Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Начну нескромно с цитаты из самого себя. 1974-ый год, самая сердцевина застоя, если считать эпоху от первого брежневского года (1964) до последнего пр...полностью>>
'Курс лекций'
Во II части курса лекций дается анализ основных течений в европейской философии XIX века. А также раскрываются основные черты русской философии XIX –...полностью>>
'Элективный курс'
Физика – одна из самых древних наук о природе, дающая как фундаментальные знания о существовании и развитии материального мира, так и наиболее просты...полностью>>
'Диссертация'
Д 212.223.05 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора и кандидата наук при Санкт-Петербургском государственном архитектурно-строител...полностью>>

Юрий Хазанов горечь роман

Главная > Рассказ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Юрий Хазанов

ГОРЕЧЬ

Роман

"Мы — нет, какая-то часть нашей души пребудет юной до смертного часа..."

Джон Фаулз, английский писатель

ОЧЕНЬ КОРОТКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Всё то, о чём твердит строка моя,

То не гордыня, не уничиженье,

А искренних раздумий отраженье

И отношенье к собственному "я".

Да, знаю, что заметен перебор —

Такая уж душевная структура...

А вы сказать вольны: "Пошёл ты, Юра,

Мы видеть не хотим тебя в упор!"

Ю.Х.

P.S. Это, вполне самостоятельное, повествование является, в то же время, 6-й частью моего "воспоминательного романа" — о себе и о нас.

Глава 1

Куда же меня везут?.. Привезли... По причине собственной беспомощности

автор поручает другому человеку разобраться в ситуации.

Рассказ с комментариями, которых не меньше, чем сам рассказ.

1.

День был невыносимо жарким для конца московского августа. В такой день добрый хозяин — перефразируя старинную русскую поговорку — собаку из дома не выгонит. Однако они работали, не покладая рук. Своих "чистых" рук. Кто "они"? Да всё те же: многочисленные ученики и последователи чёрного памятника на Лубянской площади в Москве, который в живом воплощении был когда-то красивым болезненным польским шляхтичем, любящим чистоту и женщин и строго требовавшим от своих подчинённых приступать к работе только с чистыми руками. К какой работе? Чрезвычайно актуальной: сажать в тюрьмы, пытать, казнить. Он довольно рано умер, этот "чистюля"... ("Умер, шмýмер, лишь бы был здоров" — как говорилось в каком-то дурацком одесском анекдоте.) Вспомнил эту бредятину, потому что — не буду притворяться — его преждевременная смерть меня мало огорчает. Хотя, как рассказывают историки, он умел испытывать глубокие и длительные романтические чувства к одной "прекрасной даме", и смерть его тоже была не вполне обычной: умер воистину на посту — не успев завершить очередную обличительную речь на пленуме своей родной коммунистической партии, направленную против её злейших врагов, Троцкого и Зиновьева. Задохнулся, так сказать, справедливым негодованием...

Ну а теперь, после очередного всплеска жалковатой иронии, перейду к "нашим мутóнам".

В предыдущей части повествования я оставил себя, то есть основного персонажа и рассказчика всей этой "долгоиграющей" истории, на заднем сиденье чёрной "Волги", которая направлялась неизвестно куда: то ли к радушному застолью шутников-друзей, пославших за мной какого-то молодого красавца в чёрном костюме и с "корочками" сотрудника КГБ в кармане, то ли совсем в другое место... В каковое мы, кажется, уже сворачиваем с Лубянской площади. Да, направо... На Большую Лубянку... вот подъехали и... остановились у высокого углового дома... Подъезд номер два...

Молодец в чёрном костюме вышел из машины, вежливо предложил мне следовать за ним. Мы поднялись по короткой лестнице до первой площадки, где был пост и где стоял здоровенный мужчина в штатском. Он слегка кивнул моему провожатому, после чего тот исчез — как в сказке, только не в доброй, — а этот направился вверх по лестнице, сделав мне знак следовать за ним.

