо сказал после доклада: «Руслан Имранович, мне не к кому обратиться по факту продажи Родины...»

— Я хочу напомнить, уважаемые депутаты, — Хасбулатов опять поднялся со своего места, — с кем бы я ни встречался в последние дни... я ведь ко всем приходил с одним и тем же призывом: давайте, друзья, не будем крушить на нашем Съезде остатки государственной власти... И никто не может меня упрекнуть, что я где-то, с кем-то говорил о чем-то ином. Никто... слышите?.. А сейчас, уважаемые депутаты, мы обязаны подчиняться регламенту и Конституции. Обязаны! Тогда причем тут, хочу вас спросить, какие-то запросы в Конституционный Суд, если впереди на Съезде — доклад Зорькина? Не надо шуметь, я же логично спрашиваю! Зорькину, когда он выступит, можно будет задать любые вопросы. А сегодня, напомню, у нас доклад Бориса Николаевича. Вечером — доклад Председателя Верховного Совета... та ак вот... завтра — отчет исполняющего обязанности Председателя правительства, которого Съезд, напомню, не утверждал в этой должности... — а мы с вами о чем сейчас? Вон, министр финансов Федоров... прошу не шуметь, некрасиво это... — Руслан Имранович строго оглядел зал, — так вот, рассказываю: министр финансов Федоров Борис... на заседании правительства... только что предложил похерить в России все сельское хозяйство. А? Под нож пустить, что тут непонятного? Вот так! Сразу! Прошу не шуметь, уважаемые депутаты... поднимается, значит, министр на заседании правительства, можно стенограмму взять... У нас в стране, говорит, полным-полно нефти, зачем нам еще сельское хозяйство, это ж дыра!.. Мы, говорит, быстренько протянем в Европу на пару труб больше... «Дружба-2» и «Дружба-3»... и Европа нас зерном, как золотом засыпет... — смешно? А мне вот... да не шумите! мне совсем не смешно, дорогие друзья... поэтому какое еще, депутат Федосеев, отрешение от должности? Чего вы торопитесь? Зачем? Давайте сначала спокойно выслушаем доклад правительства и не будем отвлекаться на частности. Нам что? нужны осложнения в повестке дня?.. Не хорошо получается. Что? Не понимаю, что? — Хасбулатов осматривал зал. — По ведению? Вы хотите что-то по ведению?.. Пожалуйста, пятый микрофон, депутат Перуанский.

В проходе, у микрофона, стоял пожилой человек в стоптанных ботинках.

— У меня предложение, Руслан Имранович, — депутат Перуанский повернулся к телекамерам и медленно, эффектно достал из кармана сложенный листочек. — Я предлагаю поменять местами доклад Председателя правительства и выступление Руслана Имрановича. Более логично, чтобы доклад Гайдара как представителя... исполнительной власти следовал бы за выступлением Президента России. У меня все, спасибо.

Депутат Перуанский так же картинно спрятал листок в карман и вернулся на свое место.

— Уважаемые народные депутаты! — Хасбулатов опять поднялся со своего места. — Только... для информации. Какая была логика... та ак-вот... в такой последовательности докладов? Может быть, мне надо было сразу объяснить... — а я не объяснил. Президент сделает, конечно, общеполитический доклад типа того самого президентского послания, о котором идет речь в Конституции. В этом же духе... та ак вот... будет выдержано и выступление Председателя Верховного Совета. О законодательном обеспечении реформ. То есть экономическая реформа и ее законодательное обеспечение. А о самой экономической реформе — о просчетах, о достоинствах, о результатах — доложит нам исполняющий обязанности премьера...

