Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Программа'
XI Международная научно-практическая конференция «Методы и алгоритмы прикладной математики в технике, медицине и экономике» 5-я Открытая командная ол...полностью>>
'Документ'
В работе мною был использован набор «Технология и физика – 9632» (старая версия) + 9628 «Моторные механизмы».Существует новая версия 9648 включает мо...полностью>>
'Программа'
Библиотека в ракурсе структурно-функционального подхода. Термины. Роль библиотеки и ее реализация в функциях, зафиксированных в Федеральном законе «О...полностью>>
'Рабочая программа'
Рабочая программа по алгебре составлена на основе примерной программы, опубликованной на сайте Министерства образования, на основе федерального компо...полностью>>

От составителей (4)

Главная > Сборник статей
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ

Юбилейный сборник статей «Вопросы иберо-романской филологии» посвящен пятидесятилетию открытия отделения испанского языка на филологическом факультете МГУ им. М.В.Ломоносова и двадцатилетию кафедры иберо-романской филологии. О первых шагах испанистики в стенах МГУ и о том, как создавалась кафедра, читатель узнает из очерков Л.Н.Степановой, одной из первых выпускниц отделения, и В.С. Виноградова, основателя кафедры.

Этот сборник объединил исследования широкого спектра проблем иберо-романистики. Значительное место в нем занимает лингвистическая тематика. Социолингвистические исследования, лежащие в русле традиции отечественной испанистики, составляют содержание статей Б.П.Нарумова и А.Ю.Папченко, в которых изучается современная языковая ситуация двуязычных областей Испании и диалектных зон. В статьях Л.Л.Мартыновой и Д.Л.Гуревича затрагиваются актуальные вопросы лингвистической прагматики. М.А.Косарик и Н.Г.Сулимова исследуют важную проблему становления иберийской лингвистической традиции в (XVI–XVII вв.), рассматривая данный период как время выделения лингвистики в самостоятельную научную дисциплину.

Вопросы теории и истории перевода анализируются в статьях Ю.Л.Оболенской, М.П.Осиповой и А.В.Садикова, посвященных испанской переводческой традиции на ранних этапах её формирования (XI–XIII вв.), а так же в эпоху Возрождения и Просвещения. В статье А.Сантаны обращено внимание на трудности перевода юридических испанских текстов. Сопоставительные исследования некоторых культурообразующих концептов проведены в статьях В.С.Виноградова и Т.Г.Торощиной.

Статьи О.А.Сапрыкиной, Л.Н.Лапшиной-Медведевой, Г.Э.Карсян и А.Г.Вороновой представляют интерес как для языковедов, так и для историков литературы, поскольку в них лингвистический анализ текста сочетается с литературно-критическим взглядом на художественное произведение.

Литературоведческая тематика представлена статьями М.Г.Надъярных, В.Б.Земского и Е.В.Огневой. Эти статьи посвящены особенностям литературного процесса в странах Латинской Америки, рассматриваемого сквозь призму современных культурологических, антропологических, социологических идей и теорий.

Разнообразные по тематике статьи сборника в большей или меньшей степени затрагивают многогранную культурологическую проблематику, объединяя разобщенные направления современных исследований в области иберо-романистики и тем самым преодолевая разрыв между «чистой» лингвистикой, историей литературы и культуры.

Л.Н.Степанова

50 лет испанистике в МГУ: как это начиналось

50 лет назад на филологическом факультете МГУ было образовано испанское отделение, выпускники которого должны были стать специалистами в области испанского языка и зарубежной литературы. И вот 1 сентября 1948 года мы, первые студенты этого нового отделения, с трепетом переступили порог филологического факультета, тогда на Моховой, чтобы начать изучать предмет для многих с таинственным и интригующим названием «Испанский язык».

Кто нас ввел в этот загадочный мир испанского языка? Я пишу здесь о своих личных впечатлениях, но, думаю, многие со мной согласятся. Это были три замечательные женщины-испанистки: Эрнестина Иосифовна Левинтова, первая наша заведующая кафедрой испанского языка, Ольга Константиновна Васильева-Шведе, профессор Ленинградского (ныне Петербургского) Университета, и Мария-Луиса Гонсалес, первый наш преподаватель испанского языка.

Что нам дали наши педагоги? Здесь я хочу воспользоваться характеристикой испанского языка, которую дал в своей инаугурационной речи по случаю вступления в Королевскую Академию Языка известный испанский филолог Эмилио Лоренсо. Он назвал свою речь так: «El semblante y el talante de la lengua española» (Обличие и дух испанского языка). Так вот «еl semblante» («обличие») или, другими словами, система, структура языка нам разъяснялась на занятиях Эрнестины Иосифовны; но учились мы по только что вышедшему учебнику испанского языка, автором которого была Ольга Константиновна Васильева-Шведе, которую мы, разумеется, лично в то время еще не знали. Хотелось бы отметить, что это был первый по-настоящему университетский курс испанского языка, и, хотя методически он, может быть, сейчас устарел, но когда чуть ли не с пятого урока в нем давался отрывочек из Гальдоса, а чуть ли не с десятого урока отрывочек из Сервантеса, это так распаляло молодое воображение, что хотелось овладеть языком как можно скорее, чтобы читать испанских классиков в подлиннике...

Ну, а «дух» («el talante») испанского языка в нас «вдохнула» наша легендарная Мария-Луиса Гонсалес. Кто не помнит ее образную испанскую речь, всю искрящуюся пословицами, поговорками, каламбурами, добрую половину которых сочиняла она сама с присущим ей юмором!

Надо, впрочем, сказать, что хоть Испания была в то время нам недоступна, испанскую речь мы слышали вокруг себя постоянно, мы буквально жили в атмосфере испанской речи. Ведь в то время в Москве находились испанские эмигранты, участники гражданской войны в Испании 1936-39 гг. Стоит напомнить, что наша страна стала для них второй родиной, они чувствовали себя равноправными гражданами этой страны, а в некоторых случаях имели даже привилегии.1 Так, например, испанские дети, вывезенные в 1936-39 гг. нашим правительством из охваченной войной Испании, могли поступать в наши высшие учебные заведения вне конкурса, и в нашей группе 1948 года были две такие девушки: Анхелес и Кармен.2 Кстати сказать, наша преподавательница испанского языка знаменитая Мария-Луиса раскрыла свой педагогический талант, по ее собственному признанию, именно в России и именно на филологическом факультете, куда она пришла тоже в 1948 г. и где проработала до 1977 г., то есть до своего возвращения на Родину, в Испанию. На филологическом факультете ей было присвоено звание доцента.3

Итак, мы жили в атмосфере испанского языка. Мы постоянно присутствовали на всех мероприятиях (лекции, встречи, концерты) Испанского центра, который тогда помещался в клубе им.Чкалова на улице Правды. Мы постоянно куда-то бежали: то приезжает Пабло Неруда, то встреча с Луи Арагоном, то беседа с Жоржи Амаду...

Вскоре мы сами стали участниками самодеятельности на испанском языке. Мы проводили вечера у нас на факультете, выезжали к строителям нового высотного здания МГУ (тогда туда надо было добираться на электричке с Киевского вокзала), нас даже приглашали на радио (телевидения тогда не было), и мы с удовольствием читали стихи, разыгрывали сцены из пьес, пели испанские песни.

Как строился наш день? Занятия начинались как обычно в 9 часов, но уже к 8-ми часам утра мы съезжались со всех концов Москвы на репетицию хора. Наш испанский хор организовала тогда молодая аспирантка Елена Михайловна Вольф, впоследствии известный иберо-романист, рано ушедшая от нас. Мы пели на два голоса под руководством испанца-энтузиаста Фернандо. Потом начинались занятия, тогда еще действовала университетская традиция, когда каждое занятие разбивалось на две части по 50 минут каждая с 10-ти минутным перерывом. Отсюда, оставшееся до сегодняшнего дня название «пара», которое сейчас уже потеряло свое первоначальное значение. После занятий мы или репетировали, или шли в библиотеку, а вечером в театр или на концерт, или в Испанский центр. Надо сказать, что Москва в то суровое послевоенное время жила интенсивной культурной жизнью, ориентированной именно на студенческую молодежь. А потом что? – Гулять по Москве, и так иногда загуливались, что не успевали на метро, и ничего! – Пешком! Москва была тогда наша! Можно было пройти пешком всю Москву и встретить разве что подвыпившего прохожего или бездомную кошку...

Так мы жили в приподнятом настроении, изучали испанский язык и другие науки, любили нашу будущую профессию и горели желанием принести пользу своей стране.

Наступил выпускной 1953 год, и вдруг оказалось, что мы никому не нужны. В первый раз мы встретились со страшным, равнодушным чиновничьим миром. Распределения фактически никакого не было, а когда мы сами начали ходить по учреждениям и предлагать свои услуги, на нас смотрели «как в афишу коза». Нас спрашивали: Какой-такой испанский язык, это который итальянский? А то, что в Латинской Америке тоже испанский язык вызывало у чиновника искреннее удивление, так как он был уверен, что в Мексике – мексиканский язык, а в Аргентине – аргентинский.

Видя такое положение, наше мудрое Министерство решило вопрос гениально просто: закрыть испанское отделение. Так, в 1953 году после пяти лет деятельности наше отделение перестало существовать. Мы разбрелись кто куда, но за нами были еще младшие курсы, им продлили срок обучения и стали срочно переучивать на другие языки. Вся эта мешанина привела к тому, что специалистов по испанскому языку практически не оказалось.

Так продолжалось до 1960 года, когда на далекой Кубе легендарный Фидель Кастро со своими легендарными barbudos («бородачами») совершил свою легендарную революцию. Что тут поднялось! На Кубе оказался испанский язык! Где испанисты? А испанисты давно уже занимались другими делами. Начался лихорадочный поиск преподавателей испанского языка.

И вот на волне этого нового подъема я, бросив свое высокооплачиваемое министерство, в 1960 году пришла на филологический факультет. В ту пору испанский язык там еле теплился и был приписан к кафедре романской филологии, которой руководил профессор Рубен Александрович Будагов. Надо сказать, что факультет быстро откликнулся на срочную подготовку специалистов по испанскому языку. На факультете было создано существующее до сих пор отделение РКИ (русский как иностранный), но оно начиналось только как отделение с испанским языком. Набор на него был очень строгим. Туда брали только мальчиков, да не просто мальчиков, а уже взрослых людей, прослуживших в армии. Мне выпала честь быть первым преподавателем испанского языка такой группы, которая, надо сказать, сильно отличалась от основного контингента студентов на факультете. А когда мои ребята, сговорившись, отпустили себе за лето бороды a la Fidel, то вид их представлял еще более внушительное зрелище. Помню, идем мы, бывало, по нашим узким коридорчикам на Моховой в поисках свободной аудитории, я – впереди, а за мной 25 бородачей. Все с удивлением расступаются и спрашивают меня: «Лилия Николаевна, кто это?», на что я, многозначительно подняв палец, отвечаю: «Спецгруппа!»

Начался звездный час нашего испанского языка. Все хотели изучать испанский язык, от желающих не было отбоя. В это время к нам на факультет пришел Венедикт Степанович Виноградов, а потом стали приходить в качестве преподавателей наши выпускницы: Татьяна Дмитриевна Змеева, Ольга Максимовна Мунгалова, Наталья Георгиевна Сулимова, Юлия Леонардовна Оболенская. В это время у нас уже работали Изольда Отаровна Бигвава и Любовь Николаевна Лапшина-Медведева. Интерес к языкам и культуре Пиренейского полуострова все расширялся. Вскоре началась специализация по португальскому языку. У нас появились преподаватели-португалисты: Галина Петровна Зененко, Ирина Федоровна Ликунова и ныне работающие у нас Марина Афанасьевна Косарик и Ольга Александровна Сапрыкина. Наша иберо-романистика все разрасталась. Нам давно уже было тесно в рамках кафедры романской филологии. Мы давно уже были самодостаточными и обеспечивали весь испанский и португальский цикл. Но понадобилась титаническая энергия Венедикта Степановича, чтобы то, что давно уже было de facto, наконец, осуществилось de jure. И 23 февраля 1978 года в торжественной обстановке была открыта, а, точнее, возродилась кафедра испанского и португальского языков, во главе с ее первым заведующим профессором Венедиктом Степановичем Виноградовым.

Начиналась новая жизнь кафедры испанского языка. Но это уже другая тема.

В.С.Виноградов

Кафедра иберо-романского языкознания двадцать лет

Формирование кафедры иберо-романского языкознания практически началось на кафедре романского языкознания, руководимой в то время известным филологом, членом-корреспондентом АН СССР, профессором Р.А.Будаговым. Уже тогда на его кафедре преподаватели испанского и португальского языков составляли большую часть ее сотрудников и организовали свой сектор. Однако не только численность преподавателей и объем их учебной и научной нагрузки сыграли свою роль при создании кафедры. Этому способствовала настоятельная необходимость сосредоточить усилия испанистов и португалистов на развитии иберо-романистики как самостоятельной практической и научной отрасли филологических знаний. Стимулировали процесс организации кафедры и политико-социальные обстоятельства семидесятых годов. В 1978 году были восстановлены дипломатические отношения с Испанией, успешно развивалось сотрудничество с Кубой, расширялись связи со странами Латинской Америки. Этот экстралингвистический фон, безусловно, способствовал созданию кафедры. Идея формирования такой кафедры получила всестороннюю поддержку декана филологического факультета Л.Г.Андреева, ректора МГУ и Министерства высшего образования. В феврале 1978 года кафедра испанского и португальского языков была создана. (Наименование иберо-романского языкознания она получила в 1989 г.) Первым ее руководителем был избран профессор В.С.Виноградов, для которого испанистика и художественный перевод составляли основу профессиональной деятельности. Во время его командировки в Испанию обязанности заведующего кафедрой исполняла Л.Н.Степанова, а в сентябре 1997 г. исполняющей обязанности заведующего кафедрой была назначена О.М.Мунгалова. Имена этих филологов пользуются заслуженным авторитетом среди испанистов.

Уже в 1978 г. число изучаемых на кафедре иберо-романских языков возросло. Благодаря помощи тогдашнего посла Испании в СССР Х.А.Самаранча было введено преподавание каталанского языка. Следует заметить, что теоретические работы по изучению каталанистики ранее уже публиковались доц. Е.Е.Мамсуровой, но практически обучение каталанскому языку началось лишь после создания специальной группы, в которую входили и преподаватели кафедры. Занятия в ней вела лектор из Барселоны. Наиболее успешно освоила этот язык старший преподаватель И.О.Бигвава. Именно она стала ведущим каталанистом кафедры. Посольство Испании обеспечило каталанистов необходимой литературой, а правительство Каталонии регулярно направляло на кафедру преподавателей каталанского языка (за 20 лет работали девять лекторов из Каталонии).

Несколько позже предметом изучения стал галисийский язык. В этом большая заслуга Г.Н.Зененко, М.А.Косарик, Б.П.Нарумова и Аны Россы.

Таким образом, все романские языки Пиренейского полуострова были включены в учебный процесс.

