Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Прикладная лингвистика - лингводидактика, комп лингвистика- направление в языкознании, кот занимается разработкой матем решения практич задач, связь с...полностью>>
'Документ'
Работает Мастерская Деда Мороза в кружке «Мой голос». Своими замечательными детскими работами ученики 9 Б и 10 А хотят привлечь внимание взрослых и де...полностью>>
'Лекции'
Каждый день 1,5 млн. жителей Индии приходят в интернет-салоны, чтобы купить или продать несколько акций. Бывшие продавцы текстиля или экстрактов из т...полностью>>
'Программа курса'
Экранизация литературного произведения – предмет исследования, в силу своей кажущейся маргинальности и «гибридности» не получивший должного внимания ...полностью>>

Книга рассчитана на широкие круги читателей, в том числе не имеющих специальных знаний по политической экономии. Ксожалению, по вине авторов иных учебников и книг встречается у нас, (2)

Главная > Книга
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

А.В. АНИКИН

ЮНОСТЬ

НАУКИ

Жизнь и идеи

мыслителей-экономистов

до Маркса

Издательство

политической литературы

Москва – 1971

Введение

Всякое произведение на историческую тему пишется не только для того, чтобы рассказать о прошлом, но и для того, чтобы выразить через историю отношение автора к современности и ее проблемам. Это, как правило, происходит помимо воли автора, а очень часто делается созна­тельно.

Как известно, порой история науки может быть увле­кательнее романа. Однако эта книга — не роман; вместе с тем она и не обычная история экономической мысли. Жанр популярных и, как автор хотел бы надеяться, зани­мательных очерков позволяет выделять наиболее выпук­лые биографические и научные детали, более свободно переходить от далекой истории к современности с ее слож­ными и острыми вопросами.

Книга рассчитана на широкие круги читателей, в том числе не имеющих специальных знаний по политической экономии. К сожалению, по вине авторов иных учебников и книг встречается у нас, в частности среди молодежи, представление, что политическая экономия — материя су­хая и скучная. При ближайшем рассмотрении это пред­ставление рассеивается. Экономическое устройство обще­ства содержит не меньше увлекательных проблем и загадок, чем природа. В последнее время особенно харак­терно обращение к экономическим вопросам ученых, рабо­тающих в области точных и естественных наук.

Не случайно и то, что у истоков экономической науки стояли выдающиеся мыслители, оставившие неизгладимый след во всей культуре человечества, люди универсального и оригинального ума, большого научного и литературного таланта.

Экономисты прошлого и современность

Экономика всегда играла в жизни человечества важнейшую роль. Особен­но это относится к нашему времени.

Маркс говорил о нелепости представлений, согласно ко­торым античный мир жил политикой, а средневековье — католицизмом. Человечество всегда жило экономическими интересами, и лишь на этой основе могли существовать политика, религия и другие виды идеологии. Но именно неразвитость в прошлом экономики — главная причина та­ких представлений об этих эпохах. Современная экономика властно вторгается в жизнь каждого человека.

Большие изменения в общественной жизни и в хозяй­стве нашей страны увеличили в последние годы интерес к экономической науке. Все яснее становится, что эта наука важна и как средство повышения эффективности народно­го хозяйства, и как составная часть мировоззрения.

В этой связи полезно помнить, что классики буржуаз­ной политической экономии, особенно Адам Смит и Давид Рикардо, впервые разработали учение о хозяйстве как о системе, в которой действуют объективные, не зависящие от воли людей, но познаваемые законы. Они считали, что экономическая политика государства не должна идти про­тив этих законов, а должна опираться на них.

Уильям Петти, Франсуа Кена и другие ученые заложи­ли основы количественного анализа экономических про­цессов. Они пытались рассматривать эти процессы как своеобразный обмен веществ, определять его направления и размеры. Маркс использовал их научные достижения, в частности, в своем учении о воспроизводстве обществен­ного продукта. Соотношения в продукции потребительских товаров и средств производства, пропорции накопления и потребления, взаимосвязи отраслей играют важнейшую роль в современном хозяйстве и экономической науке. Кроме того, из трудов этих пионеров экономической науки выросла современная народнохозяйственная статистика, значение которой невозможно переоценить.

В первой половине XIX в. были сделаны попытки ис­пользования в экономическом анализе математических ме­тодов, без которых в настоящее время немыслимо развитие многих разделов экономической науки.

Классики буржуазной политической экономии, а также представители мелкобуржуазного и утопического социа­лизма анализировали многие противоречия капиталистической экономики. Швейцарский экономист Сисмонди од­ним из первых пытался понять причины экономических кризисов, которые представляют собой страшный бич бур­жуазного общества. Великие социалисты-утописты Сен-Симон, Фурье, Оуэн и их последователи глубоко критико­вали капитализм и разрабатывали проекты социалистического переустройства общества.

Как писал В. И. Ленин, «вся гениальность Маркса со­стоит именно в том, что он дал ответы на вопросы, которые передовая мысль человечества уже поставила. Его учение возникло как прямое и непосредственное продолжение учения величайших представителей философии, политиче­ской экономии и социализма»1.

Буржуазная классическая политическая экономия яви­лась одним из источников марксизма. Вместе с тем учение Маркса было революционным переворотом в политической экономии. Маркс показал, что капитал представляет собой общественное отношение, суть которого» сводится к эксплуатации наемного труда пролетариев. Он объяснил при­роду этой эксплуатации созданной и разработанной им теорией прибавочной стоимости и показал историческую тенденцию капитализма: обострение его антагонистических, классовых противоречий и конечную победу труда над ка­питалом. Таким образом, в марксовом экономическом уче­нии заключено диалектическое единство, оно одновремен­но представляет собой отрицание буржуазных концепций его предшественников и творческое продолжение всего по­ложительного, что ими было создано. Раскрытие и объяс­нение этого единства  важнейшая задача настоящей книги.

В Документе московского Совещания коммунистических и рабочих партий 1969 г. указывается, что в целях повышения идейно-политической роли марксистско-ленин­ских партий в мировом революционном процессе они будут непримиримо бороться против буржуазной идеологии, в частности «будут пропагандировать в рабочем движении, в широких народных массах, в том числе среди молодежи, идеи научного социализма». Научный социализм в решаю­щей степени опирается на экономическое учение марксиз­ма-ленинизма. Поэтому в пропаганде идей; научного социа­лизма важное значение имеет разъяснение истоков и кор­ней этого учения.

Маркс и его предшественники_

Главный научный труд К. Маркса —
«Капитал» имеет подзаголовок «Кри­тика политической экономии». Четвертый том своего тру­да — «Теории прибавочной стоимости» — Маркс специ­ально посвятил критическому анализу всей предшествующей политической экономии. Основной метод Маркса при этом заключается в том, чтобы выделять у каждого автора научные элементы, в той или иной мере способствующие решению основной задачи политэкономии капитализма —
открытию закона движения этого способа производства. Вместе с тем он показывает буржуазную ограниченность, непоследовательность, ненаучность в воззрениях политико-экономов прошлого.

Немало страниц Маркс посвятил анализу и критике той политической экономии, которую он назвал вульгарной, поскольку она ставит своей задачей оправдание и откры­тую защиту капиталистического строя, а не подлинно на­учный анализ. Естественно, главные представители этого направления буржуазной политэкономии тоже занимают известное место в предлагаемой читателю книге. В борьбе с апологетическими воззрениями буржуазных экономистов Маркс развивал пролетарскую политическую экономию.

Перед читателем «Капитала», как и других экономиче­ских произведений Маркса, проходит обширная галерея ученых прошлого. Политическая экономия, как и всякая наука, развивается не только трудами признанных кори­феев, но и усилиями многих, порой не очень заметных ученых.

Нельзя согласиться, например, с таким утверждением В. С. Афанасьева, автора вышедшей в 1960 г. книги о Петти: «Собственно все то ценное, что выработано буржуаз­ной экономической наукой, представлено лишь в исследо­ваниях Вильяма Петти, Франсуа Кенэ, Адама Смита, Давида Рикардо»1. В. С. Афанасьев назвал имена замеча­тельных ученых, проложивших новые пути в науке. Одна­ко классическая школа представляла собой в течение по­лутора сот лет обширное направление, в рамках которого работали и писали многие, не только корифеи буржуазной науки. Смиту, например, предшествовали целые поколе­ния экономистов, основательно подготовивших для него научную почву. Поэтому, уделяя главное внимание жизни и идеям крупнейших ученых, автор настоящей книги стре­мился вместе с тем отразить в известной мере вклад менее знаменитых, но нередко значительных мыслителей, и тем самым по возможности более полно прочертить ход разви­тия политической экономии как науки.

Уже более ста лет пытается буржуазная наука и про­паганда исказить историческую роль Маркса как ученого. В этих попытках отчетливо видны две линии. Первая со­стоит в том, чтобы замолчать, игнорировать Маркса и его революционное учение, изобразить его как малозначитель­ную фигуру в науке или как фигуру, стоящую вне «запад­ной культурной традиции», а значит, и вне «настоящей» науки. При такой линии связи Маркса с предшественни­ками, в частности с буржуазными экономистами-классика­ми, преуменьшаются, недооцениваются.

Но в последние десятилетия, пожалуй, более характер­на вторая линия: превратить Маркса в заурядного (или даже незаурядного). гегельянца и рикардианца. Близость Маркса к Рикардо и всей классической школе при этом усиленно подчеркивается, а революционный характер пе­реворота в политической экономии, совершенного Марк­сом, замазывается.

Стали часто писать, что в конце концов марксизм мож­но примирить с современной буржуазной социологией и политической экономией, поскольку они, мол, идут от од­ного корня. Джон Стрэчи, известный теоретик английского лейборизма, пишет в своей книге «Современный капита­лизм», что он рассматривает эту книгу как «скромный шаг в необходимом процессе воссоединения марксизма с запад­ной культурной традицией, от которой он происходит, но от которой он далеко отошел»1.

Реформизм и смыкающийся с ним правый оппортунизм в коммунистическом и рабочем движении склонны рас­сматривать марксизм как течение, уходящее всеми кор­нями в общегуманистическую, либеральную тенденцию общественной мысли XIX в. При этом смазывается тот факт, что марксизм — это прежде всего революционная идеоло­гия рабочего класса, принципиально отличная от любого либерализма. Теоретическая сторона марксизма нередко отрывается от его революционной практики. В настоящее время это обычно связывается с отрицанием ленинизма как марксизма XX в.

Важнейшее значение для распространения в массах научной, марксистско-ленинской идеологии имеет борьба против «левого» ревизионизма и догматизма. В области изучения предшественников марксизма для них характер­но нигилистическое отношение к теориям и взглядам этих мыслителей. Все они мажутся черной краской, как реакционные идеологи буржуазии. Преуменьшается научная, аналитическая сторона марксизма, трактовка им общест­венного развития как подчиняющегося объективным зако­номерностям процесса. Вместо этого подсовывается волюн­таризм в экономике и авантюризм в политике2.

Рассматривая экономические теории буржуазных эко­номистов, Маркс, Энгельс, Ленин разоблачали и критико­вали апологетику капиталистического строя и обычно свя­занные с ней поверхностные, ненаучные представления об экономических законах и процессах. Особенно бескомпро­миссно выступали они против идеологии, способной на­нести ущерб рабочему движению, увести его в сторону от основных революционных задач.

Вместе с тем классики марксизма видели задачу вся­кой критики в том, чтобы выделить в концепциях буржу­азных экономистов рациональные, научные элементы, углубляющие объективное познание экономической сущности капитализма. Особенно подчеркивали они важность осуществляемых буржуазными учеными конкретных эко­номических исследований. Ничто не было основоположни­кам марксизма столь чуждо, как нигилистический подход ко всем без исключения работам буржуазных ученых. Они анализировали специфические особенности отдельных тео­рий, выявляя их социальные корни и смысл, противопо­ставляли одни теории другим и критически использовали их в интересах пролетарской идеологии.

Это очень важно для определения марксистско-ленин­ской позиции по отношению к современной буржуазной экономической мысли. Поскольку политическая эконо­мия — сфера идеологии, непримиримая борьба с буржуазными концепциями есть важнейшая задача ученого-мар­ксиста. Эта борьба должна быть направлена в первую оче­редь против антимарксистских мировоззренческих концеп­ций. Важнейшее значение имеет разоблачение воззрений, оказывающих прямое воздействие на рабочее и общедемократическое движение, в особенности правого оппортунизма и «левого» революционаризма.

Но буржуазная идеология, находящая свое выражение в экономических и социологических работах, неоднородна. Кроме того, функции буржуазной политэкономии отнюдь не исчерпываются идеологией. Растущую роль играют функции, связанные с рациональным хозяйствованием, с управлением экономическими процессами. Глубокое изу­чение современной немарксистской экономической мысли необходимо как для плодотворной борьбы против буржу­азной идеологии, так и для развития теоретически и прак­тически важных научных исследований во многих об­ластях экономической науки.

Три столетия

Необходимость марксистской попу­лярной, общедоступной книги по

истории экономической мысли определяется также тем, что на Западе издан целый ряд подобных сочинений, на­писанных с позиций буржуазной идеологии, и притом не­редко весьма квалифицированно. Вот, например, книга американца Р. Хейльбронера, в которой трактуется исто­рия экономической мысли до наших дней. Любопытно заглавие этой книги — «The Worldly Philosophers», что можно было бы перевести так: «Философы от мира сего».

Философы от мира сего! Действительно, экономиче­ская наука даже в своих абстрактных построениях нераз­рывно связана с самым главным, что делает человек на земле,— материальным производством. Люди, создавшие ее, брали материал и проблемы из самой гущи общественной жизни своего времени. Идеи экономистов в огром­ной мере определяются развитием общества и хозяйства в их странах. Поэтому в очерках их жизни и деятельности читатель этой книги найдет и сжатые эскизы экономичес­ких особенностей эпохи и страны.

Развитие политической экономии, предопределенное ростом нового, прогрессивного в то время общественного строя — капитализма, потребовало больших мыслителей. И они появились — люди большого таланта и яркой ин­дивидуальности.

Представим себе фантастическую картину: экономистов трех столетий, собранных вместе. Получится довольно пестрое общество!

Большинство англичане, немало французов. Это по­нятно: Англия в XVII—XIX вв. была самой передовой капиталистической страной, и еще во времена Маркса по­литическая экономия считалась преимущественно английской наукой. Рано начал расти капитализм и во Фран­ции. Остальные страны Европы отставали в своем разви­тии. Мало американцев, но среди них мудрый Франклин. О наших соотечественниках будет сказано ниже.

Первыми экономистами были чаще всего, по выраже­нию Маркса, «коммерческие и государственные люди». Их толкали к размышлению над экономическими вопросами практические нужды торговли и государственного управ­ления.

Мы видим современников Шекспира, длинноволосых кавалеров в кружевах и суровых, просто одетых купцов эпохи первоначального капиталистического накопления. Это советчики королей — меркантилисты Монкретьен, То­мас Ман...

Другая группа. Перед нами в больших париках и каф­танах с широкими обшлагами основатели классической политической экономии Петти и Буагильбер и другие предшественники Адама Смита. Они занимаются полити­ческой экономией отнюдь не профессионально, такой про­фессии еще и в помине нет. Петти — врач и неудачливый политик, Буагильбер — судья, Локк — знаменитый фило­соф, Каптильон — банкир. Чаще они все еще обращаются к королям и правительствам, но начинают писать и для просвещенной публики. При этом они впервые ставят тео­ретические вопросы новой науки. Среди них особенно вы­деляется Петти. Это не только гениальный мыслитель, но и замечательно яркая и своеобразная личность.

А вот динамичная фигура Джона Ло, великого про­жектера и авантюриста, «изобретателя» бумажных денег, первого теоретика и практика инфляции. Величие и па­дение Ло — одна из самых ярких страниц в истории Франции начала XVIII в.

Огромные парики, какие мы видим на хорошо извест­ных портретах Мольера или Свифта, сменяются коротки­ми, пудреными, с двумя завитками на висках. Икры обтя­гиваются белыми шелковыми чулками. Это французские экономисты середины XVIII в.— физиократы, друзья ве­ликих философов-просветителей. Их признанный глава — Франсуа Кенэ, врач по профессии и экономист по при­званию. Другой крупный ученый — Тюрго, один из самых прозорливых и прогрессивных государственных деятелей предреволюционной Франции.

Адам Смит... Даже если вы не имеете еще понятия о политической экономии, вы, наверное, вспомните, что Ев­гений Онегин у Пушкина

...читал Адама Смита
И был глубокий эконом,
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И чем живет, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.

Биография Смита несколько похожа на биографию Ньютона: в ней мало внешних событий и огромная интен­сивность внутренней интеллектуальной жизни.

Имя последователям Смита — легион. В конце XVIII и в начале XIX в. заниматься политической экономией оз­начало быть смитианцем. Великого шотландца начинают понемногу «поправлять» (это слово можно производить не только от «правильный», но и от «правый» в политичес­ком смысле). Это делают люди вроде Сэя во Франции и Мальтуса в Англии. Политическую экономию начинают преподавать в университетах, она становится обязательным элементом образования молодого человека из привилегированных классов.

Но вот на сцене появляется богатый биржевик и ге­ниальный самоучка Давид Рикардо. Это наполеоновская эпоха, и он, разумеется, уже без парика, в сюртуке вме­сто кафтана и в длинных узких брюках вместо панталон до колен. Рикардо суждено сказать последнее слово в бур­жуазной классической политической экономии, сделать ее последний критический вывод. Но уже при его жизни на­чинаются нападки на Рикардо, который показал противоположность интересов основных классов капиталистиче­ского общества — буржуазии и пролетариата.

Последователи Рикардо образуют различные группы. С одной стороны, социалисты пытаются обратить учение Рикардо против буржуазии. С другой стороны, в буржуаз­ной науке на обломках рикардианства развивается вуль­гарная политическая экономия. Так мы подходим к 40-м годам XIX в., когда начинается деятельность К. Маркса и Ф. Энгельса.

Выражая идеи наиболее передовой части буржуазии, экономисты-классики сталкивались с феодально-землевла­дельческой аристократией, которая в Англии имела проч­ные позиции, а во Франции господствовала до революции конца XVIII в. Они сталкивались с выражавшей ее инте­ресы государственной властью и официальной церковью. Да и в капиталистических порядках они принимали и одобряли далеко не все. Поэтому в жизни многих экономи­стов мы видим протест, бунтарство, борьбу. Даже осторож­ный Смит подвергался нападкам реакционеров. Среди социалистов домарксовой эпохи мы встречаем людей твер­дой принципиальности, большого гражданского и лично­го мужества.

В этой книге не рассказывается о пионерах экономи­ческой науки в России. Не потому, что в рассматриваемую эпоху Россия не дала смелых и оригинальных мыслите­лей. Достаточно сослаться на замечательного русского уче­ного и писателя петровской эпохи Ивана Посошкова, на социально-экономические сочинения Радищева, на труды декабристов Н. Тургенева, Пестеля, Орлова.

Однако Россия в XVIII и в начале XIX в. значительно отставала от западноевропейских стран в своем экономи­ческом развитии. Главной общественной проблемой было крепостное право. Буржуазные производственные отноше­ния существовали лишь в зачаточных формах. Отсюда большое своеобразие развития русской экономической мысли. По многим серьезным причинам русская мысль не могла играть роль в формировании экономического учения марксизма, хотя одновременно с Марксом Н. Г. Черны­шевский с гениальной проницательностью анализировал буржуазную политическую экономию Запада.

О русских мыслителях-экономистах надо писать осо­бую книгу. Это важная и достойная задача, но она выходит за пределы поставленных в настоящей работе целей.

* *

*

В этой книге автор стремился следовать старинному девизу популяризаторов науки: развлекая, обучать. Соче­тать занимательность с научностью трудно во всех обла­стях. Может быть, в политической экономии это труднее, чем где-либо. Насколько достигнута поставленная цель, пусть судит читатель. Автор же хотел бы отметить, что без помощи многих товарищей он не мог бы завершить книгу. Прочли рукопись или отдельные главы и высказа­ли полезные соображения и замечания Б.А. Амбарцумов, И.П. Власов, И.Н. Дворкин, В. Д. Казакевич, В. М. Кудров, Л. М. Мордухович, Ю. Я. Ольсевич, С. В. Пронин, М. А. Рабинович, Р. М. Энтов. Всем им — искренняя бла­годарность.

Автор

Глава 1

У ИСТОКОВ

Когда первобытный человек впервые сделал каменный топор и лук, это еще не была экономика. Это была, так сказать, только техника.

Но, имея несколько топоров и луков, группа охотников убила оленя. Мясо этого оленя было поделено между ними, по всей вероятности, поровну: если бы одни получали больше, чем другие, то последние просто не могли бы вы­жить. Жизнь общины далее усложнялась. Возможно, в ней появился мастер, делавший для охотников хорошее оружие и сам не ходивший на охоту. Мясо и рыбу надо было распределять между охотниками и рыбаками, выде­лять долю «оружейнику» и т. д. На какой-то стадии по­явился обмен продуктами труда между общинами и вну­три общин.

Все это была хотя и примитивная, неразвитая, но уже экономика, ибо речь шла не только об отношениях людей к вещам — луку, топору, мясу,— но и об их отношениях между собой в обществе. И не об отношениях вообще, а о материальных отношениях, связанных с производством, а затем с распределением благ, необходимых для жизни людей. Эти отношения Маркс назвал производственными отношениями.

Экономика есть общественное производство, обмен, рас­пределение и потребление материальных благ и совокуп­ность возникающих на этой основе производственных от­ношений. В этом смысле экономика так же стара, как человеческое общество. Экономика первобытной общины была, разумеется, предельно проста, так как предельно просты были орудия, которыми пользовались люди, и до крайности ограниченны были их трудовые навыки. Иначе говоря, были слабо развиты производительные силы, которые и определяют производственные отношения общества, его экономику и другие стороны жизни.

Кто был первым экономистом

Когда человек впервые задумался над тем, почему горит огонь или гремит гром? Вероятно, много тысяч лет назад. Столь же давно он, может быть, задумался над явлениями, составлявшими экономику первобытнообщинного строя, который постепенно разлагался и превращался в первое классовое общество – рабовладельческое. Но эти раздумья не были и не могли быть наукой – системой знаний человека о природе и обществе.

Наука появляется лишь в эпоху зрелого рабовладельческого строя, опиравшегося на гораздо более развитые производительные силы. Познания людей древних государств – Шумера, Вавилонии, Египта, существовавших 4-5 тыс. лет назад, в математике или медицине выглядят порой очень внушительно. Высшие из известных нам образцы древней науки дали античные греки и римляне.

Определенное осмысление фактов экономической жизни началось задолго до того, как в XVII в. выделилась особая область науки – политическая экономия. Ведь многие экономические явления, которые стали объектом исследования этой науки, были известны уже древним египтянам или грекам: обмен, деньги, цена, торговля, прибыль, ссудный процент. И прежде всего люди начинали осмысливать, конечно, главную черту производственных отношений той эпохи – рабство.

Экономическая мысль первоначально не отделяется от других форм мышления об обществе. Поскольку это так, точно определить ее первые проявления невозможно. Неудивительно, что отдельные историки экономических учений начинают с разного. Советский ученый Д.И. Розенберг в книге, вышедшей в 1940 г., начинал с древних греков, а в некоторых наших послевоенных курсах корни экономической мысли ищутся глубже: в древнеегипетских папирусах, в каменной клинописи законов царя Хаммурапи, в древнеиндийских «Ведах».

Немало экономических наблюдений имеется в той сложной мозаике, которую представляет собой библия. Она содержит известное толкование экономической жизни древних евреев и других народов, населявших Палестину и окрестные земли во II и I тысячелетиях до нашей эры. Как правило, это толкование дано в форме заповедей, ука­заний о поведении людей.

Однако тот факт, что, например, американский исто­рик экономических учений профессор Дж. Ф. Белл посвя­щает библии большую главу, а все другие источники тех же времен полностью игнорирует, объясняется, надо полагать, обстоятельствами, не имеющими отношения к науке. Де­ло в том, что библия — это священная книга христианст­ва, с детства известная большинству американских сту­дентов. Наука слегка приспосабливается к этому факту современной жизни.