Как видите... — Руслан Имранович опять вытер пот со лба, — в этом есть определенная внутренняя логика. Извините, может быть надо было с самого начала вам все это сказать... Но сейчас поступило предложение депутата Перуанского поменять вопросы местами. Я ставлю его на голосование... Пожалуйста, не выкрикивайте, некрасиво это. Напишите записку. Сказал же: голосование не поименное. Электронная группа, почему вы не слушаете? Снимите поименное голосование... Вот так. И еще, уважаемые депутаты, я не хочу злоупотреблять, да и не люблю зачитывать разные письма и прочее, но мне только что положили на стол... телеграмму-обращение из Екатеринбурга. От избирателей. Просят, чтобы я вам зачитал. «Хасбулатову. Наведите дисциплину в зале... — я должен сказать... — Руслан Имранович оторвался от листочка и поднял голову, — сделать это очень сложно: какая может быть дисциплина у недисциплинированных людей? — Стыдно смотреть, Руслан Имранович: бесконечная ходьба, групповое обсуждение, вслух ведутся разговоры, чтение газет. Делегаты съезда! Вы ведь собрались для того, чтобы решать наши судьбы. Пожалуйста, имейте в виду, что мы, избиратели, внимательно следим за вами. С уважением, по поручению зрителей, ветеран воздушно-десантных войск, участница битвы за Днепр, директор областного музея ВДВ «Крылатая гвардия» Михайлова-Гагарина Надежда Ивановна».

Хасбулатов сел.

Отбился? Как знать...

Съезд отклонил предложение депутата Перуанского. Одно за другим поступали какие-то предложения, одно за другим шло голосование...

«Шумим, братец, шумим...»

Не-ет, кухарки никогда не научатся управлять государством, какой же Ленин был дурак, слушайте...

А ведь Ленин — правда дурак. Только почему об этом никто не говорит?

Дурак-то дурак, но полмира повернул черте куда...

Хасбулатов передал микрофон Филатову: пусть теперь он немного порулит народом, надо чуть-чуть отдохнуть...

Или так должно быть, что дураков в мире всегда больше, чем умных людей? А что б было с планетой, если б было наоборот?..

Сидеть рядом с Ельциным — мало удовольствия! Надо же, загримировался, как Сальвини в «Отелло», только тот черный был, а наш Президент все время освежает цвет собственного лица. Крем цвета телесных колготок. Замазал морщины, мешки под глазами, все замазал... молодится, слушайте...

Хоть бы раз посмотрел в его сторону, хоть бы слово сказал!

Да, Борис Николаевич, да, — пусть Ельцин остается Президентом, это и для Запада хорошо и для Америки, они ж там все демократы, как известно, все поголовно, других там нет, других перевоспитали... — так вот, пусть Ельцин остается в России Президентом, только — в спокойном режиме. Ведь у Президента — масса представительских функций! Будет принимать верительные грамоты, плясать на елках с детьми, вручать ордена, бить уток в Завидово... — слушайте, Ельцин закомплексован, как стареющая девица, все ему мерещится какой-то подвох! Вручал недавно ордена спортсменам. Вызывают пловчиху, Олимпийскую чемпионку. Он, значит, пытается повесить ей орден на грудь, только воткнуть его куда надо не может, руки трясутся, не получается...

— Осторожно, Борис Николаевич, — шепчет девчонка, — силикон не проколите...

Психанул Президент Российской Федерации! Так психанул — орденом мог запустить, слушайте! Решил, издеваются чемпионки над стариком, не понимают (или понимают?), что он с трудом отходит от вчерашнего...

На днях к Руслану Имрановичу явился Руцкой.

Так откровенно они, пожалуй, никогда не говорили. Хасбулатов принимал всех, кто искал его дружбы, Руцкой не был исключением, хотя Руслан Имранович, если уж честно, его презирал.

Единственный человек, кого Хасбулатов считал равным себе, был Ельцин. Самое интересное: даже сейчас, когда между ними развернулась настоящая борьба за власть, Хасбулатов был намного ближе к Ельцину, чем Руцкой. Его, Руслана Хасбулатова, Президент всегда понимал с полуслова. А Руцкого он вообще не понимал!

Кто придумал, да? Ельцин, мол, это демократия, Верховный Совет — это отстой... Почему? Откуда такое мнение?

Распространяют черте что...

Руцкой явился с бутылкой коньяка. Очень хочет выступить на съезде. И ищет, похоже, примирения с Президентом. Ну-ну... — хрен он его найдет, это примирение, разгулялся орел... Ельцина, Ельцина надо знать!

