Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Закон'
Статья . Задачи адвокатуры Главная задача адвокатуры оказание квалифицированной юридической помощи физическим и юридическим лицам при осуществлении...полностью>>
'Закон'
"Казахстанская правда" от 27.07.2010 г., № 194-195 (26255-26256); "Егемен Ќазаќстан" 2010 жылєы 27 шілдегі № 301-303 (26147); &qu...полностью>>
'Документ'
Опыт ценообразования промышленно-развитых стран. Психология ценообразования. Издержки и их роль в формировании цен....полностью>>
'Реферат'
1.Основные методические подходы к разработке региональных и муниципальных программ создания и развития сельскохозяйственных потребительских кооперати...полностью>>

Андрей Караулов. Русский ад-2 избранные главы

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

— Как велели, шеф, так и вошел. У вас же встреча.

Как здорово, все-таки, что Явлинский умел держать себя в руках.

— Встреча... да, — процедил он. — Пока ее нет.

— Понимаю.

— Встречи.

Мельников снял шубу и швырнул ее на диван.

— Послушайте, Мельников... я все-таки хотел бы напомнить, — Явлинский вскинул голову, — что я... не Настасья Филипповна, а вы не истеричный русский купец Парфен Рогожин из бессмертного романа «Идиот».

— Согласен, шеф.

Мельников плюхнулся в кресло.

— Кидаться шубами — это плохо, Андрюша.

— У нас проблемы, Григорий Алексеевич.

— Какие же сейчас?.. — Явлинский держался очень спокойно. — Говори.

Мельников подвинул шубу и сел на диван.

— В банк к Андрюхе... Дробинину завалились... внезапно... дядьки-приставы, Григорий Алексеевич. Четыре часа дня, он, можно догадаться, полностью «готов». Но дядьки пришли не по «коксу», все гораздо хуже. У них там корпоративная фигня. Шорор и Янковский, бывшие партнеры, Дробинин кинул их внаглую. Поднял в воздух вертолет, вроде как все на охоту летят. А в воздухе (вертолет завис над каким-то лесом) открыл калитку: или, парни, подписывайте все, что мне, бл, нужно, или — айда на землю, там встретимся!

Зряшно это все, я считаю... — парни потеряли долю, накуксились, пригнали в банк ментов... у всех же связи... Тут же является пристав, Дробинин суд там какой-то проиграл... — так Андрюха... будучи идиотом, сразу закрылся у себя в кабинете и взял на грудь лошадиную дозу. Из кабинета, короче, вылетает он аки обезьяна да еще и с фомкой в руках. Откуда у него фомка? Сам не пойму. Метнулся Андрюха на улицу и давай со всей дури, медвежатник чертов, крушить машину пристава! У всех на виду, на Зубовском, где камеры... аудио-, видео- и разная-прочая запись.

Семь лет строгача, пристав — при исполнении, статья — особо тяжкая! Попал парень, короче. Менты тут же и пленку с собой унесли, Дробинина — в Сербского, но он откупился и утек по дороге!..

Как стемнело — завалился ко мне в «Калчугу»: грязный, помятый, обнюханный вдрызг. Просто, бл, снежный человек, ей-богу! Пусть, умоляет, Григорий Алексеевич сейчас прямо включается. Позвонит Ельцину, еще кому-то из старших товарищей: завтра — рабочий день, меня точно в розыск объявят. Все, приплыли. Взяли Сибирь, ура Ермаку! И банку — п...ц. А там у нас четыре лимона, дорогой Григорий Алексеевич... трудовых доходов. Такие вот получились песни...

Явлинский был неподвижен.

— Что ни банк, то упырь сидит, — разве это жизнь? А, шеф?

— Ну... хорошо, Мельников. Сказали? Сказали. А теперь идите с богом.

Он говорил тихо, но его слова прозвучали вдруг как приказ.

— Куда?.. — оторопел Мельников. — Куда? Куда мне идти?