Древнегреческое общество, находившееся в стадии да­леко зашедшего распада первобытнообщинного строя и формирования рабовладения, получило замечательное ху­дожественное отражение в поэмах Гомера. Эти памятни­ки человеческой культуры — подлинная энциклопедия жизни и мировоззрения людей, населявших около 3 тыс. лет назад берега Эгейского и Ионического морей. Самые различные экономические наблюдения искусно вплетены в ткань увлекательного рассказа об осаде Трои и странствиях Одиссея. В «Одиссее» содержится, вероятно, первая в мировой истории констатация низкой производительности рабского труда:

Раб нерадив; не принудь господин повелением строгим

К делу его, за работу он сам не возьмется охотой:

Тягостный жребий печального рабства избрав человеку,

Лучшую доблестей в нем половину Зевес истребляет.

Конечно, и законы Хаммурапи, и библию, и Гомера ис­торику и экономисту приходится рассматривать прежде всего как источники сведений о хозяйственном быте древ­них народов. Лишь во вторую очередь можно говорить о них как о памятниках экономической мысли, которая предполагает некоторое обобщение практики, умозрение, абстракцию. Известный буржуазный ученый Иозеф А. Шумпетер (австриец, вторую половину жизни прожив­ший в США) назвал свою книгу историей экономического анализа и потому начал ее сразу с классических гречес­ких мыслителей.

Действительно, в сочинениях Ксенофонта, Платона и особенно Аристотеля были сделаны первые попытки тео­ретически осмыслить экономическое устройство гречес­кого общества. Мы иногда склонны забывать, как много нитей связывают нашу современную культуру с удиви­тельной цивилизацией этого небольшого народа. Наша наука, наше искусство, наш язык, наконец, навсегда впита­ли в себя элементы древнегреческой цивилизации. Об эко­номической мысли Маркс говорил: «Поскольку греки дела­ют иногда случайные экскурсы в эту область, они обнару­живают такую же гениальность и оригинальность, как и во всех других областях. Исторически их воззрения образу­ют поэтому теоретические исходные пункты современной науки»1.

Д. И. Розенберг пишет, что Аристотель ввел термин «экономия». Такое же утверждение содержится в Большой Советской Энциклопедии (2-е издание). Это не вполне точно. Слово экономия (ойкономиа, от слов ойкос — дом, хозяйство и номос — правило, закон) существовало в гре­ческом языке до Аристотеля. Этот термин даже является заглавием особого сочинения Ксенофонта, где в форме диа­лога рассматриваются разумные правила ведения домаш­него хозяйства и земледелия. Такой смысл (наука о домашнем хозяйстве, домоводство) слово «экономия», следо­вательно, уже имело во времена Аристотеля: он был при­мерно на 60 лет моложе Ксенофонта. Правда, оно не об­ладало у греков таким ограниченным содержанием, как наше домоводство. Ведь дом богатого грека являлся це­лым рабовладельческим хозяйством, это был своего рода микрокосм античного мира.

Аристотель употреблял слово «экономия» и производ­ное от него «экономика» в этом же смысле. Но, как изве­стно, он сделал несравненно большее, чем ввел термин: он впервые подверг анализу некоторые основные экономиче­ские явления и закономерности тогдашнего общества, стал, по существу, первым экономистом в истории науки.

Начало начал: Аристотель

Летом 336 г. до нашей эры македонский царь Филипп был предательски убит на свадьбе своей дочери. Кто подослал убийц, осталось навсегда неизвестным. Если справедлива версия, что это было делом рук правителей Персии, то ничего более гибельного для себя они не мог­ли придумать: взошедший на престол 20-летний сын Фи­липпа Александр через несколько лет разгромил и на­всегда уничтожил могучую персидскую державу.

Александр был учеником и воспитанником Аристоте­ля, философа из города Стагира. Когда Александр стал царем Македонии, Аристотелю было 48 лет, и слава его уже широко распространилась по всему эллинскому миру. Мы не знаем, что заставило Аристотеля вскоре после этого покинуть Македонию и переселиться в Афины. Во всяком случае, не ссора с Александром: их отношения ис­портились гораздо позже, когда тот из даровитого юноши превратился в подозрительного и капризного владыку мира. Вероятно, Афины влекли Аристотеля как культурный центр античного мира, как город, где жил и умер его учи­тель Платон и где сам Аристотель провел молодые годы.

Как бы то ни было, в 335 или 334 г. Аристотель с же­ной, дочерью и приемным сыном поселился в Афинах. В последующие 10—12 лет, пока Александр завоевывает всю известную древним грекам обитаемую землю, Аристо­тель с поразительной энергией возводит величественное здание науки, завершая и обобщая труды своей жизни. Но ему не была суждена спокойная старость в кругу учеников и друзей. В 323 г. Александр умер, едва достигнув 33 лет. Возмутившиеся против македонского господства афиняне изгнали философа. В качестве предлога было избрано тра­диционное обвинение в оскорблении богов: Аристотель якобы воздавал божеские почести своей покойной жене. Через год он умер в Халкиде, на острове Эвбея.

Аристотель был одним из величайших умов в исто­рии науки. Дошедшие до нас и достоверно известные по тематике его сочинения охватывают все существовавшие в то время области знания. В частности, он был одним из основателей науки о человеческом обществе — социоло­гии, в рамках которой у него и рассматриваются экономи­ческие вопросы. Социологические сочинения Аристотеля возникли в период его последнего пребывания в Афинах. Это прежде всего «Никомахова этика» (названная так по­томками по имени сына философа, Никомаха) и «Полити­ка» — трактат об устройстве государства.

Как в естественных, так и в общественных науках, Аристотель был ученым «нового типа». Он создавал теории и строил выводы не на основе абстрактных умозаключений, а всегда опираясь на тщательный анализ фактов. Его «Ис­тория животных» была написана на основе обширных зо­ологических коллекций. Точно так же для своей «Поли­тики» он с группой учеников собрал и обработал материалы о государственном устройстве и законах 158 эллинских и варварских государств. В подавляющей части это были полисы, города-государства.

Аристотель сохранился в памяти веков мудрым настав­ником, всегда окруженным учениками и помощниками. Во время последнего пребывания в Афинах ему шел ше­стой десяток, и был он, вероятно, энергичным и бодрым человеком. Согласно преданию, Аристотель любил беседо­вать с друзьями и учениками, прогуливаясь в тенистом саду. Его философская школа вошла в историю под на­званием перипатетиков (прогуливающихся).

«Политика» и «Этика» воспринимаются как своего ро­да записи бесед, иногда размышлений вслух. Исследовате­ли находят в них обращения к слушателям (а не к чи­тателям). Стремясь объяснить свою мысль, Аристотель не­редко возвращается к ней снова, заходит, так сказать, с другого бока, отвечает на различные вопросы слушателей.

Аристотель был сыном своего времени. Рабство пред­ставлялось ему естественным и закономерным, раба он считал говорящим орудием. Более того, в некотором смыс­ле он был консерватором. Ему не нравилось развитие тор­говли и денежных отношений в Греции его времени. Идеа­лом для него было небольшое земледельческое хозяйство (в котором работают, разумеется, рабы). Это хозяйство должно обеспечивать себя почти всем необходимым, а немногое недостающее можно получить путем «справедли­вого обмена» с соседями.

Заслуга Аристотеля-экономиста состоит, однако, в том, что он первым установил некоторые категории политиче­ской экономии и в известной мере показал их взаимо­связь. Если мы сравним собранную из фрагментов «экономическую систему» Аристотеля с пятью первыми глава­ми «Богатства народов» Адама Смита и с первым разде­лом первого тома «Капитала» К. Маркса, мы обнаружим поразительную преемственность мысли. Она поднимается на новую ступень, опираясь на предыдущие. В, И. Ленин писал, что стремление найти закон образования и измене­ния цен (т. е. закон стоимости) проходит от Аристотеля через всю классическую политическую экономию к Мар­ксу1.

Вот Аристотель устанавливает две стороны товара — потребительную и меновую стоимость и анализирует про­цесс обмена. Он ставит тот самый вопрос, который будет всегда волновать политическую экономию: чем определя­ются соотношения обмена, или меновые стоимости, или, наконец, цены — их денежное выражение. Ответа на этот вопрос он не знает, вернее, он останавливается перед от­ветом и как бы нехотя, поневоле уходит в сторону. Но он в общем правильно высказывает разумные соображения о происхождении и функциях денег и, наконец, по-своему выражает мысль об их превращении в капитал — в день­ги, порождающие новые деньги.

Таков — со всевозможными отклонениями, неясностя­ми, повторениями — путь научного анализа, проделанно­го великим эллином.

Научное наследие Аристотеля всегда было предметом борьбы. Много столетий его философские, естественнона­учные и социальные идеи, превращенные в жесткую дог­му, в нерушимый канон, использовались христианской церковью, псевдоучеными схоластами и политическими реакционерами в борьбе против всего нового и прогрессив­ного. С другой стороны, и люди Возрождения, революцио­неры в науке, опирались на освобожденные от догм идеи Аристотеля. Борьба за Аристотеля продолжается и теперь. Это касается и его экономического учения.

Прочтите внимательно две выдержки, в которых дает­ся оценка экономических взглядов великого грека. Первая оценка принадлежит марксисту, советскому ученому Ф. Я. Полянскому. Вторая — автору одного из буржуаз­ных курсов истории экономической мысли, американскому профессору Дж. Ф. Беллу.

Полянский

«…Аристотель далек был от субъективистских представлений о стоимости и скорее склонялся к объективному истолкованию последней. Во всяком случае общественная необходимость возмещения издержек производства ему, видимо была ясна. Правда, состав издержек им не расшифровывался и этим вопросом он не интересовался. Однако в их составе труду отводилось, вероятно, большое место»2.

Белл

«Аристотель считал стоимость субъективной, зависящей от полезности товара. Обмен покоится на потребностях людей… Когда обмен справедлив, он покоится на равенстве потребностей, а не на издержках в смысле в смысле затрат труда»3.

Нетрудно видеть, что эти оценки диаметрально проти­воположны. Речь в обеих цитатах идет о стоимости, этой основной категории политической экономии, с которой мы будем дальше сталкиваться постоянно.

Важнейшую часть экономического учения марксизма составляет трудовая теория стоимости, развитая Марксом на базе критического анализа буржуазной классической политической экономии. Суть этой теории состоит в том, что все товары имеют одно коренное общее свойство: все они продукты человеческого труда. Количество этого тру­да и определяет стоимость товара. Если на изготовление топора необходимо затратить 5 рабочих часов, а на изго­товление глиняного горшка — 1 час, то при прочих равных условиях стоимость топора будет в 5 раз больше, чем стоимость горшка. Это проявится в том факте, что топор будет, как правило, обмениваться на 5 горшков: такова его меновая стоимость, выраженная в горшках. Она может (быть выражена и в мясе, и в ткани, и в любом другом товаре, а в конечном счете — в деньгах, т. е. в известном количестве серебра или золота. Меновая стоимость товара, выраженная в деньгах, есть цена.

Очень важное значение имеет понимание труда, соз­дающего стоимость. Чтобы труд производителя топоров был сравним, сопоставим с трудом горшечника, он дол­жен рассматриваться не как конкретный вид труда данной профессии, а лишь как затрата в течение определенного времени мускульной и умственной энергии человека — как абстрактный труд, независимо от его конкретной формы. Потребительная стоимость (полезность) товара является, конечно, необходимым условием того, чтобы товар имел стоимость, но она не может быть источником стоимости.

Таким образом, стоимость объективна, она существует независимо от ощущений человека, от того, как он субъ­ективно оценивает полезность товара. Далее, стоимость имеет общественный характер, она определяется не отно­шением человека к предмету, к вещи, а отношением ме­жду людьми, создающими товары своим трудом и обмени­вающими эти товары между собой.

В противовес этой теории буржуазная политическая экономия нашего времени за основу стоимости (вернее, меновой стоимости, ибо стоимость как самостоятельную категорию она отвергает) принимает субъективную полезность обмениваемых товаров. Меновая стоимость товара выводится из интенсивности желания потребителя и из наличного рыночного запаса данного товара. Она стано­вится тем самым величиной случайной, «конъюнктурной». Поскольку проблема стоимости уводится в сферу индивидуальных оценок, стоимость здесь теряет общественный характер, перестает быть отношением между людьми.

Читатель может спросить: не идет ли здесь речь о схо­ластических тонкостях? Надо сказать, что некоторые весь­ма искушенные люди на Западе, считающие себя социали­стами, порой говорят, что спор этот устарел, что его пора просто снять.

Но теория стоимости важна не только сама по себе. Необходимым выводом из трудовой теории стоимости яв­ляется теория прибавочной стоимости, объясняющая меха­низм эксплуатации рабочего класса капиталистами. На­против, субъективная теория стоимости и все связанные с ней представления буржуазной политической экономии в принципе исключают эксплуатацию и классовые проти­воречия.

Вот почему идет спор, которому ни много, ни мало 2400 лет: был ли Аристотель отдаленным провозвестником тру­довой теории стоимости или он предок теорий, выводя­щих меновую стоимость из полезности? Спор этот возмо­жен по той причине, что Аристотель не создал и не мог создать сколько-нибудь полную теорию стоимости.

Он видит в обмене уравнение товарных стоимостей и упорно ищет какую-то общую основу уравнения. Уже это было проявлением исключительной глубины мысли и по­служило исходным пунктом для дальнейшего экономического анализа через много веков после Аристотеля. У него есть высказывания, напоминающие какой-то крайне примитивный вариант трудовой теории стоимости. На них, очевидно, и опирается Ф. Я. Полянский в приведенной выше цитате. Но может быть, даже важнее этого именно то ощущение проблемы стоимости, которое видно, например, в таком отрывке из «Никомаховой этики»:

«Действительно, не из двух врачей образуется общество, но из врача и земледельца, и вообще из людей не одинаковых и не равных. Но таких-то людей и должно при­равнять. Поэтому все, что подвергается обмену, должно быть как-то сравнимо... Итак, нужно, чтобы все измеря­лось чем-то одним... Итак, расплата будет иметь место, ко­гда будет найдено уравнение, чтобы продукт сапожника относился к продукту земледельца, как земледелец отно­сится к сапожнику»1.

Здесь в зачаточной форме содержится понимание сто­имости как общественного отношения между людьми, про­изводящими разные по своей потребительной стоимости товары. Казалось бы, остается один шаг к выводу, что в обмене своих продуктов земледелец и сапожник относят­ся друг к другу лишь так, как определенные количества труда, рабочего времени, необходимого для производства мешка зерна и пары обуви. Но этого вывода Аристотель не делает.

Он не мог сделать такой вывод хотя бы потому, что жил в античном рабовладельческом обществе, которому была по самой его природе чужда идея равенства, равно­значности всех видов труда. Физический труд презирался и считался уделом рабов. Хотя в Греции были и свобод­ные ремесленники и земледельцы, Аристотель каким-то странным образом «не замечал» их, когда дело доходило до толкования общественного труда.

Однако, лишь потерпев неудачу в своих попытках про­никнуть за покров формы стоимости (меновой стоимости), Аристотель, точно со вздохом сожаления, обращается за объяснением загадки к поверхностному факту качественного различия полезностей товаров. Поскольку он, очевидно, чувствует тривиальность такого утверждения (смысл его примерно таков: «Мы меняемся потому, что мне нужен твой товар, а тебе — мой») и к тому же его количе­ственную неопределенность, он заявляет, что сравнимыми товары делают деньги: «Итак, нужно, чтобы все измеря­лось чем-то одним... Этим одним является, на самом деле, потребность, которая для всего является связующей ост новой... В качестве же замены потребности, по соглаше­нию (менаду людьми), возникла монета...»2.

Это принципиально иная позиция, которая делает воз­можными утверждения вроде приведенной выше цитаты из книги Дж. Ф. Белла.

Экономика и хрематистика

Важное значение имеет еще одно до­стижение Аристотеля — знаменитое противопоставление им экономики и и тем самым первая в истории науки по­пытка анализа капитала. Правда, со словами ему не повезло: слово «экономика» он не вводил заново, но оно вошло во БСе языки; напротив, придуманное им слово «хрематистик» (от греческого «хрема» — имущество, владе­ние) не привилось. Но дело не в этом.

Мы уже видели, что идеалом Аристотеля было полуна­туральное рабовладельческое хозяйство. Проблемы тако­го хозяйства он и обозначал (как и Ксенофонт) словом «экономика». Для Аристотеля экономика — это естествен­ная хозяйственная деятельность, связанная с производст­вом продуктов, потребительных стоимостей. Она включает и обмен, однако опять-таки лишь в рамках, необходимых для удовлетворения личных потребностей. Пределы этой деятельности тоже естественны: это разумное личное по­требление, человека.

Что же такое хрематистика? Это «искусство наживать состояние», т. е. деятельность, направленная на извлече­ние прибыли, на накопление богатства, особенно в форме денег. Иначе говоря, хрематистика — это «искусство» вло­жения и накопления капитала.