Любопытная вещь: Руцкой только что был на ЗИЛе, выступал перед рабочими. Большой митинг, вроде бы люди неплохо его принимают, особенно тетки средних лет. «Вот, — говорит Руцкой, — приедет Борис Николаевич на ЗИЛ, сразу пусть выделит охрану для министра экономики Нечаева, иначе народ здесь его порвет. Дадим, говорит, ему зарплату в две с половиной тысячи, как у рабочих на ЗИЛе, и поглядим, как он будет жить...»

Проходит день, Ельцину кладут на стол пленку с записью Руцкого, только теперь его крики звучат так: «Вот приедет на ЗИЛ Борис Николаевич, пусть сразу выделит охрану, иначе народ его порвет. Дадим ему зарплату в две с половиной тысячи, как у рабочих на ЗИЛе, и поглядим, как он будет жить...»

Ельцин тут же вызывает Руцкого: «Зайдите ко мне...»

Руцкой обомлел: «Борис Николаевич, злонамеренная фальсификация! Спросим Баранникова! Пожалуйста! Все ж фиксируется! Я так не говорил! Вас... как всегда... обманули!..»

Ельцин требует Баранникова. И он, действительно, приходит с кассетой — синхрон Руцкого. Здесь есть Нечаев! А тот вариант, что у Ельцина — монтаж. Почистили! Сократили — и как! Видно — в аппарате Чубайса (где же еще?). Все грамотно, черт возьми, не придерешься...

Ельцин размахнулся — х-хрясь кассетой о стенку...

«Какая мразь! — орет. — Чикагские мальчики!»

Поорал — поорал... И все осталось как есть!

На самом деле Руслан Имранович боялся Руцкого еще больше, чем Ельцина. Да: президентских амбиций вроде бы у Александра Владимировича пока нет, но Руцкой крепнет на глазах. Истово верит в себя — как все летчики. Тем более — военные летчики, штурмовики. Верит в свое предназначение, в судьбу, в здравый смысл своей нации: «судьба придет — по рукам свяжет!».

На самом деле, Руцкой не может, конечно, выступить против Верховного главнокомандующего собственной страны. Не так он воспитан, слушайте! Если генерал-майор бросает вызов главнокомандующему Вооруженными Силами, значит это — в его понимании — мятеж. Кроме того, у Руцкого вроде бы намечается сближение с Ельциным, и сейчас, на съезде, он хочет продемонстрировать свою лояльность. Но вот проблема: все окружение Президента, особенно Коржаков и Барсуков, стеной стоят против Руцкого.

Не пробить ему эту стену — нет. Не пробить. Руцкой подробно рассказал Руслану Имрановичу о своих последних разговорах с Ельциным. Кое-что есть интересное, между прочим...

— Не надо, Александр Владимирович, ссориться, понимашь, сразу со всеми... Вы свои армейские замашки бросьте...

— Я не с министрами ссорюсь, Борис Николаевич, — разводил руками Руцкой. — А с шарлатанами. Это ж экстрасенсы, а не министры: закрыл глаза — а завода уже нет, увели...

— Да какие там эк-стра-сен-с-сы...

— Самые настоящие, Борис Николаевич! У нас не реформы, а фокусы. Вон гражданин Бычков из Гохрана: отправил заграницу огромную коллекцию царских монет. Национальное достояние России — эта коллекция. И — тю-тю, монеты, лямзнули, ни одна не вернулась...

Ельцин поднял глаза:

— Вы бы в министры обороны... пошли?

Вопрос прозвучал неожиданно. Ельцин тоже, похоже, искал пути к примирению.

— Не могу, Борис Николаевич... — вздохнул Руцкой.

— Поч-чему э-та не-мож-жешь?..

Ельцин лишь в крайних случаях переходил на «ты».

— Я не командовал округом.

— Ну и шта?..

— Опыта нет.

— Придет! — махнул рукой Ельцин. — Вы шта-а?.. хуже Грачева, что ли?..