Особенность обучения языкам на кафедре иберо-романского языкознания такова, что преподавание языков ведется от нулевого уровня, так как практически все первокурсники никогда ранее не изучали ни один из иберо-романских языков. Кроме того, по некоторым испанским и португальским языковым дисциплинам нет учебных пособий и учебников, а по остальным иберо-романским языкам учебная литература отсутствует вовсе. Поэтому одной из основных задач кафедры стало обеспечение учебного процесса программами, планами, пособиями, сборниками текстов и другими дидактическими материалами.

Научная деятельность кафедры развивалась по пяти основным направлениям: подготовка и чтение теоретических лекционных курсов иберо-романского цикла, анализ грамматических, лексических и стилистических особенностей иберо-романских языков, изучение истории этих языков и лингвистических учений в иберо-романских странах, исследование современной разговорной речи Испании и Португалии, а также вопросов теории перевода и сопоставительного языкознания.

За 20 лет существования кафедры достигнуты определенные успехи в выполнении этих задач. Доказательством тому будет возможно утомительное, но вынужденное перечисление того, что сделано и опубликовано сотрудниками кафедры. Усилиями преподавателей учебный процесс обеспечен, в основном, необходимыми методическими материалами. На кафедре подготовлены такие труды, как: «Грамматика испанского языка» В.С.Виноградова, утвержденная в качестве учебного пособия для вузов и выдержавшая три издания. При обучении активно используется и вторая часть этого комплексного пособия «Сборник упражнений по грамматике испанского языка», недавно выпущенный вторым изданием. Г.П.Зененко и О.А.Сапрыкина опубликовали в издательстве МГУ «Книгу для чтения», предназначенную для португалистов второго курса. Там же издан «Сборник рассказов современных португальских авторов» (1979), составленный и прокомментированный Г.П.Зененко и И.Ф.Ликуновой. М.А.Косарик совместно с португальскими коллегами заканчивает составление учебника португальского языка. В процессе обучения используется учебник В.С.Виноградова «Лексикология испанского языка» и учебное пособие «Теория и практика перевода», написанная им в соавторстве с Н.М.Алeсиной, пособие для чтения лингвистических текстов О.М.Мунгаловой, пособие Н.Г.Сулимовой «Испанский язык в Латинской Америке: тексты, комментарии, упражнения» и подготовленное этими авторами «Пособие по испанскому языку для поступающих на филологический факультет МГУ».

Выпущены в свет монографии Ю.Л.Оболенской «Диалог культур и диалектика перевода», В.С.Виноградова «Лексические вопросы перевода художественной прозы» и его же созданная в соавторстве с И.Г.Милославским «Сопоставительная морфология русского и испанского языков».

Кафедрой издано три сборника статей «Вопросы иберо-романской филологии», в которых помещены статьи практически всех преподавателей кафедры и некоторых аспирантов. За 20 лет сотрудники кафедры опубликовали более 250 статей, заметок, тезисов и художественных переводов.

При кафедре имеется очная и заочная аспирантуры, принимаются стажеры для повышения квалификации по иберо-романскому языкознанию. За период существования кафедры более сорока аспирантов и соискателей защитили кандидатские диссертации на испанском, португальском и каталанском материале. Успешно защитили докторские диссертации, открывающие новые направления в филологической науке, Ю.Л.Оболенская и М.А.Косарик (первая докторская диссертация по португальской лингвистике) и О.А.Сапрыкина.

Исключительно важно то, что все наши преподаватели читают лекционные и специальные теоретические курсы и ведут спецсеминары. Например, за последние шесть лет прочитаны следующие лекционные курсы: «История испанского языка» Л.Н.Степанова, «История португальского языка» М.А.Косарик и Д.Л.Гуревич, «Теория испанского языка (лексикология)» В.С.Виноградов, «Теория испанского языка (морфология)» Л.Н.Степанова, «Теория испанского языка (морфология и синтаксис)» О.М.Мунгалова, «Теория португальского языка» М.А.Косарик и О.А.Сапрыкина, «Методика преподавания иностранных языков» И.О.Бигвава.

Вот, например, перечень спецкурсов и спецсеминаров, которые были предложены студентам в последние годы: «Испанский язык в Латинской Америке», «История лингвистических учений в Испании» Н.Г.Сулимова; «Португальский язык в Бразилии», «История лингвистических учений в Португалии», «Сравнительно-сопоставительная грамматика иберо-романских языков» М.А.Косарик; «Испанская разговорная речь», «Активные процессы в испанской морфологии», «Обращение и его функции в испанской разговорной речи», «Спорные вопросы испанской орфографии» О.М.Мунгалова; «Художественная речь», «Лингвистические особенности галисийско-португальской лирики» О.А.Сапрыкина; «Язык и стиль прозы Камило Хосе Селы» Л.Н.Степанова; «Язык романов Сиро Алегри» Л.Н.Лапшина-Медведева; «Введение в испанскую лексикографию» М.П.Осипова; «Русская литература в испанских переводах» Ю.Л.Оболенская; «Язык Камоэнса» А.Г.Воронова; «Видо-временная система португальского глагола» Д.Л.Гуревич; «Язык и испаноязычная культура», «Основы художественного перевода прозы», «Язык романа Сервантеса «Дон Кихот» В.С.Виноградов; «Переводоведение», «Лингвострановедение» В.С.Виноградов и Ю.Л.Оболенская.

На основе прослушанных спецкурсов и работы в спецсеминарах написано (за последние 6 лет) 116 курсовых работ и защищено 74 дипломных сочинения, а всего за 20 лет подготовлено более 400 курсовых работ и защищено около 200 дипломных сочинений.

Сотрудники кафедры активно участвуют в романских и иберо-романских научных конференциях и Ломоносовских чтениях.

В 1994 г. на 1-ой конференции испанистов России преподаватели кафедры сделали 9 научных докладов, что нашло отражение в опубликованных в Испании материалах конференции под названием «Actas de la primera conferencia de hispanistas de Rusia» Madrid, 1995.

В 1994-1995 гг. состоялись 1-ая и 2-ая, а в 1997 и 3-я конференции португалистов, которые были организованы филологическим факультетом МГУ, при активном участии декана, профессора М.Л.Ремневой, и кафедрой иберо-романского языкознания при поддержке института Камоэнса. Тематический охват этих конференций был очень широк: проблемы лингвистики, литературоведения, искусствознания, истории и политологии португалоязычных стран. Огромная заслуга в организации и проведении этих конференций принадлежит доценту кафедры М.А.Косарик. Материалы конференции опубликованы в трех сборниках тезисов: «Камоэнсовские чтения» 1994, 1995, 1997 и 2000 гг.

Преподаватели кафедры приняли участие в 1993 г. в межвузовской конференции, посвященной 500-летию Америки. Тезисы докладов В.С.Виноградова, О.М.Мунгаловой, М.А.Косарик и Н.Г.Сулимовой опубликованы в сборнике «Испанский язык в странах Латинской Америки»; в сборнике «Принципы функционального описания языков» помещены тезисы докладов О.М.Мунгаловой и М.А.Косарик. Тезисы докладов В.С.Виноградова, О.М.Мунгаловой и М.А.Косарик опубликованы в сборнике международной конференции «Лингвистика на исходе ХХ века: итоги и перспективы».

Все штатные преподаватели-испанисты проходили стажировку в университетах Испании. В Португалии стажировались М.А.Косарик и О.А.Сапрыкина. Ежегодно определенное количество студентов выезжает на летнюю практику в Испанию. Несколько студенческих групп направлялись на стажировку в Мадридский университет Комплутенсе и в университет Валенсии. В последние годы студенты-каталанисты получали стипендии правительства Каталонии для прохождения практики в Барселонском университете, обычно выезжают 5 студентов, стажируются наши студенты и в Португалии.

Сотрудники кафедры выступали с лекциями и докладами на международных конференциях в Испании и в странах Латинской Америки. В.С.Виноградов читал курс лекций по теории перевода в Высшей школе иностранных языков при Мадридском университете и в школе переводчиков при Гранадском университете, выступал с лекциями в университетах Саламанки, Валенсии, Барселоны, в ряде университетов Латинской Америки и в Южной Корее. Лекции в Мадриде, Валенсии, Гранаде читала Ю.Л.Оболенская, она же участвовала в работе МАПРЯЛ в Германии. В Барселоне и Валенсии выступала И.О.Бигвава, Л.Н.Лапшина-Медведева работала в Колумбии.

Кафедра иберо-романского языкознания поддерживает по различным каналам международные связи. Согласно соглашениям МГУ им.М.В.Ломоносова о сотрудничестве с зарубежными университетами на кафедре работали преподаватели и лекторы из Испании, Кубы, Португалии, Бразилии. Проводились встречи студентов с видными деятелями культуры Испании, Венесуэлы, Перу, Мексики и Португалии.

Сотрудники кафедры являются членами различных международных и российских ассоциаций испанистов и португалистов.

Но самым главным итогом учебной и научной деятельности кафедры является подготовка наших студентов. Хочется верить, что она вполне соответствует, как ныне принято говорить, мировым стандартам.

Ежегодно иберо-романские языки (основные, вторые, факультативные) изучает 180–200 студентов. За эти годы кафедра выпустила более 3000 испанистов, около 400 португалистов, 73 каталаниста.

После окончания филологического факультета полученные на кафедре практические и фундаментальные знания и языковые навыки позволяют выпускникам заниматься различной деятельностью: работать преподавателями иностранных языков в высших учебных заведениях, заниматься научными изысканиями, работать переводчиками в центрах научно-технической информации, в торговых, банковских и деловых компаниях, редакторами в издательствах, сотрудниками газет, журналов, телевидения, переводчиками художественной литературы.

Изменившиеся в стране политические и экономические условия и переход на двуступенчатое высшее образование ставят перед сотрудниками кафедры сложные и порою весьма своеобразные задачи, связанные с изменением программ обучения, переработкой старых и подготовкой новых учебных пособий и материалов, сохранением научного потенциала кафедры, поисками средств для издания научной продукции. История кафедры иберо-романского языкознания продолжается.

В.С.Виноградов

К проблеме лингвокультурологического изучения фразеологии (на материале сопоставления устойчивых оборотов испанского и русского языков с названиями некоторых церковных понятий)

Отечественная филология конца ХХ века весьма подвержена веяниям моды. То ее охватывает страсть к изучению социологических проблем языка, то возникает интерес к формализованным методам исследования, то к генеративной грамматике, то к структурализму во всех его проявлениях. Ныне настал черед когнитивистики и лингвокультурологии как части культурологии. Вообще-то, в таких увлечениях нет ничего плохого, если они не носят агрессивного характера, отрицая все другие методы анализа, и не забывают предыдущих достижений филологии.

Если говорить о лингвокульторологии, то необходимо напомнить, что она тесно связана с тем направлением исследовательской деятельности, которое прежде именовалось «язык и культура», «язык и общество», «язык и мышление» и которое успешно раывивалось в трудах таких замечательных ученых, как А.А.Потебня, Н.В.Сергиевский, Б.А.Ларин, В.М.Жирмунский, К.Н.Державин, Л.П.Якубинский, Г.О.Винокур, В.В.Виноградов, Р.А.Будагов, А.Ф.Лосев и др.

Однако в семидесятые и восьмидесятые годы изучениe взаимодействия языка и культуры шло замедленными темпами. Это объяснялось, во-первых, усиленным внедрением в отечественную филологию структуралистических идей и методов, рассматривающих язык, прежде всего в синхронном срезе. Диахронная проблематика в лингвистике отходила на второй план, а, как известно, научный анализ взаимосвязи языка и культуры не может обойтись без сравнительных исторических штудий. Во-вторых, структуралистская методика, исходящая в своих крайних проявлениях из постулата о языке как имманентной замкнутой в себе системы, не связанной непосредственно с экстралингвистическими фактами, не могла стимулировать исследований, содержание которых как раз и заключается в анализе взаимодействий между системой языка, речью и внеязыковым социально-историческим феноменом, каковым является культура в широком смысле этого слова.

Современная лингвокультурология развивает идеи, связанные с отражением мира культуры в языке и речи. Естественно, что новое научное направление порождает новые термины, которые часто не имеют устоявшихся дефиниций. Так, появились термины культурологема и лингвокультурологема, идеологема и лингвоидеологема, лингвокультура, лингвокультурологическая компетенция, лингвокультурная ситуация, лингвокультурный универсум и т.д. и т.п.1

Моделирование действительности в языке, ставшее основным предметом лингвокультурологии, подразделяется в зависимости от пристрастий исследователей на ряд направлений: синхронный анализ на материале языка и культуры определенного этноса, историко-социальный анализ изменений лингвокультурологических состояний в определенную эпоху, сравнительный лингвокультурологический анализ различных культурных ареалов (диалог культур), сопоставительно-культурологический анализ литературных произведений и других видов искусств, межуровневый анализ лингвокультурологического материала (понятийный (идеологический), семантический, этнический, экстралингвистический).

Одним из важных разделов лингвокультурологии должно стать изучение устойчивых словосочетаний, фразеологии языков, причем в широком понимании этих терминов. Рассматриваемый корпус таких единиц составляет как фразеологизмы, соотносимые со словами, так и предикативные обороты, пословицы, поговорки, афоризмы и т.п. В этих языковых единицах, многие из которых сохраняют образно-структурную мотивировку, отражены, иногда с особой полнотой и ясностью, не только материальные и духовные объекты, которые обладают национальной спецификой, но и нравственные, моральные, психологические оценки, характеристики, пристрастия, составляющие понятие национального духа и национальной личности. Анализ фразеологии с лингвокультурологических позиций позволяет также дополнить достоверными данными языковую картину мира определенной национальной общности.

Так как фразеологические единицы широко представлены в языках и разнообразны по форме и содержанию, то любое их изучение неизбежно ограничивается количественными и семантико-грамматическими рамками. Для анализа нами выбрано несколько общеизвестных слов церковного обихода, входящих в устойчивые обороты. Этот выбор не является случайным. Во-первых, потому что идеографическое поле «религия» практически не изучалось в отечественной испанистике. И во-вторых, потому что анализ этого поля, особенно в сравнительном плане, может дать интересные и порою неожиданные результаты народной оценки религиозных культов, обрядов, традиций, морали священнослужителей и т.п. Без исследования лингвокультурологического поля «религия» не может быть достоверно представлено то, что называется «наивной картиной мира» того или иного народа.

На каких основаниях будет строиться предлагаемый анализ фразеологии? Во-первых, в устойчивых оборотах выделяется фразообразующий концепт (понятие), являющийся семантической основой оборота, опорным элементом метафоры, если она образуется.

Для нашей небольшой статьи отобраны наименования общеизвестных религиозно-культовых понятий: Cristo, iglesia, cura, misa и их русские эквиваленты1.