— А я откуда знаю? Вы пришли? Пришли. Я вас звал? Не звал. Вы, Мельников, сами приходите, как в старом-старом анекдоте... знаете? мужик пил це-элый месяц, открывает дверь, а там — мальчик с крылышками стоит.

— Ты кто? — обалдел мужик. — Тебя кто звал?

Мальчик смотрит чистыми детскими глазами.

— Меня, — говорит, — никто не звал. Я — п...ц. Я сам прихожу...

Вот так и вы, Мельников.

— Да мне куда идти-то, Григорий Алексеевич?

— А Вам, Андрей Мельников, лучше знать, где вы, — Явлинский поднял голову и чуть склонил ее на бок, — где вы проводите свои безумные ночи. — Видимо, в большом историческом доме, бывшем дворце Эдуарда Амвросиевича Шеварднадзе, — я, слушайте, пусть с трудом, но понимаю, за-цем товарищу Шеварднадзе понадобилась эта «Калчуга», две тыс-щи квадратных метров! Плюс три дома вокруг для всех его нянек, повара, медсестер, охраны и супруги Нанули Рожденовны. Традиция! Традиция в Советском Союзе — это свято, это то, что заложил Владимир Ильич Ленин. Посмотрите, как жила в Архангельском чета Троцких, какой там дворец и какой там пруд! Сразу станет понятно, зачем Эдуарду Амвросиевичу «Калчуга», — все они не желали отставать друг от друга. Но вам-то, Мельников... вам, обаятельному бойцу-реформатору, уши всем прожужжавшему (мне особенно) о необходимости новой партии... для людей и во имя людей, обманутых коммунистами, такими, как Шеварднадзе, которого вы сменили сейчас в Барвихе и другими там... членами политбюро, у них в бюро были одни члены, как известно, — так вот, Андрей Мельников, так вам подошел дворец Шеварднадзе на восьми подмосковных гектарах, что вы тут же его и хапнули. Р аз! И все. И по-другому, Мельников, вы не могли, потому что у вас — рефлекс. А теперь, извольте видеть, вы не знаете, почему именно на ваших угодьях разная сволочь ищет сейчас защиту от спецслужб Бориса Ельцина? И вы, Мельников, в роли мальчика на побегушках, несетесь прямиком ко мне, ибо пугаетесь за вклады в «Легпромбанке», сделанные, напоминаю, исключительно по вашей инициативе...

Как же так, Мельников? Ступайте и забирайте свои цветочки, как говорится! Я, знаете ли, Ельцину звонить не буду, потому что я еще не сошел с ума, хотя и пью, как вы видите, в полном одиночестве.

— Услышал, — Мельников не шелохнулся, — я услышал, Григорий Алексеевич.

— Вот и хорошо, что услышали. Вы способный человек, Мельников! Вы даже не человек, Мельников, вы у нас неофициальное такое... событие!..

— А четыре миллиона?..

— Ц-то... четыре миллиона?..

— В банке у Андрюхи.

— А вы их забирайте.

— Так не отдаст!

— Ну что ж, — Явлинский скривился, — ...что ж: кто-то не отдаст, кто-то не позвонит, — логика, Мельников, ц-цестная. А ваш снежный человек пусть подумает немножко, у него ведь бессонная ночь впереди...

Все это время Мельников довольно глупо улыбался; теперь перестал.

— Если мы, Григорий Алексеевич, не протянем Андрюхе-нюхачу руку, все от нас отвернут свои веселые морды. И Владимир Александрович... раньше всех. Москва — маленький город, бизнес-Москва — еще меньше. А Андрюха — не люмпен с улицы, между прочим! Я, шеф, четыре лимона не переживу, это для меня как два пожара, я ж нормальный человек! Сахалин, простите, когда еще будет, хотя Фархутдинов вроде бы подо всем уже подписался. Я лечу к нему в среду, сам, своими ушами хочу все услышать, ибо кто их знает, нехристей! Одно приятно: Сахалин живет по «понятиям», так что «понятия», шеф, придется уважить, нынче все на «понятиях» держится, никто так не воспользовался демократией, как эти русские и не совсем русские парни! И если мы кидаем Андрюху, значит, мы — крысы зеленые, руки нам никто не подаст...