Промышленный капитал отсутствовал в античном ми­ре, но немалую роль уже играл торговый и денежный (ростовщический) капитал. Его и изображал Аристотель: «...в искусстве наживать состояние, поскольку оно сказы­вается в торговой деятельности, никогда не бывает преде­ла в достижении цели, так как целью-то здесь оказывает­ся беспредельное богатство и обладание деньгами... Все, занимающиеся денежными оборотами, стремятся увели­чить свои капиталы до бесконечности»1.
Аристотель считал все это противоестественным, но он был достаточно реалистичен, чтобы видеть невозможность чистой «экономики»: к сожалению, из экономики непре­рывно вырастает хрематистика. Это — правильное наблю­дение: мы сказали бы, что из хозяйства, где продукты производятся как товары — для обмена, неизбежно выра­стают капиталистические отношения.
Необычайную трансформацию претерпела идея Ари­стотеля о естественности экономики и противоестествен­ности хрематистики. В средние века ученые-схоласты вслед за Аристотелем осуждали ростовщичество, а отчасти и торговлю, как «противоестественный» способ обогаще­ния. Но с развитием капитализма все формы обогащения стали казаться естественными, допускаемыми «естествен­ным правом». На этой основе в XVII и XVIII вв. в соци­ально-экономической мысли возникла фигура homo оесоnomicus — экономического человека, мотивы всех дейст­вий которого могут быть сведены к стремлению обогащать­ся. Адам Смит объявил, что экономический человек, стре­мясь к своей выгоде, одновременно действует на пользу общества, и так вырастает лучший из известных Смиту миров — буржуазный мир. Для Аристотеля выражение homo oeconomicus могло бы означать нечто прямо проти­воположное — человека, стремящегося к удовлетворению своих разумных потребностей, отнюдь не беспредельных. А эту гипотетическую фигуру без плоти и крови — героя экономических сочинений времен Смита, ему, очевидно, пришлось бы назвать homo chrematisticus.
Оставляя великого эллина, мы должны перенестись почти на 2 тыс. лет вперед — в Западную Европу конца XVI — начала XVII в. Это не значит, конечно, что 20 ве­ков прошли для экономической мысли без следа. Эллинистические философы развивали некоторые идеи Аристо­теля. Римские авторы много писали по предмету, который мы называем экономикой сельского хозяйства. Под рели­гиозной оболочкой, в которую оделась наука в средние ве­ка, порой скрывались своеобразные экономические идеи. Комментируя Аристотеля, схоласты развивали концепцию «справедливой цены». Обо всем этом можно прочитать в любом курсе истории экономической мысли. Но эпоха распада рабовладельческого строя, созревания и господст­ва феодализма не способствовала развитию экономической науки. Политическая экономия как самостоятельная нау­ка возникает лишь в мануфактурный период развития ка­питализма, когда в недрах феодального строя складывают­ся уже значительные элементы капиталистического про­изводства и буржуазных отношений.
Наука получает имя
Человека, который впервые ввел в социально-экономическую литературу термин политическая экономия, звали Антуан Монкретьен, сьер де Ваттевиль. Он был не­богатым французским дворянином времен Генриха IV и Людовика XIII. Жизнь Монкретьена наполнена приклю­чениями, достойными д'Артаньяна. Поэт, дуэлянт, изгнанник, приближенный короля, мятежник и государственный преступник, он кончил жизнь под ударами шпаг и в дыму пистолетных выстрелов, попав в засаду, устроенную врагами. Впрочем, такой конец был для мятежника удачей, потому что, будь он захвачен живым, не миновать бы ему пыток и позорной казни. Даже его тело по приговору су­да было подвергнуто поруганию: кости раздроблены железом, труп сожжен и пепел развеян по ветру. Монкретьен
был одним из руководителей восстания французских протестантов (гугенотов) против короля и католической церк­ви. Погиб он в 1621 г. в возрасте 45 или 46 лет, а его «Трактат политической экономии» вышел в 1615 г. в Руане. Неудивительно, что «Трактат» был предан забве­нию, а имя Монкретьена смешано с грязью. К сожалению, случилось так, что главным источником биографических данных о нем являются пристрастные и прямо клеветни­ческие отзывы его недоброжелателей. Эти отзывы несут на себе печать жестокой политической и религиозной борьбы. Монкретьена честили разбойником с большой дороги, фальшивомонетчиком, низким корыстолюбцем, ко­торый якобы перешел в протестантскую религию только
ради того, чтобы жениться на богатой вдове-гугенотке.
Прошло почти 300 лет, прежде чем доброе имя Мон­кретьена было восстановлено, а почетное место в исто­рии экономической и политической мысли прочно закреп­лено за ним. Теперь ясно, что его трагическая судьба не случайна. Участие в одном из гугенотских мятежей, кото­рые были в известной мере формой классовой борьбы бесправной французской буржуазии против феодально-абсо­лютистского строя, оказалось закономерным исходом жиз­ни этого простолюдина по рождению (отец его был аптекарь), дворянина по случаю, гуманиста и воина по призванию.
Получив хорошее для своего времени образование, Монкретьен в 20 лет решил сделаться писателем и опуб­ликовал трагедию в стихах на античный сюжет. За ней последовало несколько других драматических и поэтичес­ких произведений. Известно также, что он сочинял «Ис­торию Нормандии». В 1605 г., конца Монкретьен был уже известным писателем, он был вынужден бежать в Англию после дуэли, которая закончилась смертью про­тивника.
Четырехлетнее пребывание в Англии сыграло в его жизни такую же роль, как через несколько десятилетий в жизни Петти — пребывание в Голландии: он увидел стра­ну с более развитым хозяйством и более развитыми бур­жуазными отношениями. Монкретьен начинает живо интересоваться торговлей, ремеслами, Экономической полити­кой. Глядя на английские порядки, они мысленно примеря­ет их к Франции. Возможно, для его дальнейшей судьбы имело значение то обстоятельство, что в Англии он встре­тил много французских эмигрантов-гугенотов. Большинст­во из них были ремесленники, многие весьма искусные Монкретьен увидел, что их труд и мастерство принесли Англии немалую выгоду, а Франция, понудив их к эми­грации, понесла большую потерю.
Во Францию Монкретьен вернулся убежденным сторонником развития национальной промышленности и тор­говли, защитником интересов третьего сословия. Свои но­вые идеи он начал осуществлять на практике. Женившись на богатой вдове, он основал мастерскую скобяного товара и стал сбывать свой товар в Париже, где у него был свой склад. Но главным его занятием была работа над «Трактатом». Несмотря на громкое название, он писал сугубо практическое сочинение, в котором пытался убедить пра­вительство в необходимости всестороннего покровительст­ва французским промышленникам и купцам. Монкретьен выступает за таможенный протекционизм  высокие пош­лины на иностранные товары, чтобы их ввоз не мешал национальному производству. Он прославляет труд и поет необычную для своего времени хвалу классу, который он считал главным создателем богатства страны: «Добрые и славные ремесленники чрезвычайно полезны для своей страны; я осмелюсь сказать, что они необходимы и должны пользоваться почтением»1.
Монкретьен был одним из видных представителей мер­кантилизма, о котором пойдет речь в следующей главе. Он мыслил хозяйство страны прежде всего как объект госу­дарственного управления. Источником богатства страны и государства (короля) он считал прежде всего внешнюю торговлю, особенно вывоз промышленных и ремесленных изделий.
Свой труд, который он посвятил молодому королю Лю­довику XIII и королеве-матери, Монкретьен сразу после выхода в свет представил хранителю государственной пе­чати (министру финансов). По-видимому, верноподданни­ческая по форме, книга была сначала принята при дворе неплохо. Автор ее стал играть известную роль как своего рода экономический советник, а в 1617 г. занял пост гра­доначальника в городе Шатильон-на-Луаре. Вероятно, в это время он получил дворянство. Когда Монкретьен пе­решел в протестантство и как он оказался в рядах повстанцев-гугенотов, неизвестно. Возможно, он разочаровал­ся в надеждах на активное и реальное осуществление его проектов королевским правительством и был возмущен, видя, что оно вместо этого раздувает пожар новой религи­озной войны. Может быть, он пришел к выводу, что сложившимся у него принципам больше соответствует про­тестантизм, и, будучи человеком решительным и смелым, поднял за него оружие.
Но вернемся к «Трактату политической экономии». По­чему Монкретьен так назвал свое сочинение и была ли в этом какая-нибудь особая заслуга? Едва ли. Меньше всего он думал, что дает название новой науке. Такое или по­добное сочетание слов, так сказать, носилось в воздухе — в воздухе эпохи Возрождения, когда воскрешались, пере­осмысливались и получали новую жизнь многие идеи и понятия античной культуры. Как всякий хорошо образо­ванный человек своего времени, Монкретьен знал гречес­кий и латинский языки, читал древних авторов. В «Трак­тате», следуя духу времени, он то и дело ссылается на них. Несомненно, ему было известно, какой смысл слова эко­номия и экономика имели у Ксенофонта и Аристотеля У писателей XVII в. эти слова по-прежнему означали еще домоводство, управление семьей и личным хозяйством Немного позже Монкретьена один англичанин опублико­вал книгу под названием «Наблюдения и советы экономи­ческие». Автор определял экономию как «искусство хоро­шего управления домом и состоянием» и занимался, например, такой проблемой, как выбор джентльменом под­ходящей жены. Согласно его «экономическому» совету, сле­дует выбирать в супруги даму, которая «будет столь же полезной днем, сколь приятной ночью».
Очевидно, это была не совсем та экономия, которая ин­тересовала Монкретьена. Все его помыслы были направ­лены именно на процветание хозяйства как государствен­ной, национальной общности. Конечно, речь шла не о том государстве какое знал и изображал Аристотель, но дела этого государства оставались делами политическими. Не удивительно, что перед словом экономная он поставил оп­ределение политическая.
Добрых 150 лет после Монкретьена политическая эко­номия рассматривалась преимущественно как наука о го­сударственном хозяйстве, об экономике национальных го­сударств, управляемых, как правило, абсолютными монар­хами. Только при Адаме Смите, с создающем классической школы буржуазной политической экономии, ее характер изменился и она стала превращаться а науку о законах хозяйства вообще, в частности об экономических отноше­ниях классов. Немцу Фридриху Листу, ярому национа­листу в экономике, чтобы подчеркнуть, свое отличие от космополитической всеобщности классической школы пришлось уже в 40-х годах XIX в. назвать свое сочинение «Национальная система политической экономии». Если бы он написал просто «политическая экономия» его бы уже не поняли так, как двумя столетиями раньше поняли Монкретьена.
Главная заслуга Монкретьена, конечно, не в том, что он дал своей книге такой удачный титульный лист. Это было одно из первых во Франции и в Европе сочинений, специально посвященное экономическим проблемам. В нем выделялся и ограничивался особый предмет исследования, отличный от предмета других общественных наук.
Политическая экономия и экономика
В 1964 г. в переводе на русский зык вышла книга американского экономиста П. Самуэльсона «Экономика. Вводный курс». В предисловии от редакции говорится, что «Экономика» Самуэльсона является в настоящее время самым распространенным буржуазным учебником политической экономии. Книга выдержала в США только с 1948 по 1961 г. пять изданий,
автор — влиятельное лицо в определении экономической
политики США.
Хотя эта книга представляет сама по себе интерес (и мы еще будем к ней обращаться), сейчас для нас важно другое. Если это курс политической экономии, то почему он так не называется? Что это, небрежность издательства и редакторов? И есть ли здесь вообще вопрос, может быть, эти понятия равнозначны? Попробуем разобраться. Мы увидим, что речь здесь идет не только о словах.
Начнем с того, что заглянем в словарь иностранных слов. Там говорится, что в современном русском языке слово «экономика» имеет два смысла. В первом смысле (совокупность производственных отношений) мы его уже не раз употребляли. Во втором смысле это «обозначение науки, изучающей данную совокупность производственных отношений».
Однако термины экономика и политическая экономия не следует считать равнозначными. В настоящее время термин экономика в смысле отрасли знания понимают ско­рее как экономические науки. Наряду с политической эко­номией эти науки включают теперь многообразные отрас­ли знания об экономических процессах. Организация про­изводства, труда, сбыта продукции, финансирования на предприятиях — предмет экономических наук. Это отно­сится как к капиталистическому, так и к социалистическо­му хозяйству. Как известно, в рамках больших капитали­стических концернов осуществляется капиталистическое планирование, а его методы и формы представляют опять-таки предмет экономической науки. Государственно-моно­полистическое регулирование хозяйства, без которого не­мыслим современный капитализм, также нуждается в фун­даменте объективных знаний о хозяйстве в его совокупно­сти и по отдельным отраслям. Увеличиваются, таким образом, практические функции экономических наук.
Читатель хорошо знает, что и в нашей жизни профес­сия экономиста теперь включает весьма разнородные функции, начиная от очень конкретной, инженерно-эко­номической или планово-экономической работы и кончая сугубо идеологической деятельностью по преподаванию и пропаганде марксистско-ленинской политической эконо­мии.
Все это можно объяснить сложностью самого понятия производственных отношений. Одни их формы носят наи­более общий, социальный характер. Это собственно пред­мет политической экономии. Другие рассматривают более конкретные формы производственных отношений, непо­средственно связанные с техникой, с производительными силами. Иные технико-экономические проблемы связаны с производственными отношениями лишь сугубо косвенно. Значение конкретных экономических наук будет неизбеж­но возрастать. С их развитием в основном связано внед­рение математики и новейшей счетно-аналитической тех­ники в экономические исследования и в практику управления хозяйством.
Как философия, бывшая когда-то наукой наук и обни­мавшая, по существу, все отрасли знания, стала теперь лишь «одной из многих», так и политическая экономия, обнимавшая ранее все экономические явления, теперь ста­ла только головной в семье экономических наук. Это зако­номерно.
Вернемся в Самуэльсону. Означает ли название книги, что в ней рассматривается более широкий круг вопросов, чем собственно проблематика политической экономии? От­части да. В ней есть элементы бухгалтерского учета, нау­ки об управлении предприятиями, банкового дела и т. п. Вытеснение в английском языке термина political economy термином economics (таково в оригинале название книги) объясняется в известной мере той же причиной — специ­ализацией экономических наук.
Но дело не ограничивается этим. Политическая эконо­мия, какой она вышла из рук Смита и Рикардо, была в своем существе наукой о классовых отношениях людей в буржуазном обществе. Центральной ее проблемой было распределение продукта (или доходов) — проблема соци­альная, и притом социально острая. Уже многие последо­ватели Рикардо пытались смягчить социальную остроту его политической экономии, которая представляла собой высшее достижение классической школы. Но этого было уже недостаточно для буржуазии: ведь одновременно на базе рикардианства возникла политическая экономия Мар­кса, открыто провозгласившая предметом науки общест­венные производственные отношения и сделавшая вывод о закономерности гибели капитализма.
Поэтому в 70-х годах прошлого столетия одновременно в ряде стран появились и укрепились новые экономические концепции, которые на основе отказа от трудовой теории стоимости стремились лишить политическую экономию ее социальной остроты. В центре науки были поставлены некоторые общие принципы, лишенные общественного и ис­торического содержания: принцип убывания субъектив­ной полезности благ при потреблении, принцип экономи­ческого равновесия. По существу, предметом этой политической экономии оказались не столько обществен­ные отношения людей в связи с производством, сколько отношения людей к вещам.
Главной проблемой экономической науки стала «техно­логическая», лишенная социального содержания проблема выбора между альтернативными возможностями использо­вания данного блага, или, как стали говорить, данного фактора производства: труда, капитала, земли. Пробле­ма оптимального использования ограниченных ресурсов несомненно существенна для любого общества и входит в сферу экономических наук. Но она не может целиком оп­ределять предмет политической экономии.
Была провозглашена «социальная нейтральность» по­литической экономки: какое дело такой науке до классов, эксплуатации и классовой борьбы? Но за этим скрывалась новая форма идеологической защиты капитализма. В ру­ках этих экономистов — Джевонса в Англии, Менгера и Визера в Австрии, Вальраса в Швейцарии, Дж. Б. Кларка в США — «старая» политическая экономия превратилась в нечто неузнаваемое. Теперь это был набор абстрактно-логических и математических схем, в основе которых лежит субъективно-психологический подход к экономическим явлениям. Естественно, что этой науке скоро потре­бовалось и другое название. Стали говорить о «чистой экономии», очищенной от всего социального. Термин «политическая экономия», который по буквальному смыс­лу и по традиции имел именно социальное содержание, стал неудобным и стеснительным.
Американский историк экономической мысли Бен Б. Селигмен пишет, что Джевонс «успешно освободил политическую экономию от слова «политическая» и превра­тил экономику в науку, изучающую поведение атомисти­ческих индивидуумов, а не поведение общества в целом»1.
Еще яснее суть происшедшего «переворота» в науке бу­дет видна, если мы процитируем слова другого видного бур­жуазного ученого — француза Эмиля Жамса: «Эти новые классики (так принято в буржуазной литературе называть поименованных выше экономистов.— А. А.) полагали, в частности, что объектом экономической пауки должно быть описание тех механизмов, которые действуют во всех экономических системах, причем надо стремиться не высказывать о них своих суждений. В отношении социаль­ных проблем их основные теории были нейтральны, то есть из них нельзя было извлечь ни одобрения, ни порицания существующих режимов»2. Новые австрийские экономисты «в своих объяснениях стоимости через предельную полез­ность нацеливались, в частности, против марксистской трудовой теории стоимости»3.
В течение следующего столетия буржуазные экономи­сты развивали технику экономического анализа, основан­ного на этих принципах. На них же базируется и книга Самуэльсона. Таким образом, ее русское название «Экономика» отражает также и подход современных буржуазных ученых к методам экономического анализа, имеющий целью выхолостить социальное содержание экономичес­кой науки.
Глава 2
ЗОЛОТОЙ ФЕТИШ И НАУЧНЫЙ АНАЛИЗ: МЕРКАНТИЛИСТЫ
Америка была открыта благодаря погоне европейцев за индийскими пряностями, завоевана и освоена — вслед­ствие их ненасытной жажды золота и серебра. Великие географические открытия были следствием развития тор­гового капитала и в свою очередь в огромной мере способ­ствовали его дальнейшему развитию. Торговый капитал являлся исторически исходной формой капитала. Из этой формы постепенно вырастал капитал промышленный.
Главным направлением экономической политики и эко­номической мысли в XV—XVII вв. (в значительной мере и в XVIII в.) был меркантилизм. Если попытаться пре­дельно кратко выразить его сущность, то она сводится к следующему: в экономической политике — всемерное накопление драгоценных металлов в стране и в государствен­ной казне; в теории — поиски экономических закономерно­стей в сфере обращения (в торговле, в денежном обороте).
«Люди гибнут за металл...» Золотой фетиш сопутствует всему развитию капиталистического строя и является сос­тавной частью буржуазного образа жизни и образа мыс­лей. Но в эпоху преобладания торгового капитала блеск этого идола был особенно ярок. Купить, чтобы продать до­роже,— вот принцип торгового капитала. А разница мыс­лится в форме желтого металла. О том, что эта разница (в конечном счете прибавочная стоимость) может возник­нуть только из производства, только из труда, еще не ду­мают. Продать за границу больше, чем покупается за гра­ницей,— вот верх государственной мудрости меркантили­зма. А разница опять-таки представляется людям, управ­ляющим государством, и людям, мыслящим и пишущим для них, в виде золота (и серебра), плывущего в страну из-за границы. Если в стране будет много денег, все бу­дет хорошо, говорят они.
Первоначальное накопление
Эпоха первоначального накопления представляет собой предысторию буржуазного способа производства, как меркантилизм – предысторию буржуазной политической экономии. Сам термин первоначальное накопление, видимо, впервые употребил Адам Смит: он писал, что условием роста производительности труда на основе развития многих связанных между собой отраслей производства является первоначальное накопление капитала.
Маркс говорит о «так называемом первоначальном на­коплении». Дело в том, что со времен Смита этот термин укоренился в буржуазной науке и приобрел особый, благо­пристойный для буржуазии смысл: «В незапамятные времена существовали, с одной стороны, трудолюбивые и, прежде всего, бережливые разумные избранники и, с дру­гой стороны, ленивые оборванцы, прокучивающие все, что у них было, и даже больше того... Так случилось, что пер­вые накопили богатство, а у последних, в конце концов, ничего не осталось для продажи, кроме их собственной шкуры»1.
Таким образом, весь этот процесс, в итоге которого в обществе выделились классы капиталистов и наемных ра­бочих и возникли условия для быстрого развития капита­лизма, изображался буржуазными учеными, современными Марксу, как экономическая идиллия. В ней царят право и справедливость, вознаграждение за труд и наказание за лень и расточительство.
Ничто не может быть дальше от истины. Конечно, пер­воначальное накопление капитала — это реальный истори­ческий процесс. Но проходил он в действительности в ходе жестокой классовой борьбы, был связан с угнетением, с на­силием и обманом.
Это не было результатом чьей-то злой воли, «искон­ной» склонности людей к насилию и т. п. Нет, в ходе пер­воначального накопления только пробивала себе дорогу объективная историческая закономерность. Более того, этот процесс был по своей сущности прогрессивен, он вел общество вперед. Эпоха первоначального накопления — эпоха относительно быстрого увеличения производства, роста промышленных и торговых городов, развития науки и техники. Это эпоха Возрождения, которая несла с собой расцвет культуры и искусства после тысячелетнего застоя.
Но в свою очередь и наука, и культура могли быстро развиваться в эту эпоху потому, что происходила ломка старых феодальных общественных отношений, их место занимали новые, буржуазные отношения. Не могло быть и речи об идиллии, когда происходило превращение миллио­нов мелких хозяев, частью еще полукрепостных, частью уже свободных земельных собственников, в городских и сельских пролетариев. Не могло быть и речи об идиллии, когда формировался класс капиталистов-эксплуататоров, религией которых были деньги.
В XVI в. в ряде стран Западной Европы — в Англии, во Франции, в Испании — сложились централизованные на­циональные государства с сильной королевской властью. В ходе вековой борьбы она одолела своеволие баронов и подчинила их себе. Феодальные дружины были распуще­ны, воины и челядь феодалов оказались «без работы». Если эти люди не хотели идти в батраки, они шли в ар­мию и флот, отправлялись в колонии в надежде на сказоч­ные богатства Америки или Ост-Индии. Но если в батраках они обогащали фермеров и помещиков, то, уходя за море, они чаще всего обогащали купцов, плантаторов, су­довладельцев. Немногие «выходили в люди», богатели и сами превращались в купцов или плантаторов. Иным крупным состояниям положило начало пиратство, прямой раз­бой.
Города, ремесленная и торговая буржуазия были союз­никами и опорой королей в их борьбе с баронами. Города давали королевской власти деньги и оружие, а иногда и людей для этой борьбы. Да и само передвижение центров хозяйственной жизни в города подрывало власть и влия­ние феодалов. Но буржуазия в свою очередь требовала от государственной власти поддержки ее интересов против феодалов, против «черни» и против иностранных конкурентов. И государство оказывало ей эту поддержку. Торго­вые компании и ремесленные корпорации получали от ко­ролей разные привилегии и монополии. Издавались зако­ны, которые под страхом жестоких наказаний заставляли бедняков работать на предпринимателей, устанавливали максимум заработной платы. В интересах городской, осо­бенно торговой, буржуазии проводилась экономическая политика меркантилизма. Во многих случаях меркантилист­ские мероприятия соответствовали и интересам дворянст­ва, поскольку его доходы были так или иначе связаны с торгово-предпринимательской деятельностью.
Началом, исходным пунктом всякого предпринимательства являются деньги, которые превращаются в денежный капитал, когда владелец нанимает на них рабочих, поку­пает товары для обработки или перепродажи. Этот факт лежит в основе меркантилизма, сутью и целью которого было привлечение в страну денег — драгоценных металлов.
В эпоху раннего меркантилизма эти мероприятия были примитивны. Иностранных купцов принуждали расходовать на месте всю выручку от продажи их товаров в преде­лах данной страны и даже назначали для этого особых «надзирателей», иногда тайных. Вывоз золота и серебра за границу просто запрещался.
Позже — в XVII и XVIII вв.— государства Европы пе­решли к более гибкой и конструктивной политике. Правители и их советники поняли, что самый надежный способ привлечь в страну деньги — развивать производство экспортных товаров и добиваться превышения вывоза над ввозом. Поэтому государственная власть стала насаждать промышленное производство, покровительствовать ману­фактурам и основывать их. Так было и при Людовике XIV во Франции, и при Петре I в России. В Англии государство не строило свои мануфактуры, но оказывало всевозмож­ную поддержку купцам и промышленникам.
Этим двум стадиям в политике меркантилизма соответ­ствуют и две стадии в развитии его экономической теории. Ранний меркантилизм, который называют также монетар­ной системой, не шел дальше разработки административных мероприятий для удержания денег в стране. Развитый меркантилизм ищет источники обогащения нации не в примитивном накоплении сокровищ, а в развитии внешней торговли и активном торговом балансе (превышении экс­порта над импортом). Ему уже чужд «административный восторг» предшественников. Представители развитого мер­кантилизма одобряют лишь такое вмешательство государ­ства, которое, по их представлению, соответствует принци­пам естественного права. Философия естественного права оказала важнейшее влияние на развитие политической экономии в XVII—XVIII вв. В известной мере сама эта наука развивалась в рамках идей естественного права. Эти идеи, ведущие свое происхождение от Аристотеля и дру­гих античных мыслителей, получили в новое время и но­вое содержание. Философы естественного права выводили свои теории из абстрактной «природы человека» и его «природных» прав. Поскольку эти права во многом проти­воречили светскому и церковному деспотизму средневе­ковья, философия естественного права содержала важные прогрессивные элементы. Гуманисты эпохи Возрождения стояли на позициях естественного права.
Обращаясь к государству, философы и следовавшие по их стопам теоретики меркантилизма рассматривали его как организацию, способную обеспечить природные права человека, в число которых входили собственность и без­опасность. Социальный смысл этих теорий состоял в том, что государство должно обеспечивать условия для роста буржуазного богатства.
Связь экономических теорий с естественным правом впоследствии перешла из меркантилизма в классическую политическую экономию. Однако характер этой связи из­менился, поскольку в период развития классической шко­лы (физиократы во Франции, смитианство в Англии) бур­жуазия уже меньше нуждалась в опеке государства и, бо­лее того, выступала против чрезмерного государственного вмешательства в хозяйство.
Томас Ман: обыкновенный меркантилист
Англичане называют Лондон the Great Wen, т.е. Большой Зоб, Большая Шишка. Как колоссальный на­рост, висит Лондон, который несколько столетий был величайшим городом мира, на ленточке Темзы, и тысячи видимых и невидимых нитей расходятся от него.
Для истории политической экономии Лондон — особый город. Мировой торгово-финансовый центр был самым подходящим местом для зарождения и развития этой на­уки. В Лондоне были изданы памфлеты Петти, и его жизнь не менее тесно связана с ним, чем с Ирландией. Через 100 лет в Лондоне вышла в свет книга Адама Смита «Богат­ство народов». Подлинным продуктом Лондона, его кипу­чей деловой, политической и научной жизни, был Давид Рикардо. И в Лондоне больше половины жизни прожил Карл Маркс. Там был написан «Капитал».
Томас Ман, характерный выразитель идей самого яркого — английского меркантилизма, родился в 1571 г. Он был коренным лондонцем, так сказать, не только в геогра­фическом, но и в социальном смысле: типичным и влия­тельным членом могущественной буржуазной корпорации, называемой Лондонское Сити. В течение многих веков Сити было цитаделью английской буржуазии — сильной, богатой и дальновидной. Короли уже в XVI в. чувствовали свою зависимость от Сити и стремились жить в согласии с ним.
Ман происходил из старой семьи ремесленников и тор­говцев. Его дед был чеканщиком на лондонском монетном дворе, а отец вел торговлю шелком и бархатом. В отличие от своего французского современника Монкретьена, Ман не писал трагедий, не дрался на дуэлях и не участвовал в мятежах. Он прожил жизнь спокойно и с достоинством, как честный делец и умный человек.