Во-вторых, определяется целенаправленность фразообразования. Словосочетание может создаваться для номинации какого-либо церковного обряда или действа. В этом случае устойчивый оборот выполняет функции термина или терминологического наименования и означает сугубо церковное понятие. Например, misa de gallo (рождественская полуночная служба), misa de cuerpo presente (отпевание, заупокойная месса), acogerse a la iglesia (принять духовный сан), cumplir con la iglesia (принять пасхальное причастие), iglesia fría (церковь, обладающая правом убежища), doblar la campana (звонить по усопшему), campana de queda (вечерний звон) и т.п. Кроме того, подобные обороты могут быть синонимами терминологических слов и словосочетаний и сохранять метафорическое содержание. Например, reconciliase con la iglesia (вернуться в лоно церкви, отречься от ереси), casarse por detrás de la iglesia (сожительствовать вне брака), el príncipe de la iglesia (кардинал, князь церкви) и т.п.

В подобных устойчивых единицах культурный компонент (сема, элемент) нейтрализован или не выражен вовсе, потому что цель номинации заключалась либо в терминотворчестве, либо в создании синонимичного какому-либо термину наименования, «оживляющего» с помощью метафоры профессиональную речь. Со временем некоторые из таких оборотов могут переходить из профессиональной сферы и просторечия в нормированную литературную речь.

Однако нас интересуют фразеологизмы с церковными наименованиями, которые выполняют экспрессивно-эмоциональную и оценочную функции. Именно они наиболее результативны для лингвокультурологического исследования, так как в них отражается культурно-семантическая информация и оценочное отношение общества к религиозным реалиям, догматам и служителям. Иными словами, в них содержится эксплицитно или латентно закрепленная оценка церковного объекта со стороны национальной общности.

Фразеологизмы со словом iglesia, судя по их внутренней форме, отражают оценку церкви как объединяющего начала для единоверцев (единомышленников), как места свершения обрядов и пристанище для гонимых судьбою или преследуемых властями. Других семантических характеристик практически нет, в чем усматривается уважение к этому католическому религиозному институту и месту богослужения. Примеры подтверждают такой вывод:

Comulgar en la misma iglesia – разделять чьи-либо взгляды, быть единомышленником; Iglesia me llamo – я никого не боюсь, меня и пальцем не тронут; Tener una iglesia – искать убежища в церкви, укрываться в церкви от преследования; Como trasquilado por la iglesia – как у себя дома, без стеснения и др.

Iglesia может и не являться ключевым словом устойчивого оборота, но и в этом случае оно не связано с отрицательными коннотациями: Como la cera de iglesia – как воск; Como campana de una iglesia (говорить) без умолку и т.п.

Лишь в Мексике употребляют поговорку Hemos visto caer iglesias (в этом мире ничто не вечно), в которой можно усмотреть некоторые сомнения в незыблемости церковного уклада.

Сравнивая испанскую фразеологию с соответствующей русской, нетрудно заметить, что отношение к церкви как институту богослужения у наших соотечественников весьма далеко от безропотного почитания. Русский менталитет не связывает церковь с безупречным служением божьему промыслу, ибо в лоне церкви не все слуги праведны.

Сравним хотя бы такие характеристики церкви, как: Близко церковь, да далека от бога; Дома спасайся, а в церковь ходи; Не грози попу церковью, он от нее живет сытно; Что больше народу в церкви, то она выше руку заносит; Не строй семь церквей, а пристрой семь детей и др.

Еще более поразительные расхождения в характере религиозности испанцев и русских обнаруживаются при сравнении устойчивых оборотов с опорными словами «сura» и «пoп». (Следует заметить, что фразеологизмы с компонентами «sacerdote» и «священник» в словарях практически не встречаются.) Коннотации слов «cura» и «пoп» в сравниваемых языках различны. Испанское «cura» нейтрально-литературное, хотя в разговорной речи его стилевой регистр может снижаться, а русское «пoп» безусловно является разговорным. Испанских фразеологизмов с компонентом «cura» немного и в них почти отсутствуют отрицательные или насмешливые оттенки, соотносимые с этим компонентом: Este cura – ваш покорный слуга, Por mí y el cura – мне то что! Acordarse de una cosa como el cura que le bautizó – начисто забыть что-либо; cura de misa y olla – деревенский священник. В этом выражении содержится элемент отрицательной характеристики: деревенский значит малообразованный; Cura de Jalatlaco – в Мексике это означает сердобольный, добрый человек; Estar más caliente que un cura en los infiernos – чувствовать себя прекрасно, и некоторые другие фразы.

В русских пословицах и поговорках зафиксированы главным образом осуждающие и насмешливые характеристики служителя церкви. Это лишний раз свидетельствует о том, что православные явственно различали разницу между верой в бога как высокодуховной и высоконравственной благодатью и отношением к церковному клиру, некоторые представители которого не могут стать примером святости и непреклонным авторитетом из-за отступничества от идеалов святого писания и христианской праведности. Примеры подтверждают этот тезис: Богу – слава, а попу – каравай сала; Первую мерлушку попу на макушку; У попа не карманы, а мешки; Врут и попы, не токма, что бабы; Всякий поп свою обедню служит; Попа и в рогоже узнаешь; И у соборных попов не без клопов; Поп со всего возьмет, а с попа ничего; Смелого ищи в тюрьме, а глупого в попах; Поповы глаза завидущие, а руки загребущие, и многие другие обороты.

Своеобразие рационального мышления появляется в отношении имени Христа, богочеловека. Для основной массы русского народа это имя как бы табуировано для расхожего употребления и отрицательных коннотаций. Только в двух речениях оно встретилось: «Христа ради невест не выдают» и «Вольно Христу добро делать». Из этого можно сделать вывод, что в восприятии Христа русским менталитетом основу составляет не столько человеческая, сколько божественная сущность Господа во плоти.

У испанцев иное восприятие. Христос – это прежде всего человек и Сын божий, человек, который принял плоть от Девы Марии, был обрезан, крестился, был искушаем, испытал все страдания человеческие, был мертв, был погребен. Потому его имя часто появляется в различных устойчивых бытовых и характеристических контекстах, в пословицах и поговорках. Вот несколько примеров подобного употребления: Donde Cristo dio las tres voces – очень далеко, у черта на куличках; Hasta ver a Cristo (Hasta vertе Jesús mío) – до положения риз (напиться); Ni por el Cristo – ни в коем случае, ни за какие денежки; (Sentarle a uno) como a Cristo un par de pistolas – совершенно не подходит (как корове седло); Hecho un santo Cristo – бесстрастный невозмутимый; Como Cristo es mi padre – как пить дать, вот те крест; Como Cristo no fue moro – ничуть не бывало; Poner a uno como un Cristo – обругать, оскорбить, вымазать в грязи, жестоко избить; Ni Cristo le apea – ему не втолкуешь; Sacar al Cristo – прибегнуть к последнему средству; и другие.

Для контекста обратимся к одному из видов обобщенной номинации церковной службы, «misa» и «обедня». Конечно, православная и католическая службы различаются по форме и содержанию, однако, сравнения этих слов в устойчивых оборотах вполне правомерно. Оно свидетельствует о том, что оба народа воспринимают эти понятия не с позиций церковных догматов, а на обиходно-бытовом уровне. Приводимые ниже примеры подтверждают схожесть восприятия «misa» и «обедня» в сознании католиков и православных, отторгающие сугубо церковные отношения к службе в пользу бытового толкования:

Son misas de salud ~ Собака лает, ветер носит; Por no decir, ni misa – Глухому две обедни не служат; ¿En que pasarán estas misas? – Чем все это кончится?; Déjales que digan la misa – Мало ли, что говорят; Allá se lo darán la misa – Ты еще поплатишься; Darle a uno con lo que tocan a misa – Хранить полное молчание и др.

Иной по две обедни слушает, да и по две души кушает; хоть к обедне не поспеть, да походки не потерять; для глухого попа две обедни не служат; либо к обедне ходить, либо хозяйство водить; не до обедни, коли много бредней.

Приведенные примеры подтверждают схожесть восприятия «misa» и «обедня» в сознании православных и католиков, отторгающих сугубо религиозные отношения к церковной службе в пользу бытового толкования.

Конечно, столь фрагментарные сравнения некоторых концептов понятийного поля «религия», отраженных в устойчивых оборотах не позволяет сделать слишком категоричные выводы.

Однако мне кажется, что настойчиво внедряемая некоторыми культурологами мысль о том, что религиозность, православие являются основным концептом при лингвокультурологическом моделировании русской национальной личности, нуждается в существенных уточнениях и конкретизации.

Православие как церковный институт, а не как вероисповедание, не воспринимается однозначно в народном сознании. Вера – дар небесный, церковь – земное объединение. Центральное место в народной морали занимает духовность как свойство души, состоящее в преобладании духовных и нравственных сил над материальными интересами, а в Христе воспринимается прежде его божественная сущность и лишь затем его человеческое воплощение.

В испанском массовом сознании установились более высокая оценка и больший пиетет по отношению к церкви как организации и священнослужителям, а в восприятии Христа превалирует его человеческое начало, связанное с его земным бытием, его земными страданиями во имя искупления грехов человечества и спасения мира.

А.Г.Воронова

Семантические парадоксы эпитета humano в сонетах Камоэнса

К изучению семантических возможностей эпитета humano в сонетах Камоэнса нас побудило первоначально не столько его принадлежность к системе основных ценностно-эстетических категорий Возрождения, сколько его семантика, нетипичная по сравнению с другими постоянными эпитетами лирики Камоэнса.

Будучи постоянным, эпитет humano должен быть таковым и по употреблению, и по значению. Однако, являясь одним из частотных лидеров в ранней лирике Камоэнса (1540–1547), он «забывается», как только изгнанный с Родины (а по другой версии, добровольно покинувший Португалию) поэт вступает на зыбкую палубу корабля, увозящего его к таинственным берегам Африки и Азии. Камоэнс лишь изредка вспоминает о нём на протяжении 16 лет до тех пор, пока не возвратится в Лиссабон (заметим, что в это же время Камоэнс пишет поэму «Лузиады», но это тема отдельного разговора). И тогда, в последнем цикле сонетов (1572–1580), он опять встречается довольно часто.

Что же касается значений, то они также отличаются от ожидаемых. Среди них можно выделить доминанту, распадающуюся на два элемента, неравновеликие семантически и стилистически, поскольку один из них репрезентирует нейтральное относительное значение, а другой – экспрессивное. Прежде, чем рассмотреть оба значения, позволим себе обратиться к этимологии слова humano – оно берёт начало от латинского слова humanus (живущий на земле). Но всем тем многообразием значений, которое оно приобрело в Португалии XVI века, Португалии Возрождения, оно обязано, как хорошо известно, латинскому слову humanitas – неологизму Цицерона (106–43 до н. э.), использованному им для перевода греческого слова paideia, которое соотносится с современным словом «культура». Понятие humanitas (paideia) включает в себя три основных смысловых аспекта:

1) определение того, что присуще человеку (как человеку);

2) указание на то, что связывает человека с другими людьми и человечество в целом, то есть раскрытие такого понятия как филантропия (в широком смысле этого слова);

3) определение (констатация) того, что формирует человека (litterae et artes). И именно в этом смысле homo humanus противопоставляется homo barbarus. В таком значении это слово употреблялось в Европе в течение многих веков, воплощая собой цель жизни отдельного человека и идеал развития цивилизации и культуры.

Общей семой прилагательного humano во всех случаях употребления является значение «человеческий, принадлежащий человеческому роду» (в противовес, как правило, Богу). Качество humano может рассматриваться как равновеликое «божественному» или быть недостойным его, однако в любом случае за «земным» почти всегда стоит «божественное», оно постоянно подразумевается. Таким образом, любая лексема humano своим присутствием, наличием уже указывает на интерес к свойствам человеческой сущности – и в этом проявляется связь с humanitas Цицерона – и одновременно ставит вопрос о том, что же свойственно человеку. Ответ на него в границах атрибутивного словосочетания получить, как правило, не удаётся, так как само по себе прилагательное humano относительно и, следовательно, при трансформации в качественное (окачествлении) способно иметь несколько значений, что мы и наблюдаем в сонетах Камоэнса, и, кроме того, оно связано со своими определяемыми словами, как правило, семантически, но не лексически (то есть наличие прилагательного humano, выступающего в каком-либо из целого спектра значений, характерных именно для сонетов Камоэнса, не предполагает наличие конкретной лексемы в качестве его определяемого слова). Поэтому конкретная семантика прилагательного выявляется, если мы рассматриваем атрибутивную группу в более широком контексте.

Для анализа сонетов мы использовали издание Camões. Sonetos. Edição completa. Fixação do texto, parafrases explicativas e notas de Maria de Lourdes Saraiva. Biografia do poeta, de José Hermano Saraiva. Publicações EuropaAmérica.

Слово humano встречается в 214 сонетах великого португальского поэта 24 раза, причём в 14 случаях мы зафиксировали следующие значения:

1) «человеческий, относящийся к человеческому роду, имеющий человеческий облик» (5 раз);

2) «ограниченный в своих возможностях, слабый, ничтожный, неспособный» (9 раз).

Все остальные 7 значений распределяются среди других 10 случаев употребления прилагательных. Таким образом, ясно прослеживается граница между семантическим центром и периферией.

Первое значение, совпадающее с семой, общей для всех семантических разновидностей эпитета humano, бесспорно восходит к одной (но только одной) ипостаси триединого понятия humanitas Цицерона, при этом, в сонетах Камоэнса прилагательное humano в этом значении противопоставляется:

1) божественному De tão divino acento em voz humana (Такого божественного призвука в человеческом голосе…) (177), Porque desce divino em cousa humana (Почему божество нисходит в человеческом облике) (208);

2) бессмертной славе и памяти …dando morte breve ao corpo humano, tendo sua memória larga vida (обрекая на быструю смерть человеческое тело, в то время как память бессмертна) (205);

3) объектам живой природы, например, дереву Depois que viu Cibele o corpo humano do formoso Atis seu verde pinheiro (После того, как Сивилла увидела, что прекрасное человеческое тело её Атиса превратилось в молодую сосну) (213).

Во всех этих случаях противопоставляющиеся значения даны не в статике, не как акциденции, раз и навсегда «разведённые» по разным смысловым полюсам, а как превращающиеся друг в друга и взаимообусловленные качества.

В 69-м же сонете прилагательное humana и определяемое им существительное fera вступают в логически взаимоисключающие отношения, то есть образуют оксюморон. При этом, поскольку слово fera имеет следующие значения: 1) хищное животное, хищник; 2) перен. зверь, жестокий человек и синонимичные им. Мы предполагаем, что оба в данном контексте активизируются, поэтому эпитет humano вступает с существительным в семантические отношения сразу по двум направлениям: 1) антиномия: человеческий зверь; 2) часть – целое: человек-зверь, или жестокий человек (в переводе мы даже не можем оставить слову humana статус существительного, так как при оксюмороне (а именно о нём здесь речь и идёт) значение прилагательного воспринимается как ведущее, главное по сравнению со значением-фоном существительного).

С другой стороны, у существительного fera воспринимаются два значения одновременно, а прилагательное humano не переходит из разряда относительных в качественные. И именно на этом семантико-грамматическом эффекте построено стилистико-эмоциональное воздействие, оказываемое сонетом на читателя.