— Па-ц-цему «зеленые»? — поднял голову Явлинский.

— В смысле — новички.

— Законов не знаем?

— Ага, опущенные... Не можешь купить — убей. Не можешь убить, любишь людей – не лезь в элиту.

Явлинский слушал без интереса.

— Мельников, ну-ка давай подожди! Я, Мельников, не знаю, кто там у вас... опущенный, кто запущенный, в снегах ходит, мне это все не интересно. Но я желаю, Мельников, напомнить вам, что вы прописаны в стране, где существует, между прочим, только один показатель морального духа, а значит и здоровья нации: можно человеку пить или человеку пить нельзя. Других оценок нет, другие оценки исчезли, точка. Вы... вы согласны со мной, Мельников?

В дикой стране, Мельников, любая дикость становится незаметной, ибо в дикой стране — все дикое! Россия, Мельников, это хрящ, образовавшийся от трения Европы об Азию. В такой стране, милый друг, Григорий Явлинский всегда будет Григорий Явлинский, всегда. А вы, Мельников, оценили мою репутацию всего... в четыре миллиона долларов, да еще и вкупе со своей!

Это не значит, Мельников, ц-то я послан на землю с небес, но у меня к вам вопрос: вы, Мельников, с четырьмя-то миллионами не ошиблись? Не просчитались?

Взгляд Явлинского повис в воздухе.

— Одно из двух, Мельников... я вам это по дружбе говорю: или, Мельников, вы — дурак... или — не желаете меня понять, что, впрочем, тоже есть глупость.

— Спасибо, шеф.

— ...то есть по-настоящему узнать Явлинского вам, Мельников, категорически неинтересно... — продолжал он, эффектно закинув голову. — У вас сейчас... как у известного танцовщика Рудольфа Нуриева, знаете ли, роман с самим собой. В своем мире живете, одним словом, Мельников. Тогда ц-то вам надо? Вопрос, на который, увы, есть... — Явлинский сделал паузу и опять закинул голову, — да... есть ответ. Вам, Мельников, надо вернуть четыре миллиона. Любой ценой. Поэтому вы пришли в нерве, Мельников! У вас голая арифметика в башке. Вы быстренько перемножаете... я же вижу... четыре... фактически... подаренных Дробинину... миллиона на стоимость замков в Шотландии или на Луаре... и сразу понимаете сколько же вы, Мельников, потеряли денег, причем навсегда!

Смириться с такими потерями вы, естественно, не можете. Вас, Мельников, клинит, у вас сейчас глаза, как у дикой обезьяны... — вот вам и весь ответ!

И я понимаю вас, Андрей Мельников! Глядя на таких, как ваш товарищ Дробинин, вам сейчас не по себе. С каким же народом, черт возьми, вы имеете дело! А надо, Мельников, посоветую вам, защищаться от разрушающей силы плохого. Я, конечно, мог бы молчать, если вам так будет легче, но моей целью, Мельников, является сказать вам: вы — человек алчный, а алчные люди немножко всегда как дети...

Мельников хорошо знал Явлинского, он понимал: этот театр быстро закончится, и — ждал.

— А если бы вы, если бы вы, Андрей Мельников, были бы человеком тонким и умным, то вы бы знали, наверное, что о «понятиях» со мной говорить бесполезно, не тот это разговор... совсем не тот! Какого черта вы вообще рот открыли? А? Здесь что — «стрелка»... по-вашему?

Явлинский взял бутылку вина.

— Выпить не желаете?

— Я... я... — Мельников нагнулся и показал руками руль, — ...вот...

Он волновался и терял слова.