Мы шагали по широким пустынным коридорам, шагов не было слышно, мужчина не оборачивался: знал, что я иду сзади, как привязанный, и он был прав...

Лет через десять я написал довольно короткий рассказ (на более длинный не хватило душевных сил) о том, что происходило со мной тогда, в середине 60-х — в тот самый день... и в последующие... Он был очень нужен мне, этот рассказ, — нужен потому, что в нём, как я полагал, сумею, наконец, хоть в какой-то степени, собрать и внятно высказать — в первую очередь, конечно, для самого себя — собственные мысли и суждения о том, чтó же тогда случилось и как все мы, прямые или косвенные участники, вели себя... Надеялся, что смогу членораздельно и честно, без лишних эмоций, определить своё отношение к себе и к другим. (Упоминая о других, выношу за скобки власти предержащие и всех сотрудников и приверженцев упомянутого болезненного "чистоплюя", поскольку с ними, в основном, всё ясно: люди делали своё дело... Которому служили... И в которое, быть может, даже безгранично верили.)

Рассказ, о котором речь, написан от третьего лица, кому я дал не своё, а другое имя — что, как думалось тогда, облегчило мне возможность более беспристрастно разбираться и анализировать, осуждать и оправдывать и приходить к объективным выво... А вот с выводами у меня всегда не слишком ладилось. Тем более, с объективными. И в данном случае — подавно. Впрочем, люди, кто всерьёз воображают, будто это им дано свыше, по-моему, глубоко ошибаются. А коли ещё настаивают на своей полной правоте, то вообще... "большевики" они, и больше никто... А если чуть мягче, то максималисты...

Прошу прощения у читающих всё это, если мои игры с личными местоимениями и с именами действующих лиц утомят или повергнут их в раздражение. Говорю, потому что вспомнил, как и то, и другое чувство испытала одна знакомая мне литературная критикесса, работавшая в толстом московском журнале, куда я дал первую часть своего жизнеописания. (Под названием "Знак Вирго".)

Рукопись была возвращена мне, и эта самая критикесса, кому она попала на рецензию, сообщила утомлённо-раздражённым (в пределах вежливости) тоном, что, возможно, её бы и приняли, если бы не путаница с изложением то от первого, то от третьего лица, ну, и ещё, конечно... Я не запомнил, что ещё, потому как, признáюсь, слушал вполуха: примерно то же самое я слышал или читал уже десятки раз по другим поводам, и возразить было нечего, да и не хотелось: ведь это не более, чем ещё одно мнение, а у меня есть своё, и о чём тут толковать...

Но её отзыв стал для меня самым последним в моей так называемой литературной карьере: больше я ничего и никому не предлагал (говорю о собственных сочинениях, не о переводах). Охота прошла. Хватит...

Разумеется, я соображал и пока ещё соображаю, что никого своим отказом не задену и не огорчу — только себя самого. Но вот как раз себя я и решил на оставшийся мне срок оградить от ощущения зависимости и беспомощности, в коем пребывал многие годы...

Ох, опять пустился празднословить, за что вынужден снова извиниться.

Итак — "поехали", как сказал Юрий Гагарин перед тем, как побывать в преддверье космоса. Побывать в людских душах, покопаться в них и что-то оттуда извлечь — тоже, пожалуй, нелегко, но осмеливаюсь сделать именно это...

Вот он, рассказ о тех событиях, начавшихся с недолгой поездки на чёрной "Волге" в сопровождении приятного малого в чёрном костюме (несмотря на удушающую жару), — рассказ, названный мною по заголовку знаменитой когда-то пьесы Агаты Кристи. (По этой пьесе снят известный кинофильм, главную роль в котором сыграла Марлен Дитрих.)

И ещё раз прошу прощения — за некоторые повторы, с которых начинается предлагаемый рассказ.

2.

СВИДЕТЕЛЬ ОБВИНЕНИЯ

("Quasi una fantasia" на заданную самому себе тему, сочинённая около 40 лет назад

и снабжённая сегодняшними комментариями, набранными курсивом.