Такое значение прилагательного (относящийся к человеческому роду) зафиксировано в современных словарях и энциклопедиях в качестве первого1:

Humano Que é do homem, próprio do homem; relativo ao homem em geral: corpo humano; forças humanas (Человеческий – то, что относится к человеку, присуще человеку, всегда связано с человеком: человеческое тело, человеческие силы).

Заметим также, что в таком значении humano употребляется в основном в «Заключительном цикле» Камоэнса (1572–1580) и определяет существительные, очень разные семантически: fera, voz, corpo (2), cousa – от слов, насыщенных эмоционально, до нейтральных и даже пустых.

Второе значение «ограниченный в своих возможностях, слабый, ничтожный, неспособный» не зафиксировано в современных словарях, а в сонетах Камоэнса оно представлено наибольшим количеством случаев употребления прилагательного humano. Для Камоэнса, который ввёл в обиход много латинизированных прилагательных-неологизмов, оставшихся в дальнейшем в португальском языке, подобная семантическая «близорукость» представляется нетипичной.

На первый взгляд, ответ надо искать в эйдологии Платона, излагать которую мы, естественно, не будем, так как она хорошо всем известна, но только заметим, что в XVI веке ни один поэт, писатель, мыслитель не мог избежать влияния неоплатонизма. Современные португальские, испанские, французские и другие исследователи находят в творчестве Камоэнса многочисленные примеры, которые являются иллюстрацией положений неоплатонизма: это характерный ход мысли, определённые образы (Любовь как сила, пронизывающая всю Вселенную), мотивы – но не только! Даже в минимальном контексте, мельчайшей семантической клеточке художественного целого, а именно: в атрибутивном словосочетании с эпитетом humano в значении «ограниченный в своих возможностях» – идеи, изначально представляющиеся неоплатоническими, дают о себе знать.

Всемогущему, безграничному Богу и любимой поэта, отождествляемой им с небесными силами, противостоит человек, сердце которого раздирают противоречия (9), недостойный любви (19), покорно склоняющийся перед превратностями (ударами) судьбы (12), слепо блуждающий в потёмках своего невежества (28, 191), не имеющий сил даже для того, чтобы понести достойное наказание за совершённые им грехи (212), бесцельно проживающий свой недолгий век (192, 166) и, наконец, не способный постичь ничего, помимо жизни и смерти (191). Таков портрет человека, вышедший из-под пера гуманиста Камоэнса, прославившего в эпопее «Лузиады» героические деяния португальского народа. Лирический герой сонетов оказывается несостоятельным во всём: интеллектуально, физически, морально – и не имеет ни малейшей надежды на преодоление этой несостоятельности. О «desconcerto do mundo» inspira-lhe (ao Camões) expressões de angústia incomparáveis na língua portuguesa (Из-за отсутствия гармонии в мире из-под пера Камоэнса выходят такие печальные строки, равных которым нет в португальском языке), – пишет Антонио Жозе Сарайва в «Истории португальской литературы»2. Такое безысходное отчаяние уже с трудом понимается в рамках платонизма и неоплатонизма, так как согласно этим учениям, несовершенство реального, вещного, тварного мира, или небытия, служит стимулом для обретения истинного бытия, движения к миру идей, в каких бы формах оно ни осуществлялось – путём познания интеллигибельного мира у Платона или посредством мистического озарения человека, осеняемого божественной благодатью (у неоплатоников и в христианстве).

Кроме того, учтём, что прилагательное «humano» в сонетах Камоэнса имеет ещё 7 значений (позволим себе их перечислить, поскольку они очень показательны):

1) несправедливый (36);

2) недостойный, низкий, земной, грязный, плотский (58);

3) противоположный «божественному» и «жестокому», то есть слабый, человечный, сострадательный (26, 2086, 101);

4) совершенный, красивый (29);

5) человеческий, живущий на земле (81 а);

6) обычный, нормальный, средний (816);

7) добрый, приятный и (одновременно) посредственный, банальный, излишний, ненужный (134).

Таким образом, на семантической периферии эпитета humano вырисовывается совершенно другая картина: пристрастно-уничижительное отношение к человеку (которое иллюстрируется только двумя примерами – (36) и (58)) сменяется равнодушным, нейтральным и даже отчасти благосклонным взглядом на человеческую природу. Рассмотрим несколько наиболее интересных и ярких примеров:

26. Despojai-vos de toda essa grandeza

de dons; e ficareis em toda a parte

convosco só, que é só ser inumana

(Если Вы лишитесь всех своих Достоинств, то останетесь / Лишь наедине с собой, бесчеловечной)

Значение «сострадательный» (противоположный «бесчеловечному») восходит к понятию «филантропия», которое является составной частью концепта humanitas Цицерона. Однако у Камоэнса в сонетах прилагательное humano выступает только в отрицательной форме (с антонимизирующим префиксом in) и определяет исключительно поведение возлюбленной по отношению к поэту.

29. Атоr, que о gesto humano n 'alma escreve,

vivas faiscas me mostrou um dia,

donde um puro cristal se derretia

por entre vivas rosas e alva neve

(Любовь, которая в душе рисует любимой лик, / Явила как-то мне свои движенья, / Растопив прозрачный хрусталь / Среди свежих роз и ослепительного снега)

– лексема humano выступает в данном случае как относительное прилагательное, идентичное по смыслу выражению da amada, и в то же время определяет образ любимой, олицетворяющей собой человеческое совершенство, которое воспринимается как эталон, образец, приравнивающийся к божественному.

81. O filho de Latona esclarecido,

que com seu raio alegra a humana gente,

о hórrido Piton, brava serpente,

matou, sendo das gentes tão temido

(Блистательный сын Латоны, / Который своими лучами радует жителей Земли, / Убил ужасного Питона, дикого змея, / Наводящего ужас на людей)

Se este nunca alcançou пет ит engano

de quem era tão pouco em seu respeito,

eu que espero de um ser que é mais que humano

(И если ему не удалось добиться даже притворства / От той, которая является почти ничем по сравнению с Вами, / Что же надеюсь получить я от существа, превосходящего человеческие возможности).

В первом случае относительное значение прилагательного humana получает дополнительный оттенок (смысл) – «живущий на земле», который, как всем хорошо известно, и является первичным, восходящим к значению латинского слова homo (земной). Как пишет Эмиль Бенвенист в «Словаре индоевропейских социальных терминов»3: «В итоге на общем счету осталось бы только обозначение «бога», хорошо представленное в форме «deiwos» (собственный смысл – «светлозарный, небесный»); в этом качестве бог противопоставляется человеку как «земному» (таков смысл латинского homo)».

Во втором случае эпитет humano обозначает «обычный, нормальный, средний», соответственно, mais que humano – «превосходящий человеческие возможности, божественный».

В обоих случаях отношения между богом и человеком не нейтральные: или ликование, упоение божественным светом, который лучезарный Аполлон изливает на землю, или безутешное отчаяние из-за того, что не остаётся ни малейшей надежды обрести любовь, взаимопонимание женщины-богини, стоящей гораздо выше всех остальных людей. При кажущейся разнородности эти два примера схожи именно из-за соотнесённости с богом: какие бы чувства ни испытывал человек, по каким бы качествам, параметрам живущий на земле или обычный человек ни сравнивался с богом, он – не более, чем пассивное, безутешное существо, удел которого страдания и смерть. Камоэнс, как и во многих других сонетах, идёт здесь по пути максимального использования семантических возможностей одной и той же лексической единицы (в данном случае прилагательного humano), которая, завершая сонет, также является его композиционным центром.

134. Julga-me a gente toda роr perdido

vendo-me tão entregue a meu cuidado,

andar sempre dos homens apartado

e dos tratos humanos esquecido

(Все меня считают сумасшедшим, / Видя, что я так поглощён моими думами, / Всегда сторонюсь людей / И забыл, как надо с ними обращаться).

В комментариях к этому сонету отмечается, что tratos humanos –relações sociais (отношения между людьми в обществе). Таким образом, humano – относительное прилагательное, соответствующее несогласованному определению entre homens, dos homens. Но внешняя нейтральность напряжённа: humano выступает в значении «добрый, приятный» с точки зрения окружающих поэта людей, которые испытывают к нему жалость, и имеет значение «посредственный, банальный, излишний, ненужный» в глазах поэта, презирающего суету и желающего пребывать в гордом одиночестве. Может быть, именно сочетание в одном прилагательном двух диаметрально противоположных взглядов на одно и то же качество позволит нам понять феномен его употребления в сонетах Камоэнса в столь разнородных, несовместимых вариантах.

Когда в поле художественного зрения великого португальского поэта попадают обычные люди, общающиеся между собой и с богами, ничего, кроме приязни и умиротворения, они не вызывают. Если же их жизнь пересекается с жизнью поэта, то он, признавая за ними право на их существование, для себя такой удел считает неприемлемым, предпочитая взывать к богу или обращаться к любимой и молить их о милосердии только по отношению к самому себе. В связи с этим эпитет humano, определяя образ возлюбленной, приравнивает её к богине – gesto humano (в этом, видимо, проявляется гуманизм Камоэнса, поскольку «идея господства высшего, духовного начала в человеке, поднимающего его до божественных высот, – одна из главных гуманистических идей, весьма последовательно и красноречиво сформулированная крупнейшим флорентийским платоником Пико делла Мирандола»4) или превращает её в человекоподобного зверя, если мечта о милосердии несбыточна – fera humana. Поэт же, чувствуя свою исключительность по сравнению с другими людьми, одинок среди них, но не находит удовлетворения и счастья ни в себе самом, ни в своём творчестве, ни в общении с богом и с любимой.

Прилагательное humano в таком значении осталось элементом стиля сонетов Камоэнса, не войдя в современный португальский язык – слишком оно субъективно, пристрастно, оценочно, хотя, естественно, без столь пристального внимания к самому себе не может появиться глубокий интерес к другим людям. Старший современник Камоэнса, великий гуманист Эразм Роттердамский в «Оружии христианского воина» провозглашал принцип самопознания: «ничего не знает тот, кто о себе ничего не знает» (nequiquam sapit qui sibi nihil sapit). И, видимо, применение этого принципа на практике предполагало обретение человеком всё большей уверенности в своих собственных силах. В чём же всё-таки заключается причина появления невозрожденческого значения у эпитета humano, характеризующего личность, уже разочарованную в возможности познания? Существует ещё несколько вариантов ответа на этот вопрос. Первый предлагают некоторые португальские исследователи. В частности, в работе Camões. Sonetos5. отмечается: Foi Jorge de Sena quem pela primeira vez (em 1948) relacionou Camões com о maneirismo, sublinhando о equívoco, seguido pela maioria dos historiadores da literatura, que consiste em apresentar Camões como representante do classicismo ou do Renascimento.

Para este ensaista, Camões seria о maior representante portugues do estilo maneirista, aquele que melhor soube exprimir as contradições e agonias de um tempo. Este ponto de vista é partilhado por outros estudiosos que identificam como maneiristas vários aspectos temáticos e formais na poesia de Camões, em particular a angústia e о sentimento de crise, a maneira como é traduzida a temporalidade, a melancolia, о tema do desconcerto do mundo... Por agora convém ter em conta que as composições poéticas de Camões apresentam uma grande variedade de leituras possíveis, sendo о referido maneirismo apenas uma trajectória a explorar. (Именно Жорже де Сена первым (в 1948 году) связал творчество Камоэнса с маньеризмом, обратив внимание на ту двусмысленную позицию, которой придерживается большинство филологов, считающих Камоэнса представителем классицизма или Возрождения. С его точки зрения, Камоэнс был крупнейшим последователем стиля «маньеризм», который смог лучше всех выразить противоречия и тревоги своего времени. К этому мнению присоединяются другие учёные, которые считают маньеристскими некоторые тематические и формальные элементы поэзии Камоэнса, в частности, чувство безысходной тоски и ощущение кризиса, тему бренности мирского существования, меланхолии, мирового хаоса… На сегодняшний день принято считать, что произведения Камоэнса могут быть рассмотрены под разными углами зрения, и маньеризм – один из них.) К маньеризму мы вернёмся чуть позже, а пока отметим конструктивность последнего предложения, так как, по-видимому, только совокупность причин могла породить столь глубокое, безоговорочное, безутешное отчаяние и пессимизм, которые проявляются в самом возрожденческом, гуманистическом прилагательном humano. Прежде всего, не следует забывать, что в неоплатонизме платоновское презрение к телесному, чувственному миру доведено до крайности, что сближает его с христианской религией. «Как ни враждовали между собой христианство и неоплатонизм, главное у них было общим – учение о существовании высшего мира, имеющего абсолютный приоритет перед низшим»6 (таким образом, это значение прилагательного humano отсылает нас обратно к средневековью (даже раннему), а отнюдь не к возрожденческому пантеистически-лучезарному неоплатонизму, для которого весь мир озарён божественным светом любви, так как бог = любовь. Камоэнсу в этом смысле гораздо ближе ещё не прошедшее через возрожденческое горнило первоначальное учение Плотина, который «ставит во главу иерархии сущего одно начало, единое как таковое, сверхбытийное и сверхразумное... и выразимое только средствами апофатической теологии»7. Причём, у Камоэнса апофатизм проявляется скорее по отношению к человеку:

191.0 que é mais que vida e morte,

que não alcança humano entendimento

(То, что превосходит жизнь и смерть, / Неподвластно человеческому разуму);

212. ...Porque о sujeito humano

não pode coo castigo que merece...

(поскольку человеческое существо / Не может выдержать наказания, которого заслуживает…)

12. ...que contra о сеu não vale defensa humana

(так как по сравнению с небом человеческие возможности столь ничтожны).

Человек определяется отрицательно, как существо, которому не под силу то, что может сделать бог.

В связи с этим хотелось бы указать на некоторые параллели, прослеживающиеся в сонетах Камоэнса и высказываниях Мартина Лютера, лидера Реформации, которое по мнению многих специалистов-историков не оказало сколь-нибудь сильного влияния на идейно-политическую обстановку в романских странах8. Это, например, следующая экспозиция, затемнённая или размытая в ренессансных теологиях, которая роднит реформационное движение с христианским вероучением: «Бог трансцендентен миру (то есть пребывает вне его, за пределами всего, что открывается во внешнем и внутреннем опыте) и несоразмерен конечному, бренному и греховному человеку». «Познание Бога каков он сам по себе, – абсолютно непосильная задача: тот, кто ею задаётся, подвергается одному из соблазнов». «Бог непознаваем и всё-таки доступен пониманию; он скрыт для тех, кто дознаётся и исследует, но открыт тем, кто верит и внемлет»9. Мы далеки от того, чтобы делать вывод о непосредственном, прямом влиянии идей Реформации на Камоэнса, но давайте обратимся к примерам:

191.Verdade, Amor, Razão, Merecimento

qualquer alma farão segura e forte;

porém, Fortuna, Caso, Tempo e Sorte

tem do confuso mundo о regimento.

Efeitos mil revolve о pensamento e não sabe a que causa se reporte;

mas sabe que о que é mais que vida e morte,

que não alcança humano entendimento.