Рано потеряв отца, Томас Ман был воспитан в семье отчима, богатого купца и одного из основателей Ост-Инд­ской торговой компании, которая возникла в 1600 г. как ответвление более старой Левантской компании, торговав­шей со странами Средиземного моря. Пройдя обучение в лавке и конторе отчима, он начал лет восемнадцати или двадцати службу в Левантской компании и несколько лет провел в Италии, ездил в Турцию и страны Леванта.
Ман быстро разбогател и приобрел солидную репута­цию. Достоверно известно, что в 1612 г. Ман живет в Лон­доне, так как в этом году он женится на дочери богатого нетитулованного дворянина и поселяется своим домом в приходе святой Елены в районе Бишопсгейт. В 1615 г. он впервые избирается в совет директоров Ост-Индской ком­пании и вскоре становится искуснейшим и активнейшим защитником ее интересов в парламенте и в печати. Но Ман осторожен и не слишком честолюбив: он отклоняет предложение занять пост заместителя управляющего компа­нией, отказывается от поездки в Индию в качестве инспек­тора факторий компании. Путешествие в Индию в те вре­мена длилось не менее трех-четырех месяцев в один конец и было сопряжено с немалыми опасностями: бури, болез­ни, пираты...
Зато Ман — один из самых видных людей и в Сити и в Вестминстере. В 1623 г. публицист и писатель по экономи­ческим вопросам Мисселден дает ему такую аттестацию: «Его познания об ост-индской торговле, его суждения о торговле вообще, его усердные труды на родине и опыт за границей — все это украсило его такими достоинствами, какие можно только желать в каждом человеке, но какие нелегко найти в эти времена среди купцов».
Допуская возможность преувеличения и лести, мы мо­жем все же не сомневаться, что Man был отнюдь не зау­рядным купцом. Как сказал один из новых исследователей, это был стратег торговли. (Слово «торговля», кстати, в XVII и XVIII вв. у англичан, по существу, равнозначно слову «экономика»).
Зрелость Мана приходится на эпоху двух первых коро­лей из династии Стюартов. В 1603 г., после почти полуве­кового царствования, умерла бездетная королева Елизаве­та. Когда она вступала на престол, Англия была изолиро­ванным островным государством, раздираемым религиоз­ными и политическими распрями. К моменту ее смерти Англия стала мировой державой с мощным флотом и об­ширной торговлей. Век Елизаветы был отмечен большим культурным подъемом. Взошедший на английский трон сын казненной шотландской королевы Марии Стюарт Иа­ков (Джемс) I боялся Сити и нуждался в нем. Он хотел править как абсолютный монарх, но деньги были у парла­мента и у лондонских купцов. Возникшие в начале 20-х го­дов финансовые и торговые трудности заставили короля и его министров призвать на совет экспертов из Сити: была образована специальная государственная комиссия по тор­говле. В 1622 г. в нее вошел Томас Ман. Он был влиятель­ным и активным членом этого совещательного органа.
В потоке памфлетов и петиций, в дискуссиях, которые велись в комиссии по торговле, в 20-х годах XVII в. были выработаны основные принципы экономической политики английского меркантилизма, проводившиеся в жизнь вплоть до конца столетия. Вывоз сырья (особенно шер­сти) запрещался, а вывоз готовых изделий поощрялся, в том числе путем государственных субсидий. Англия захва­тывала все новые и новые колонии, которые давали про­мышленникам дешевое сырье, купцам — прибыли от транзитной и посреднической торговли сахаром, шелком, пря­ностями, табаком. Доступ иностранных промышленных товаров в Англию ограничивался высокими ввозными по­шлинами, что ослабляло конкуренцию и содействовало росту отечественных мануфактур (политика протекциони­зма). Огромное внимание уделялось флоту, который должен был перевозить во всем мире грузы и защищать анг­лийскую торговлю. Важнейшей целью этих мероприятий было увеличение притока драгоценных металлов в страну. Но в отличие от Испании, куда золото и серебро шло пря­мо из рудников Америки, в Англии политика привлечения денег оказалась благотворной, ибо средством этой поли­тики было развитие промышленности, флота и торговли.
Между тем над монархией Стюартов собиралась гроза. Сын Иакова I — недальновидный и упрямый Карл (Чарлз) I восстановил против себя буржуазию, которая опиралась на недовольство широких народных масс. В 1640 г., за год до смерти Мана, собрался парламент, ко­торый открыто выступил против короля. Завязалась борь­ба. Началась английская буржуазная революция. Через девять лет Карл был казнен.
Нам неизвестны политические взгляды старого Мана, который не дожил до разворота революционных событий. Но в свое время он выступал против полного абсолюти­зма, за ограничение власти короны, в частности в налого­вой области. Едва ли он, однако, одобрил бы казнь короля. Под конец жизни Ман был очень богат. Он купил значи­тельные земельные поместья и был известен в Лондоне как человек, способный дать крупную ссуду наличными деньгами.
От Мана осталось два небольших сочинения, вошед­ших, говоря высоким слогом, в золотой фонд экономиче­ской литературы. Судьба их не совсем обычна. Первое из этих сочинений было озаглавлено «Рассуждение о торговле Англии с Ост-Индией, содержащее ответ на различные возражения, которые обычно делаются против нее» и вы­шло в 1621 г. под инициалами Т. М. Это полемическое сочинение направлено против критиков Ост-Индской компании, стоявших на позициях старого примитивного меркантилизма (монетарной системы) и утверждавших, что oперации компании наносят Англии ущерб, поскольку компа­ния вывозит серебро для закупки индийских товаров и это серебро безвозвратно теряется Англией. Деловито, с циф­рами и фактами в руках Ман опровергал это мнение, до­казывая, что серебро отнюдь не пропадает, а возвращается в Англию с большим приращением: товары, привозимые на кораблях компании, иначе пришлось бы закупать втри­дорога у турок и левантийцев; кроме того, значительная часть их перепродается в другие страны Европы на серебро и золото. Значение этого памфлета для истории эко­номической мысли состоит, конечно, не просто в защите интересов Ост-Индской компании, а в том, что здесь впер­вые были систематически изложены доводы зрелого мер­кантилизма1.
В еще большей мере слава Мана покоится на второй его книге, заглавие которой, как писал еще Адам Смит, само выражает основную идею: «Богатство Англии во внешней торговле, или Баланс нашей внешней торговли как регу­лятор нашего богатства». Это сочинение было издано лишь в 1664 г., почти через четверть века после его смерти. Дол­гие годы революции, гражданских войн и республики оно пролежало в ларце с бумагами и документами, унаследо­ванными сыном Мана вместе с недвижимым и движимым имуществом отца. Реставрация Стюартов в 1660 г. и ожив­ление экономических дискуссий побудили 50-летнего бога­того купца и землевладельца издать книгу и напомнить публике и властям уже изрядно забытое имя Томаса Мана.
Как говорит Маркс, «сочинение это оставалось еще в течение ста лет евангелием меркантилизма... если меркан­тилизм имеет какое-нибудь составляющее эпоху сочинение «как своего рода надпись над входом»2, то таким сочине­нием следует признать книгу Мана...»3.
В этой книге, составленной из довольно разнородных глав, написанных, очевидно, в период 1625—1630 гг., сжа­то и точно изложена самая суть меркантилизма. Ману чужды всякие красоты стиля. По его собственным словам, «за недостатком учености» он пишет «без лишних слов и красноречия, но со всем бескорыстием правды в каждой мелочи». Вместо цитат из древних писателей он оперирует народными поговорками и расчетами дельца. Один лишь раз он упоминает исторический персонаж — царя Филиппа Македонского, и то лишь потому, что последний реко­мендовал пускать в ход деньги там, где сила не берет.
Как подлинный меркантилист, Ман видит богатство преимущественно в его денежной форме, в форме золота и серебра. Над его мышлением довлеет точка зрения тор­гового капитала. Как отдельный торговый капиталист пус­кает в оборот деньги, чтобы извлечь их с приращением, так страна должна обогащаться путем торговли, обеспечи­вая превышение вывоза товаров над ввозом. Развитие про­изводства признается им лишь в качестве средства расши­рения торговли.
Экономические сочинения всегда более или менее опре­деленно преследуют практические цели: обосновать те или иные хозяйственные мероприятия, методы, политику. Но у меркантилистов эти практические задачи особенно преоб­ладали. Ман, как и другие авторы-меркантилисты, был да­лек от стремления создать какую-нибудь «систему» эконо­мических воззрений. Однако экономическое мышление имеет свою логику, и Ман по необходимости оперировал теоретическими понятиями, отражавшими реальность: то­вары, деньги, прибыль, капитал... Так или иначе, он пы­тался найти причинную связь между ними.
Пионеры
Новое — трудно. И, оценивая достижения мыслителей XVII в., мы должны помнить об огромных трудностях, стоявших перед ними. Великие английские философы-материалисты Френ­сис Бэкон и Томас Гоббс еще только разрабатывали новый подход к природе и обществу, ставивший главной задачей науки выяснение их объективных закономерностей. В экономическом мышлении надо было преодолеть устоявшиеся веками религиозно-этические принципы. Ранее основной вопрос состоял в том, что должно быть в экономической жизни в соответствии с буквой и духом писания. Теперь речь шла о том, что есть в действительности и что нужно сделать с этой действительностью в интересах «богатства общества».
Хотя великие географические открытия и рост торгов­ли расширили горизонт, люди еще очень мало знали о мире. Да что говорить о заморских странах! Даже геогра­фические и экономические описания Англии были недо­стоверны, полны ошибок и нелепостей. Пионеры экономи­ческой мысли имели в своем распоряжении крайне скуд­ную сумму фактов и не имели почти никакой статистики. Но жизнь властно диктовала новый взгляд на дела чело­веческие и толкала пытливые умы в новые области. На протяжении столетия между Маном и Смитом количество выходивших в свет экономических сочинений в Англии быстро росло. Первая библиография таких сочинений, сос­тавленная Дж. Мэсси в 1764 г., насчитывала свыше 2300 названий. В основном это меркантилистская литература, хотя в работах Петти, Локка, Норса и некоторых других писателей уже закладывались основы классической поли­тической экономии.
Меркантилизм ни в коей мере не был специфически английским явлением. Политика накопления денег, про­текционизма и государственной регламентации хозяйства проводилась в XV—XVIII вв. во всей Европе — от Порту­галии до Московии. Развитые формы политика мерканти­лизма получила во Франции во второй половине XVII в. при всесильном министре Кольбере. Теорию меркантили­зма успешно разрабатывали итальянские экономисты. Ес­ли у англичан в заглавие почти каждого меркантилист­ского трактата входило слово «торговля», то у итальянцев таким словом были «деньги», «монета»: для раздроблен­ной Италии проблема денег и их обмена между мелкими государствами имела первостепенное значение. В Герма­нии меркантилизм в форме так называемой камералистики был официальной экономической доктриной вплоть до на­чала XIX в.
Но ведущую роль в разработке идей меркантилизма играли английские экономисты. Это объясняется быстрым экономическим развитием Англии, зрелостью английской буржуазии. Маркс, давший глубокий анализ меркантили­зма, опирался в основном на труды английских авторов.
Адам Смит ввел взгляд на меркантилизм как на своего рода предрассудок. Этот взгляд укрепился у вульгариза­торов классической политической экономии. Маркс возра­жал против этого: «...не следует представлять себе этих меркантилистов такими глупцами, какими их изображали впоследствии вульгарные сторонники свободной торгов­ли»1. Для своего времени зрелый меркантилизм был серь­езным достижением науки. Самые талантливые из этих пионеров экономической мысли могли бы стоять в одном ряду с крупнейшими мыслителями XVII в.— философами, математиками, естествоиспытателями.
Национальный характер меркантилизма как теоретиче­ской системы и как политики имел свои основания. Уско­ренное капиталистическое развитие было возможно только в национальных рамках и во многом зависело от государ­ственной власти, которая содействовала накоплению капи­тала и тем самым хозяйственному росту. Своими взгляда­ми меркантилисты выражали подлинные закономерности и потребности экономического развития.
Почему «богатство», т. е. создаваемая, потребляемая и накопляемая масса благ — потребительных стоимостей, растет в одной стране интенсивнее, чем в другой? Что мо­жно и нужно сделать в масштабе предприятий и, особенно, государства, чтобы богатство росло быстрее? Нетрудно ви­деть, что именно способность политической экономии да­вать ответы на эти вопросы оправдывает ее существование как науки. Меркантилисты пытались найти ответы и иска­ли их в условиях экономики своей эпохи. Можно сказать, что они первыми выдвинули задачу «рационального хозяй­ствования» как важнейшую проблему экономической на­уки. Многие их эмпирические выводы и рекомендации были объективно оправданы и в этом смысле научны.
Вместе с тем они сделали первые шаги и в смысле по­знания законов движения и внутреннего механизма капи­талистической экономики. Это познание было весьма поверхностным и односторонним, поскольку они искали разгадку секретов экономики в сфере обращения. Произ­водство они рассматривали, по замечанию одного из крити­ков, только как «необходимое зло», как средство для обес­печения притока денег в страну, вернее, в руки торговых капиталистов. Между тем основой всякого общества яв­ляется производство материальных благ, а обращение вто­рично по отношению к нему.
В свою очередь, этот взгляд меркантилистов объясняет­ся тем, что торговый капитал был в то время преобладаю­щей формой капитала вообще. Производство еще в подав­ляющей части велось докапиталистическим способом, но сфера обращения, особенно внешняя торговля, была уже захвачена крупным по тем временам капиталом. Не слу­чайно деятельность таких компаний, как Ост-Индская, Африканская и др., находилась в Англии в центре эконо­мических дискуссий в течение всего XVII и первой поло­вине XVIII в.
Само «богатство нации» меркантилисты, по существу, рассматривали через призму интересов торгового капита­ла. Поэтому они не могли не заниматься такой важней­шей экономической категорией, как меновая стоимость. Она-то их, в сущности, и интересовала как теоретиков, ибо в чем более ярко воплощается меновая стоимость, как не в деньгах, в золоте? Однако даже исходная аристотелева идея уравнения разных благ и разных видов труда в об­мене была им чужда. Напротив, им представлялось, что об­мен но своей природе неравен, неэквивалентен. (Этот взгляд имел свое историческое основание в том, что они рассматривали прежде всего внешнеторговый обмен, кото­рый был нередко заведомо неэквивалентным, особенно в торговле с отсталыми и «дикими» народами.) Меркантили­сты, как правило, не развивали теорию трудовой стоимо­сти, зачатки которой имеются у Аристотеля и некоторых средневековых авторов.
Прибавочная стоимость, которая в действительности яв­ляется плодом присваиваемого капиталистами неоплачен­ного труда наемных рабочих, у меркантилистов выступает в образе торговой прибыли. Прирост и накопление капи­тала представлялись им не результатами эксплуатации труда, а порождением обмена, особенно внешней торговли.
Но эти иллюзии и заблуждения не исключали того, что многие проблемы меркантилисты видели в верном свете. Так, важным предметом их заботы было фактически вовле­чение в капиталистическое производство возможно боль­шей части населения. В сочетании с предельно низкой реальной заработной платой это должно было увеличивать массу прибыли и ускорять накопление капитала. Меркан­тилисты придавали большое значение в экономическом развитии эластичной денежной системе (см. подробнее гл. 5 о Джоне Ло). Их понимание роли денежных факто­ров в экономике было в некоторых отношениях глубже, чем у Адама Смита. Полагаясь в своих экономических проектах на сильную государственную власть, поздние меркантилисты вместе с тем часто возражали против чрез­мерной и мелочной государственной регламентации хозяй­ства. Это особенно характерно для англичан, выражавших интересы сильной, самостоятельной и опытной буржуазии, нуждавшейся в государстве лишь для общей защиты ее интересов.
Томас Ман упорно боролся против жесткого регулиро­вания вывоза драгоценных металлов. Он писал, что как крестьянину необходимо бросить зерно в землю, чтобы по­лучить позже урожай, так купцу надо вывезти деньги и купить иностранные товары, чтобы затем продать больше своих товаров и дать нации выгоды в виде дополни­тельного количества денег.
Меркантилизм и наша эпоха
Меркантилизм как направление в экономической теории сошел со сцены к концу XVIII в. Условиям про­мышленной революции и фабричной индустрии более со­ответствовали принципы классической политической экономии. Преобладание этих принципов было особенно пол­ным в самых передовых капиталистических странах — в Англии и во Франции. В экономической политике отраже­нием этого было ослабление прямого вмешательства госу­дарства в экономику и во внешнюю торговлю.
Однако в странах, которые позже вступали на путь капиталистического развития, идеи классической школы не могли полностью укорениться. Буржуазия этих стран не хотела признавать, что в экономике надо все предоставить свободной игре сил. Не без основания она полагала, что в такой игре лучшие шансы на выигрыш имеет именно английская, а также французская буржуазия. Поэтому неко­торые конкретные идеи меркантилистов никогда не уми­рали, а арсенал их политики — государственное руковод­ство хозяйством, протекционизм, обеспечение изобилия денег в стране — во многих случаях активно использовал­ся правительствами.
Настал XX век. В промышленных буржуазных странах развился государственно-монополистический капитализм. Экономические идеи, соответствующие этим условиям и от­ражающие задачи государственного воздействия на хо­зяйство, наиболее полно высказал в 30-х годах нашего столетия английский теоретик Джон Мейнард Кейнс. Буржуазная экономическая мысль в последние десятилетия развивалась в большой мере под знаком его идей. Они во многом определяют экономическую политику современ­ного капитализма, на которую опираются теперь монопо­лии и государство, стремясь удержать свои позиции в эко­номическом соревновании с социалистической системой.
Капитализм не может больше существовать на основе саморегулирования, утверждал Кейнс. Государство должно взять на себя задачу регулирования экономики. Эта задача сводится главным образом к тому, чтобы поддерживать и стимулировать платежеспособный спрос, который имеет тенденцию хронически отставать от производства. Таким путем надо бороться с безработицей и недогрузкой предприятий. Частных капиталистов необходимо постоян­но подталкивать, чтобы они делали инвестиции капитала, т. е. строили новые предприятия, расширяли производство.
Невмешательство государства в экономику, которое полтора столетия провозглашала буржуазная политиче­ская экономия,— ложная и опасная идея. Прежде всего государство должно обеспечить изобилие денег в стране и их «дешевизну», т. е. низкие ставки ссудного процента. При таком положении капиталисты будут охотно брать в банках ссуды, делать инвестиции, а значит, нанимать ра­бочих и выплачивать им заработную плату. Свобода тор­говли — предрассудок. Если это необходимо для полной занятости, допустимы и ограничения ввоза иностранных то­варов, и демпинг (вывоз своих товаров по низким ценам для захвата рынков), и девальвация валюты.
Читатель, вероятно, улавливает ход мыслей Кейнса. Еще раз напомню, что это не мудрствования далекого от жизни профессора, а сугубо практическая «мудрость», ко­торой теперь во многом руководствуются правительства главных капиталистических стран.
Эти рекомендации до странности напоминают идеи мер­кантилистов,— разумеется, с учетом всей разницы между современной капиталистической экономикой и той эконо­микой, которая была в Западной Европе 250—300 лет на­зад. Шведский ученый Эли Хекшер, признанный специа­лист по меркантилизму, пишет: «Взгляды Кейнса на эко­номические явления удивительно похожи на взгляды мер­кантилистов, хотя его социальная философия совершенно иная...»1 Конечно, иная! Кейнс — идеолог современного государственно-монополистического капитализма, а меркантилисты выражали интересы нарождавшейся торгово-промышленной буржуазии эпохи раннего капитализма.
Кейнс выражался прямо. Если он не признавал Марк­са, то он и не делал в его сторону лицемерных поклонов, как некоторые буржуазные ученые. Если он ставил своей задачей ниспровержение «классической доктрины» (под которой он понимал, грубо говоря, концепции саморегулирования и невмешательства государства в экономику), то он объявлял об этом на первой же странице. Так же он по­ступил и с меркантилистами, открыто признав их своими предшественниками. Правда, критики, особенно тот же профессор Хекшер, потом показали, что Кейнс отчасти просто приписывал авторам XVII и XVIII столетий свои собственные идеи, толковал этих авторов, мягко говоря, своеобразно и в удобном для себя смысле. Тем не менее, родство Кейнса с меркантилистами многозначительно. Кейнс сам сформулировал четыре пункта, роднящие его с ними.
Во-первых, меркантилисты, по его мнению, связывали свое стремление к увеличению массы денег в стране с за­дачей понижения ссудного процента и поощрения инвести­ций. Как мы только что видели, это одна из ключевых идей Кейнса. Во-вторых, меркантилисты не боялись повышения цен и считали, что высокие цены способствуют расшире­нию торговли и производства. Кейнс является одним из ос­нователей современных концепций «умеренной инфляции» как средства поддержания экономической активности. В-третьих, «меркантилисты были родоначальниками... представления о недостатке денег как о причине безрабо­тицы»1. Кейнс выдвинул идею, что увеличение количества денег путем кредитной экспансии банков и дефицитов государственного бюджета» может быть важнейшим орудием борьбы с безработицей. В-четвертых, «меркантилисты не обманывались насчет националистического характера их политики и ее тенденций к развязыванию войны»2. Кейнс считал, что протекционизм может помочь в данной стране разрешению проблемы занятости и выступал за экономический национализм.
К этому надо бы добавить пятый пункт, который Кейнс
считал, видимо, само собой разумеющимся упор на важную роль государства в экономике.
Выше говорилось, что в конце XIX в. буржуазная политическая экономия окончательно отказалась от трудо­вой теории стоимости и других теоретических основ клас­сической школы. Теперь она отказалась и от экономиче­ской политики, вытекающей из учения классиков буржуазной политической экономии. Коренная причина этого — обострение противоречий капитализма. В усилении госу­дарственного вмешательства буржуазные экономисты ищут способа смягчить эти противоречия. А концепцию всесилия государства в экономике в прошлом наиболее полно выразил меркантилизм. Отсюда и родство.
Не вся современная буржуазная политическая эконо­мия пошла по пути кейнсианства. Имеются целые шко­лы, отрицающие необходимость усиления государствен­ного вмешательства в экономику. Они выступают за «сво­боду частного предпринимательства», против инфляцион­ных увлечений кейнсианцев. Такие авторы иногда назы­вают попытки государственного воздействия на экономику, на производство и занятость «неомеркантилизмом», вкла­дывая в этот термин отрицательный смысл. В их понима­нии любое такое государственное воздействие ведет к ущемлению свободы личности и не соответствует «запад­ным идеалам». Эти критики «неомеркантилизма» не видят того, что (может быть, бессознательно) выражают своими теориями кейнсианцы: усиление роли современного буржуазного государства в экономике есть объективная зако­номерность. Иначе капитализм уже не может справиться с порожденными им силами.
Вот один из образчиков такой продукции: сборник ста­тей под редакцией двух профессоров, озаглавленный «Центральное планирование и неомеркантилизм». Там предаются анафеме любые попытки регулирования эконо­мики развитых капиталистических стран. Едва ли, однако, найдется сейчас в мире капитализма правительство, кото­рое согласилось бы с такой точкой зрения, цитируемой в одной из статей: «Регулирование денег и банкового дела может считаться функцией государства не более чем такой функцией является регулирование выращивания и сбыта лука»1.
С другой стороны, кличкой «неомеркантилизм» бро­сается тень на экономическую политику молодых разви­вающихся государств. Государственный сектор в экономи­ке, народнохозяйственные планы и программы именуются неомеркантилизмом. Защита национальной промышленно­сти с помощью таможенных тарифов и других мер тоже неомеркантилизм. Двусторонние торговые соглашения, финансирование индустриализации путем государствен­ных займов, регулирование цен и ограничение прибылей монополий — опять и опять неомеркантилизм.
А как же могут развиваться эти страны? На основе сво­боды торговли, т. е. свободы действий иностранных моно­полий, при благожелательном невмешательстве государ­ства. Тогда, очевидно, не будет неомеркантилизма. Но то­гда не будет и независимого экономического развития, ибо именно эти условия консервируют отсталость и зависи­мость!
Итак, слово меркантилизм живет не только в книгах исторического характера. Это понятие сложно, и в нем по-разному отражается идеологическая борьба нашего вре­мени.
Глава 3
ДОСТОСЛАВНЫЙ СЭР УИЛЬЯМ ПЕТТИ
Современниками Томаса Мана были Шекспир и Бэ­кон — великие новаторы в искусстве и науке. Такой нова­тор в политической экономии — Уильям Петти — явился через поколение. Замечательные же люди среднего между ними поколения, родившиеся на рубеже XVI и XVII сто­летий, были воинами и проповедниками. Вождь и герой умеренной буржуазии Оливер Кромвель и его более левый политический соперник Джон Лилберн выступали с мечом в правой и с библией в левой руке. Политическая и соци­альная революция в XVII в. в силу тогдашних историче­ских условий приняла религиозное обличье, она оделась в суровый костюм пуританства.
В кромвелевском протекторате буржуазия исчерпала свою революционность и в 1660 г. в союзе с новым дворян­ством опять посадила на престол династию Стюартов в лице Карла II, сына казненного короля. Произошла Рес­таврация. Но это была уже не та монархия: революция не прошла даром. Буржуазия укрепила свои позиции за счет старого феодального дворянства.
За революционное 20-летие (1641—1660 гг.) выросло и новое поколение людей, на образ мыслей которых револю­ция наложила сильный, хотя и весьма разный, отпечаток. Политика и религия (а они были неразрывно связаны) в какой-то мере вышли из моды. Людям, юность которых пришлась на 40-е и 50-е годы, претили схоластические споры, в которых библия служила главным источником аргументов. От революции они унаследовали другое: дух буржуазной свободы, разума и прогресса. Яркое созвездие талантов засияло в науке. Звездами первой величины в нем были физик Роберт Бойль, философ Джон Локк и, на­конец, великий Исаак Ньютон.
К этому поколению и кругу людей принадлежал Уиль­ям Петти, по выражению Маркса, «отец политической экономии и в некотором роде изобретатель статистики»1.
Петти шагает сквозь века
В истории политической экономии бывали случаи, когда людей забывали и воскрешали вновь.
Так была почти забыта несколько загадочная фигу­ра замечательного англо-французского экономиста начала XVIII в. Ричарда Кантильона, у которого, как отмечает Маркс, обильно заимствовали такие выдающиеся экономи­сты, как Франсуа Кенэ, Джемс Стюарт и Адам Смит. В конце XIX в. он был фактически открыт заново.
Немец Герман Генрих Госсен выпустил в 1854 г. книгу, которая привлекла столь мало внимания, что разочарован­ный автор через четыре года изъял ее из книжных лавок и уничтожил почти весь тираж. 20 лет спустя на нее слу­чайно наткнулся Джевонс и объявил Госсена, которого давно не было в живых, первооткрывателем «новой поли­тической экономии». Теперь так называемые законы Гос­сена, трактующие с субъективно-психологической позиции категорию полезности экономических благ, занимают вид­ное место в любом буржуазном учебнике политической экономии и в книгах по ее истории.
Уильяма Петти не надо было открывать заново. Он был если не знаменит, то хорошо известен уже при жизни. С его идеями был знаком Адам Смит. Мак-Куллох писал в 1845 г., что «сэр Уильям Петти был одной из самых заме­чательных личностей XVII столетия». Более того, он пря­мо называл Петти основателем трудовой теории стоимости и проводил от него прямую линию к Рикардо.
И все-таки Уильям Петти был в полной мере открыт для науки лишь Марксом. Только Маркс, по-новому осве­тив всю историю политической экономии своим материа­листическим и классовым анализом, показал подлинное место, которое занимает в ней гениальный англичанин. Петти — родоначальник буржуазной классической полити­ческой экономии, которая перешла к анализу внутренних закономерностей капиталистического способа производства, к поискам закона его движения.
Маркса сильно привлекала эта яркая и своеобразная личность. «Петти чувствует себя основателем новой на­уки...», «Его гениальная смелость...», «Оригинальным юмо­ром проникнуты все сочинения Петти...», «Само заблужде­ние Петти гениально...», «Настоящий шедевр по содержа­нию и по форме» — эти оценки из разных произведений Маркса дают представление о его отношении к «гениальней­шему и оригинальнейшему исследователю экономисту»1.
Еще Мак-Куллох отметил довольно странный факт в судьбе литературного наследия Петти. При всей важности его роли, сочинения Петти никогда не издавались полно­стью и существовали лишь в старых разрозненных изда­ниях, ставших к середине XIX в. библиографической редкостью. Мак-Куллох заканчивал свою заметку о Петти скромным пожеланием: «Благородные потомки Петти, к которым перешли как немалая доля его таланта, так и его поместья, не могли бы воздвигнуть лучший монумент его памяти, чем издание полного собрания его трудов».