Которые, в общем-то, можно и не читать.)

Глеб Гархазин многие годы работал в школе, и ему нравилось его занятие, хотя получал не Бог весть сколько, а занят был по горло: уроки, подготовка, диктанты, сочинения, классное руководство, экскурсии – ни минуты свободной. И во сне отдыха не было от всех этих Дубровских, Обломовых, Татьян, Штольцов, Наташ – они приходили к нему в разных сочетаниях и нарядах, приезжали на "Волгах" и "Москвичах" (у Глеба был старый-престарый "Москвич", купленный на заработки от частных уроков); они цитировали Писарева и Белинского, издавали "Колокол", превращались в инспекторов ГАИ или РОНО, в завуча старших классов...

Глеб любил школу – ту её часть, которую составляли ученики, – любил общаться с ними, журить, втолковывать, опекать; любил свой гнев, раздражение, свою любовь к ним – словом, что греха таить, любил ощущение своей власти, а их зависимости, и не только школьников – от него, но и родителей. Хотя, в отличие от большинства власть имущих, не употреблял её во зло. (Так ему хотелось думать.) Сочетание генов, видимо, не позволяло... Или понимание, что любая власть не вечна...

Кончалось лето, а дни стояли очень жаркие, и в зале клуба учёных, где проходила педагогическая конференция, духота была, как в оранжерее. Но, взамен растений, пышным цветом расцветали здесь, колыхались и переливались из пустого в порожнее – речи, речи, речи. Господи, сколько он уже слышал их раньше – речей, выступлений, приветствий, обязательств, обещаний, клятв – слова, слова, слова, – и все об одном и том же: о мудром и гениальном руководстве, о безграничной преданности и такой же благодарности, о поднятии ещё выше, о происках и попытках, о решающих и завершающих годах... Руководство было всегда только мудрым, происки врагов – только тщетными, годы – решающими, благодарность – безграничной...

Глеб вернулся домой с конференции – она тянулась уже второй день – голодный и злой. Жена ещё не пришла с работы. Вот и хорошо: он любил бывать один в квартире, с удовольствием вообще остался бы один. Так он себе порой говорил – и верил в это. Детей у них не было – его вина, конечно: считал, что не могли себе позволить, живя так, как жили. А как жили? Как все почти – по двое, по трое, иногда больше, но никогда не меньше, в одной комнате. Да, но у других всё же есть дети, а они... Жена когда-то соглашалась с ним, хотя позднее отрицала это; временами упрекала, плакала. А после стало поздно – когда появилась и собственная квартира небольшая, и с деньгами получше.

Глеб разделся, остался в трусах, пошёл в ванную. С полдороги его вернул телефонный звонок.

– Анну Ивановну, пожалуйста, – вежливый женский голос.

– Здесь таких нет, – сказал Глеб.

– Извините.

Надрывные частые гудки. Он повесил трубку. Сколько этих ошибочных звонков последнее время! Уже раз сто звонил в бюро ремонта, ставили номер на контроль, но продолжается то же самое. Появились даже постоянные абоненты: какой-то хриплый мужчина требовательно кричит: "Полигон! Это полигон?" А ласковый женский голос униженно просит: "Птицефабрика? Извините, мне пожалуйста..."

Он уже кончал мыться, когда снова раздался звонок. Глеб схватил полотенце, помчался к телефону, оставляя мокрые следы на полу. Но это был не телефон, звонили у входной двери.

– Сейчас! – заорал Глеб. – Кто там? Одну минуту.

Он кое-как вытерся, натянул трусы, открыл дверь. За порогом стоял кавказского вида молодой человек приятной наружности.

– Вы... ко мне? – сказал Глеб.

– Глеб Зиновьевич? – спросил кавказец. – Здравствуйте. Можно войти?

– Пожалуйста. Извините, я несколько не одет.

– Жарища сегодня жуткая, – улыбнулся посетитель. Он был в чёрном костюме и белой рубашке, при галстуке. Прямо как с проспекта Руставели в Тбилиси.