Doutos varões darão razões subidas;

mas são experiencias mais provadas,

e por isto é melhor ter muito visto.

Cousas ha i que passam sem ser cridas

e cousas cridas ha sem ser passadas...

Mas о melhor de tudo é crer em Cristo

(Истина, Любовь, Разум, Достоинство / Любую душу сделают сильной и стойкой, / Но мятежным миром правят Удача, Случай, Время и Судьба; / Люди размышляют о тысяче вещей, / Но не знают, чем они вызваны, / Знают лишь, что то, что превосходит и жизнь, и смерть, / Неподвластно человеческому пониманию; / Учёные мужи объясняют это возвышенными причинами, / Но наилучшим доказательством является опыт, / Поэтому необходимо много видеть в жизни; / Существуют вещи, которые исчезают, не будучи созданными, / И есть вещи, созданные, но непреходящие… / Но лучше всего верить в Бога).

Этот пример интересен ещё и тем, что в нём единственный раз Камоэнс намечает определённый положительный вариант существования, а не просто констатирует (как в других сонетах) с помощью эпитета humano разлад, смятение, царящие в душе человека, пытающегося через непреодолимую пропасть дотянуться до бога. И если в неоплатонизме и протестантизме верующим всё-таки предлагается путь к спасению через мистическое озарение, то в сонетах Камоэнса перед нами предстаёт образ человека, разочарованного в возможности богопознания и не нашедшего какого-либо другого пути к постижению бога и мира.

Кроме того, нельзя забывать о том, что Луису де Камоэнсу выпала нелёгкая жизнь, полная путешествий, превратившихся в скитания, приключений, обернувшихся лишениями и неустроенностью. Именно поэтому, как замечают Антонио Жозе Сарайва и Ошкар Лопеш10, «é evidente que о poeta articulou a sua longa e variada experiencia em termos filosóficos e religiosos correntes na época,e que sentiu a fundo о desajustamento entre os ideais da sua formação social, escolar, literária e essa mesma experiencia» (очевидно то, что поэт сочетал свой обширный и разнообразный опыт с философскими и религиозными концепциями своего времени и ощущал всю глубину пропасти между этим самым опытом и идеалами, которые сформировались у него как у исследователя, гражданина и поэта). Авторы História da literatura portuguesa также отмечают, что именно неповерхностность, выстраданность камоэнсовского стремления постичь суть вещей противопоставляется «a fácil rendição devota e o formularismo dos seus contemporaneos maneiristas»11 (легковесно-благочестивой покорности и склонности к формальной изощрённости его современников-маньеристов).

Прилагательное humano также вступает в сложные смысловые отношения не только со своими же собственными гуманистическими основаниями, посылками, допуская различные религиозные и художественно-эстетические толкования, но, рассматриваясь во всей совокупности своих значений, определяет одну из семантических доминант стиля Камоэнса, отличающую его от стиля других современных ему писателей и поэтов. По данным французского исследователя Андре Камлонга, изложенным в его книге Le vocabulaire du sonnet portugais12, слово humano является одним из самых предпочтительных эпитетов Камоэнса, причём, очень немногочисленных по сравнению со словарём Дьёгу Бернардеш и Антониу Феррейра. Можно предположить, что это прилагательное не выпадает из общего ряда морфолого-тематических средств «динамического», глагольно-наречного стиля Камоэнса, видимо, благодаря своей разнообразной семантике. Мы уже отмечали, что humano – это самый семантически непостоянный из всех его постоянных эпитетов: ничтожный – совершенный; несправедливый – милосердный; добрый, приятный – банальный, посредственный; земной (живущий на земле) и земной (грязный, плотский) – таковы его значения, встречающиеся в сонетах Камоэнса. В синхронии это прилагательное отражает всё богатство и разнообразие религиозно-эстетических концепций XVI века, в диахронии же в нём осуществляется переход от возрожденчески восторженного воспевания человека к осознанию его противоречивой природы и дисгармонии с окружающим его миром. Мария Грасиете Бессе пишет: «Os poemas de Camões apresentam uma tensão que muitos críticos tem posto em evidencia. Por um lado, encontramos о racionalismo, о equilibrio clássico que compreende e aceita о mundo; por outro lado, descobrimos о sentimento trágico da existencia, a amargura e a frustração do homem que não pode realizar os seus desejos. Daqui surge a duplicidade constatada na obra camoniana que ultrapassa as dimensões do seu tempo dominado pelo Platonismo e anuncia os territórios de uma sensibilidade moderna»13 (В произведениях Камоэнса чувствуется напряжённость, что отмечается многими литературными критиками. С одной стороны, мы ощущаем рационализм, классическую гармонию, которая принимает и подчиняет себе весь мир, с другой стороны, перед нами – трагичность существования, горечь и крах человека, который не может осуществить свои желания, отсюда – явная двойственность камоэнсовских произведений, которая выходит за рамки своего времени, скованного платонизмом, и заявляет о новом взгляде на мир). Однако, современное мироощущение оказалось избирательным. Из всех значений в которых прилагательное humano встречается в сонетах Камоэнса, в современных толковых словарях португальского языка зафиксированы следующие значения:

1) человеческий, относящийся к человеку;

2) сострадательный;

3) нормальный, обычный.

А в словаре Dicionário dos sinónimos poético e de epítetos14 в качестве синонимов прилагательного humano представлены следующие слова: humanal bom, bondoso, clemente benigno, piedoso sensível afável beneficente. Одно из основных современных значений прилагательного humano (сострадательный) можно проиллюстрировать знаменитым изречением Сенеки, который различает обычного человека и героя: Non sentire mala sua, поп est hominis; non ferre поп est viri. Próprio é do homem о sentir seus males; do varão é próprio о suportá-los (Человеку свойственно страдать из-за своих бед, герою же присуще их преодолевать). Смысл, вкладываемый римским мыслителем в понятие «человечность», как выясняется сейчас, оказался более созвучным нашей эпохе, чем то значение прилагательного humano, которому отдавал предпочтение в своих сонетах мятежный Камоэнс. Мы же должны быть благодарны великому португальскому поэту за стремление вслушиваться в самого себя – ведь от умения переживать свои беды совсем недалеко до сострадания другим.

В качестве своеобразного постскриптума нам бы хотелось вернуться к тому, о чём мы говорили в самом начале, – к тому, что в течение 16 лет, проведённых вне Португалии, Камоэнс почти не упоминал в сонетах прилагательное humano. Но после долгих скитаний, осев в последние годы своей жизни в Лиссабоне, поэт использует его достаточно активно. И мы склонны предположить, что это умолчание красноречиво свидетельствует о том, что именно в XVI веке – в эпоху Великих Географических открытий, именно в творчестве Камоэнса, странствующего далеко от дома, родной земли, у прилагательного humano появилось ещё одно значение, которое объединяет и умиротворяет все остальные: «земной», но противоположный не «божественному», а «скитающемуся, тоскующему» – то есть «относящийся к родной земле, к Родине».

Д.Л.Гуревич

Особенности употребления сочетания quer dizer в разговорной португальской речи

Сравнение нарративного текста (монолога) и дискурсивного текста (диалога) обнаруживает целый ряд структурных и функциональных различий, существующих между ними.

К структурным различиям относятся: внутренняя смысловая организованность и единство текста, внешне оформленная композиция, заведомая запланированность его содержания (т. е. до момента порождения текста), определенная прагматическая направленность, которая не меняется на протяжении всего текста, а также его способность сворачиваться до минимального уровня, то есть до темы. Ясно, что перечисленными признаками может обладать не любое речевое произведение, а лишь произведение, созданное в определенных условиях. Произведение, обладающее перечисленными характеристиками, мы будем считать нарративным произведением. Произведение, которое ими не обладает, мы будем считать дискурсивным произведением.

Кроме того, сами правила построения монологических нарративных текстов ставят перед говорящим следующие задачи:

– более полное и глубокое, чем у слушающего, знание предмета сообщения;

– необходимость учитывать возможное несовпадение концептов (топиков, общих мест), не подлежащих объяснению;

– четкая последовательность изложения с высокой степенью эксплицированности приводимых аргументов и логических переходов от аргумента к аргументу и от предыдущей темы к последующей.

Достижение этих целей, безусловно, накладывает отпечаток на структуру текста.

Вместе с тем, в условиях дискурса, где порождается «живой», спонтанный диалог, роли участников распределяются иначе. Говорящий и слушающий обладают равными коммуникативными правами – любой из них имеет возможность (и реализует ее) прервать собеседника и взять слово. Кроме того, диалогический текст, в отличие от монологического, может не обладать единым макросюжетом (темой), в нем присутствует лишь «стартовая» тема, и ни говорящему, ни слушающему может быть неизвестно, как может измениться содержание их беседы. Иными словами, в отличие от монолога, где говорящему известно полное содержание темы и где ему принадлежит контроль над ситуацией, диалог «контролируется» всеми участниками, и никто из них не знает, в какой момент будет исчерпана та или иная тема. Такое положение вещей влечет за собой и постоянное изменение прагматической направленности высказываний диалога.

Функциональные различия между дискурсом и нарративом заключаются в особенностях бытования нарративного и дискурсивного произведений. Так, нарративный текст можно считать самодостаточным. Самодостаточность нарративного текста состоит, на наш взгляд, в том, что существование и, как следствие, понимание такого текста не зависит от коммуникативных условий, в которых находятся автор и получатель, а зависит, как минимум, лишь от двух обстоятельств: общность у автора и получателя такого текста универсума значений (хотя бы в минимально достаточной для понимания степени) и наличие у них общего кода. Во всем остальном нарративный текст независим, он обладает собственной, не нуждающейся в пояснениях прагматикой, его содержание стабильно, а множественность заложенных (или даже не заложенных автором) смыслов будет зависеть от того, в какой степени сближаются картины мира автора и адресата; при этом всегда будет существовать минимум один смысл, понятный любому адресату, хотя бы потому, что будет равен содержанию. Таким образом, нарративный текст самодостаточен, поскольку обладает собственной онтологией.

Напротив, дискурсивное произведение не самодостаточно, поскольку не существует независимо от коммуникативных условий. Такими условиями, помимо общности универсума значений и единства кода, станет целый спектр нюансов, игнорирование которых приведет к неуспешной коммуникации, то есть дискурсивное произведение не достигнет своей цели, не будет понято, следовательно, не состоится как таковое. В данном случае мы ставим знак равенства между коммуникативной успешностью и существованием высказывания. Такой подход объясняется, на наш взгляд, тем, что коммуникативная неудача (недостижение автором высказывания какой-либо коммуникативной цели, например, непонимание высказывания собеседником) отнимает у высказывания как знакового произведения оборотную сторону, высказывание лишается своего означаемого, превращаясь из знака в сигнал. Таким сигналом, например, можно считать намеренно абсурдное высказывание, типа «Герань женилась» (пример Ю.Д.Апресяна) или услышанное высказывание на неизвестном иностранном языке, когда можно предположить, что нечто прозвучавшее есть продукт речи, который что-то значит, но неизвестно, что именно и с какой целью.

Нарративное произведение не имеет таких «слабых мест» в силу своей самодостаточности. Коммуникативная неуспешность нарративного произведения невозможна хотя бы потому, что, в отличие от дискурсивного, оно существует не «здесь – сейчас», а «везде – всегда» и адресовано не «тебе», а «всем». Иными словами, нарративное произведение, даже в случае непонимания каким-либо одним адресатом, не теряет своей значимости и продолжает существовать, ожидая нового интерпретатора. Дискурсивное же произведение адресовано всегда конкретному лицу (лицам), и непонимание его минимум одним из адресатов принуждает говорящего прибегнуть к метатекстовым приемам (расшифровка и толкование). Таким образом, ради основной коммуникативной цели – добиться понимания высказывания собеседником – говорящий жертвует своим высказыванием, отказывается от него, применяя иные коммуникативные инструменты. Классической иллюстрацией здесь может служить ситуация разжевывания смысла какой-либо шутки или анекдота, притом что перлокутивный эффект – вызвать у собеседника адекватную реакцию (смех) – никогда не будет достигнут; максимум, чего может добиться говорящий, – заставить понять слушающего причину ожидавшегося эффекта.

Таким образом, главное функциональное отличие дискурсивного произведения от нарративного в его несамодостаточности. Это подразумевает, что дискурсивное произведение существует, обладает смыслом и достигает цели только в условиях конкретного речевого акта (референция + время, т.е. в категориях «Что – Здесь – Сейчас»), при наличии конкретных участников, известных говорящему (прагматика, т.е. в категориях «Я/Ты – С какой целью/По какой причине»). Тогда как нарративное произведение существует в не столь ограниченных условиях, в частности, не нуждается в категориях «Здесь – Сейчас» и в категории «Ты».

Анализ релевантных и нерелевантных категорий, влияющих на успешное функционирование нарративного и дискурсивного произведения, показывает, что основным критерием существования дискурсивного произведения является коммуникативная перспектива, то есть стремление говорящего достичь коммуникативного успеха, с одной стороны, и боязнь коммуникативной неудачи  с другой. Если в нарративном произведении этот критерий не является основным, то в дискурсивном произведении именно он поставлен во главу угла.

Фактор коммуникативной успешности, давящий на говорящего (= риторика), проявляется и в синтаксисе, и в семантике, и в прагматике, то есть на всех трех уровнях семиотического анализа и должен исследоваться с учетом этих трех составляющих.

Среди многочисленных языковых средств, служащих целям риторики, то есть адекватного авторскому замыслу воздействия на адресата, выделяется группа слов и словосочетаний, чья основная коммуникативная нагрузка состоит в «связывании» и «увязывании» элементов текста друг с другом. Наибольший интерес для исследователя, в силу своей широкой распространенности в разговорной португальской речи, представляет словосочетание quer dizer, имеющее разнообразный набор значений.

Это словосочетание обладает двумя функциями. Первая функция представляет собой реализацию основного общеязыкового (словарного) значения: quer dizer – «значит». Такая реализация представлена в примере

(1) Isso não quer dizer absolutamente nada.

Выделенный элемент входит в пропозициональную структуру высказывания, является предикатом предложения и в силу своей глагольности имеет такие морфологические категории как время, лицо, число, наклонение. С лексикографической точки зрения оно обладает устойчивым значением, слабо зависящим от контекста и потому легко фиксируется словарем.

Вторая функция может быть представлена в речи разнообразными значениями. Например:

(2) X: – já estou farta de, desta vida porque eu já de idade dos, dos treze anos, quer dizer, eu, eu saí de casa aos treze anos. (0328; 136)1

Ясно, что употребление выделенного элемента quer dizer отличается от его употребления в примере (1). В примере (2) интересующее нас словосочетание не входит в пропозициональную структуру высказывания. Оно не является членом предложения в традиционном его понимании, не имеет признаков глагольности и, как следствие, не обладает морфологическими категориями. Отсутствие признаков глагольности в данном словосочетании подтверждается переводом примера (2) на русский язык: «Я уже по горло сыта этой жизнью, потому что я с тринадцатилетнего возраста... в общем/короче/словом я с тринадцати лет не живу дома», где перечисленные русские аналоги португальского словосочетания совпадают с ним по функциональной нагрузке, но не совпадают по морфологическим показателям, тогда как в примере (1) в качестве перевода quer dizer может быть использована глагольная лексема «значит», обладающая тем же набором грамматических значений. Кроме того, с точки зрения лексикографии, значение quer dizer в примере (2) не может быть расценено как устойчивое и, как будет показано ниже, в высокой степени зависит от контекста.