— Так мне налей!.. — не то попросил, не то приказал Явлинский. — Если ты, Мельников, действительно единомышленник, надо уметь ухаживать за другими единомышленниками!..

Мельников сжал губы, налил в стакан вина и поставил стакан вместе с бутылкой перед Явлинским.

— Прошу, шеф.

Явлинский видел, что губы Мельникова чуть-чуть скривились.

— Знаете, Андрей, — Явлинский быстро сделал несколько глотков, — я когда работал с Силаевым, пригласил сдуру в правительство сразу трех человек: Борю Федорова, Шохина и Гайдара. Знаете?.. Откуда знаете? Ничего вы не знаете! Саня Шохин — самый умный оказался, он был у Шеварднадзе помощником и переходить к Ельцину категорически отказался. На хрена ему Ельцин, если он и так схватил бога за бороду в лице советского грузина Эдуарда Амвросиевича! Следом отказался Гайдар: зачем, если он в рабочей группе у Горбачева? Он, Ельцин-то, мужик, мол, искренний, но сумасброд и перспектив не имеет никаких, — Гайдар это открыто всем говорил. А Горбачев — Нобелевский лауреат и Президент страны. Разве думал кто, что Горбачев таким дурнем окажется? Полгода прошло, звонит мне Бурбулис. «У Ельцина, говорит, лежит на столе два указа: на вас и на Гайдара. Но Гайдара он не знает. А вас, говорит, знает. И склонен указ подписать. Поздравляю, короче: становитесь и.о. Председателя правительства.

Я спрашиваю: «Что будет с экономическим союзом?» — «Россия пойдет одна», — говорит Бурбулис. То есть... — Явлинский взял стакан и медленно, с удовольствием, выпил его до дна, — то есть... Бориса Ельцина уже убедили, что советскую коммунистическую систему можно сломать, только разорвав страну в клочья. — «Россия пойдет одна», — Бурбулис... медленно... так говорил... А он в экономике — лапоть, Мельников, чтоб вы знали! — «И либерализация будет в один день? — спрашиваю. — Все цены отпускаете?» — «Да, отпускаем...» — «Что ж... говорю... никакого союза?» — а я не верю собственным ушам! «Да, Россия идет одна». «Но это авантюра», — отвечаю я и кладу трубку.

Вот так, Мельников. Я отказался от премьера, потому что мне не нужны авантюры. Я вообще не люблю снежных людей. Я их широко не люблю. Просто человек завершает круг своих эволюций. Произошел от обезьяны, превратился в человека, а потом опять стал превращаться в обезьяну. А вы — мой ближайший сотрудник, Мельников. Более того: вы, хо-ц-цу вам напомнить, привели ко мне «Шелл». Но вы, Мельников, совершенно не видите разницы между «Шеллом» и «Легпромбанком». Вот — никак! Ну совсем! Не видите — и все, — Явлинский цокнул языком. — А поц-цему? Так вы же... вы же сами, Мельников, только что ответили на этот вопрос: у вас — жаба. И вот, Мельников, вы врываетесь ко мне без стука, даже шубу не сразу скинули, это у вас бобры такие, кстати? Красивый мех — хвалю! Там, на Сахалине, вас опять какая-нибудь жаба задушит, вы и там, Мельников, какого-нибудь снежного человека откопаете... — только так, Мельников, мы с вами никуда не пробьемся! Не то, что в Президенты или там... в мировой клуб, в элиту, о чем мы много с вами говорили... — нет, вообще никуда, потому что рано или поздно... но в самый неподходящий момент... вы, Мельников, опять явитесь ко мне, как тать в ночи, и с криками «наших бьют!» будете что-то твердить о «понятиях», о Гусинском, о том, что Дробинин задохнется в камере без кокаина и на первом же допросе упомянет вас (он за кокаин любого... упомянет) и расскажет господам-следователям правду о вашей теснейшей дружбе, о «Легпромбанке», где у вас, Мельников, есть, как известно, свой кабинет... — о!.. эт-то кто там... у нас за спинами?