– Вы... к кому? – снова спросил Глеб.

– Я... собственно... к сожалению... – Кавказец уже не улыбался. Он сунул руку во внутренний карман пиджака, достал документ, развернул, поднёс к лицу Глеба. – Меня за вами прислали.

"...государственной безопасности..." – успел Глеб увидеть слова вверху.

– Зачем? – спросил он осевшим голосом.

– Не знаю, Глеб Зиновьевич, – участливо сказал кавказец.

Ни на секунду не возникла у Глеба мысль: не идти. Сказать, что устал, голоден, не может, не хочет, наконец. Мысли были другие: для чего? А надолго? Что он должен там говорить? В чём виноват? Что они узнали?.. Но отдельные мысли таяли, едва успев народиться, их подминало самое главное, самое основное и единственное чувство: растерянность. Вернее, страх. Отвратительный, безразмерный, липучий, как сегодняшняя жара, страх.

– Хорошо. Сейчас оденусь, – сказал кто-то вместо Глеба. – Я недолго... Но галстука, пусть меня простят, надевать не буду, – добавил он вдруг с улыбкой, поборов, сам не зная как, на секунду, тоскливый страх, становясь прежним, только что выскочившим из ванны Глебом.

– Не надевайте, конечно, – улыбнулся в ответ кавказец. – Паспорт не забудьте...

Когда спускались в лифте, затеплилась вдруг слабая надежда: может, это всё шутка? Какие-нибудь хохмачи-приятели подослали – чтобы разыграть.

У подъезда ждала "Волга" чёрного цвета, с шофёром. Они сели. Кавказец в пути пытался поддерживать разговор, спросил Глеба, где тот работает.

– Учитель в тридцать девятой школе, – ответил Глеб и подумал, что, видимо, уже начался допрос.

– Педагогический кончали?

– Да.

Посланец сказал: значит, коллеги, он тоже в педвузе учился, иностранный факультет, немецкий язык. Хотел преподавать, да вот сюда на работу направили, переводчиком. Глеб через силу ответил, что всегда завидовал тем, кто знает язык, у него никогда терпения не хватало выучить... Он смотрел в окно – на людей, на дома, и ему странным казалось, что они такие же, как всегда, как раньше, и нелепое появилось желание: высунуть голову и крикнуть: "А меня в КГБ везут!" – чтобы все знали.

Обкрутились вокруг тёмного памятника на площади имени Дзержинского, по-хозяйски, лихо срезали угол ("Нет, не с хохмачами еду", – окончательно понял Глеб), нырнули в узкий проезд, остановились у подъезда номер два. Вышли из машины. Кавказец открыл перед Глебом светло-жёлтую массивную дверь. В подъезде было куда прохладней, чем на улице, справа нависал лестничный марш на второй этаж, у столика двое дежурных – молодые солдатики. "А где же вход в тюрьму?" – подумал Глеб.

– Сейчас сообщу по телефону, – сказал кавказец уже другим, официальным голосом.

Глеб стоял в стороне, пытался представить, о чём его будут спрашивать и как надо отвечать, но ничего этого представить не мог, а вспомнил ни к селу, ни к городу, что за всё лето так и не выкупался ни разу, и хорошо бы завтра съездить в Сербор (так издавна привык называть Серебряный Бор на Москве-реке), а то потом уж занятия начнутся... А если не удастся завтра съездить? И вообще больше никогда... И занятий тоже не будет...

Что? Это его? Да, высокий мужчина в штатском требует паспорт... Отчего он так хмуро смотрит?.. Пожалуйста. Пропуск оформили тут же, у стола дежурного. Высокий мужчина взял и пропуск, и его паспорт, сделал знак Глебу идти за ним. Кавказец-переводчик куда-то исчез. Не попрощался даже.