Таким образом, можно утверждать, что первая функция quer dizer  это функция номинативная, или денотативная. Носителем этой функции является лексикализованное словосочетание, имеющее ряд морфологических категорий, которые оно способно реализовывать в речи, и обладающее устойчивым словарным значением. Вторая функция quer dizer  коммуникативная функция. Ее основное отличие от первой заключено в том, что ее языковой носитель не имеет морфологических категорий, не обладает устойчивым означаемым и ориентирован не на денотат, а на адресата. Его значение не задано изначально, а вытекает из той коммуникативной роли, которую quer dizer играет в том или ином контексте.

В данной работе нас будет интересовать употребление quer dizer именно в этой второй, коммуникативной, функции. Рассмотрим ее более подробно. Начнем с примеров.

(3) X: – há também a coisa semanal do mário castrim que eu acho que é muito importante sobretudo num jornal aqui da província em que por exemplo a televisão exerce uma, uma influência tremenda, quer dizer («то есть/потому что/так как»), é uma coisa absolutamente... deformante, não é (0173; 115)

Речь в той части диалога, откуда взят пример, идет о различных приложениях к еженедельным и ежедневным периодическим изданиям. Аргументация говорящего развивается от более частного положения  uma influência tremenda  к более общему  uma coisa absolutamente deformante. Любопытно, что логическими отношениями связаны не факты, а их оценка. В данном случае quer dizer воплощает логические отношения причинности: то, что «televisão é uma coisa absolutamente... deformante»  это причина, а то, что оно «exerce uma, uma influência tremenda»  это следствие. Таким образом, quer dizer в данном примере оказывается синонимом причинного союза porque. Оно как бы объясняет слушающему, какую именно причину из ряда возможных сам говорящий считает основной, дающей ему право утверждать то, что он утверждает. Такое употребление элемента quer dizer мы назовем индуктивным.

Приведем еще один пример на употребление quer dizer в этом значении:

(4) X: – não lhe [pai] interessa se eles [filhos] estão bem se estão mal, ele não vai ver os filhos, quer dizer («словом/в общем»), há um completo desprendimento do pai em relação aos filhos. (0053; 85)

Практически весь контекст состоит из двух достаточно пространных монологов персонажа Х, и одной короткой реплики его собеседника. Темой диалога является резкое несогласие говорящего с тем положением вещей, когда отец не интересуется ни семьей, ни детьми, но при этом сохраняет свои юридические полномочия. В процитированном примере аргументация говорящего развивается от частного положения: «он и не взглянет на детей» к общему «полное безразличие отца к детям». Quer dizer в данном примере вводит высказывание, обобщающее мысль говорящего. Оно указывает на то, что от частных фактов говорящий переходит к общему утверждению. При этом quer dizer служит маркером того, чтобы из всех возможных причин, которые собеседник может вычислить для прозвучавшей первой части высказывания, он выбрал для себя только одну – ту, которую имеет в виду сам говорящий. Иными словами, собеседник мог бы, например, рассуждать так: «Отец даже не взглянет на детей, то есть (1) он вообще считает, что это не его дети; (2) он их не любит». Quer dizer отсекает неверные, на взгляд говорящего, но возможные причины, и служит для собеседника маркером того, что следующее за quer dizer высказывание самим говорящим воспринимается как единственно верное толкование, следовательно, должно и собеседником восприниматься как таковое.

В рассмотренных примерах (3) и (4) quer dizer выступает в функции логического оператора причины. Оно обеспечивает логическую связь между частями высказывания, причем причинная связь представляется логически «правильной» и поддерживается анализом частей контекста. Употребляя quer dizer, говорящий подчеркивает внутреннюю логику своего сообщения, делая его более убедительным.

Приведем еще один пример, где quer dizer выступает в значении оператора причинной связи:

(5) X: – pois, mas eu não penso assim; quer dizer («потому что»), quando pensar ter um filho é realmente... pronto! (0218; 120)

В данном примере выделенный элемент вводит объяснительное высказывание, где содержится указание на причину мнения, которое говорящий высказывает в первой части  “eu não penso assim”.

Следующие примеры содержат употребление quer dizer в другом значении.

(6) A: – e esses casos não são previstos na lei, quer dizer («поэтому»), não podem ser resolvidos em tribunal? (0053; 85)

Пример заимствован из уже цитировавшегося выше диалога. Речь в нем идет о юридических правах отца и матери и об их реализации при разрешении различных правовых коллизий. Аргументация говорящего развивается от общей формулировки «previstos na lei» к частной «ser resolvidos em tribunal». Из всех возможных следствий, удовлетворяющих посылке, говорящий называет то, которое имеет в виду в данном случае «resolvidos em tribunal», давая, тем самым собеседнику, возможность избегнуть неправильного толкования или лишних вопросов. В этом примере элемент quer dizer выступает в значении синонима союза следствия por isso. (Если преобразовать вопросительное высказывание в повествовательное, то такая замена окажется вполне безболезненной: «esses casos não são previstos na lei, por isso, não podem ser resolvidos em tribunal».) Такое употребление quer dizer мы назовем дедуктивным.

Приведем еще один пример на употребление quer dizer в значении оператора следствия:

(7) X: – (...) para mim isso dava uma sensação de... quase mística de descanso, duma pessoa que vê uma bela paisagem e fica ali um pedaço a, a deleitar-se com aquilo. quer dizer («поэтому»), se a gente vai preparado para isso, o filme passa a ser toda uma outra dimensão. (0194; 118)

В контексте, откуда заимствован пример, речь идет о фильме Л. Висконти «Смерть в Венеции». Quer dizer, выступая в роли логического оператора следствия, вводит высказывание, имеющее функцию следования, вывода. Высказывание, предшествующее quer dizer, содержит указание на причину того суждения, которое содержится в последней части второго высказывания  o filme passa a ser toda uma outra dimensão. Логика повествования, вытекающая из анализа первого и второго высказывания (стоящих соответственно «слева» и «справа» от quer dizer), оказывается подкреплена «правильно» использованным логическим оператором.

Итак, сопоставительный анализ примеров (3), (4) и (5), с одной стороны, и примеров (6) и (7)  с другой, показывает, что сочетание quer dizer способно в разговорной португальской речи выполнять функцию логического оператора причинно-следственной связи, причем следует отметить, что quer dizer-индуктивное, как правило, является воплощением причинной связи, а quer dizer-дедуктивное  воплощением следственной связи. Оба употребления словосочетания quer dizer можно отнести к «правильной» логике, где функция логического оператора не противоречит существующим логическим отношениям между частями высказывания. Логическая связь может подчеркиваться, как в примерах (5) и (6), а может и устанавливаться, как в примере (4), где наличие нерасчлененной причинно-следственной связи не вызывает сомнений, но спорным может показаться приписывание сочетанию quer dizer функций именно причины, а не следствия. В самом деле, пример (4) можно истолковать как:

(a) não lhe [pai] interessa se eles [filhos] estão bem se estão mal, ele não vai ver os filhos, («потому что») há um completo desprendimento do pai em relação aos filhos;

а можно истолковать и как:

(b) não lhe [pai] interessa se eles [filhos] estão bem se estão mal, ele não vai ver os filhos, («поэтому») há um completo desprendimento do pai em relação aos filhos.

В нашем анализе мы предпочли рассматривать quer dizer как оператор причины, поскольку опирались на его индуктивный характер. Как представляется, при наличии причинно-следственной связи логическая индукция будет, как правило, указывать на причину, тогда как дедукция  на следствие, иными словами, после «потому что» следует общее, универсальное, а после «поэтому» следует частное, единичное. Например:

Все кошки ловят мышей, поэтому наша кошка тоже ловит мышей.

Наша кошка ловит мышей, потому что все кошки ловят мышей.

С точки зрения коммуникативной перспективы, употребление quer dizer в индуктивном и дедуктивном значении придает высказыванию бóльшую логическую стройность, что, в свою очередь, обеспечивает его бóльшую убедительность. Высказывание, оформленное «по всем правилам» получает тем самым более высокий коммуникативный статус имеет более высокие шансы быть успешно принятым собеседником.

Перейдем к разбору следующей функции словосочетания quer dizer, которую нам удалось обнаружить при анализе разговорной португальской речи. Рассмотрим пример:

(8) X: – (...) vamos lá, essa tal, esse tal exagero de braços que podia haver a certa altura, quer dizer («то есть»), um, um, um superavit de braços a coisa praticamente, não quer dizer que não se dê, mas não se vai dar àquela escala (...) (0187; 117)

Речь идет об эмиграции и нехватке/избытке рабочих рук. Очевидно, что quer dizer здесь выступает в совершенно иной функции, нежели рассмотренные выше. Функция quer dizer в данном примере чисто тавтологическая, его значение эквивалентно русскому «то есть, иными словами». Очевидно, что говорящий не стремится к установлению или подчеркиванию определенных логических отношений между частями своего высказывания, разделенными элементом quer dizer, как это было в случае с quer dizer-индуктивным или дедуктивным. Говорящий лишь повторяет один и тот же смысл различными лексическими средствами, что может объясняться не столько стремлением к большей ясности (в этом случае говорящий не употреблял бы латинские слова, относящиеся к книжной лексике), сколько чисто риторическими целями. Quer dizer в данном случае связывает два синонимичных выражения, устанавливая между ними отношения тождества. Видимо, подобное «накручивание» синонимов понадобилось говорящему для придания большей экспрессии своему сообщению. Повтор артикля «quer dizer, um, um, um superavit de braços» свидетельствует о том, что сам говорящий не уверен в том, что предложенное им выражение «exagero de braços» достаточно точно отражает смысл и что он пытается подобрать другое выражение, более точное, обладающее притом абсолютно тем же значением. Именно для этого им и используется элемент quer dizer, устанавливающий равенство между этими двумя понятиями.

Еще один пример на аналогичное употребление quer dizer:

(9) X: – (...) quando um dia tiver um filho dar-lhe-ei a máxima liberdade para ele escolher, quer dizer («то есть»), ampará-lo-ei nos primeiros anos de vida para ele realmente (...) saber o que é, por que caminho poderá seguir mais tarde (0218; 120)

В контексте, откуда заимствован пример, речь идет о том, как родители должны относиться к своим детям и как они должны их воспитывать. В данном случае, как и в примере (8), quer dizer разделяет два синтаксически и семантически самостоятельных высказывания. Однако совершенно очевидно, что в процитированном контексте интересующий нас элемент не устанавливает между ними никаких иных логических отношений, кроме отношений равнозначности. С точки зрения коммуникативной важности сообщаемой информации первое и второе высказывание равны, изменены лишь лексико-грамматические средства выражения одного и того же смысла. Причина употребления quer dizer, вероятно, заключена в том, что говорящий стремился к большей ясности, ему, возможно, казалось, что сообщенная информация недостаточно полно отражает ту мысль, которую он хотел донести до собеседника. Вместе с тем, риторически «правильно» развить эту мысль говорящий не сумел и в результате просто повторил тот же смысл другими словами. Такая реализация quer dizer встречается достаточно часто. Стремление быть более убедительным, особенно в ситуации спора, принуждает говорящего прибегать к разнообразной аргументации. В то же время, привлечение разнообразных, но вместе с тем уместных в сложившейся ситуации аргументов требует высоких интеллектуальных затрат, что в условиях «включенного времени» не всегда выполнимо. Таким образом, качество подменяется количеством, разнообразие  повторяемостью.

Quer dizer, встретившееся в примерах (8) и (9), мы назовем тавтологическим. В отличие от индуктивного и дедуктивного, оно является следствием языкового злоупотребления, попыткой скрыть за правильностью формы провалы в содержании. Это то «значит», которое на самом деле ничего не значит. Вместе с тем, оно обладает определенной коммуникативной нагрузкой и «срабатывает»: сам факт попытки поиска разнообразных аргументов свидетельствует о готовности говорящего защищать свою точку зрения. Такое речевое поведение указывает на важность информации в глазах говорящего, а следовательно, привлекает к ней большее внимание собеседника, то есть придает сообщаемому высказыванию более высокий коммуникативный статус.

Еще одна функция словосочетания quer dizer, обнаруженная при анализе материала, проявляется в следующих примерах.

(10) X: – (...) e, e então como renascentista que era, um pedaço (...) sempre em procura da beleza, e um deslumbrado pela beleza, e quer dizer («вот/значит/и»), aqueles passos longos que o filme tem e que a uma pessoa que vai à espera da, dum filme com movimento, cansam e aborrecem (...) (0194; 118)

Процитированное в данном примере высказывание персонажа Х как бы распадается на две части. В основе первой части лежит микротема «Ренессанс – поиск красоты», в основе второй лежат художественные особенности фильма. Само высказывание достаточно длинное, и говорящий испытывает определенные трудности с правильным синтаксическим оформлением всего пассажа. Для связывания воедино двух микротем говорящему необходим какой-нибудь скрепляющий элемент. Таким элементом становится quer dizer, употребленное в обобщенной функции связки, показывающей, что во внутреннем контексте говорящего (то есть в его сознании) «привязываемая» часть высказывания (стоящая справа от quer dizer) существует не изолированно, а является продолжением все той же мысли. Quer dizer, таким образом, «прикрывает» перескок с одной микротемы на другую, сигнализируя собеседнику, что говорящий считает эти микротемы связанными друг с другом. Такое употребление quer dizer мы назовем семантико-синтаксической связкой. Это название опирается на выделяемую функцию этого словосочетания, которая проявляется как в связывании синтаксических структур двух высказываний, так и в связывании их содержания. В данном случае под связкой мы понимаем «не-разрыв», «не-провал». Исключение quer dizer из контекста в примере (10) может привести к непониманию цели сообщения, поскольку будет непонятна связь между высказываниями, то есть будет утрачена мотивация для второго высказывания. Если бы текст был нарративным, говорящий должен был бы «по законам жанра» объяснить, каким образом второе высказывание связано с первым. В условиях дискурсивного текста это невозможно, так как заняло бы слишком много времени и потребовало бы больших смысловых повторов. Таким образом, семантико-синтаксическая связка оказывается самым простым, с точки зрения экономии языковых средств, и самым универсальным, с точки зрения ее независимости от типа синтаксической конструкции и от семантической структуры, средством связи. Глобальная коммуникативная цель оказывается тем самым достигнутой: собеседник видит, что сообщаемые ему факты говорящий считает взаимосвязанными, а если эта связь покажется ему необоснованной или сомнительной, то он отреагирует соответствующим образом.