Вот где собака зарыта! «Благородные потомки» Пет­ти — графы Шелберны и маркизы Лэнсдауны — отнюдь не горели желанием выставлять на всеобщее обозрение сво­его предка, который был сыном небогатого ремесленника, приобрел богатство и дворянство не слишком благовид­ным способом и, по словам одного нового биографа, имел «громкую, но сомнительную репутацию». Этот же биограф (Эмиль Страусе) отмечает, между прочим, что и в сере­дине XX в. в фамильном архиве Лэнсдаунов оставалось много неизвестных трудов Петти.
Эта сторона дела свыше двух столетий представлялась наследникам Петти более важной, чем научная и истори­ческая ценность его сочинений. Только в самом конце XIX в. было издано первое, пока единственное и отнюдь не полное, собрание экономических работ Петти. Тогда же один из его потомков опубликовал первую биографию Петти. В 20-х годах нынешнего века были изданы некото­рые рукописи и переписка.
Теперь стали яснее политические взгляды Петти, его общественная и научная деятельность, связи с крупней­шими учеными эпохи. Стали известны многие детали его жизни. Великие люди не нуждаются в подмалевке их пор­третов, в замазывании пороков и недостатков. Это в полной мере относится к Уильяму Петти. В истории человече­ской культуры он останется не как крупный ирландский землевладелец и ловкий (хотя и далеко не всегда удачли­вый) придворный, а как смелый мыслитель, открывший новые пути в науке об обществе. Ныне, через 300 лет по­сле выхода в свет главных сочинений Петти, его личность и идеи продолжают привлекать внимание людей. Только за послевоенные годы в СССР, Англии, США, Швейцарии, Японии опубликовано до десятка книг о нем.
Марксисты и современные буржуазные авторы подхо­дят к Петти по-разному. Для нас он прежде всего зачина­тель научного направления, которое стало одним из источников марксизма. Буржуазные экономисты, признавая Петти большим ученым и яркой личностью, нередко отка­зывают ему в роли предшественника Смита, Рикардо и Маркса. Место Петти в науке часто ограничивают лишь созданием основ статистико-экономического метода иссле­дований.
Шумпетер утверждает, что у Петти нет трудовой тео­рии стоимости (и понятия стоимости вообще), нет сколько-нибудь заметной теории заработной платы, а следователь­но, не может быть и намека на понимание прибавочной стоимости. Своей репутацией он якобы обязан только «дек­рету Маркса, которым Петти был объявлен основателем экономической науки»1, а также восторгам некоторых бур­жуазных ученых, которые, как намекает Шумпетер, так сказать, не предполагали, на чью мельницу они льют воду.
В целом ряде работ буржуазных ученых Петти рассма­тривается только как один из представителей меркантили­зма, может быть, один из самых талантливых и передовых, но не более того. В крайнем случае, ему ставится в заслугу помимо открытия статистического метода трактовка част­ных экономических проблем и вопросов экономической политики: налогообложения, таможенных пошлин. Нельзя сказать, что эта точка зрения абсолютно господствует в современной буржуазной науке. Высказываются и иные взгляды. Роль Петти в экономической науке, его связи со Смитом, Рикардо и Марксом рассматриваются в более пра­вильной исторической перспективе. Однако ведущей яв­ляется позиция, которую занимает Шумпетер.
От юнги до помещика
Читатели, наверное, помнят, как юный Робинзон Крузо, герой романа
Дефо, вопреки воле отца и мольбам матери тайком бежал из дома и ушел в море. Так начались все его приключения. Подобная история, возможно, произошла в семье сукон­щика Энтони Потти из городка Ромси в Хэмпшире (Южная Англия): его 14-летний сын Уильям отказался заниматься
наследственным ремеслом и нанялся в Саутхэмптоне юнгой на какой-то корабль. Выдуманный писателем Робинзон и вполне реальный Уильям Петти принадлежали к одному поколению: Дефо заставил своего героя родиться в 1632 г., Петти родился в 1623 г. Они принадлежали к одному и тому
же классу — мелкой городской буржуазии, хотя суро­вый старик Крузо был, видимо, побогаче скромного су­конщика.
Уход в море был в Англии XVII и XVIII вв. обычной формой протеста многих юношей против серой будничной жизни, выражением искони присущей молодости тяги к приключениям и независимости. Жизненный прототип Робинзона — шотландец Александр Селкерк бежал из род­ного города от давящего произвола и нудности пуритан­ской церкви. Все это не было протестом против буржуаз­ного образа жизни: напротив, тяга к приключениям более или менее сознательно связывалась у этих юношей со стремлением к обогащению и к утверждению своей лично­сти в новом буржуазном мире. Такая черта полностью ха­рактерна и для молодого Петти.
Может быть, Петти тоже стал бы капитаном или куп­цом и даже попал бы на необитаемый остров, если бы че­рез год не сломал себе на корабле ногу. По суровым обы­чаям того времени он был просто высажен на ближайшем берегу. Это оказалось нормандское побережье на севере Франции. Его выручили прирожденная практичность, спо­собности и удача. В своей автобиографии Петти с бухгал­терской точностью, опять-таки достойной деловитого Ро­бинзона, сообщает, с какой (весьма незначительной) сум­мой денег он был свезен на берег, как он ее использовал, как увеличил свое «состояние» куплей и выгодной пере­продажей разных мелочей. Пришлось купить и костыли, от которых он, впрочем, отделался довольно скоро.
Петти был своего рода вундеркиндом. Несмотря на скромное образование, которое могла ему дать городская школа в Ромси, он настолько знал латынь, что обратился к отцам иезуитам, имевшим свой коллеж в городе Кане, со стихотворным латинским «заявлением» о приеме. То ли бескорыстно изумленные способностями юноши, то ли с расчетом сделать ценное приобретение для католической церкви, иезуиты приняли его в коллеж и взяли на свое со­держание. Петти пробыл там около двух лет и в резуль­тате, по его собственным словам, «приобрел знание латы­ни, греческого и французского языков, всей обычной ариф­метики, практической геометрии и астрономии, важных для искусства навигации...»2. Математические способности Петти были замечательны, и он до конца жизни оставался в этой области на уровне достижений тогдашней науки.
В 1640 г. Петти в Лондоне зарабатывает на жизнь чер­чением морских карт. Потом он три года служит в воен­ном флоте, где его способности к навигационному делу и картографии оказываются весьма полезными. Покидая флот в 1643 г., он имеет наличными 60 фунтов стерлин­гов — немалую по тем временам сумму.
Эти годы — разгар революции, ожесточенной политиче­ской и идейной борьбы, разворачивается гражданская вой­на. В принципе 20-летний Петти — на стороне буржуазной революции и пуританской религии, но никакого желания лично ввязываться в борьбу он не имеет. Его влечет наука. Он уезжает в Голландию и Францию, где изучает в основ­ном медицину. Такая разносторонность не только признак личной талантливости Петти: в XVII в. выделение отдель­ных наук только начиналось, и ученая универсальность не была редкостью.
Следуют три счастливых года странствий, бурной дея­тельности, напряженного поглощения знаний. В Амстер­даме Петти зарабатывает на жизнь в мастерской ювелира и оптика. В Париже он служит секретарем философа Гоббса, живущего там в эмиграции. К 24 годам Петти имеет за спиной уже 10 лет самостоятельной жизни. Это вполне сложившийся человек, обладающий широкими знаниями, большой энергией, жизнерадостностью и личным обая­нием. Правда, его положение в жизни до сих пор не упро­чено, но он твердо идет к этому.
Вернувшись в Англию, Петти скоро становится в Окс­форде, где он продолжает изучать медицину, и в Лондоне, с которым его связывает работа ради денег, видным чле­ном группы молодых ученых. Эти люди сначала в шутку называли себя «невидимой коллегией», потом получили прозвище «знатоков», а вскоре после Реставрации создали Королевское общество — первую академию наук нового времени. Когда в 1650 г. Петти получил от Оксфордского университета степень доктора физики и стал профессо­ром анатомии и вице-принципалом (нечто вроде проректо­ра) одного из колледжей, «невидимая коллегия» стала со­бираться в его холостой квартире, которую он снимал в доме аптекаря.
Политические взгляды этих ученых, в том числе и Пет­ти, не были особенно радикальны. Но дух революции, ко­торая в это время привела к провозглашению республики (май 1649 г.), наложил свою печать на всю их деятель­ность. В науке они боролись против старой схоластики, за внедрение экспериментальных методов. Петти впитал в себя и пронес через всю жизнь этот дух революции и демо­кратизма, который в более поздние годы время от времени самым неподходящим образом пробивался в богатом землевладельце и дворянине, мешая его успеху при дворе.
Петти, очевидно, был хорошим врачом и анатомом. Об этом говорят его успехи в Оксфорде, наличие у молодого профессора медицинских сочинений и последующее высо­кое назначение. В это время с Петти произошел случай, который впервые сделал его известным сравнительно ши­рокой публике. Он заслуживает внимания и с точки зрения истории медицины, так как речь идет, возможно, о первом опыте «лечения» клинической смерти.
В декабре 1650 г. в Оксфорде, по варварским законами обычаям той эпохи, была повешена некая Энн Грин, бед­ная крестьянская девушка, соблазненная молодым сквай­ром и обвиненная в убийстве своего ребенка. (Впоследст­вии выяснилось, что она была невиновна: ребенок родился недоношенным и умер своей смертью.) После установле­ния факта смерти она была положена в гроб. В этот мо­мент на месте действия появился доктор Петти со своим помощником: цель их состояла в том, чтобы забрать труп для анатомических исследований. К своему изумлению, врачи обнаружили, что в повешенной теплится жизнь. Приняв срочные меры, они «воскресили» ее! Интересно дальнейшее развитие событий. Петти сделал три вещи, которые с разных сторон характеризуют его натуру. Во-первых, он проделал серию наблюдений не только над фи­зическим, но и над психическим состоянием своей необыч­ной пациентки и четко зафиксировал их. Во-вторых, он проявил не только врачебное искусство, но и человечность, добившись от судей прощения Энн и организовав сбор де­нег в ее пользу. В-третьих, он со свойственной ему дело­вой хваткой использовал это происшествие для громкой рекламы: через несколько дней по его инициативе в Окс­форде была выпущена сенсационная листовка (газет тогда еще не было!) под интригующим заглавием: «Новости из мира мертвых, или Правдивый и точный рассказ об избав­лении от смерти Энн Грин». Он организовал подобные из­дания и в Лондоне.
В 1651 г. доктор Петти внезапно оставил свою кафедру и вскоре получил должность врача при главнокомандующем английской армией в Ирландии. В сентябре 1652 г. Петти впервые сошел с корабля на ирландскую землю. Что побу­дило его так резко изменить течение жизни? Видимо, жизнь оксфордского профессора была слишком спокойной и малоперспективной для молодого энергичного человека с изрядной долей авантюризма в характере.
Петти увидел Ирландию, только что вновь покоренную англичанами после неудачного восстания, опустошенную 10-летней войной, голодом и болезнями. Земля, принадле­жавшая ирландским католикам, участникам антианглий­ского восстания, подлежала конфискации. Этой землей Кромвель намеревался расплатиться с лондонскими бога­чами, давшими деньги на войну, а также с офицерами и солдатами победоносной армии. Чтобы раздавать землю, надо было произвести замеры и составить планы земель­ных массивов, общая площадь которых составляла миллио­ны акров1. И надо было сделать это быстро, так как армия волновалась и требовала расплаты. Для середины XVII в. это была задача колоссальной трудности: не было карт, не было инструментов, квалифицированных людей, транс­порта. На землемеров нападали крестьяне. За эту-то задачу и взялся Петти, увидев тут редкост­ную возможность быстрого обогащения и выдвижения. Ему очень пригодились приобретенные в свое время зна­ния по картографии и геодезии. Но понадобилось и другое: энергия, напористость, ловкость. Петти взял у правительства и армейского командования подряд на «обзор земель армии». Платили ему в основном деньгами, собранными с солдат, которые должны были получить землю. Петти за­казал в Лондоне новые инструменты, набрал целую армию землемеров в тысячу человек, составил карты Ирландии, которые употреблялись в судах при разрешении земель­ных споров вплоть до середины XIX в. И это было сделано немногим более чем за один год. Поистине, все удавалось этому человеку, все ладилось у него!
«Обзор земель армии» оказался для Петти, которому было в это время немного за тридцать, настоящим золо­тым дном. Приехав в Ирландию скромным медиком, он через несколько лет превратился в одного из самых бога­тых и влиятельных людей в стране.
Что было законно, а что незаконно в этом головокру­жительном обогащении? Это вызывало при жизни Петти бурные споры и в известной мере зависит от точки зрения. Само ограбление Ирландии было незаконным. Петти дей­ствовал на этой основе, но сам всегда оставался в рамках формальной законности: не грабил, а получал от сущест­вующей власти; не воровал, а покупал; сгонял людей с земли не силой оружия, а по решению суда. Едва ли дело обходилось без взяток и подкупов, но ведь это считалось в порядке вещей...
Огромная энергия Петти, его страсть к самоутвержде­нию, авантюризм — все это на некоторое время нашло свое выражение в мании обогащения. Он вкладывал в земель­ные спекуляции такую же страсть, как в оживление и лечение Энн Грин. Разумеется, здесь это говорится не для оправдания морального облика Петти. Такая цель была бы нелепа. Но разобраться в этой сложной личности инте­ресно с научной и человеческой точки зрения.
Получив, по его собственным данным, 9 тыс. фунтов стерлингов чистой прибыли от выполнения подряда, он ис­пользовал эти деньги для скупки земли у офицеров и солдат, которые не могли или не хотели дожидаться своих наделов и занимать их. Кроме того, землей он получил часть причитавшегося ему вознаграждения от правитель­ства. Точно неизвестно, какие еще способы применял лов­кий доктор для увеличения своей собственности, но успех превзошел все ожидания. В итоге он оказался собственни­ком нескольких десятков тысяч акров земли в разных концах острова. Позже его владения еще более расширились. Одновременно он стал ближайшим помощником и секретарем лорда-наместника Ирландии Генри Кромвеля, младшего сына протектора.
Сэр Уильям
Два или три года Петти преуспевает, несмотря на интриги врагов и завист­ников. Но в 1658 г. Оливер Кромвель умирает, положение
его сына Генри Кромвеля становится все более шатким. Против своей воли лорд-наместник вынужден создать спе­циальную комиссию для расследования действий доктора. Правда, в комиссию входят многие друзья Петти. К тому же борьбу за свое богатство и доброе имя он ведет с не
меньшей энергией, блеском и искусством, чем борьбу за свои идеи. Ему удается оправдаться не только перед ко­миссией, но и перед парламентом в Лондоне (членом ко­торого он был незадолго до этого избран). Из борьбы он
выходит если не с триумфом, то во всяком случае без по­терь. В политической сумятице последних месяцев перед Реставрацией 1660 г. дело Петти оказывается в тени, что его вполне устраивает.
Незадолго до Реставрации Генри Кромвель и его на­персник сумели оказать важные услуги видным рояли­стам, оказавшимся у власти после возвращения Карла II из изгнания. Сыну протектора это позволило с достоинст­вом удалиться в частную жизнь, а Петти открыло доступ ко двору. В 1661 г. сын суконщика был возведен в рыцар­ское звание и стал именоваться сэр Уильям Петти. Это вершина его успеха в жизни. Он понравился королю Карлу, он посрамил врагов, он богат, независим и влиятелен...
С титулами Петти необходимо разобраться, поскольку у нас об этом пишут по-разному и часто неверно. В Боль­шой Советской Энциклопедии (2-е издание) сообщается, что Петти «получил звание пэра Англии». Вероятно, ис­точником этих неточных сведений является книга Розенберга, которая до конца 50-х годов была у нас почти един­ственным серьезным марксистским трудом по истории политической экономии. Из Энциклопедии или из Розенберга эти сведения перешли в ряд книг (см., например, «Историю экономических учений» В. Н. Замятнина).
Пэр Англии — лицо, имеющее право заседать в англий­ской палате лордов. По данным английского статистика времен Петти и одного из первых его последователей — Грегори Кинга, в 1688 г. насчитывалось всего лишь 186 се­мейств английских пэров. Имелось в то время и имеется до сих пор пять рангов пэрства: по нисходящей это герцоги, маркизы, графы, виконты и бароны. Петти не имел ни од­ного из этих титулов и не был членом палаты лордов.
Он принадлежал ко второй категории титулованного дворянства, которая, в свою очередь, включает два ранга (баронеты и рыцари) и дает право именоваться сэром. Та­ких семейств Кинг насчитывал 1400. Следовательно, в многоступенчатой иерархии дворянства Петти имел самый низший титул.
Достоверно известно из документов и из переписки Петти, что королевская власть дважды предлагала ему пэрство. Однако он не без основания расценивал эти пред­ложения как желание отделаться от просьб, которыми он действительно докучал королю и двору: дать ему реальный государственный пост, на котором он мог бы осуществить свои смелые экономические проекты. Очень характерно для личности и стиля Петти объяснение причин его от­каза от королевской милости в одном из писем: «Я скорее согласен быть медным фартингом1, но имеющим свою внутреннюю ценность, чем латунной полукроной, как бы красиво она ни была отчеканена и позолочена»2. При всем его честолюбии и корыстолюбии этот человек был иной раз принципиален до упрямства!
Лишь смерть сэра Уильяма Петти сняла препятствия. Через год его старший сын, Чарлз, был сделан бароном Шелберном. Однако это было ирландское баронство, не да­вавшее право заседать в палате лордов в Лондоне. Только правнук Петти занял это место и вошел в историю Англии как крупный политический деятель и лидер партии вигов под именем маркиза Лэнсдауна.
Между прочим, в Англии XX в. крупнейших экономи­стов, оказавших важные услуги правящим классам, стали делать пэрами за их научные труды. Первым таким «ари­стократом от политической экономии» стал Кейнс.
Колумб. Как известно, Колумб не собирался политической открывать Америку, а только искал экономии морской путь в Индию. До конца
жизни он не знал, что открыл новый континент.
Петти публиковал памфлеты, преследующие конкрет­ные, порой даже корыстные цели, как все экономисты того времени. Самое большое, что он приписывал себе,— это изобретение политической арифметики (статистики). В этом видели его главную заслугу и современники. В дей­ствительности он сделал также нечто иное: своими выска­занными как бы между прочим мыслями о стоимости, рен­те, заработной плате, разделении труда и деньгах он зало­жил основы научной политической экономии. Это и есть подлинная «экономическая Америка», открытая новым Ко­лумбом.
Первое серьезное экономическое сочинение Петти име­новалось «Трактат о налогах и сборах» и вышло в 1662 г. Пожалуй, это и важнейшее его сочинение: стремясь пока­зать новому правительству, каким путем можно (несо­мненно, при его личном участии и даже под его руковод­ством) увеличить налоговые доходы, он также изложил наиболее полно свои экономические взгляды.
К этому времени Петти почти забыл, что он врач. Ма­тематикой, механикой, судостроением он занимается лишь в редкие часы досуга или общения с иными из старых уче­ных-друзей. Зато теперь его изобретательный и гибкий ум все более обращается к экономике и политике. В его мозгу роятся проекты, планы, предложения: налоговая рефор­ма, организация статистической службы, улучшение тор­говли... Все это находит свое выражение в его «Трактате». Но не только это. Может быть, «Трактат» Петти — самое важное экономическое сочинение XVII столетия, как книга Адама Смита о богатстве народов оказалась таким сочинением XVIII столетия.
Через 200 лет Карл Маркс писал о «Трактате»: «В рас­сматриваемом нами произведении Петти по сути дела оп­ределяет стоимость товаров сравнительным количеством содержащегося в них труда»1. В свою очередь, «от опре­деления стоимости зависит и определение прибавочной стоимости»2. О Петти написано много. Но в этих словах Маркса в самой сжатой форме выражена суть научного достижения английского мыслителя.
Интересно проследить за ходом его рассуждений.
С острым чутьем человека новой, буржуазной эпохи он сразу, в сущности, ставит вопрос о прибавочной стоимо­сти: «...мы должны попытаться объяснить таинственную природу как денежной ренты, называемой процентом (usury), так и ренты с земель и домов»3. В XVII в. земля еще основной объект приложения человеческого труда. Поэтому для Петти прибавочная стоимость выступает ис­ключительно в форме земельной ренты, в которой скры­вается и промышленная прибыль. Процент он далее так­же выводит из ренты. Торговая прибыль мало интересует Петти, что резко отличает его от толпы современников-меркантилистов. Примечательно и выражение о таинст­венной природе ренты. Петти чувствует, что он стоит перед большой научной проблемой, что внешность явления здесь отличается от сущности.
Далее идет знаменитое, неизменно цитируемое место. Предположим, что некто (этот некто будет далее не только героем арифметических задачников, но и экономических трактатов!) занимается производством зерна. Часть про­изведенного им продукта вновь пойдет на семена, часть будет потрачена на удовлетворение собственных потреб­ностей (в том числе путем обмена), а «остаток хлеба со­ставляет естественную и истинную земельную ренту». Здесь намечено деление продукта, а следовательно, создающего его труда и стоимости на три основные части: 1) часть, представляющую возмещение затраченных средств произ­водства, в данном случае семян4; 2) часть, необходимую для поддержания жизни работника и его семьи, и 3) из­быток, или чистый доход. Эта последняя часть соответствует введенным Марксом понятиям прибавочного продукта и прибавочной стоимости.
Далее Петти ставит вопрос: «...какому количеству анг­лийских денег может равняться по своей стоимости этот хлеб или эта рента? Я отвечаю: такому количеству денег, которое в течение одинакового времени приобретает за вычетом своих издержек производства кто-нибудь другой, если он всецело отдается производству денег, т. е. предположим, что кто-нибудь другой отправляется в страну серебра, добывая там этот металл, очищает его, доставляет его на место производства хлеба первым, чеканит тут из этого серебра монету и т. д. Предположим далее, что этот индивидуум в течение того времени, которое он посвящает добыванию серебра, .приобретает также средства, нужные для своего пропитания, одежды и т. д. Тогда серебро одно­го должно быть равно по своей стоимости хлебу другого;
если первого имеется, например, 20 унций, а последнего 20 бушелей, то унция серебра будет представлять собой цену бушеля хлеба»1.
В последнее время в экономику прочно вошло понятие модели, распространяется метод экономического моделиро­вания. Модель — это мыслимая картина экономических связей, содержащая некие исходные условия и предполо­жения. Может быть, описанная Петти ситуация — одна из первых экономических моделей в истории науки.
Очевидно, что приравнивание по стоимости частей зерна и серебра, представляющих собой прибавочный про­дукт, равносильно приравниванию всего валового продук­та. Ведь эти последние 20 бушелей зерна ничем не отли­чаются от остальных, скажем, 30 бушелей, которые возме­щают семена и составляют пропитание земледельца. Это же относится и к 20 унциям серебра, о которых выше идет речь. В другом месте Петти выражает идею трудовой стои­мости в чистом виде: «Если кто-нибудь может добыть из перуанской почвы и доставить в Лондон одну унцию се­ребра в то же самое время, в течение которого он в состоя­нии произвести один бушель хлеба, то первая представляет собою естественную цену другого...»2.
Итак, Петти, по существу, формулирует закон стоимо­сти. Он понимает, что этот закон действует крайне сложным образом, лишь как общая тенденция. Это выра­жается в следующих поистине удивительных фразах: «Я утверждаю, что именно в этом состоит основа сравне­ния и сопоставления стоимостей. Но я признаю, что раз­вивающаяся на этой основе надстройка (superstructure) очень разнообразна и сложна»3.
Между меновой стоимостью, величина которой опреде­ляется затратами труда, и реальной рыночной ценой — множество посредствующих звеньев, которые безмерно ус­ложняют процесс ценообразования. С этим, кстати сказать, постоянно сталкиваемся и мы, стремясь использовать закон стоимости для конкретных целей ценообразования. Более того, с необычайной прозорливостью Петти называет некоторые ценообразующие факторы, с которыми приходится считаться современным экономистам и плановикам: влияние товаров-заменителей, товаров-новинок, мод, подражания, традиций потребления.
Петти делает первые шаги на пути анализа самого тру­да, создающего стоимость. Ведь каждый конкретный вид труда создает только конкретное благо, потребительную стоимость: труд земледельца — зерно, труд ткача — по­лотно и т. д. Но как уже говорилось, в любом виде труда есть что-то общее, делающее все виды труда сравнимыми, а эти блага — товарами, меновыми стоимостями: затрата рабочего времени, как такового, затрата производитель­ной энергии работника вообще.
Петти был в истории экономической науки первым, кто стал прокладывать путь к идее абстрактного труда, кото­рая легла в основу марксовой теории стоимости.
Было бы странно искать у зачинателя и первооткрыва­теля какую-то стройную и законченную экономическую теорию. Опутанный меркантилистскими представлениями, он еще не может отделаться от иллюзии, что труд в добы­че драгоценных металлов — это все же какой-то особен­ный труд, наиболее непосредственно создающий стои­мость. Петти не может отделить меновую стоимость, кото­рая наиболее наглядно воплощается в этих металлах, от самой субстанции стоимости — затрат всеобщего человеческого абстрактного труда. У него нет сколько-нибудь яс­ного понятия о том, что величина стоимости определяется затратами общественно необходимого труда, типичными и средними для данного уровня развития хозяйства. Затраты труда, превышающие общественно необходимые, пропадают даром, не создают стоимость. Многое с точки зрения последующего развития науки можно признать у Петти слабым и прямо ошибочным. Но разве это главное? Глав­ное в том, что Петти твердо стоит на избранной им пози­ции — трудовой теории стоимости — и успешно применяет ее ко многим конкретным проблемам.
Мы уже видели, как он понимал природу прибавочного продукта. Но там речь шла о простом товаропроизводите­ле, который сам присваивает произведенный им же приба­вочный продукт. Петти не мог не видеть, что в его время значительная часть производства велась уже на капиталистических началах, с применением наемного труда.
Он должен был прийти к мысли, что прибавочный про­дукт производится не только и не столько для себя, сколь­ко для владельцев земли и капитала. О том, что он при­шел к этой мысли, свидетельствуют его соображения о заработной плате. Заработная плата работника определяется и должна определяться, по его мнению, только необходи­мым минимумом средств существования. Он должен полу­чать не более, чем необходимо, «чтобы жить, трудиться и размножаться». Петти понимает в то же время, что стои­мость, создаваемая трудом этого работника,— это совер­шенно иная величина, и, как правило, значительно боль­шая. Эта разница и является источником прибавочной стоимости, которая у него выступает в виде ренты.
Хотя и в неразвитой форме, Петти выразил основное научное положение классической политической экономии: в цене товара, определяемой в конечном счете затратами труда, заработная плата и прибавочная стоимость (рента, прибыль, процент) находятся в обратной зависимости. По­вышение заработной платы при одном и том же уровне производства может происходить лишь за счет прибавоч­ной стоимости, и наоборот. Отсюда один шаг до признания принципиальной противоположности классовых интересов рабочих, с одной стороны, и землевладельцев и капитали­стов — с другой. Таков последний вывод, который сделает классическая политическая экономия в лице Рикардо. Петти ближе всего подходит к такому взгляду, пожалуй, не в «Трактате», а в написанной в 70-х годах знаменитой «Политической арифметике», хотя и там мысль эта имеет­ся лишь в зародыше.
Но в целом увлечение политической арифметикой как-то помешало Петти углубить свою экономическую теорию, понимание коренных закономерностей капиталистической экономики. Многие гениальные догадки «Трактата» оста­лись неразвитыми. Цифры теперь увлекали его, они каза­лись ключом ко всему. Еще в «Трактате» есть характерная фраза: «Первое, что необходимо сделать,— это подсчи­тать...» Она становится девизом Петти, каким-то заклинанием: надо подсчитать, и все станет ясно. Создатели статистики страдали несколько наивной верой в ее силу.
Конечно, содержание главных экономических сочине­ний Петти не исчерпывается сказанным. Оно гораздо бо­гаче. Сумма его идей — это мировоззрение прогрессивной буржуазии. Петти впервые исследует само капиталистиче­ское производство и расценивает экономические явления с точки зрения производства. В этом его решительное преимущество перед меркантилистами. Отсюда его крити­ческое отношение к непроизводительным слоям населе­ния, из которых он особо выделяет священников, адвока­тов, чиновников. Он полагает, что можно было бы значи­тельно уменьшить число купцов и лавочников, которые тоже «не доставляют никакого продукта». Эта традиция критического отношения к непроизводительным группам населения войдет в плоть и кровь классической политиче­ской экономии.
Стиль — это человек, как гласит старое французское изречение. Литературный стиль Петти необычайно свеж и оригинален, даже симпатичен. И не потому, что он вла­дел какими-то литературными красотами и тонкостями. Наоборот, Петти лаконичен, прям и строг. Смелые мысли он выражает в смелой, безоговорочной форме. Он всегда говорит только главное и простыми словами. Самая объ­емистая его работа не занимает в русском переводе и 80 книжных страниц.