Мельников оглянулся, — в дверях стояла девчонка в черном вечернем платье, в роскошных туфлях и с голыми, как и полагается при вечернем туалете, ногами.

— Здра-а-сте вам... — протянул Явлинский.

— Всем привет, — кивнула девчонка.

Мельников оторопел:

— Слушай, а у тебя подруги с собой нет?.. Я ведь неженатый...

— Не женатый, — перебила девчонка, — ух ты! Значит, до конца своих дней будешь в мальчиках ходить...

— Так есть подруга-то?

— Есть. Рядом. Мои подруги всегда рядом, дяденька. Но им маловато — всего пятнадцать.

— А тебе сколько?

— Посадят, дяденька, посадят...

— Не — а серьезно?.. — Мельников смотрел на нее с интересом.

— Женщине столько лет, на сколько она выглядит перед завтраком, — понятно? А сейчас — почти ночь.

— О как! — облизнулся Мельников. — Я никогда не пойму, почему взгляд одной девушки на другую напоминает контроль багажа на таможне.

— А это потому, что умная девушка всякий раз убеждается, что у мужиков одно на уме. И хочет знать, понимают ли это другие.

Ну?..

Ага.

— Подслушивала?.. — зевнул Явлинский.

— Ага.

— Ну и как?

— Что как?

— Интересно было?

— Да так, — она пожала плечами, — нас что, сегодня трое, что ли?

— Ухожу, — Мельников встал. — Ухожу, ухожу, — вот, черт, не мой нынче денек... всем надо, чтобы я ушел.

— И что же было у нас самое интересное, — Явлинский встал и поцеловал ее в щечку. — Из всего-всего подслушанного?

— Самое?

— Самое-самое...

— Да все интересно, в общем. Слушай, — она вдруг взглянула ему в глаза. — А ты действительно считаешь, что послан с небес? Вот честно?

Явлинский вскинул голову и было заметно, что у него вдруг дрогнула губа.

«Кино с гарантией...», — подумал Мельников. Он поднял шубу, сунул ноги в ботинки и тихо вышел за дверь.

7

— Не останавливайся... миленький... давай... давай! Я уже... вот... так, так... я уже чувствую силу... она где-то рядом бродит, рядом со мной, вот-вот подойдет... прибавь нежности, малыш, волчком крутись, слышишь? Волчком!

Его гусеночек устал и просился спать.

Рот одеревенел, — Алька пыжилась, глотала-выпускала, глотала-выпускала, но уже через двадцать минут (час ночи, между прочим), ее рот действительно одеревенел, а слюна была как цементный раствор.

В таких условиях, слушайте, даже покойник взбесится: было бы его копье молодым, своенравным — еще ничего, а здесь что? одна слякоть, извините!

Самое главное, хочется спать, ужасно хочется спать, прямо как у Чехова, как Ваньке Жукову, вмертвую, закрыть глаза и не вставать, будь что будет. Хотя Григорий Алексеевич — красавец, конечно, деды-коммунисты... они прикольные, слов нет, но те деды — мертвечина, сыплются, как песок, а Григорий Алексеевич — красавец и герой. Кто же знал, черт возьми, что его кинжал будет таким непослушным, а? Вроде бы были какие-то всполохи, какие-то движения, но тут — опять сбой: его гусеночек категорически отказался работать, улегся и уже не вставал.

Алька понимала, что за такие результаты по головке ее не погладят, и крутилась как проклятая.

Спину свело почти сразу. Это глупо, конечно, так выкладываться; Алька быстро устала, а гусенок, сволочь, просто издевался над ней! Он вроде бы собирался с силами, напрягался... и тут же падал, как трава на ветру.

Как же хорошо, все-таки, как же легко жить людям, если их не тревожат сексуальные проблемы! Особенно в старости, наверное, — вот чем (в том числе) хороша старость!