Глеб шёл позади высокого – сначала широким коридором, потом вверх по внутренней лестнице, и снова по коридору. Направо, налево, опять налево. Мужчина остановился, открыл высокую двойную дверь, вошёл первым, Глеб за ним. В комнате сидела за столом молодая женщина. "Наверно, она и звонила, Анну Ивановну спрашивала, проверяла, дома ли я..." – сошло на Глеба озарение. Он поздоровался. Женщина не ответила. А может, ответила, да он не заметил; высокий отпер ключом дверь во вторую комнату, снова прошёл первым, сел в кресло у большого стола, молча показал Глебу, где тот должен сесть – за длинный узкий стол, под прямым углом к большому. Перед Глебом, на стене, с опасным, как ему показалось, наклоном висел огромный портрет; Глеб испугался, что сейчас тот упадёт лицом вниз и накроет и хозяина кабинета, и его самого.

– Я следователь, майор Кондовый, – сказал высокий и впервые посмотрел прямо в глаза Глебу. – Ваш паспорт останется пока у меня, – добавил он, проследив за направлением его взгляда. – Ну, давайте поговорим, гражданин Гархазин. – Следователь взял со стола листы бумаги, положил медленно перед собой, ещё медленней взял ручку, стал не спеша что-то писать. "Протокол" – увидел Глеб типографский шрифт сверху. – ...Так, – следователь перестал писать, опять в упор поглядел на Глеба. – Расскажите по порядку о ваших знакомых...

Если бы гражданин Глеб Гархазин хорошо знал Основной Закон своей страны, а также записанные в Гражданском Кодексе слова о том, что в его руках находится политическая власть; что ему предоставлены широкие права и свободы и обеспечивается не только неприкосновенность жилища и тайна переписки, но и неприкосновенность личности; и что все эти волшебные права гарантируются, – если бы он знал на зубок всё это, то, возможно, вместо того, чтобы подавлять в себе сейчас внутреннюю дрожь и беспомощно искать какого-то чудо-выхода, спокойно, с достоинством посмотрел бы на своего собеседника и произнёс: "Отказываюсь отвечать на данный и все прочие вопросы по следующим мотивам: во-первых, мне не разъяснено существо дела, не представлены ни факты, ни обвиняемые, и я не понимаю состава преступления. Во-вторых..."

Впрочем, "во-вторых" он изложил бы позднее, после того, как получит нужное разъяснение.

Но, увы, Глеб Гархазин недостаточно хорошо знал Основной Закон своей страны и потому не сказал всего этого, а сидел и молчал. Конечно, он с самого начала догадывался, хотя всячески гнал от себя догадку, зачем его вызвали и о чём хотят расспросить. Вернее, о ком. Конечно, о Марке Сиданском.

– ...О каких знакомых? – спросил Глеб после молчания.

– У вас совсем нет знакомых? – резко сказал следователь и пододвинул к себе паспорт Глеба.

– Есть, – поспешно сказал Глеб.

– Вот и рассказывайте. Как их фамилии? Чем занимаются?

– Ну... – Глеб сделал перед самим собой вид, что добросовестно вспоминает. Потом перечислил нескольких.

– Хорошо, – прервал следователь. – Расскажите об этом.

Он остановился на Марке. Как Глеб и предполагал.

– Что рассказать?

Вместо ответа следователь пристально посмотрел на Глеба, постучал пальцем по обложке паспорта. Глеб начал говорить.

Он понимал, во всяком случае полагал, что понимает, о чём хочет знать сидящий перед ним человек, и теоретически в какой-то мере готов был к подобному повороту – но не сейчас, не так неожиданно, не прямо из ванной – и сюда. А уж Марк – тот тем более: последние месяцы ходил сам не свой, явно ожидая – вот-вот что-то должно произойти, но не говоря вслух об этом. Глеб помнил, как временами на Марка нападал какой-то ступор, и тогда он застывал и неподвижным взглядом смотрел куда-то вбок, не слыша, что происходит кругом, или начинал вдруг просить прощения – за то, что ввергнул друзей в неприятности, которые ещё впереди, предлагая, пока не поздно, прекратить с ним общаться. Глеб и думать, конечно, не мог о таком, и другие тоже – из тех немногих, с кем Марк поделился своим секретом.