Устав Королевского общества, одним из членов-учре­дителей которого был Петти, требовал, чтобы «во всех отчетах об опытах... излагалась только суть дела, без всяких предисловий, оправданий или риторических украшений». Это великолепное правило Петти считал применимым не только к естественным, но и к общественным наукам и стремился следовать ему. Многие его работы и напоми­нают «отчеты об опытах». Правило это не мешало бы, впрочем, знать и руководствоваться им также современ­ным экономистам и представителям других общественных наук.
Простота не мешает видеть за строчками сочинений Петти его яркую личность, неуемный темперамент, поли­тическую страстность. Этот богатый помещик, с его огром­ным напудренным париком и в роскошном шелковом каф­тане (таков сэр Уильям на одном из поздних портретов), во многом оставался грубоватым простолюдином и слегка склонным к цинизму медиком. При всем своем богатстве и титулах, Петти всегда неустанно работал — не только умственно, но даже физически. Его страстью было кораб­лестроение, и он без конца проектировал и строил необыч­ные суда. В чертах его личности отчасти заключается объяснение его антипатий: он нутром ненавидел бездель­ников и паразитов. К самой королевской власти Петти от­носился строго. Заискивая перед двором, оп в то же время писал вещи, которые никак не могли понравиться королю и правительству: короли склонны к агрессивным войнам, и самый лучший способ удержать их от этого — не давать им денег для ведения войн.
Политическая арифметика
Английскому королю Карлу II боль­ше всего в жизни хотелось превзойти в чем-то его августейшего родствен­ника — французского короля Людовика XIV. Он устраи­вал балы и фейерверки с оглядкой на Версаль. Но денег у него было гораздо меньше, чем у французского властелина. Он дал герцогский титул нескольким своим внебрачным сыновьям. Но Людовик делал своих бастардов маршалами Франции, а подобное было недоступно Стюарту: его абсо­лютная монархия не была такой уж абсолютной.
Оставалась наука. Вскоре после Реставрации по его воле и под покровительством всей королевской семьи было создано Королевское общество (английская академия наук), которым Карл мог гордиться с полным основанием. Такого у Людовика не было! Король сам делал химиче­ские опыты и занимался морским делом. Это было в духе времени. Это было одной из забав «веселого монарха», как, впрочем, и все Королевское общество.
Самым интересным и остроумным человеком в нем был сэр Уильям Петти. В узком кругу король и высшие аристократы были вольнодумны, а лучше Петти никто не умел поиздеваться над святошами всех вероисповеданий. Однажды лорд-наместник Ирландии герцог Ормонд в веселой и, вероятно, не совсем трезвой компании попросил сэра Уильяма показать свое искусство. Забравшись на два поставленных рядом стула, Петти стал под общий хохот пародировать проповедников разных церквей и сект. Ув­лекшись, он начал, якобы устами священников, резко ру­гать, как пишет очевидец, «некоторых государей и губер­наторов» за плохое управление, лицеприятие и корысть. Хохот стих. Герцог не знал, как утихомирить вызванного им самим духа.
И король и ирландские наместники любили слушать Петти лишь до тех пор, пока он не начинал говорить о по­литике и торговле. А он не мог не говорить об этом! Для него все другие разговоры были лишь поводом, чтобы из­ложить очередной экономический проект. Один его проект был смелее и радикальнее другого. Это казалось опасным, докучным, лишним. Другой ирландский наместник, лорд Эссекс, говорил, что сэр Уильям — «самый раздражающий человек в трех королевствах» (т. е. в Англии, Шотландии и Ирландии). Герцог Ормонд в глаза сказал ему однажды, что некоторые считают его «фокусником, человеком, наби­тым бредовыми и вздорными идеями, а также фанатиком».
Ему было нелегко жить! Природный оптимизм иногда сменялся желчной меланхолией, иногда бессильной яро­стью.
Почему проекты Петти почти всегда оказывались не ко двору? Некоторые из них были, при всей их гениальной смелости, просто утопичны. Но многие из них были впол­не разумны с точки зрения своей эпохи. Суть, однако, заключалась в том, что все они были сознательно и смело направлены на развитие капиталистического хозяйства в Англии и Ирландии, на более решительную ломку фео­дальных отношений. А монархия Карла II и его брата Иакова II, наоборот, цеплялась за эти пережитки, в край­нем случае шла под давлением буржуазии на половинча­тые меры. Потому-то она и пала через год после смерти Петти.
Петти всегда смотрел на богатство и процветание Анг­лии через призму сравнения с соседними странами. Свое­го рода эталоном для него была Голландия. И он много­кратно возвращался в своих сочинениях к сложной проблеме: в чем причины ее успешного развития? Но с годами он все более убеждался, что позициям Англии непосредст­венно угрожает уже не Голландия, а более крупная и аг­рессивная держава — Франция. Его экономические идеи приобретают все более явный антифранцузский политиче­ский характер.
К 1676 г. Петти заканчивает работу над своим вторым главным экономическим сочинением — «Политической арифметикой», но публиковать его не решается. Союз с Францией — основа внешней политики Карла II. Английский король получает тайную денежную субсидию от Лю­довика XIV: парламент прижимист, налоги не достаются королю, вот и приходится изворачиваться. Сэр Уильям не трус, но рисковать милостью двора у него нет охоты.
«Политическая арифметика» распространяется в спис­ках. В 1683 г. кто-то публикует сочинение Петти ано­нимно, без его ведома и под другим заглавием. Только после «славной революции» 1688—1689 гг. и связанного с ней резкого изменения политики Англии сын Петти (лорд Шелберн) издает .«Политическую арифметику» пол­ностью и под именем автора. В предисловии он пишет, что издание книги его покойного отца было ранее невозможно, так как «доктрины этого сочинения задевали Францию».
Как противник Франции, Петти, конечно, достойный и дальновидный представитель английской буржуазии. Все последующее столетие, вплоть до начала XIX в., Ан­глия будет упорно бороться с Францией и в этой борьбе укрепится как первая промышленная держава мира. Но в «Политической арифметике» важнее всего методы, кото­рыми Петти доказывает свои положения. Это первая в ис­тории экономической науки работа, основанная на статистико-экономическом методе исследования.
Можно ли представить себе современное государство без статистики? Очевидно, нельзя. Можно ли представить себе современное экономическое исследование без стати­стики? Можно, но трудно. Если автор даже оперирует «чи­стой теорией», в литературной или математической форме, и не приводит никаких статистических данных, он все равно неизбежно исходит из того, что они в принципе су­ществуют и более или менее известны читателю.
Не так обстояло дело в XVII в. Статистики просто не было (как не было, разумеется, и этого слова: оно появи­лось лишь в конце XVIII в.). Было очень мало известно о численности, размещении, возрастном и профессиональ­ном составе населения. Еще меньше было известно об ос­новных экономических показателях: производстве и по­треблении основных товаров, доходах населения, распре­делении богатства. Только о налогах и внешней торговле были кое-какие данные.
Большой заслугой Петти было уже то, что он первым поставил вопрос о необходимости создания государственной статистической службы и наметил некоторые основные линии сбора данных. Многократно возвращаясь в своих сочинениях к созданию статистической службы, он неизменно, как бы между прочим, отводил себе место ее руководителя. Этот придуманный им пост он называл по-разному, более или менее пышно, в зависимости от на­строения и оценки своих шансов. К тому же он надеялся не только учитывать, но в какой-то мере и «планировать». Например, он делал удивительные для своего времени расчеты «баланса рабочей силы»: сколько надо в стране врачей и адвокатов (других специалистов с высшим обра­зованием в XVII в., по существу, не было) и сколько сту­дентов надо, следовательно, принимать каждый год в уни­верситеты.
Петти не только неустанно проповедовал необходи­мость статистики, но и блестяще использовал для доказа­тельства своих экономических положений те немногие и не очень надежные статистические данные, какими он располагал. Петти ставил перед собой конкретную зада­чу — доказать на основе объективных цифровых данных, что Англия не беднее и не слабее Франции. Отсюда выте­кала более широкая задача — дать в количественной фор­ме оценку экономического состояния Англии его времени.
В предисловии к своей работе он пишет о методе поли­тической арифметики: «Способ, каким я взялся сделать это, однако, не обычный, ибо, вместо того чтобы упо­треблять слова только в сравнительной и превосходной степени и прибегать к умозрительным аргументам, я всту­пил на путь выражения своих мнений на языке чисел, ве­сов и мер (я уже давно стремился пойти по этому пути, чтобы показать пример политической арифметики), упо­требляя только аргументы, идущие от чувственного опы­та, и рассматривая только причины, имеющие видимые основания в природе. Те же, которые зависят от непосто­янства умов, мнений, желаний и страстей отдельных лю­дей, я оставляю другим»1.
Один из виднейших последователей Петти — Чарлз Давенант давал такое простое определение: «Под полити­ческой арифметикой мы подразумеваем искусство рассуж­дать о делах, относящихся к управлению государством, по­средством цифр...» Далее он отмечает, что само это искусство является весьма древним. Но Петти «впервые дал ему имя и ввел его в рамки правил и методов».
Политическая арифметика Петти была прообразом ста­тистики, а его метод предвосхищал целый ряд важных на­правлений в экономической науке. Он прозорливо писал о важности исчисления национального дохода и национального богатства страны — показателей, которые играют в современной статистике и экономике огромную роль. Он впервые произвел подсчеты национального богатства Анг­лии. Демократизм и незаурядная смелость Петти видны, когда он пишет, что «необходимо весьма тщательно раз­личать между богатством страны и богатством абсолют­ного монарха, который берет у народа там, тогда и в та­кой пропорции, в какой это ему заблагорассудится»1. Он имел при этом в виду Людовика XIV, но и Карл II мог бы увидеть в этой фразе строгое предостережение.
Исчисление национального богатства у Петти может в одной части показаться странным с точки зрения обычных принципов современной статистики: он считал важнейшей составной частью этого богатства само население страны и давал ему определенную денежную оценку. Стоимость на­селения Англии его эпохи он оценивал в 417 млн. фунтов стерлингов, а все вещественное богатство — в 250 млн. Но это не только парадоксальная идея. Речь идет о своеобраз­ной теории, которая была оригинальной и прогрессивной для своего времени. Петти в принципе считал, что трудящееся население — главное богатство страны, и был в этом совершенно прав.
Маркс записывает, изучая Петти: «У нашего приятеля Петти «теория народонаселения» совершенно другая, чем у Мальтуса... Население — богатство...»)2. Оптимистическая и прогрессивная точка зрения на рост народонаселения характерна для ранних представителей классической по­литической экономии. Мальтус в начале XIX в. заложил основы одного из апологетических направлений в буржу­азной политической экономии, заявив, что главная причи­на бедноты трудовых классов является естественной и состоит в слишком быстром размножении (подробнее об этом см. гл. 13).
Уильяму Петти принадлежат также первые подсчеты национального дохода Англии. Тем самым он заложил основы статистических методов оценки и анализа эконо­мики страны как единого целого, объединяющего массу экономических единиц. Из этих начинаний выросла совре­менная система национальных счетов, позволяющая в наи­более удобной и обобщенной форме судить с известной степенью точности о том, каков объем производства в дан­ной стране, как произведенная продукция распределяется на потребление, накопление и экспорт, каковы доходы основных классов и групп в обществе и т. д.
Правда, подсчеты самого Петти страдали существенны­ми недостатками. Он исчислял национальный доход как сумму потребительских расходов населения, иначе говоря, считал, что накопляемой долей дохода, идущей на капи­таловложения в здания, оборудование, улучшение земли и т. д., можно пренебречь. Однако это допущение для XVII в. было достаточно реалистичным, поскольку норма накопления была весьма низка и материальное богатство страны возрастало медленно. Кроме того, неточность Петти была вскоре исправлена его последователями в политиче­ской арифметике, особенно Кингом, который осуществил в конце столетия поразительные по своей полноте и осно­вательности расчеты национального дохода Англии. Эта работа была бы невозможна, если бы Петти ранее не заложил основы статистико-экономического метода и не дал образцы его применения.
Петти всю жизнь интересовался статистикой населе­ния и проблемами его роста, размещения, занятости и т. д. Его сочинения, написанные в последние годы жизни, в ос­новном посвящены этим вопросам. Вместе со своим дру­гом Джоном Граунтом он делит честь быть основателем демографической статистики. Из скромных трудов этих пионеров вырос весь мощный современный инструмента­рий демографической статистики с регулярными перепи­сями населения, тонкими выборочными обследованиями и электронно-счетной техникой.
Эпоха и человек
Меркантилисты не видели в экономи­ческих процессах объективной закономерности. Они полагали, что государство может по своей воле управлять экономическими процессами. Им было свойственно то, что мы теперь называем волюнтаризмом в экономике.
Петти одним из первых выразил идею о наличии в эко­номике объективных, познаваемых закономерностей, которые он сравнивал с законами природы и потому называл естественными законами. Это был большой шаг вперед в развитии политической экономии: она получала научную базу.
Сама идея экономического закона могла возникнуть лишь тогда, когда основные экономические процессы — производство, распределение, обмен и обращение — при­няли регулярный, массовый вид, когда отношения лю­дей приобрели преимущественно товарно-денежный ха­рактер. Купля и продажа товаров, наем рабочей силы, аренда земли, денежное обращение,— лишь при более или менее полном развитии таких отношений люди могли по­дойти к мысли, что во всем этом есть какой-то стихийный порядок.
Меркантилисты занимались по преимуществу одной сферой экономической деятельности — внешней торгов­лей. Но элементы не подлежащего оценке риска, спекуля­ции, неэквивалентного обмена, внеэкономического обога­щения (или, наоборот, потерь) вследствие грабежа или пиратства были слишком велики в этой сфере, чтобы из ее описания и зачаточного анализа можно было вывести надежные закономерности.
Напротив, Петти менее всего занимается внешней тор­говлей. Его интересуют повторяющиеся, закономерные процессы. Он ставит вопрос о законах, которые естествен­ным образом определяют заработную плату, ренту и даже, скажем, налоговое обложение.
К концу XVII в. Англия уже становится самой разви­той буржуазной страной. Это была в основном мануфак­турная стадия капиталистического производства, когда его рост достигается еще не столько путем внедрения машин и новых методов, сколько путем расширения капиталистиче­ского разделения труда на базе старой техники: рабочий, который специализируется на какой-либо одной операции, достигает в ней большого искусства, в результате чего по­вышается производительность труда. Прославление разде­ления труда начинается в политической экономии с отдельных замечаний Петти, показывающего его эффектив­ность на примере изготовления часов, и завершается Адамом Смитом, который кладет его в основу своей си­стемы.
Во времена Петти и в промышленности и в сельском хозяйстве (что особенно отличало Англию) производство уже в значительной мере велось на капиталистических началах. Подчинение ремесла и мелкого земледелия капи­талу проходило медленно и по-разному в отдельных от­раслях и местностях. Еще существовали огромные масси­вы докапиталистических форм производства. Но тенденция развития выявилась, и Петти одним из первых отметил это.
Наряду с шерстяной промышленностью, которая оста­валась основой английской экономики и торговли, росли такие отрасли, как добыча каменного угля и выплавка чугуна и стали. В 80-х годах XVII в. в среднем за год до­бывалось уже около 3 млн. тонн угля против 200 тыс. тонн в середине XVI в. (Но уголь еще использовался почти целиком как топливо: процесс коксования не был открыт, металл плавили на древесном угле, истребляя леса.) Эти отрасли с самого начала развивались как капиталистиче­ские.
Менялась и деревня. Класс мелких земельных собствен­ников, которые вели натуральное и мелкотоварное хозяй­ство, постепенно исчезал. Как их участки, так и общинные земли все более сосредоточивались в руках крупных ленд­лордов, сдававших землю в аренду фермерам. Наиболее состоятельные из этих фермеров уже вели капиталистиче­ское хозяйство, используя наемную рабочую силу.
Напомним, что сам Петти был крупным землевладель­цем. Однако в своих сочинениях он, за редкими исключе­ниями, вовсе не выражал интересы земельной аристо­кратии.
Ленин сказал о Льве Толстом, что до этого графа на­стоящего мужика в литературе-то и не было. Перефрази­руя, можно сказать, что в политической экономии не было настоящего буржуа до этого лендлорда. Петти, ясно понимал, что рост «богатства нации» возможен лишь путем развития капитализма. В какой-то мере он осуществлял эти идеи в своих поместьях. Сдавая землю в аренду, он добивался, чтобы фермеры улучшали землю и способы ее обработки. На своей земле он организовал колонию англий­ских переселенцев-ремесленников.
Петти как человек — само кричащее противоречие. Большой мыслитель выступает перед беспристрастным биографом то как легкомысленный авантюрист, то как не­насытный корыстолюбец и упрямый сутяга, то как ловкий царедворец, то как несколько наивный хвастун. Неуемная жажда жизни была, пожалуй, его самой характерной чертой. А формы она принимала такие, какие диктовали общественные условия. В известном смысле богатство и почести представляли для него не самоцель, а какой-то спортивный интерес. Он, видимо, испытывал внутреннее удовлетворение, проявляя таким закономерным для своей эпохи и условий образом энергию, ловкость, практическую сметку. На его образ жизни и мыслей мало повлияли бо­гатство и титул.
Джон Эвелин, лондонский знакомый Петти, описывает в своем дневнике за 1675 г. роскошный ужин в доме Петти на Пикадилли и рассказывает: «Когда я, бывая в его вели­колепном дворце, вспоминаю, что знавал его в неважных обстоятельствах, он сам удивляется, как с ним все это слу­чилось. Он не очень-то ценит и любит шикарную мебель и все эти теперешние безделушки, но его элегантная леди1 не может выносить ничего посредственного и такого, что не было бы замечательным по качеству. Сам же он отно­сится ко всему этому весьма безразлично и по-философски. «А что здесь делать? — случается ему говорить.— Я с таким же удовольствием могу поваляться и на соломе». И действительно, он довольно небрежен в отношении своей собственной особы»2.
Всю жизнь у него были враги — явные и тайные. Сре­ди них были завистники, политические противники и лю­ди, ненавидевшие его за едкие, безжалостные насмешки, на которые он был мастер. Одни пускали против него в ход физическую силу, другие плели интриги. Однажды на улице в Дублине он подвергся нападению некоего полков­ника в сопровождении двух «помощников». Сэр Уильям обратил их в бегство, хотя сам едва не лишился левого глаза от удара острием трости полковника. Удар пришел­ся в чувствительное место,— Петти с детства страдал пло­хим зрением, и с ним на этой почве случались забавные, а порой и неприятные происшествия, над которыми он сам смеялся. Будучи однажды вызван на дуэль, Петти сказал присланному противником секунданту, что он хочет использовать свое право выбора оружия и требует, чтобы поединок проходил в темноте на плотницких топорах: он, мол, «сильно подслеповат», и только таким образом можно уравнять шансы. Дуэль не состоялась.
Больше огорчений доставляли враги, строившие ему козни при дворе, у ирландских наместников, в судах. В письмах Петти к друзьям в последние 20 лет жизни много горьких жалоб и желчного разочарования. Иногда он становится мелочен, бранится и жалуется по пустякам. Но природный оптимизм и юмор превозмогают все. Он снова строит планы, снова представляет доклады и... снова терпит неудачи.
Жизнь его с I860 г. проходит то в Ирландии, то в Лон­доне. На острове его держат поместья, дела, тяжбы. В Лон­дон тянут друзья, паука, двор. Лишь в 1685 г. он оконча­тельно переселяется в Лондон с семьей и со всем движи­мым имуществом, в котором главное — 53 ящика бумаг. В том же году умирает Карл II и на престол вступает Иаков П. Новый король как будто расположен к Петти и благосклонно принимает его проекты, над которыми ста­рик работает с новым приливом сил. Но и это скоро ока­зывается иллюзией.
Летом 1687 г. у Петти стала сильно болеть нога. Дело кончилось гангреной, от которой он и умер в декабре того же года. Похоронили его в родном городе Ромси.
Замечательны последние письма Петти к его ближай­шему другу Саутвеллу. Они писались за два-три месяца до смерти. Это его символ веры, уже не омраченный коры­столюбием, мелкими делами, личными интересами. Он отвечает Саутвеллу, мягко упрекающему его в том, что, вме­сто устройства дел семейства, он занимается далекими от жизни вещами (полуслепой и мучимый недугом Петти слушал чтение только что вышедшей знаменитой книги Ньютона «Математические начала натуральной филосо­фии»).
Но и здесь сэр Уильям остается самим собой. Он, мол, дал бы 200 фунтов, чтобы Чарлз (его старший сын) мог понять книгу. О своих детях, которых он любил и воспи­танием которых много занимался, Петти пишет: «Не стану я потеть над тем, чтобы увеличить приданое дочери, и не стану обхаживать трутней. Я хочу, чтобы мой сын удов­летворился приданым той жены, которую он полюбит». И далее о смысле своей жизни: «Ты спрашиваешь меня, для чего я упрямо продолжаю заниматься этими бес­плодными трудами. Я отвечу, что эти труды радостны и что величайшим и_блаженнейшим является труд мышления»1.
Сэр Уильям Петти имел у современников троякую ре­путацию: во-первых, блестящего ученого, писателя, эруди­та; во-вторых, неукротимого прожектера и фантазера; в-третьих, ловкого махинатора, человека жадного и не слишком разборчивого в средствах. Эта третья репутация преследовала Петти, начиная с его «подвигов» при дележе ирландских земель и до самой смерти. И она имела под собой основания.
Посмотрим на вторую половину жизни Петти как на биографию собственника и дельца. Перелом в его жизни наступает в 1656 — 1657 гг., когда он из интеллигента-раз­ночинца превращается сначала в спекулянта и авантюри­ста, а затем в богатого помещика. Эта перемена неприятно поразила его лондонских и оксфордских ученых друзей. Петти волнуется и страдает от этого, он пишет Бойлю, мнением которого особенно дорожит, заклиная его не де­лать поспешных выводов, дать ему возможность лично объяснить ход событий. Время отчасти стирает возникшее отчуждение, но следы его остаются.
Сразу после Реставрации Петти приходится вступить в жестокую борьбу за свои поместья: на них претендуют бывшие владельцы, из которых иные пользуются поддерж­кой нового правительства. Он бросается в эту борьбу со всей энергией и страстью, вкладывает в нее огромные душевные силы и время. Ему удается в основном сохра­нить свои разбросанные по всему острову земли, он тор­жествует. Но бесконечные земельные тяжбы преследуют его. Имея многие десятки тысяч акров земли, он зубами цепляется за каждый клочок, ссорится, судится, жалуется. По его собственным словам, он одно время имел на руках сразу 30 тяжб.
Но и этого ему мало! Вопреки своим принципам, во­преки увещеваниям друзей он бросается в новую авантюру: вступает в компанию налоговых откупщиков — богатых финансистов, откупавших у правительства право взимать налоги и грабивших страну. Петти в своих сочинениях резко выступает против системы налоговых откупов, ду­шивших предпринимательство и производство, а своих компаньонов он почти открыто называет жуликами и кро­вососами. И все-таки вносит аванс! Скоро он ссорится с «кровососами», но не может получить обратно свои деньги. Теперь он вовлечен еще в одну тяжбу — самую жестокую и бессмысленную. Петти запутывается в ней, как в сетях, приходит в ярость, вызывает у друзей сожаление, у вра­гов — злорадство. В 1677 г. он даже попадает на короткое время в тюрьму «за неуважение к суду». Эти скандалы губят последние шансы Петти на политическую карьеру, к которой он постоянно стремится. Ему отказывают в должностях, которых он добивается, чтобы осуществлять свои проекты.
Собственник стал рабом собственности. Петти сам сравнивал себя в одном из писем с рабом, который прико­ван к скамье галеры и изнемогает, гребя против ветра. Это трагедия талантливого человека, энергия и силы ко­торого растрачиваются в волчьем мире денег, рент, отку­пов: буржуазная трагедия.
Современники ощущали трагедию, но воспринимали ее, конечно, иначе, чем мы. Их изумлял разрыв между феноменальными способностями Петти и его незначитель­ными успехами на политическом и государственном попри­ще. Эвелин писал, что трудно представить себе человека, лучше понимающего государственные дела. Он продол­жал: «Во всем мире не найдется человека, столь же спо­собного управлять промышленностью и ростом торговли... Если бы я был государем, я бы сделал его по меньшей мере своим вторым советником».
Между тем Петти не добился большего, чем пост ничего не решавшего чиновника в морском министерстве...
Сам Петти далеко не всегда был слеп к убожеству своих повседневных дел, истощавших его мысль и энер­гию. Порой он сардонически смеялся над собой. Но выйти из порочного круга не мог. Предельный лаконизм сочи­нений Петти — их достоинство и выражение его характера. Но вместе с тем это — следствие его занятости другими делами.
В 1682 г. Петти написал по конкретному поводу споров о перечеканке английской монеты небольшую работу под названием «Разное о деньгах» (или «Кое-что о деньгах»). Она написана в форме 32 вопросов и кратких ответов. Это «кое-что» как бы стальной каркас научной теории денег, несущая конструкция, которую оставалось заполнять другими материалами — уточнениями, деталями, иллюстра­циями, ставить перегородки между разделами и пробле­мами.
Маркс говорит о скромной записке, адресованной лорду Галифаксу и не увидевшей света при жизни автора, что эта работа является «до конца отделанной, как бы выли­той из одного куска... Последние следы меркантилистских воззрений, встречающихся в других сочинениях Петти, здесь совершенно исчезли. Эта небольшая работа — настоящий шедевр по содержанию и по форме...»1.
Стоя на позициях трудовой теории стоимости, Петти трактует деньги как особый товар, выполняющий функции всеобщего эквивалента. Стоимость его, как и всех товаров, создается трудом, а меновая стоимость количественно определяется размерами трудовых затрат в добыче драго­ценных металлов. Количество необходимых для обраще­ния денег определяется размерами торгово-платежного оборота, т. е. в конечном счете количеством реализуемых товаров, их ценами и частотой обращения денежных еди­ниц в разных сделках (скоростью обращения). Полноцен­ные деньги могут быть в известных пределах заменены бумажными деньгами, выпускаемыми банком.
Теория денег и кредита в течение последующих двух столетий во многом развивалась в рамках идей, высказан­ных здесь (и в некоторых других сочинениях) Уильямом Петти, или в полемике с этими идеями.
Однако вместе с тем это скромное сочинение, где мно­гие мысли лишь конспективны и эскизны, показывает, ка­кие возможности теоретического мышления были заклю­чены в этом человеке. Он сделал лишь какую-то часть того, что мог бы сделать. И хотя подобную вещь можно, вероят­но, сказать о любом человеке, в отношении Петти это особенно применимо и особенно важно.
Г л а в а 4
БУАГИЛЬБЕР, ЕГО ЭПОХА И РОЛЬ
Вспоминая молодость Маркса, Энгельс писал в 1892 г. будущему биографу великого революционера и ученого Францу Мерингу, что в студенческие годы в Бонне и Бер­лине (1835—1841 гг.) «о политической экономии он абсо­лютно ничего не знал»2. По свидетельству Энгельса, «свои экономические занятия Маркс начал в 1843 г. в Париже изучением великих англичан и французов...»3.
Удивительное впечатление оставляет чтение этих ран­них марксовых конспектов, опубликованных лишь в 30-х годах нашего столетия. 25-летний Маркс открывает для себя Смита и Рикардо. Он доходит до первого «великого француза» — Буагильбера. Трудно сказать, что натолкнуло Маркса на этого экономиста начала XVIII в., к тому вре­мени изрядно забытого. Может быть, здесь сыграла роль даже случайность: в 1843 г. в Париже вышел сборник тру­дов французских экономистов первой половины XVIII в.; после 130-летнего перерыва там были впервые переизданы сочинения Буагильбера. От смешанного немецко-французского конспекта сочинений Буагильбера Маркс перешел к коротким замечаниям, а потом к размышлениям. На них наталкивали замечательные, опережавшие свое время идеи руанского судьи времен Людовика XIV.
Этот конспект Маркс, вероятно, использовал и через 10 с лишним лет при работе над книгой «К критике поли­тической экономии», где он впервые дал глубокую оценку «более чем полуторавековых исследований классической политической экономии, которая начинается в Англии с Уильяма Петти, а во Франции с Буагильбера и завер­шается в Англии Рикардо, а во Франции Сисмонди»1.
Буагильбер привлекал Маркса не только как ученый и писатель. Этот умный и честный человек, будучи сам «вин­тиком» государственной машины абсолютистской монар­хии, поднял свой голос в защиту угнетенного большинства французского народа и поплатился за это.
Бедная Франция