Следует отметить, что употребление quer dizer в значении псевдологической связки достаточно частотно. Это один из наиболее популярных у носителей португальского языка элементов, придающих внешнюю логичность и связность сообщаемому в тех случаях, когда только лексико-синтаксическими средствами говорящий этого добиться не может2. Например:

(11) X: – (...) depois há uma, uma, um suplemento da isabel da nóbrega, a «quinzena», que também quer revelar tipos novos e, quer dizer («ну вот/значит»), é assim sobre a mulher, portanto uma coisa, numa linguagem bastante acessível e, e, quer dizer («ну вот», «значит»), havia, que acabou há pouco tempo mas que tinha uma, que era também uma coisa (...) com muito interesse que era um suplemento cultural o «e etc»... (0173; 115)

Речь идет о различных периодических изданиях. Персонаж Х упоминает в процитированном отрывке два из них. Первое quer dizer семантически связывает синтагму «é assim sobre a mulher» с предыдущей частью высказывания. Такая связка оказывается необходимой, поскольку синтаксическая связь между данной синтагмой и предшествующей частью высказывания слаба.

Второе quer dizer несет двойную нагрузку. Во-первых, оно заполняет возникшую паузу, которая проявляется в повторении союза «e» и в неестественном (с точки зрения нормы) порядке слов в последней части высказывания: «havia, que acabou há pouco tempo mas que tinha uma, que era também uma coisa (...) com muito interesse que era um suplemento cultural o “e etc”». Такой «рваный» синтаксис объясняется, на наш взгляд, тем, что говорящий не имел достаточно времени, несмотря на наличие паузы, чтобы синтаксически правильно выстроить свое высказывание. Во-вторых, вместе с функцией заполнения паузы quer dizer выполняет функцию семантической связки, то есть показывает собеседнику, что сообщаемые факты воспринимаются говорящим как связанные, хотя бы в силу их однородности и смежности.

(12) X: – (...) chama-se uma faca que é adoptada no cultivador e vamos a passar o alqueive e, e, quer dizer («так вот», «так значит»), aquela faca vai passando e vai cortando a grama (0164; 111)

В данном примере, как и в примерах (10) и (11), quer dizer выполняет функцию семантико-синтаксической связки, возвращая собеседника к упомянутой ранее детали сообщения  faca и обеспечивая смысловой и синтаксический переход от одного сообщения к другому.

Наконец, последняя функция словосочетания quer dizer, которую нам удалось выделить при анализе контекстов, может быть проиллюстрирована в следующих примерах:

(13) X: – (...) era tão inocente (...) começou a chorar muito: «ai que eu não sei os pecados! eu não sei os pecados!» pensava que os pecados que era uma, bom, quer dizer, bom («ну это», «ну как его», «ну в общем»), como o pai-nosso (...) (0031; 83)

Речь идет о первом причастии и об исповеди; как видно из контекста, ребенок перепутал исповедь в грехах с молитвой. Данный пример не совсем безупречен с точки зрения чистоты эксперимента, поскольку сразу два элемента обращают на себя наше внимание – это bom и quer dizer. Их коммуникативная функция  функция сбивки, которая проявляется в том, что говорящий не смог найти нужную формулировку, то есть не сумел подобрать необходимое лексическое наполнение, удовлетворяющее выбранной синтаксической модели, и был вынужден поменять модель. Очевидно, что сравнительный оборот «como o pai-nosso» не может занимать позицию предиката в оборванном предложении «pensava que os pecados que era uma [...]». Bom и quer dizer в данном примере выполняют одну и ту же функцию: сигнализируют собеседнику, что, несмотря на то, что говорящий испытывает определенные коммуникативные затруднения, он намерен их преодолеть и довести до конца начатое высказывание. Наметившаяся коммуникативная коллизия, таким образом, будет преодолена.

(14) X: – (...) para mim esses momentos [do filme] eram espantosos, quando o fulano, quer dizer [заполнитель паузы], com o olhar, só o olhar dele a seguir a, a procurar abarcar aquela beleza que lhe fugia (...) (0194; 118)

В отличие от только что рассмотренного, в данном примере quer dizer стоит не на границе двух предложений, а внутри одного, не несет никакой семантико-синтаксической нагрузки и играет роль заполнителя паузы. Его исключение из контекста никоим образом не повлияет на содержание высказывания, а коммуникативная функция может заключаться в том, что говорящему, например, понадобилось время для продумывания остальной части высказывания, но вместе с тем он хочет удержать слово и закончить мысль. Поскольку молчание часто может означать передачу слова собеседнику, то говорящий использует заполнитель паузы, не имеющий никакого внеконтекстуального значения и указующий собеседнику на то, что ему следует ожидать окончания начатого сообщения.

Совершенно очевидно, что quer dizer-сбивки и quer dizer-заполнители паузы выполняют одну и ту же коммуникативную функцию: они сигнализируют собеседнику, что наметившееся коммуникативное затруднение говорящий не считает фатальным и что он намерен успешно завершить свое высказывание. Вместе с тем, при всей сходности в использовании маркеров сбивки и маркеров заполнения паузы между ними существует следующее различие. Употребление quer dizer в качестве маркера сбивки обязательно сопровождается отказом от выбранной синтаксической конструкции, тогда как употребление его в качестве заполнителя паузы не влечет за собой синтаксических изменений. Например:

(15) X: – já estou farta de, desta vida porque eu já de idade dos, dos treze anos, quer dizer («в общем», «короче», «словом»), eu, eu saí de casa aos treze anos. (0328; 136)

Данный пример содержит сбивку. Очевидно, что выбранная изначально синтаксическая модель была несколько видоизменена.

(16) X: – mas tu já reparaste que, quer dizer [заполнитель паузы], neste mundo há muito poucas pessoas que pensarão assim. (0218; 121)

В данном примере quer dizer употреблено в функции заполнителя паузы. Изначально выбранная говорящим синтаксическая модель не претерпела изменений.

Итак, проведенное исследование позволило нам выделить пять функций-значений, которые может принимать весьма частотное в португальской разговорной речи словосочетание quer dizer:

– quer dizer-индуктивное  логическая связка между частным и более общим суждением; как правило, воплощает логические отношения причинности;

– quer dizer-дедуктивное  логическая связка между общим и более частным суждением; как правило, воплощает логические отношения следствия;

– quer dizer-тавтологическое  уточнение, «то есть», «иными словами»;

– quer dizer-псевдологическое  семантико-синтаксическая связка, обеспечивающая внешнюю связность элементов при отсутствии или неочевидности глубинной логической связи;

– quer dizer-сбивки  маркеры сбивки и заполнители пауз.

Следует отметить, что два первых значения quer dizer можно отнести к «правильной» логике, они подчеркивают стремление говорящего к логической стройности, тем самым обеспечивают высказыванию большую убедительность. Три следующих значения необъяснимы с точки зрения языковой нормы и представляют собой разного рода логические и языковые злоупотребления и неправильности. Вместе с тем, их отнюдь нельзя назвать паразитическими элементами, как это часто случается. Все они несут определенную коммуникативную нагрузку и всегда что-то значат, хотя их значение в высшей степени зависит от условий контекста. Суммируя, можно сказать, что коммуникативные функции словосочетания quer dizer амбивалентны: для говорящего они средство структурирования говоримого и контроля над ним; для слушающего они подсказки, помогающие адекватно понимать то, что говорится.

В.Б.Земсков

Культурный синтез в Латинской Америке: культурологическая утопия или культурообразующий механизм?

Выбор темы определяется моим убеждением в том, что культурный синтез – это ключевая проблема для интерпретации культурообразования не только в Латинской Америке, но и в иных пограничных цивилизационных образованиях (или, как их еще определяют, лиминальных, лимитрофных, периферийных и т.д.), то есть таких образованиях, которые возникают на периферии стабильных крупных цивилизаций, в зонах, где они переходят свои границы, вступая во взаимодействие с иными цивилизациями/культурами. Как уже устоялось в представлениях культурологов, зонами такого перехода западно-европейской цивилизации являются иберийская, балканская, турецкая, российская, латиноамериканская цивилизации.

Сначала я резюмирую некоторые основные идеи относительно феномена пограничных культур, бытующие в российской научной среде, а затем перейду к некоторым обобщениям.

Прежде всего следует подчеркнуть научную новизну этой тематики. В цивилизационных исследованиях ХХ в. (начиная с работ Шпенглера и далее) в центре внимания, как правило, находились, «классические объекты», или «классические цивилизации», понимаемые как устойчивые, завершенные в своем формировании системы. Рождение во второй половине ХХ в. концепции многополярного мира отозвалось в цивилизационных исследованиях переходом от исследования «правильных» и статически воспринимаемых «классических объектов» к изучению «неклассических объектов», а именно пограничных цивилизаций, которые по самой своей природе отрицают возможность статического подхода. Ученые с удивлением обнаруживают, что пограничные цивилизации проявляют не меньшую активность и агрессивную способность к экспансии культурных ценностей за пределы своих границ не только в сторону удаления от цивилизационного центра, но и в направлении самого центра. Более того: высокая конфликтность, напряженность, свойственные зонам цивилизационной трансгрессии зачастую все очевидней определяют нестабильность глобальной ситуации. В то же время становится очевидным, что наука еще не располагает методологическим инструментарием, необходимым для систематического изучения пограничных культур.1

Описанная тематика активно дискутируется в последние годы на страницах журналов, в ряде семинаров, среди которых следует выделить семинар по проблемам российской цивилизации, которым руководит А.Ахиезер: в зону его интересов в типологическом плане входят, наряду с иными, и латиноамериканская цивилизационная общность.

Суммируем наблюдения одного из основных участников этого семинара известного культуролога И.Яковенко, который обобщает свои наблюдения о различиях между «классическими» и «неклассическими» объектами следующим образом (выбираем основные характеристики).

«Классическим объектам» свойственны:

1. Высокий уровень структурированности идеального «тела» культуры, то есть ментальность, и психологической структуры базовой репрезентативной личности, и, соответственно, высокий уровень структурированности феноменологического поля культуры;

2. Движущие силы «классической цивилизации» направлены как во внутрь собственной системы (структурирование собственного внутреннего пространства), так и во вне, по направлению к иным культурам;

3. Им свойственны наличие определенной интенсивной, отчетливо маркированной доминанты, характеризующей данную цивилизацию; высокий уровень способности к саморазвитию; акцент на объективном; высокая способность к ассимиляции феноменов, происходящих из иных культур и иной исторической хронологии; высокая агрессивность; постоянная тенденция к разрушению изначального архаического культурного синкрезиса, порождающая импульсы исторической динамики.

Для «неклассических объектов», или «пограничных образований», характерны:

1. Низкий уровень структурированности как идеального, так и феноменологического поля культуры; внутреннее напряжение и противоречия как постоянный конститутивный фактор, определяющий природу культурообразующих механизмов и их функционирования;

2. Циклические «разрывы» процесса формирования, регулируемые механизмом инверсии развития;

3. Синкретическая доминанта, неспособность к саморазвитию, сосуществование в структуре культуры феноменов, принадлежащих различной исторической хронологии – от Архаики до Современности, постоянная активизация архаических феноменов;

4. Акцент на субъективном, растворение субъекта в культурном синкрезисе, экстенсивный характер, неспособность к динамическому развитию, очень болезненная модернизация.2

Дополним приведенные характеристики формулировкой, принадлежащей Я.Шемякину.

1) В «классических» культурах преобладают элементы органического структурного единства; в пограничных образованиях цивилизационная база неоднородна, расколота, фрагментизирована.

Внутри этой крайне нестабильной структуры происходит постоянное взаимодействие противонаправленных тенденций (Запад – Восток, Новый Свет – Старый Свет, и т.д.)

2) Все «классические» цивилизации являются результатом реализованного и завершенного процесса культурного синтеза. Незавершенность и нереализованность культурного синтеза – это определяющая характеристика пограничных образований;

3) В отличие от «классических» цивилизаций, в пограничных культурах стратегическая роль принадлежит не синтезу, а культурному симбиозу, являющемуся культурообразующим механизмом и структурной цивилизационной основой. Симбиотические взаимосвязи различных интегрирующих элементов, образующих основу пограничного образования, обеспечивают его неустойчивую стабильность3.

Сказанное позволяет сделать вывод: «классические» цивилизации по своей природе синтетичны, а «неклассические» – симбиотичны

Вернемся к наблюдениям И.Яковенко. В отличие от синтетических «классических» цивилизаций, пограничные – это агрегированные образования, то есть состоящие из блоков, не имеющих органической взаимосвязи. Агрегированная целостность имеет не синтетическую, а синкретическую природу, ее элементы связаны симбиотическими отношениями.4

Еще одна точка зрения – принадлежит Ю.Гирину, который описывает латиноамериканскую общность в терминах В.Тернера.5 Согласно В.Тернеру, лиминальные или трансгрессивные культуры с необходимостью амбивалентны, а «лиминальный человек» ускользает из классификационной сети, он «ни то, ни сё», «ни там, ни здесь», поскольку находится в «межпространстве».

Наконец, к сказанному следует добавить другой важнейший и хорошо известный историко-социологический подход, с блестящим успехом развитый А.Ахиезером на материале изучения русской цивилизации. Существуют две суперцивилизации: «современная» (в терминологии А.Ахиезера, «либеральная»), что равнозначно цивилизации западноевропейской, и архаико-традиционалистская. Экспансия «современной» цивилизации в зону архаико-традиционалистских образований раскалывает их, придает им транзитивный и лиминальный характер. Комбинация архаического, традиционного и «современного» определяет нестабильность их структуры, «раскол» и инверсию, как механизмы их развития.6

Если разграничивать эти два типа цивилизации на уровне цивилизационного самосознания, то прежде всего становится очевидным, что для «современной» цивилизации проблема идентичности не имеет особенного значения, в то время, как «жертвы» экспансии переживают ее крайне болезненно, и задачу достижения, или строительство собственной идентичности понимает как важнейшую. Пути к идентичности могут прокладываться на различных и противонаправленных основаниях: на основе архаико-традиционалистской (консервативный вариант), на модернизированной основе (супер-прогрессистский вариант), на основе комбинирования архаико-традициональстских и «современных» элементов. Последний вариант наиболее типичен для лиминальных пограничных культур, блуждающих в лабиринтах поисков идентичности, всегда размещенной в зоне неопределенного и утопического будущего. Настоящее характеризуется неопределенностью, фрагментаризированностью, расколом между противоборствующими традиционным и «современным» началами.

Описанные подходы позволяют построить прекрасно структурированную и логическую картину, но представляется, что добытые истины окутаны более или менее интенсивным облаком мистифицированности, что, видимо, связано с недостаточностью опыта изучения пограничных образований.

Прежде всего не может быть удовлетворительным преобладание статичности в осмыслении пограничных цивилизаций. Практически все, с определенными различиями, утверждают транзитивность, незавершенность и нереализованность культурного синтеза как имманентные, и более того – онтологические характеристики подобных образований.

С нашей точки зрения, это результат методологической оптики типа флаш-бэк, когда схватывается не процесс в целом, а определенное состояние процесса, пусть даже и хронологически протяженное, в то время, как цивилизационные формирующие процессы следует проецировать в Большое Время истории, где выяснится, что транзитивные свойства суть характеристики исторические.