...Только бы не сказать этому Кондовому самого главного, – билось в голове у Глеба. А что оно, главное – он толком не знал. Вероятно то, что могло пойти во вред Марку, и самому Глебу, и другим, из-за чего их могли в чём-то обвинить, уличить, изобличить, а также наказать – выгнать, лишить... посадить... То есть, вообще-то, самое главное – это их мысли, чувства, их отношение ко многим вещам... Но об этом он говорить не собирался, да никто его и не спрашивал, а спросят – найдёт, что ответить, не первый раз замужем... Но вот подробности всякие, мелочи – кто, где, когда, что – как бы в них не запутаться, не сказать лишнего. А что лишнее и что нет, и о чём вообще говорить?..

Он уже говорил. Говорил, что Марк Сиданский его старый друг, по институту ещё, тоже педагог, очень знающий, прекрасно читает лекции – русская литература девятнадцатого века, студенты его страшно любят. А ещё он пишет статьи, рецензии, а также стихи, в разных журналах печатается...

– Так вы его описали, прямо хоть завтра орден давай, – сказал следователь. – Так где, говорите, он печатался?

Глеб назвал несколько столичных журналов.

Новый вопрос:

– Он вам стихи свои читал?

– Да, бывало.

– И какое у вас мнение?

– Мнение? Ну, стихи вполне профессиональные, очень эмоциональные, немного рациональные...

– ..."анальные, анальные"! – перебил следователь, судя по всему, не улавливая самостоятельного значения этого усечённого слова. – Не о том речь. Какую вы дадите политическую оценку его стихам?

– Политическую? – переспросил опять Глеб. Как на экзамене, когда хочется всячески отдалить не самый приятный момент ответа на неясный тебе дополнительный вопрос, и в то же время не теряя надежды каким-то чудом обхитрить дотошного экзаменатора. – Те, что я читал... Ну, там много о природе, о чувствах. Лирика, в общем.

– Про любовь, значит? И только?

– Нет, не только... Не только, – повторил Глеб. – Там есть и гражданские стихи, критические...

– Вот-вот, – сказал следователь, – критические.

– Да, автор прибегает к таким стилистическим приёмам как юмор, ирония, сатира...

– Сатира... – с нажимом сказал следователь.

Но Глеб уже катил по проторенной дорожке.

– Сатира, юмор, – говорил он. – Один современный французский писатель сказал, что юмор в какой-то степени можно назвать способностью забавно рассуждать о серьёзном и серьёзно о незначительном. Так вот, автор в своих стихах использует первую часть определения: "забавно о серьёзном". Ведь и раньше, и сейчас, как известно, осмеяние недостатков приносило намного больше пользы, чем вреда, и продолжает оставаться действенным оружием искусства и в печатном слове, и на эстраде...

Что я мелю, – подумал он, ожидая, что следователь стукнет кулаком по столу и рявкнет: "Вы мне лекций не читайте, обвиняемый!" Или нет, он ещё не обвиняемый, а кто же – следственный, подследственный?..

Удара кулаком не последовало. Человек, сидящий против Глеба, наоборот – притих и с интересом, словно специально пришёл сюда послушать о природе юмора, смотрел на говорившего.

– ...Юмор – одна из важных сторон эстетического воспитания, – продолжал Глеб, – он помогает правильнее воспринимать различные формы и явления в жизни и в искусстве. Ведь смех – и лекарство, и оружие, и мотор, и тормоз... Марк Твен писал в дневнике: "Можно смешить читателя, но это пустое занятие, если в корне произведения не лежит любовь к людям". А задолго до него английский учёный Сиденгам утверждал, что прибытие в город одного паяца значит куда больше для здоровья жителей, чем десятки гружёных лекарствами мулов...

– Точно, – сказал следователь, – сходишь на Райкина... На душе легче... А в Бога он верит?

– Райкин? – удивился Глеб, но увидел пристальные, испытующие глаза и понял, что речь идёт о другом человеке.