Казалось, царствованию Людовика XIV не будет конца. Прошло больше 40 лет с тех пор, как в 1661 г. молодой король после смерти всесильного министра Мазарини стал пра­вить самостоятельно. Началось XVIII столетие. И люди спрашивали себя и (если осмеливались) друг друга: что же будет с Францией, если бог еще надолго продлит дни «короля-солнца»?
В первые два десятилетия царствования хозяйством страны управлял Кольбер. Он понимал важность промыш­ленности и многое делал для ее развития. Однако рост некоторых ее отраслей шел в ущерб сельскому хозяйству, которое Кольбер рассматривал только как источник финан­совых средств для государства. Самый главный порок поли­тики Кольбера заключался в том, что она оставляла в не­прикосновенности феодальные отношения, а они сковы­вали экономическое и общественное развитие страны. Мо­жет быть, усилия Кольбера имели бы больший успех, если бы королевская власть не ставила перед ним одной главной задачи: любой ценой выжать деньги для войн, которые без конца вел честолюбивый Людовик, и для его невидан­но пышного двора.
После смерти Кольбера некоторые достижения его по­литики были быстро утрачены, а ее пороки дали себя знать с удвоенной силой. В 1701 г. началась самая неудачная и разорительная для Франции война — так называемая « война за Испанское наследство, в которой против нее вы­ступала коалиция в составе Англии, Голландии, Австрии и нескольких мелких государств.
Старея, Людовик XIV терял свой талант привлекать к руководству государством способных людей. На смену энергичному и трудолюбивому Кольберу пришли посред­ственности. Первое место среди» министров при Людови­ке XIV и двух следовавших за ним Бурбонах занимал генеральный контролер финансов, в руках которого было сосредоточено управление финансами государства, хозяйством страны, внутренними делами, юстицией, а порой и военными делами. По существу, это был премьер-министр, который, однако, только выполнял волю монарха.
Проведение любых экономических реформ зависело от генерального контролера. Зная это, Буагильбер без конца пытался убедить в полезности своих проектов людей, кото­рые занимали этот пост в последнем десятилетии XVII и первом десятилетии XVIII в.,— Поншартрена и Шамильяра. Но эти люди были неспособны даже выслушать его до конца. Добившись однажды аудиенции у Поншартре­на, Буагильбер начал свой доклад таким заявлением: воз­можно, министр сначала сочтет его сумасшедшим, но быст­ро изменит свое мнение, как только вникнет в его, Буагильбера, идеи. Послушав его несколько минут, Поншартрен расхохотался и сказал, что он остается при первоначальном мнении и не нуждается в дальнейшем разговоре.
Правительство не желало и слышать ни о каких рефор­мах, которые могли бы затронуть интересы привилегиро­ванных сословий (дворянства и духовенства) и новых кровососов — налоговых откупщиков, богатых финансистов. Между тем только такие реформы могли вывести хозяйство страны из затяжного кризиса, и в этом направ­лении шли проекты докучливого руанца.
Сочинения Буагильбера являются одним из важнейших источников сведений о бедственном состоянии экономики Франции той эпохи, о тяжелом положении народа, три четверти которого составляло крестьянство. Но об этом писали многие. Вот, например, свидетельство крупного писателя, воспитателя дофина, Франсуа Фенелона: «Обра­ботка земли почти заброшена, города и деревни обезлю­дели. Все ремесла пришли в упадок и не могут прокор­мить работников. Всякая торговля замерла». Видный автор политических и экономических сочинений маршал Вобан в 1707 г. писал, что одна десятая часть всего населения нищенствует, пять десятых — на грани нищенства, три десятых — в очень стесненном положении и лишь одна, высшая, десятая доля живёт хорошо, в том числе несколь­ко тысяч человек — роскошно.
Отличие Буагильбера от этих критиков заключалось в том, что он в какой-то мере понимал коренные причины такого положения. Поэтому он и мог много сделать для развития экономической мысли. Не случайно взгляд его обращался к деревне. Здесь был ключ к развитию во Фран­ции прогрессивного буржуазного хозяйства. Король, дво­рянство и церковь упорно держали этот ключ под замком, пока революция в конце столетия не сломала все замки. Французский крестьянин был лично свободен уже несколько столетий. Но он не был свободным собственником зем­ли, на которой жил и работал. Средневековый принцип «нет земли без сеньора» действовал с полной силой, хотя и в изменившихся формах. В то же время во Франции не было того сильного нового класса капиталистических фермеров-арендаторов, который развивался в Англии. Кре­стьянство изнемогало под тройным гнетом: оно платило ренту и несло бремя самых разных феодальных повинно­стей по отношению к помещикам; содержало многочислен­ную армию попов и монахов, отдавая на церковь десятую часть своих доходов; было, по существу, единственным плательщиком налогов королю. Дворянство и духовенство налогов не платили, а городская буржуазия была, с одной стороны, относительно слаба, а с другой — гораздо успеш­нее могла уклоняться от налогов.
Как много раз повторял Буагильбер в своих сочинениях и докладных записках, эта экономическая система убивала у крестьянина всякие стимулы к улучшению обработки земли, к расширению производства.
Подчиняя всю экономическую политику задаче извле­чения налоговых доходов, государство использовало фео­дальные пережитки, задерживало их разрушение. Вся Франция была разрезана на отдельные провинции таможенными границами, на которых взимались пошлины со всех перевозимых товаров. Это мешало развитию внутрен­него рынка, росту капиталистического предприниматель­ства. Другим препятствием было сохранение в городах ремесленных цехов с их привилегиями, жесткой регламентацией и ограничением производства. Это тоже было выгодно правительству, потому что оно без конца прода­вало цехам одни и те же привилегии. Даже немногие круп­ные мануфактуры, которые насаждал Кольбер, в начале XVIII столетия пришли в упадок. В 1685 г. Людовик XIV отменил Нантский эдикт, которым допускалась известная веротерпимость. Многие тысячи семей гугенотов — ремес­ленников и торговцев покинули Францию, увозя с собой деньги, мастерство и: предпринимательскую сметку.
Судья из Руана
Экономические прожектеры — осо­бый тип людей, который встречается, наверное, во все времена и во всех странах. Они похожи на другое особенное племя — изобретателей и нередко на­талкиваются на такие же препятствия: эгоистические инте­ресы сильных мира сего, консерватизм и обыкновенную человеческую глупость.
Буагильбер был одним из самых неистовых, честных и бескорыстных экономических прожектеров. Во Франции Людовика XIV его неизменно ждала неудача, и эта неуда­ча была для него более глубокой личной трагедией, чем даже для Петти. Личность Буагильбера, может быть, не отличается такой многогранностью и колоритностью, как фигура сэра Уильяма. Но уважения он внушает, пожалуй, больше. Уже современники, давая характеристику смело­му руанцу, обращались за примерами подобных граждан­ских добродетелей к классической древности. Говоря об этих двух экономистах, Маркс писал, что, «в то время как Петти был легкомысленным, жаждавшим грабежа и бес­характерным авантюристом, Буагильбер... с большим умом и такой же большой смелостью выступал за угнетенные классы»1. Надо отметить, что Маркс знал Буагильбера только по опубликованным произведениям и предвосхитил в этой фразе его человеческий облик, раскрывшийся для исследователей более полно после того, как в 60-х годах XIX в. была обнаружена переписка Буагильбера.
Пьер Лепезан2 де Буагильбер родился в 1646 г. в Руане. Семья его принадлежала к нормандскому «дворянству мантии» — так называли в старой Франции дворян, зани­мавших наследственные судебные и административные посты; кроме того, имелось «дворянство шпаги», служив­шее королю оружием. «Дворянство мантии» в XVII и XVIII столетиях быстро пополнялось за счет разбогатев­ших буржуа. Таково было и происхождение Буагильберов.
Юный Пьер Лепезан получил отличное для своего вре­мени образование, по его завершении поселился в Париже и занялся литературой. Он опубликовал несколько переводов с древних языков и в 1674 г. издал написанную им историческую хронику о шотландской королеве Марии Стюарт. Однако на этом его литературная карьера прервалась.
Он обратился к традиционной в их семье юридической профессии и, женившись в 1677 г. на девушке своего круга, получил вскоре судебно-административную долж­ность в Нормандии. По каким-то причинам он находился в ссоре со своим отцом, был лишен наследства в пользу младшего брата и вынужден был сам «выходить в люди». Делал он это весьма успешно, так что уже в 1689 г. смог купить за большие деньги доходную и влиятельную долж­ность генерального лейтенанта судебного округа Руана. В своеобразной системе тогдашнего управления это озна­чало нечто вроде главного городского судьи вместе с функ­циями полицейского и общего муниципального управле­ния. Эту должность Буагильбер сохранил до конца дней и за два месяца до смерти передал ее старшему сыну.
Система продажи должностей была одним из самых вопиющих общественных зол монархии Бурбонов,— таким путем казна выкачивала деньги у буржуазии и тем самым ограничивала ее возможности вкладывать их в производ­ство и торговлю. Часто придумывали новые должности или делили старые на части и заставляли вновь выкупать их. Один из министров Людовика XIV шутил: как только его величество создает новые должности, так находятся дураки, покупающие их.
Экономическими вопросами Буагильбер начинает зани­маться, видимо, с конца 70-х годов. Живя среди сельского населения Нормандии и путешествуя по другим провин­циям, он видит отчаянное положение крестьянства и скоро приходит к выводу, что это — причина общего упадка хо­зяйства страны. Дворяне и король оставляют крестьянину лишь столько, чтобы он не умер с голоду, а порой забирают и последнее. Трудно при этом надеяться, что он будет уве­личивать производство. В свою очередь, страшная нищета крестьянства — главная причина упадка промышленности, так как она не имеет сколько-нибудь широкого рынка сбыта.
Эти идеи постепенно зреют в голове судьи. В 1691 г. он уже говорит о своей «системе» и, очевидно, излагает ее на бумаге. «Система» представляет собой серию реформ, как мы теперь сказали бы, буржуазно-демократического характера. При этом Буагильбер выступает не столько как выразитель интересов городской буржуазии, сколько как защитник крестьянства. «С Францией обращаются как с завоеванной страной» — этот рефрен пройдет через все его сочинения.
Можно сказать, что «система» Буагильбера и в ее пер­воначальной форме, и в окончательном виде, какой она приобрела к 1707 г., состояла из трех основных элементов.
Bo-первых, он считал необходимым провести большую налоговую реформу. Не вникая в детали, можно сказать, что он предлагал заменить старую, ярко выраженную ре­грессивную систему пропорциональным или слегка про­грессивным обложением. Вопрос об этих принципах обло­жения сохраняет свою остроту и в настоящее время, по­этому стоит разъяснить его. При регрессивной системе, чем больше доход данного лица, тем меньше в процентном отношении налоговые изъятия; при пропорциональной системе изымаемая доля дохода одинакова; при прогрес­сивной она растет с повышением дохода. Предложение Буагильбера было исключительно смелым для своего вре­мени: ведь знать и церковь, как уже говорилось, по суще­ству, вовсе не платили налогов, а он хотел обложить их по меньшей мере в такой же пропорции, как и бедняков.
Во-вторых, он предлагал освободить внутреннюю тор­говлю от ограничений,— как он выражался, «очистить дороги» (от таможенных застав). От этой меры он ждал расширения внутреннего рынка, роста разделения труда, усиления обращения товаров и денег.
Наконец, в-третьих, Буагильбер требовал ввести сво­бодный рынок зерна и не сдерживать естественное повы­шение цен на него. Он находил политику поддержания искусственно низких цен на зерно крайне вредной, так как эти цены не покрывают издержек производства в сельском хозяйстве и исключают возможность его роста. Буагильбер считал, что экономика будет лучше всего раз­виваться в условиях свободной конкуренции, когда товары смогут находить на рынке свою «истинную ценность». Однако он не был последователен в проведении этой идеи и, в частности, считал, что ввоз зерна во Францию должен быть запрещен.
Эти реформы Буагильбер считал исходными условиями хозяйственного подъема и повышения благосостояния страны и народа. Только таким путем можно увеличить доходы государства, убеждал он правителей. С таким проектом Буагильбер стал пробиваться к министру Поншартрену. Полная неудача, о которой говорилось выше, не обескуражила его, не поколебала веру в успех. Стремясь донести свои идеи до публики, он выпускает в 1695— 1696 гг. анонимно свою первую книгу под характерным названием: «Подробное описание положения Франции1, причины падения ее благосостояния и простые способы восстановления, или как за один месяц доставить королю все деньги, в которых он нуждается, и обогатить все насе­ление».
Упоминание о простых способах и о возможности всего достичь за один месяц носит в известной мере рекламный характер. Но вместе с тем оно отражает искреннюю веру Буагильбера в то, что стоит только принять ряд законов (а для этого, как он писал, надо всего два часа работы министров), и хозяйство поднимется «как на дрожжах».
Но цепь разочарований только начинается. Книга остается почти незамеченной. В 1699 г. место Поншартрена занимает Шамильяр, который лично знает Буагильбера и как будто сочувствует его идеям. Руанец вновь полон надежд, он работает с новой энергией, пишет новые работы. Но главная его продукция в следующие пять лет — серия длинных писем-меморандумов для министра. Эти удивительные документы не только докладные записки, но вместе с тем личные письма, крик души. Чего он только не делает, чтобы убедить Шамильяра принять его план, проверить этот план на практике!
Буагильбер доказывает и уговаривает, грозит экономи­ческими бедствиями, упрашивает и заклинает. Натолкнув­шись на стену непонимания и даже на насмешки, он вспоминает о своем достоинстве и замолкает. Но, созна­тельно жертвуя личной гордостью ради отечества, вновь взывает к тем, кто обладает властью: спешите, действуйте, спасайте! Одно из писем 1702 г. заключается так: «На этом я кончаю; тридцать лет усердия и забот дают мне силу предвидения, и я публично писал, что тот способ, которым Франция управляется, приведет ее к гибели, если это не будет остановлено. Я говорю лишь то, что говорят все купцы и земледельцы»2.
В другом письме, датированном июлем 1704 г., он гово­рит, что предшественники Шамильяра на министерском посту «полагали, что власть заменяет все и что законы естества, справедливости и разума действуют лишь для тех, кто не обладает абсолютной властью... Они поступали, как глупец, который заявляет: овес вовсе не нужен, чтобы за­ставить лошадь идти; для этого достаточно кнута и шпор. Эту лошадь можно использовать лишь для первой поездки, от которой она сдохнет, и ее хозяин должен будет идти пешком. Ваши предшественники придерживались правила кнута и шпор; вы останетесь верхом, лишь если будете давать лошади овес... Только на этой основе я предла­гаю вам свои услуги»3.
Преступление и наказание
Идут годы. Министр запрещает Буагильберу публиковать его новые сочинения, и тот до поры до времени ждет, надеясь на практическое осуществление своих идей. В 1705 г. Буагильбер наконец получает округ в Орлеан­ской провинции для «экономического эксперимента». Не совсем ясно, как и в каких условиях проводился этот опыт. Во всяком случае, он уже в следующем году закончился провалом: в небольшом изолированном округе и при про­тиводействии влиятельных сил он и не мог закончиться иначе.
Теперь уж ничто не останавливает Буагильбера. В на­чале 1707 г. публикует он два тома своих сочинений. На­ряду с теоретическими трактатами там есть и резкие политические выпады против правительства, суровые обви­нения и грозные предупреждения. Ответ не заставляет себя долго ждать: книгу запрещают, автора ссылают в провинцию. Но и тут упрямец не замолкает! Из ссылки он вновь обращается с письмом к Шамильяру и получает гру­бый ответ.
Буагильберу уже 61 год. Дела его расстроены, у него большая семья: пятеро детей. Родные уговаривают его утихомириться. Младший брат, добропорядочный советник парламента (провинциального суда) в Руане, хлопочет за своего старшего брата. Заступников у него хватает, да и Шамильяр понимает нелепость наказания. Но неистовый прожектер должен смириться! Стиснув зубы, Буагильбер соглашается: бессмысленно дальше биться головой о стену. Ему позволяют вернуться в Руан. Как сообщает мемуа­рист той эпохи герцог Сен-Симон1, которому мы обязаны многими деталями этой истории, горожане встретили его с почетом и радостью.
Буагильбер больше не подвергался прямым репрессиям. Он выпустил еще три издания своих сочинений, опустив, правда, иные самые острые места. Но морально он был уже сломлен. В 1708 г. Шамильяра на посту генерального контролера сменил племянник Кольбера, умный и дель­ный Демаре. Он хорошо относился к опальному Буагиль­беру и даже пытался привлечь его к управлению финан­сами. Но было уже поздно: и Буагильбер был не тот, и финансы быстро катились в пропасть, готовя почву для эксперимента Джона Ло. Буагильбер умер в Руане в октяб­ре 1714г.
Цельная и сильная личность Буагильбера выступает из его сочинений, писем и немногих свидетельств совре­менников. И в делах, и в личном общении он не был, види­мо, легким человеком: его характерными чертами были напористость, настойчивость, упрямство. Сен-Симон ко­ротко замечает, что «его живой характер был единствен­ным в своем роде». Видно, однако, что он испытывал к Буагильберу уважение, граничащее с изумлением. Артур Буалиль, обнаруживший и опубликовавший переписку Буагильбера, говорит о нем на основе изучения докумен­тов: «Буагильбер непрестанно затевал конфликты, вступал в споры и борьбу, и всюду проявлялся его беспокойный, неугомонный, непримиримый характер».
Неуживчивость его имела под собой принципиальную основу: свои принципы он яростно отстаивал и в больших, и в малых делах. А так как принципы эти были для того времени, мягко говоря, необычны, то столкновения стано­вились неизбежными. 20 лет вел скромный судья из Руана свою трудную борьбу, жертвуя покоем, благополучием и своими материальными интересами (Шамильяр за упрям­ство облагал его своеобразными штрафами, заставляя вновь и вновь оплачивать ранее купленные должности). Мини­стры не любили его, но при этом слегка (а может быть, и не слегка) побаивались: преимущество руанца состояло в бесстрашной прямоте и убежденности, с которой он от­стаивал свои идеи и принципы.
Теоретик
Как и все ранние экономисты, Буагильбер подчинял свои теоретические построения практике, обоснованию предлагавшейся им по­литики. Его роль как одного из основателей экономической науки определяется тем, что в основу своих реформ он положил цельную и глубокую для того времени систему теоретических взглядов. Ход мыслей Буагильбера был, ве­роятно, схож с логикой Петти. Он задался вопросом о том, чем определяется экономический рост страны; Буа­гильбера конкретно волновали причины застоя и упадка французской экономики. Отсюда он перешел к более обще­му теоретическому вопросу: какие закономерности дейст­вуют в народном хозяйстве и обеспечивают его развитие?
Выше уже приводилась мысль Ленина: стремление найти закон образования и изменения цен проходит через всю экономическую теорию, начиная с Аристотеля. Буагильбер сделал в этот многовековой поиск своеобразный вклад. Он подошел к задаче с позиций, как мы сказали бы теперь, «оптимального ценообразования». Он писал, что важнейшим условием экономического равновесия и про­гресса являются пропорциональные или нормальные цены.
Что это за цены? Прежде всего, это цены, обеспечиваю­щие в среднем в каждой отрасли покрытие издержек про­изводства и известную прибыль, чистый доход. Далее, это цены, при которых будет бесперебойно совершаться про­цесс реализации товаров, при которых будет поддержи­ваться устойчивый потребительский спрос. Наконец, это такие цены, при которых деньги «знают свое место», об­служивают платежный оборот и не приобретают тираниче­ской власти над людьми.
Понимание закона цен, т. е., в сущности, закона стои­мости, как выражения пропорциональности народного хо­зяйства было совершенно новой и смелой мыслью. С этим связаны другие основные теоретические идеи Буагильбера. При указанной трактовке цен, естественно, вставал вопрос: каким образом могут быть обеспечены «оптимальные цены» в экономике? По мнению Буагипьбера, такая струк­тура цен будет складываться стихийно в условиях свободы конкуренции.
Он видел главное нарушение свободы конкуренции конкретно в установлении максимальных цен на зерно. Буагильбер считал, что с отменой максимальных цен ры­ночные цены на зерно повысятся, это увеличит доходы крестьян и их спрос на промышленные изделия, далее возрастет производство этих изделий и т. д. Такая цепная реакция обеспечит одновременно и всеобщее установление «пропорциональных цен» и процветание хозяйства.
До сих пор существует спор о том, кому принадлежит знаменитая фраза: .«Laissez faire, laissez passer»1, ставшая позже лозунгом свободы торговли и невмешательства го­сударства в экономику и тем самым принципом классиче­ской школы в политической экономии. Фразу приписывают, полностью или по частям, то крупному купцу време­ни Людовика XIV Франсуа Лежандру, то маркизу д'Аржансону (30-е годы XVIII в.), то другу Тюрго интенданту торговли Венсану Гурнэ. Но если Буагильбер и не при­думал это выражение, то он четко выразил заключаю­щуюся в нем идею. Он писал: «Надо лишь предоставить действовать природе...»
Как отмечал Маркс, у Буагильбера в понятие laissez faire, laissez passer еще не вкладывается тот эгоистический индивидуализм капиталиста-предпринимателя, какой в него стали вкладывать позже. У него «это учение имеет еще нечто человечное и значительное. Человечное в про­тивоположность хозяйству старого государства, которое стремилось пополнить свою кассу неестественными сред­ствами, значительное как первая попытка освободить буржуазную жизнь. Ее надо было освободить, чтобы пока­зать, что она собой представляет» 2.
Вместе с тем Буагильбер не отрицал экономических функций государства; это было немыслимо для такого реалиста и практика, каким он был. Он полагал, что госу­дарство, особенно с помощью разумной налоговой поли­тики, может способствовать высокому уровню потребления и спроса в стране. Буагильбер понимал, что сбыт и произ­водство товаров неизбежно застопорится, если замедлится поток потребительских расходов. Оп не замедлится, если бедняки будут больше зарабатывать и меньше отдавать в виде налогов, так как они склонны быстро тратить свой доход. Богачи же, напротив, склонны сберегать доход и тем самым обостряют трудности сбыта продукции.
Этот ход рассуждений Буагильбера важен с точки зре­ния развития экономической мысли в последующие сто­летия. Исторически в буржуазной политической экономии сложились две принципиальные позиции по вопросу о глав­ных факторах роста производства и богатства в капитали­стическом обществе. Первая позиция сводилась к тому, что рост производства определяется исключительно разме­рами накопления (т. е. сбережений и капиталовложений). Что касается платежеспособного спроса, то это, так сказать, «само приложится». Далее эта концепция логически вела к отрицанию возможности экономических кризисов общего перепроизводства. Другая позиция делала упор на потребительский спрос как на фактор поддержания высо­ких темпов роста производства. Ее предшественником в известном смысле был Буагильбер. Такая трактовка, на­против, закономерно вела к проблеме экономических кри­зисов.
Правда, Буагильбер связывал «кризисы» (вернее, яв­ления, подобные кризисам, характерным лишь для более поздней стадии развития капитализма) не столько с внут­ренними закономерностями хозяйства, сколько с плохой государственной политикой. Его можно понять и так, что при хорошей политике недостатка спроса и кризисов мож­но избежать1. Как бы то ни было, в своей главной теоретической работе — «Рассуждение о природе богатства, денег и податей» Буагильбер ярко и образно показал, что происходит при экономическом кризисе. Люди могут уми­рать не только от недостатка, но и от избытка благ! Пред­ставьте себе, говорил он, 10 или 12 человек, прикованных цепями на расстоянии друг от друга. У одного много пи­щи, но нет ничего больше; у другого избыток одежды, у третьего — напитков и т. д. Но обменяться между собой они не могут: цепи — это внешние, непонятные людям эко­номические силы, вызывающие кризисы. Эта картина гибели при изобилии вызывает в памяти картины XX в.: молоко, выливаемое в море, и кукурузу, сжигаемую в топ­ках паровозов,— и это среди безработицы и нищеты.
Как в теории, так и в политике позиция Буагильбера отличается от взглядов меркантилистов и во многом на­правлена против них. Он пытался искать экономические закономерности не в сфере обращения, а в сфере производ­ства, считая первоосновой экономики сельское хозяйство. Он отказывался видеть богатство страны в деньгах и стре­мился развенчать их, противопоставляя деньгам реальное богатство в виде массы товаров. Наконец, выступление Буагильбера за экономическую свободу также означало прямой разрыв с меркантилизмом.
Буагильбер и французская политическая экономия
Гуманизм является светлой и привлекательной чертой взглядов Буагильбера. Но его «крестьянолюбие» имело и свою оборотную сторону с точки зрения экономической теории. Во многом он смотрел не вперед, а назад, недооценивая роль промышленности и торговли, идеализируя крестьян­ское хозяйство. Это влияло на его взгляды по коренным экономическим вопросам.
Причины позиции Буагильбера, заметно отличающей его от Петти, надо искать в исторических особенностях развития французского капитализма. Промышленная и торговая буржуазия была во Франции несравненно сла­бее, чем в Англии, капиталистические отношения разви­вались медленнее. В Англии они утвердились уже и в сельском хозяйстве. Английская экономика в большей ме­ре характеризовалась разделением труда, конкуренцией, мобильностью капитала и рабочей силы. В Англии политическая экономия развивалась как чисто буржуазная система взглядов, во Франции она во многом имела мелко­буржуазный характер.
Английская классическая политическая экономия, у истоков которой стоит Петти, выдвинула в центр научного анализа два важнейших и связанных между собой вопро­са. Какова конечная основа цен товаров? Откуда берется прибыль капиталиста? Для того чтобы дать ответы на эти вопросы, необходимо было исследовать природу стоимости. Трудовая теория стоимости закономерно оказалась осно­вой мышления английских экономистов. Развивая эту тео­рию, они постепенно приближались к пониманию различия между конкретным трудом, создающим различные потре­бительные стоимости, и абстрактным трудом, лишенным качественной характеристики, имеющим только один пара­метр — продолжительность, количество. Это различие ни­когда не было выявлено и сформулировано до Маркса, но приближение к нему представляет собой некоторым обра­зом историю английской политической экономии от Петти до Рикардо.
Закон стоимости — вот подлинный предмет ее исследо­ваний. Но, как отмечает Маркс, «закон стоимости для сво­его полного развития предполагает общество с крупным промышленным производством и свободной конкуренцией, т. е. современное буржуазное общество»1. Такое общество развивалось во Франции с большим запозданием против Англии. Это затрудняло для теоретиков наблюдение и по­нимание действия закона стоимости.
Правда, Буагильбер через свою концепцию «пропорцио­нальных цен» сводил «если не сознательно, то фактически меновую стоимость товара к рабочему времени...»2. Но он был далек от понимания двойственной природы труда и потому вообще игнорировал стоимостную сторону богат­ства, в которой как раз и воплощается всеобщий абстракт­ный труд. В богатстве он видел только вещественную сто­рону, рассматривал его лишь как массу полезных благ, потребительных стоимостей.
Особенно ярко эта ограниченность мышления Буагильбера сказалась в его взглядах на деньги. Он не понимает, что в обществе, где действует закон стоимости, товары и деньги представляют собой неразрывное единство. Именно в деньгах, этих абсолютных носителях меновой стоимости, находит свое самое завершенное выражение абстрактный труд. Буагильбер фанатически борется против денег, про­тивопоставляя им товары,— в его понимании, просто по­лезные блага. Поскольку деньги сами по себе не являются предметом потребления, они кажутся ему чем-то внешним и искусственным. Деньги приобретают противоестествен­ную тираническую власть, и это причина экономических бедствий. Свое «Рассуждение о природе богатств» он на­чинает яростными нападками на деньги: «Испорченность сердец превратила... золото и серебро... в идолов... Их пре­вратили в божества, которым приносили и приносят в жертву больше благ, ценностей и даже людей, чем слепая древность когда-либо жертвовала этим божествам, с дав­них пор превратившимся в единственный культ и религию большей части народов»3.
Утопическое стремление освободить капиталистическое производство от власти денег, не меняя в то же время его основ,— это, как выразился Маркс, «национальный на­следственный недуг» французской политической экономии, начиная с Буагильбера и кончая социализмом Прудона.
Буагильбер не мог вскрыть классовой, эксплуататор­ской природы буржуазного общества, которое в его время только формировалось в недрах феодального строя. Но он резко критиковал экономическое и социальное неравен­ство, угнетение, насилие: Буагильбер был одним из пер­вых людей, сочинения которых готовили гибель «старого порядка», прокладывали путь революции. Это понимали защитники абсолютной монархии уже в XVIII в. Почти через полвека после смерти Буагильбера один из таких защитников писал, что его «отвратительные сочинения» возбуждают ненависть к правительству, призывают к гра­бежу и возмущению и особенно опасны в руках моло­дого поколения. Но именно это и есть одна из причин, по которым сочинения и личность Буагильбера важны и ин­тересны для нас.