— Он может, а я не могу. У меня совесть есть. Ядерная держава все-таки. А я в ракетах понимаю, как в коровах. И корову от быка я не отличу. Это вы у нас министров ставите: закончил десятый класс — и в министры!

— Они, между прочим, с перспективным мышлением, — обиделся Ельцин. — Точно вам говорю.

Он часто обижался, почти как ребенок.

— Гайдар был завотделом «Правды», Борис Николаевич, — даже не «Литературной газеты», где бывало иногда что-то свежее. А «Правда» только всем палки в колеса ставила, нет, разве? И он что, великий экономист? Нет уж, Борис Николаевич, извините! Он — засранец. И это все понимают. Вы, между прочим, на Урале весь путь от рядового каменщика прошли. Все круги! А они, ваши мальчики? Какая у них школа? «Правда»... их школа?

— Шта... тебе сказать...

— Так и без слов все ясно!

На самом деле, Хасбулатов не понимал, зачем Руцкой рассказывает ему о Ельцине.

Но у Руцкого действительно появилась вдруг такая привычка.

Или потребность?

— Ха-ароший ты мужик, Александр... — Ельцин, по словам вице-президента, действительно был искренен. — Я б в разведку с тобой пошел. Но по парням моим, Александр, ты все-таки себя переломи. Время такое, молодые нужны.

— А какое? Какое сейчас время, Борис Николаевич? Демократия это ж не Апокалипсис, верно? Вон, уральские директора — так и зовите их в министры. Людей, что ли, нет?

— Есть люди.

— Я ж вам, Борис Николаевич, стул не пилю... Вот это понимать надо: даже если вы еще лет двадцать Президентом у нас будете, мне сколько стукнет? Чуть за шестьдесят, верно? Самый возраст, по-моему... для Президента!

Такая мысль в голову Ельцина, похоже, не приходила.

— Забирайте себе ВПК, Александр Владимирович! — Ельцин сразу оживился. — Все заводы. И авиацию забирайте. О гражданской говорю авиации! Будете курировать их как вице-президент. Пишите бумаженцию, понимашь, как это должно выглядеть. А на экономику я человека с УРАЛМАШа поставлю, знаю там товарищей. Есть только один вопрос... ключевой. Где найти председателя правительства?..

— Посмотрите на Скокова, Борис Николаевич.

— А вы с ним не друзья, случайно?..

Сразу насторожился, надо же...

— Только «здрасьте» и «до свидания», вот ей-богу! Но Скоков вытворять чудеса не будет, он же в политику пришел с серьезнейшего оборонного завода. А во-вторых, Борис Николаевич, лямзнуть не даст, точно знаю, у него, кроме квартирки трехкомнатной вообще ничего нет, такой это человек...

Руцкой, если разобраться, мешал Хасбулатову: он все время хотел увести Ельцина подальше от катастрофы. Ведь Ельцин (это надо знать) ничего не умеет делать, вообще ничего! По большому счету — не умеет. Ельцин может быть только «крышей». А вот когда начнется такой бардак, что всем впору разбегаться, вот тут-то Ельцин и пойдет на любые уступки — в сторону Верховного Совета. И сам же их оформит, между прочим, как величайшую победу демократии, как победу России, — лишь бы уцелеть!

Ну, и что дальше? Хасбулатов слушал Руцкого с большим интересом

Скоков — премьер?

Та-ак... и что?

— Проходит неделя, другая, — говорит Руцкой, — а Президент — ни гугу. Вдруг звонок: «Александр Владимирович, зайдите ко мне...»

Прихожу, — рассказывает Руцкой. У Президента лицо — будто он только что наградил меня второй Звездой Героя. «Мать честная, думаю, с чего бы...»

— А вы бы не согласились, Александр Владимирович, взять на себя... сельское хозяйство?..

Я, говорит Руцкой, чуть не упал. Во загогулина!

— Борис Николаевич... ей-богу: я даже не знаю, сколько сисек у коровы...

— Так вам помогут. Посчитают.

— Я...

— Конкретное дело, понимашь... Важное, — Ельцин поднял указательный палец.

— Подумаю, Борис Николаевич, — можно?