А начиналось-то все тихо, по-семейному: Григорий Алексеевич удобно устроился под одеялом, прошептал Альке, что он выпил бутылку вина, даже чуть больше, что ему надо бы придти в себя, немного отдохнуть, ибо сон — это лучшее лекарство. Зато утром, настроение поднимется, к нему вернутся силы, любовь, ну и будет у них... все такое-прочее...

Алька привезла с собой красивую ночную сорочку, почти платье. Григорию Алексеевичу очень нравились белые шелка: цвет детства.

Единственное, что человек в состоянии делать восемь часов в день — это работать. Нельзя же, в самом деле, восемь часов есть, восемь часов пить или заниматься любовью!.. С мужчиной — всегда трудно, особенно, если он собрался в Президенты. Птица, которая собралась взлететь выше солнца, разве такая птица может остановить свой полет? Всем интересно только одно: бунт женской породы против морали и общепринятых норм; чем круче этот бунт, тем настоящему мужику интереснее! Здесь, как правило, все уже решено за женщину, абсолютно все, — разве их жаль? женщин! нет же, нет, ведь их, женщин, гораздо больше на земле, чем мужчин!

Григорий Алексеевич долго не мог заснуть. Ворочался, перекладывал себя с боку на бок, долго мял руками подушку, словно выбивал местечко помягче. Была в нем какая-то тревога, он забывался, вроде бы засыпал... и вдруг вздрагивал, как воробей на ветке.

Алька, разумеется, не задавала вопросов. Она на работе, да и какая, хрен, разница, что с ним происходит? Дышит — и ладно! хотя если бы Григорий Алексеевич не скрытничал, поговорил бы с Алькой по душам, глядишь — и стало бы ему полегче, надо уметь (особенно при такой-то работе!) выдергивать из себя тревожные мысли.

Вдруг начались ласки. Алька приняла их как сигнал к действию, но гусеночек совершенно не хотел любви, гад такой! Болтался, как шарик на нитке, а взлететь так и не сумел — сила подъема оказалась меньше, чем сила притяжения.

«Эт-та долька для тебя, эт-та долька для меня...» — Алька еще и напевала, отрываясь от дела, чтобы поднять Григорию Алексеевичу настроение.

Его кинжал был совершенно мертв.

Алька нервничала; она ужасно боялась смотреть на командора (так она звала Григория Алексеевича). Командор был бледен, с него будто бы вдруг сняли кожу; его скулы подрагивали, в них, в этих скулах, вдруг появились злые пружинки.

Лицо с затаенной обидой: вроде бы открытое, но с обидой. Глаза, как кулачки, узкие, умные, только — как кулачки.

Алька билась как рыба от лед, а гусенку — хоть бы хны.

Григорий Алексеевич был подобно игле, неожиданно соскользнувшей с граммофонной пластинки. Человек, привыкший к мысли, что он — кумир миллионов, особенно молодежи, смотрел сейчас куда-то далеко-далеко, сквозь Альку и глаза его — были выключены.

Да и сам он был похож на человека, только что задушенного в подворотне.

Алька не сомневалась, что Григорий Алексеевич вот-вот прикажет ей остановиться, ибо зачем же так себя мучить, да и Альку тоже? Но Григорий Алексеевич шел вперед, будто на штурм.

— Чуть помедленнее... — попросил он. — Запомни, мой член реагирует только если женщина — личность.

Алька старалась, ручной труд, в полном смысле слова — ручной, Альке ужасно хотелось сейчас чая с лимоном, хотя бы дольку, но Григорий Алексеевич — стоял насмерть.

Точнее, лежал.

Падение мужества, — Ева всегда говорила, что для мужчины проблемы с потенцией страшнее, чем смерть близких. Алька действительно испугалась: Григорий Алексеевич был как маньяк: зубы стиснуты, лица нет, вообще нет, исчезло; он полностью ушел в себя, даже не ушел, нет — провалился.