1 В.И. Ленин. Полн. Собр. Соч. Т. 23. С. 40.

1 В.С. Афанасьев. Возникновение классической буржуазной политической экономии (Вильям Петти). М., Соцэкгиз, 1960. С. 5.

1 J. Strachey. Contemporary Capitalism. L., 1956, p. 14—15.

2 В связи с этим уместно привести слова академика А. М. Ру­мянцева, с которыми он обратился к учащейся молодежи: «Вдумчи­вое изучение не только марксистской, но и домарксистской обще­ственной мысли жизненно необходимо тем, кто вступает на путь науки. Всем хорошо известно, что говорил В. И. Ленин на III съез­де комсомола о необходимости овладения всеми богатствами челове­ческой культуры для построения коммунистического общества. Из­вестно также, что отрицание этого принципа приводит к фанатич­ному надругательству над величайшими человеческими ценностя­ми...» (А. М. Румянцев. Проблемы современной науки об обществе. М.: «Наука», 1969. С. 365).

1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 20. С. 238.

1 См. В. И. Ленин. Полн. собр. соч. Т. 25. С. 47.

2 «История экономической мысли». Курс лекций. Ч. 1. Изд-во МГУ, 1961. С. 58.

3 J. F. Bell. A History of Economic Thought. N.Y., 1953. P. 41.

1 «Античный способ производства в источниках»  Л., 1933. С. 554.

2 «Античный способ производства в источниках». С. 554.

1 Аристотель. Политика.  СПб., 1911. С. 25-26.

1 Цит. по P. Dessaix. Montchretien et leconomie politique nationale. P., 1901. P. 21.

1 Б. Селигмен. Основные течения современной экономической мысли. М.: Прогресс, 1968. С. 326.

2 Э. Жамс. История экономической мысли ХХ в. М.: Изд-во иностр. лит., 1959. С. 38.

3 Там же.

1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 23. С. 725.

1 Долгое время английские ученые разыскивали первое изда­ние «Рассуждения», якобы вышедшее в 1609 г. О наличии такого издания писал в середине прошлого века политикоэконом и собира­тель старой английской экономической литературы Мак-Куллох. В настоящее время специалисты считают, что такого издания не бы­ло. Том самым впереди Мана оказываются с их меркантилистскими трактатами итальянец Серра (1613 г.) и француз Монкретьен (1615 г.). Но это отнюдь не умаляет заслуги Мана.

2 В этой вставке пародируется стиль Е. Дюринга, которого здесь критикует Маркс.

3 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 20, С. 240—241.

1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 26. Ч. 1. С. 162.

1 Е. F. Heckscher. Mercantilism. L. a. N. Y., 1955, vol. 2, p. 340.

1 Дж. М. Кейнс. Общая теория занятости, процента и денег. М.: Изд-во иностр. лит., 1948. С. 336.

2 Там же. С. 337-338.

1 «Central Planning and Neomercantilism», ed by H. Schoeck and J. W. Wiggins. Princeton (N. J.) a. o., 1964, p. 145.

1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 23, С. 282.

1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 243.

1 J. A. Schumpeter. History of Economic Analysis. N. Y., 1954, p. 210.

2 Цит. по Е. Strauss. Sir William Petty. Portrait of a Genius. L 1954, p. 24.

1 1 акр – около 0,4 гектара.

1 Самая мелкая монета, грош.

2 Цит. по «Dictionary of National Biography», ed. by L. Stephen and S. Lee, vol. 45, p. 116.

1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 26. Ч. 1. С. 358.

2 Там же.

3 В. Петти. Экономические и статистические работы. М.: Соцэкгиз, 1940. С. 33.

4 Петти опускает другие затраты средств производства, скажем навоз, а также износ лошади, плуга, серпа и т. п. Эти затраты не возмещаются зерном в натуре (поэтому Петти, возможно, и не учи­тывает их), но должны быть возмещены по стоимости. Скажем, через 10 лет пахарю потребуется новая лошадь. Из каждого годового урожая он должен удерживать какую-то часть стоимости для по­следующей покупки этой лошади.

1 В. Петти. Экономические и статистические работы. С. 34.

2 Там же. С. 40.

3 Там же. С. 35.

1 В. Петти. Экономические и статистические работы, стр. 156.
1 В. Петти. Экономические и статистические работы, стр. 175.

2 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., Т. 26. Ч. 1. С. 356, 357.

1 Речь идет о жене Петти, красивой и энергичной вдове богатого помещика. У Петти было пятеро детей.

2 «The Diary of John Evelyn», ed. by E. S. de Beer, L. a. o., 1959, p. 610.

1 Цит. по Е. Strauss. Sir William Petty. Portrait of a Genius, p. 168-170.

1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т.20. С. 242-243.

2 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 38. С. 411.

3 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 24. С. 11.

1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 13. С. 39.

1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 13. С. 41.

2 Это и была, собственно, фамилия экономиста: Буагильбер — название земельного поместья, приобретенного его предками. Такое дополнение к фамилии делалось обычно, когда буржуа получал дворянство. Однако Пьер Ленезан всегда был известен под именем де Буагильбера.

1 По-французски: «Le detail de la France». Во втором издании Сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса (т. 13, стр. 41, 79, 109) это за­главие переведено неверно: «Розничная торговля Франции». Иссле­дователи отмечают, что Буагильбер, с его тонким чувством языка, возможно, сознательно ввел в заглавие двусмысленность: в старо­французском языке слово detail означало также развал, разорение. Столь же своеобразно называется более позднее его сочинение: «Factum do la France». Factum — юридический термин, означаю­щий иск, обвинение. Он, очевидно, хотел сказать, что выдвигает иск от имени Франции к тем, кто разоряет ее.

2 Цит. по //. van D. Roberts. Boisguillebert, Economist of the Reign of Louis XIV. N. Y., 1935, p. 40.

3 Ibid., p. 51

1 Предок великого социалиста-утописта К.А. Сен-Симона.

1 В вольном переводе это выражение можно изложить примерно так: «Предоставьте (людям) делать свои дела, предоставьте (делам) идти своим ходом». Немецкий ученый Август Онкен в конце XIX в. высказал предположение, что первая часть фразы относится к свободе производства, а вторая – к свободе торговли.

2 К. Marx, F. Engels, Historisch-kritische Gesamtausgabe. Werke, Schriften, Briefe, Moskau u. a., Abt. 1, Band 3, S. 575.

1 Неполнота и противоречивость взглядов Буагильбера по это­му вопросу позволяют разным историкам экономической мысли противоположно трактовать роль Буагильбера. Француз Анри Дени пишет, что концепция Буагильбера в конечном счете сводится к невозможности кризисов при свободе конкуренции, а потому она «подготавливает (если уже не содержит) знаменитый «закон рынков», приписываемый Жану Батисту Сэю, согласно которому в системе, основанной на свободном обмене продуктов, никогда не может быть перепроизводства продуктов» (И. Denis. Histoire de la pensee economique. P., 1967, p. 151). Напротив, Шумпетер подчеркивает, что Буагильбер видел в недостатке потребительского спро­са и излишке сбережений угрозу стабильности капиталистической экономики и причину кризисов, вследствие чего он является пред­шественником критиков «закона Сэя», в частности Кейнса (Л A. Schumpeter. History of Economic Analysis, p. 285—287).

1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 13. С. 46.

2 Там же. С. 40.

3 «Economistes financiers du XVIII-е ciecle», publ. par E. Daire P., 1843, p. 394-395.

1

Смотреть полностью


Скачать документ

Похожие документы:

  1. Книга рассчитана на широкие круги читателей, в том числе не имеющих специальных знаний по политической экономии. Ксожалению, по вине авторов иных учебников и книг встречается у нас, (1)

    Книга
    Всякое произведение на историческую тему пишется не только для того, чтобы рассказать о прошлом, но и для того, чтобы выразить через историю отношение автора к современности и ее проблемам.
  2. А. Т. Фоменко Новая хронология Греции © Copyright Анатолий Тимофеевич Фоменко © Copyright И. А. Голубев А. Т. Фоменко новая хронология греции. Античность в средневековье москва 1995 Настоящая книга

    Книга
    Настоящая книга развивает идеи и результаты, опубликованныев следующих книгах. В целях упорядочивания, мы занумеруем ихтак: Новая Хронология-1, Новая Хронология-2 и т.
  3. Джон Мейнард Кейнс изменили наш мир, и рассказ

    Рассказ
    Когда несколько лет назад скончался Роберт Хайлбронер, некрологи сообщали о смерти известного американского экономиста и социо­лога. Но миллионы благодарных читателей по всему миру знали его прежде всего как автора «Философов от мира
  4. Н. Ф. Экология (теории, законы, правила принципы и гипотезы) — (1)

    Закон
    Рассмотрены широко известные и менее распространенные концепции современной «большой» экологии — ее теории, законы, правила, принципы и гипотезы в рамках иерархии природных систем.
  5. Н. Ф. Экология (теории, законы, правила принципы и гипотезы) — (2)

    Закон
    Рассмотрены широко известные и менее распространенные концепции современной «большой» экологии — ее теории, законы, правила, принципы и гипотезы в рамках иерархии природных систем.

Другие похожие документы..