– Верующий он? – повторил следователь.

– По-моему, да, – сказал Глеб.

Слово "по-моему" было совершенно излишним, но он не мог от него отказаться: казалось, оно смягчает смысл.

– Как же так? Сам учит молодёжь, а сам в церковь ходит. Чему же научит?

– Да ведь он литературу прошлого века читает, а писатели тогда тоже в Бога верили. Он как бы в их образ входит, понимаете? Как хороший актёр... – Глеб чувствовал, что зарывается, но уже не мог остановиться.

– ...Вы знали, что он печатает свои стихи и прочее за границей? – услышал он новый вопрос.

– Что?..

Комментарий № 1.

В этом рассказе каждый из главных персонажей — Глеб Гархазин и Марк Сиданский — несут в себе черты характера и частицы биографии сразу двух человек... Только совсем не так, как у Роберта Стивенсона в известной повести о докторе Джексоне и мистере Хайде, герой которой становился то тем (то есть воплощением Добра), то другим (то есть воплощением Зла). Я просто объединил своего друга Юлия Даниэля, названного мною Марком, с его близким другом и товарищем по случившемуся несчастью, тоже педагогом и литератором, Андреем Синявским, а так называемого Глеба — с моим хорошим знакомым и тоже коллегой по профессии, Яном Гарбузенко. И сделал это отнюдь не из лени и не ради экономии писчей бумаги (которую в те далёкие годы не так легко было достать), но лишь оттого, что каждая из этих пар волею не зависящих от них сил оказалась связана внутри себя цепью сходных обстоятельств: одна — в роли обвиняемых, другая — в роли свидетелей. И в дальнейшем они станут временно фигурировать на этих страницах как бы в одном лице: Марк совместно с Андреем, а Глеб совместно с Яном.

Итак, роли распределены, действующие лица заняли места (пока ещё не на скамье для подсудимых и не в зале суда) — можно продолжать.

Мы остановились на том, что Глеб сидел в кабинете следователя под зорко взирающим на него со стены огромным портретом первого шефа этого заведения, и следователь, майор Кондовый, резко прервал затянувшуюся лекцию допрашиваемого о значении юмора в жизни и в литературе и...



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Александра Исаевича Солженицына. Вуказатель вошли публикации автора и критическая литература

    Литература
    В. П. Муромский, д р филол. наук (председатель); Н. Г. Захаренко (зам.председателя); Ю. А. Андреев, д р филол. наук; Н. К. Леликова, д р ист. наук;С. Д.
  2. Павлов юрий Михайлович критика ХХ – ХХI веков: литературные портреты, статьи, рецензии. – М.: Литературная Россия, 2010. – 304 с

    Документ
    Один из самых заметных критиков нашего времени Юрий Павлов известен своим неожиданным взглядом на современную русскую литературу. Статьи его ярки, полемичны и всегда вызывают бурную дискуссию.
  3. Ю. Козенков Посвящается великому русскому писателю Валентину Саввичу Пикулю, который своими романами о наших великих предках, первым пробудил у русского народа чувство национального самосознания в XX веке. Вступление

    Закон
    Любое использование данного произведения, отдельных глав или разделов без оформленною разрешения автора будет преследоваться в судебном порядке в соответствии с международным авторским правом и Законом Российской Федерации об авторских правах.
  4. Орел взмывает ввысь

    Документ
    Отто Циммерман несся вперед, сжимая палку и разрывая рот в надсадном крике. Рядом с ним, потрясая не только палками, но и топорами, а кое-кто даже кинжалами и шпагами, бежало еще около сотни таких же, как он, молодых и не очень мелких
  5. История эстрадной студии мгу «наш дом» (1958-1969 гг.) Книга вторая лица «Нашего дома» Студийцы о себе и друг о друге оглавление

    Книга
    М.Розовский. Алик был, как и Илюша, гигант. Это была колоссальная личность, человек, которому я очень многим обязан. Я вырос без отца, и Алик порой мне отца заменял.

Другие похожие документы..