Хасбулатов давно уже ничему не удивлялся, но пируэт от ВПК к коровам — это, конечно, классика...

Я, говорит Руцкой, первым делом нашел Бурбулиса:

— Твоя, сука, работа?

В угол забился... Молчит, прохиндей!

Руцкой, Руцкой... — и на хрена они оттолкнули от себя этого парня?..

Хасбулатов закрыл было глаза, но тут к нему нагнулся Филатов, сидевший по правую руку.

— Доклад Президента вы объявите, Руслан Имранович?

«Я», — кивнул он.

Руслан Имранович пододвинул к себе микрофон.

— Уважаемые депутаты! Может быть, самое время поставить на голосование повестку дня в целом? А там посмотрим, как будут отпочковываться у нас какие-то вопросы...

Зал был вялый, депутаты, похоже, тоже устали...

— Уважаемые коллеги! Ставлю на голосование повестку дня в целом со многими существенными поправками. Пожалуйста.

На электронном табло опять выскочили цифры:

Кворум для принятия решения ..................... 521

Проголосовало «за» ............................................ 715

Проголосовало «против» .................................... 35

Воздержалось ............................................................23

Всего проголосовало ......................................... 773

Не голосовало ............................................................ 1

«Это ж я не голосовал... — очнулся Хасбулатов. — Надо же, не успел... отвлекли... от дела...

— Повестка дня принимается, уважаемые коллеги. Объявим, я думаю, перерыв на тридцать минут, а потом — доклад Бориса Николаевича...

Хасбулатову вдруг показалось, что сохранить Гайдара — не удастся.

Почему он так подумал? А кольнуло что-то. Интуиция...

— Я прошу во время перерыва размножить уточненный вариант и раздать всем народным депутатам. Объявляется перерыв на тридцать минут.

Депутаты уже вставали со своих мест.

Грим подвел Ельцина, — весь его лоб был сейчас в капельках пота, но он боялся промокнуть пот платком, чтобы не измазаться еще больше.

Если где-то на земле есть рай, значит должен быть и ад, — верно?

Тридцать минут, потом — Ельцин, потом, уже вечером, он, Хасбулатов...

— Да, коллеги, совсем забыл, — Руслан Имранович опять повернул к себе микрофон. — Прошу в буфете... депутатов, участников Великой Отечественной войны, наших ветеранов все-таки пропускать без очереди... — договорились, друзья?

Его, похоже, уже никто не слышал.

«Ну и черт с вами...» — подумал он.

1

Смотреть полностью


Скачать документ

Похожие документы:

  1. Андрей Караулов. Русский ад. Избранные главы

    Документ
    Собачий холод, собачий климат, колоссальные земли — дикие земли, девяносто регионов, огромная страна, из них пятьдесят областей (почти половина) не годятся для жизни — это не наказание?
  2. Андрей Белый «Петербург»»

    Документ
    Роман «Петербург» – одно из самых ярких явлений русской прозы начала ХХ века – по праву считается главным произведением Андрея Белого. Действие его разворачивается в октябре 1905 года, в период массовых забастовок рабочих.
  3. Русская Православная Церковь в советское время (1917-1991) Материалы и документы по истории отношений между государством и Церковью Составитель Герд Штриккер книга

    Книга
    Русская Православная Церковь в советское время (1917–1991). Материалы и документы по истории отношений между государством и Церковью / Составитель Г. Штриккер.
  4. Андрей Белый Начало века Воспоминания в 3-х книгах

    Книга
    Разнобой Экзамены Смерть отца Леонид Семенов "Золото в лазури" Переписка с Блоком Кинематограф "Аяксы" "Орфей", изводящий из ада Знакомство За самоварчиком "Аргонавты" и Блок Ахинея Брат Старый
  5. Русская Модель Эффективного Соблазнения Самоучитель для подготовки успешных мужчин. Предисловие Эта книга (1)

    Книга
    Эта книга должна была выйти еще в начале 2003 года. С другой стороны, в это самое время мы разработали вторую версию Русской модели Эффективного Соблазнения (РМЭС), и выход книги был резво перенесен на конец года.

Другие похожие документы..