Игла от пластинки карябала его душу, она, его душа, была отбита в этот момент. Но он, похоже, уже привык к таким боям.

Алька остановилась — передохнуть.

— Дальше! — приказал он.

— Сейчас — сейчас... слюнкой поперхнулась... — испугалась Алька.

Чтоб ты сдох, Президент! Наш единственный! Будущий! Есть такой американец — Роберт Фишер, известный шахматист. Он до смерти избил русскую девочку в Белграде, потому что (как он позже объяснил ей, вроде как извиняясь) только с ней Фишер не чувствовал себя мужчиной.

У Альки был хороший нюх на кулаки.

Ничего, да? Он — не чувствует, поэтому она виновата. Привык, что он — гений, а тут — «мертвый сезон», извините, не то, что... гений, вообще не мужик... Григорий Алексеевич не моргал. Дышит? Дышит. Но не моргает. Его веки казались парализованными.

Когда же это все закончится, Господи!

Гусеночек Григория Алексеевича был подобно кисточке для акварели; он и сам-то по себе крохотулька, так бывает у господ-красавцев, жеребцов с плечами фарнезского Геркулеса, во-вторых — это действительно реванш природы: внешне — метры, тело — металл, внизу — миллиметры, крошечный краник для слива водицы, не более того.

Все было у Альки в ее богатейший производственной практике, только сейчас — действительно пох...зм, в полном смысле этого слова, крутись не крутись — песен не будет, точка, финал.

Григорий Алексеевич лежал как покойник — сплошное белое пятно.

Вдруг он тихо застонал.

— Что?.. — испугалась Алька.

— Продолжай... ребенок...

— Может, воды?..

— Про-далл-жай, — вдруг закричал он, — продол-жж-ай, сволочь!..

Алька вытерла пот со лба и засунула гусенка обратно в рот.

«Клиент всегда прав, запомните, овцы... — повторяла Ева, — даже если он — дегенерат или пидор...»

— Сильнее, — попросил Григорий Алексеевич.

— Сильнее — отвалится... — предупредила Алька.

Она долбила гусенка, как дятел сосну, причем гусенок, кажется, уже кровил.

— Политик... — вдруг прошептал, будто в забытьи, Григорий Алексеевич, — ...это человек, сидящий на сахарном троне... под проливным дождем...

— Ты любишь красивые фразы? — Алька вытерла губы. Она искала сейчас любую возможность передохнуть.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Андрей Караулов. Русский ад. Избранные главы

    Документ
    Собачий холод, собачий климат, колоссальные земли — дикие земли, девяносто регионов, огромная страна, из них пятьдесят областей (почти половина) не годятся для жизни — это не наказание?
  2. Андрей Белый «Петербург»»

    Документ
    Роман «Петербург» – одно из самых ярких явлений русской прозы начала ХХ века – по праву считается главным произведением Андрея Белого. Действие его разворачивается в октябре 1905 года, в период массовых забастовок рабочих.
  3. Русская Православная Церковь в советское время (1917-1991) Материалы и документы по истории отношений между государством и Церковью Составитель Герд Штриккер книга

    Книга
    Русская Православная Церковь в советское время (1917–1991). Материалы и документы по истории отношений между государством и Церковью / Составитель Г. Штриккер.
  4. Андрей Белый Начало века Воспоминания в 3-х книгах

    Книга
    Разнобой Экзамены Смерть отца Леонид Семенов "Золото в лазури" Переписка с Блоком Кинематограф "Аяксы" "Орфей", изводящий из ада Знакомство За самоварчиком "Аргонавты" и Блок Ахинея Брат Старый
  5. Русская Модель Эффективного Соблазнения Самоучитель для подготовки успешных мужчин. Предисловие Эта книга (1)

    Книга
    Эта книга должна была выйти еще в начале 2003 года. С другой стороны, в это самое время мы разработали вторую версию Русской модели Эффективного Соблазнения (РМЭС), и выход книги был резво перенесен на конец года.

Другие похожие документы..