Ведь и те центровые культуры, что образуют ядро европейской («либеральной», «современной») цивилизации в свое время были периферийными, лиминальными и пограничными зонами экспансии романской (а точнее греко-иудейско-романской) цивилизации, и только с утверждением Христианства они превратились из периферийных зон в центровые. С Ренессансом центр перемещается на север Европы (Англия, Голландия, Германия), где рождается Реформа, а сложная комбинация традиционного и реформированного католицизма порождает модернизационные импульсы и экспансию, в результате которой возникают новые пограничные цивилизации (иберийская, балканская, российская и латиноамериканская).

С такой точки зрения обнаруживается также относительность определения «классических цивилизаций» как синтетических, если понимать их в качестве онтологических характеристик. Западноевропейские культуры, образующие центр европейской цивилизации, до определенного исторического уровня обладают всеми характеристиками пограничных образований, включая расколотую идентичность, фрагментарность системы культурных ценностей, инверсионную цикличность развития, напряжение бинарных глобальных оппозиций (Реформа–Контрреформа), внутренние конфликты, неоднородность цивилизационной основы, наконец, повышенную роль симбиоза как культурообразующего механизма (со времен экспансии Христианства до средних веков и Ренессанса и далее).

Обобщим. Очевидно, что смена мест в связке центр–периферия – это общая закономерность цивилизационного процесса. Экспансия завершенных в своем формировании цивилизаций («классических», «синтетических») за пределы своих границ влечет за собой возникновение пограничных зон, где возникают «симбиотические» или «агрегированные» образования. В свою очередь, экспансия пограничных цивилизаций развивается не только вовне, за пределами общих цивилизационных границ, но и по направлению к цивилизационному центру. В ходе развития в основаниях пограничных культур нарастает удельный вес синтетических элементов, и, напротив, увеличивается доля симбиотических элементов в «классических» цивилизациях. Культурный синтез не есть привилегия «классических» цивилизаций, что становится очевидным при макроретроспективном анализе. И, напротив, учет макроперспективы позволяет увидеть, что симбиотичность вовсе не есть некая онтологическая характеристика пограничных цивилизаций.

С нашей точки зрения, если пограничная цивилизация оказывается способной к агрессивной экспансии по направлению к общецивилизационному ядру, это означает, что в ее структурных основах возникла определенная синтетическая системность. Никакое цивилизационное образование не способно существовать, даже в состоянии неустойчивой стабильности, если оно опирается только на симбиотические связи. Синтетические элементы, на которые опирается структурная основа формирующей цивилизации, ранее всего появляются не в материальной, а в идеальной базе «тела» цивилизации.

Видимо, более быстрое формирование идеального «тела» цивилизации – это есть общая закономерность.7 Например, в Западной Европе концепция антропоцентрического гуманизма в своем классическом виде появляется в произведениях Бокаччо и Петрарки, в то время, как материальные основы «современности» еще далеко не прояснилось. Помимо этого, следует учитывать различие скорости формативных процессов в Древности и в Современности как и различную активность субъективного фактора в эти периоды.

Цивилизационное сознание и его формы (цивилизационная идентичность) в древних культурах возникает медленно и стихийно, опираясь на доминирующую религию. В эпоху «современности» роль сознательного конструктивного фактора а процессе выработки форм цивилизационного сознания в противостоянии с цивилизационным центром гораздо выше, и это сообщает формативным процессам иной ритм. Кроме того, в эпоху модернизации, влекущей за собой секуляризацию идеальной сферы, цивилизационные проекты и идентификационные концепции (хотя основная религия продолжает играть важную роль среди прочих факторов) все более и более начинает опираться на «заменители» религии типа различных псевдорелигиозных модификаций синкретического характера, на социентистскую и культурную мифологию, одним словом, не на религию как таковую, а на Культуру. Так, например, первые русские идентификационные концепции, и среди них – российский марксизм.

Типологически сходные явления мы обнаружили в латиноамериканском варианте, где изначальная ключевая концепция «нового христианства» Нового Света трансформируется с течением времени в различные универсалистские проекты (от Боливара, Сармьенто до Марти, Родо, Васконселоса и далее, вплоть до латиноамериканского варианта марксизма, «теологии освобождения», универсалистского «терсермундизма» и пр.).

С нашей точки зрения, все крупные цивилизационные идентификационные концепции, неважно, в какой форме они появляются (как идеологемы, мифологемы или художественная символика), по своей сути являются синтетическими, а не симбиотическими образованиями. Они эклектичны и симбиотичны по своим источникам, но, образуя ядро цивилизационной мифологии, они обладают большой унифицирующей культуростроительной силой, и с этой точки зрения предстают как элементы синтетические. Испаноамериканский модернизм формирует концепцию универсальной синтетичности латиноамериканской культуры, и она реализуется в творчестве создателей этой цивилизационной философии. Вспомним поясняющие слова Марти: «подлинное – это синтетическое», и Дарио: «суверенный эклектизм».

В культурном продукте для нас важна не разнородность исходных элементов, а конечная органичность, и если она достигнута, значит, мы имеем дело с продуктом культурного синтеза. Таково творчество выдающихся творцов Дарио и Пушкина, цементирующих основания своих культур. Художественно-символические концепции идентичности – это реальные феноменологические объекты, образующие идеальное «тело» формирующейся цивилизации, и они обладают большой цементирующей силой (вспомним Пушкина, Достоевского – и Дарио, Марти, Родо).

Синтаксис культурообразующих процессов в Латинской Америке уже в достаточной мере разработан российскими латиноамериканистами (естественно, с учетом работ зарубежных, в первую очередь, латиноамериканских8). Этот «синтаксис» складывается из серии ключевых понятий и категорий, как идентичность, инаковость, культурный код, ре- (или пере-) кодификация, парафраз, травестия, набор генерирующих и производных мифологем, идеологем и стилей, различные степени и варианты инверсии смысла и формы, механизм бинарных оппозиций и поиск тернарного разрешения и т.д. Однако со всей очевидностью недостает убедительно развернутой семантики культурообразующего процесса.

С этой точки зрения, представляется важным заново обратиться к интерпретирующим возможностям категории парафраз (трансвестия – это его частная форма). В нашем понимании парафраз – это культурообразующая операция и механизм, смысл которого в переводе, или переходе (не только в лингвистическом, но и культурогенном значении) смысло-форм из одного культурного кода в другой. Парафразированием исходных смысло-форм путем перекодификации на базе собственных матричных основ достигается их новое, другое, значение в соответствии с необходимостью выразить инаковость другой идентичности. Эта операция с необходимостью включает моменты слияния новых значений с теми, что были уже выработаны воспринимающей культурой и стали ее традицией, включение их в общее смысловое поле. Если в результате подобных операций достигается создание репрезентативного и обладающего культурогенной силой феномена, способного производить новые смысло-формы, а следовательно, и традицию (как, например, творчество Пушкина или Дарио), значит, культурный синтез достигнут. Если такого феномена не возникает, значит, речь идет об имитативных или симбиотических парафразах, также неизбежных продуктов процесса культурообразования.

Резюмируя, можно сказать: культурный парафраз – это культурогенный (семантический, грамматический и синтаксический) перевод-переход, переводящий одну культурную Инаковость в другую культурную Инаковость. Полагаем, что описанный механизм культурного синтеза можно обнаруживать и изучать не только на уровне конкретного произведения или корпуса творчества того или иного крупного художника, но и на различных уровнях процесса образования идеального «тела» цивилизации в целом. Как, например, на уровне цивилизационной картины мира, образующей ядро идеального «тела» цивилизации в целом. Если таковая картина мирасуществует, значит, формирующаяся цивилизация уже создала свой код, то есть надличностную, «культурно-бессознательную»9 нормативность, держащую ее целостность.

Исследования последних десятилетий аналитически доказывают существование латиноамериканской «картины мира», и это позволяет нам говорить о высоком уровне культурного синтеза идеального «тела» латиноамериканской цивилизационной традиции. Здесь прежде всего следует упомянуть имя уругвайца Фернандо Аинсы, его известную книгу «Культурная идентичность Ибероамерики в ее прозе»10. Фернандо Аинсa первым сформулировал особую и опережающую роль литературы в формировании цивилизационного латиноамериканского единства (разумеется, речь идет об идеальной сфере) и аналитически доказал существование общего для латиноамериканской литературы субстрата, обнаруживающего инаковость лаиноамериканской цивилизационной целостности (общность тематических констант, типов героев, персонажей и т.д.).

Другой важный шаг в этом направлении сделал А.Кофман в книге «Латиноамериканский художественный образ мира»11. Он выявил, что этот общий субстрат представляет собой структурированное единство, образованное систематической (и систематизируемой) сетью базовых мифологем, которые обнаруживают себя в различных комбинациях в творчестве большинства латиноамериканских писателей. Определив эту архетипальную платформу «культурно-бессознательного» поля Латинской Америки как латиноамериканскую мифологическую инфраструктуру, он показал ее синтетический характер. В очередной раз подтвердилась истина, сказанная Марти: подлинное – это синтетическое.

Какие выводы можно было бы сделать? Видимо, следующие:

1. Латиноамериканский Логос/Слово, образующий ядро идеального «тела» латиноамериканской цивилизационной общности, есть легитимный продукт культурного синтеза.

2. Сказанное не означает, что не существует «разрывов» между разными уровнями цивилизационного «тела» (между уровнем идеальным и иными); налицо и неоднородность, и внутренние напряжения, зоны эклектики и симбиоза, расколов и разрывов между вектором «желания» и реальностью. Несформированность – реальность латиноамериканской общности, но налицо и результаты формирования. Чтобы сделать иные выводы, следовало бы дождаться, наверное, конца следующего столетия.

Г.Э.Карсян

Метод создания смысловых имен собственных в эсперпенто Р. дель Валье-Инклана «Дочь капитана»

Список действующих лиц пьесы Р. дель Валье-Инклана «Дочь капитана» не может не поразить читателя своей обширностью. К тому же и озаглавлен он не совсем традиционно –Dramatis personae. Персонажи указаны драматургом в порядке появления на сцене, а не по степени заглавности их роли в произведении. С точки зрения графики, следует отметить, что по воле автора имена героев напечатаны прописными буквами, в строку через запятую. Однако зрительно, благодаря типографскому знаку пробела, этот текст распадается на несколько групп.

Список персонажей эсперпенто насчитывает 32 героя, не считая второстепенных: UN LORITO DE ULTRAMAR, ORGANILLOS Y CHARANGAS. Причем лишь четверо из них имеют фамилии или нечто похожее по форме на фамилии. Таковы EL BANQUERO TRAPISONDAS, EL SASTRE PENELA, EL BRIGADIER FRONTAURA, EL CORONEL CAMARASA. Любопытно, что во всех этих случаях имена персонажей следуют после указания рода деятельности, которым они занимаются.

Остановимся лишь на одном из названных антропонимов –TRAPISONDAS. Аллюзия, содержащаяся в имени, переносит нас в греческое государство Трапезунд, достигшее в XIII в. необычайного экономического развития и неоднократно упоминаемое в средневековых рыцарских романах. Между тем, от образа банкира из произведения Валье-Инклана также «веет» богатством и процветанием, что позволяет нам утверждать, что имя собственное ТRAPISONDAS выступает здесь в качестве прозвища и фамилии одновременно. В качестве прозвища –в большей степени, поскольку trapisonda, как указано в Cловаре Испанской Королевской Академии1 (далее –DRAE), означает: «1. Скандал, потасовка...; 2. разг. сплетня, слух»2. Оно намекает на основные черты характера героя –любовь к скандалам, сплетням и интригам.

Таким образом, подавляющее большинство персонажей эсперпенто идентифицируется лишь по прозвищам: их 26. Из них Валье-Инклан особо выделяет две четко очерченные социальные группы: LOS PICAROS DE LAS AFUERAS и LOS SOCIOS DE BELLAS ARTES. Налицо корреляция: окраина Мадрида, характеризующаяся проживающими там маргинальными элементами, и Общество изящных искусств (Círculo de Bellas Artes), находящееся в самом центре столицы на улице Алькала и представляющее собой закрытый элитарный клуб, посещаемый крупными политическими и финансовыми деятелями, а также преуспевающими представителями богемы. Восемь действующих лиц входят в эти группы, противопоставленные по категориям «периферия–центр», «маргинальность–респектабельность», «нищета–обеспеченность», а также «молодость–старость». LOS PICAROS представлены тремя персонажами, LOS SOCIOS DE BELLAS ARTES –пятью, чем подчеркивается превалирование центра, т.е. власти, над периферией.

В группе LOS PICAROS прозвища, на первый взгляд, отражают специфические черты внешности или характера действующих лиц, входящих в нее. Так, LA POCO GUSTO намекает на дурной вкус героини, EL COSMETICO акцентирует внимание читателя на набриолиненных волосах персонажа, а TAPABOCAS – на кашне, которое герой обычно носит.

Кроме того, используя прозвища вместо имен для номинации своих героев, Валье-Инклан пародирует прием популярного в те времена жанра сайнете (sainete). Антропонимы LOS PICAROS очень напоминают имена собственные, встречающиеся на страницах сайнете Kарлоса Арничеса «Виноватые» («Los culpables»), например, PACO EL PUNTIALES, UN GUAPO DE PEÑUELAS. Однако прозвища персонажей эсперпенто на самом деле не так безобидны или однозначны, как у Арничеса. EL TAPABOCAS переводится не только как «кашне, шарф». Tapabocas – это боевой прием в фехтовании3. Наконец, el tapabocas это термин, применяющийся в артиллерии: «затычка (на стволе орудия)»4. Полисемия существительного tapabocas, некоторые значения которого связаны с семой ‘оружие’, помогает драматургу оттенить воинственные черты характера этого персонажа относительно сугубо женского типа LA POCO GUSTO. В эту игру двух противоположностей оказывается вовлеченным и EL COSMETICO, постоянно испытывающий чисто женские волнения по поводу цвета своего лица, состояния кожи или волос, что заставляет читателя усомниться в его сексуальной ориентации. Имена собственные LOS PICAROS DE LAS AFUERAS косвенно свидетельствуют и об образе жизни, который ведут герои: TAPABOCAS промышляет сутенерством, LA POCO GUSTO – проституцией, а EL COSMETICO расценивается как гомосексуалист. Антропонимы данной социальной группы, наряду с этим, лежат в русле и испанской традиции плутовского романа, по законам которого протагонист-пикаро, как правило, обладал лишь прозвищем.

Среди действующих лиц, относящихся ко второй группе – LOS SOCIOS DE BELLAS ARTES, мы находим: UN CAMASTRON, UN QUITOLIS, UN CHULAPO ACREDITADO EN EL TAPETE VERDE, UN POLLO BABIECA и UN REPORTER. Неопределенный артикль, стоящий перед этими антропонимами, исключает возможность их функционирования в испанском языке в качестве прозвищ. Благодаря категории неопределенности, которой наделяет своих героев Валье-Инклан посредством артикля, ему удается создать галерею социальных и профессиональных типажей, например, пройдохи (pollo), чуло – представителя народных кварталов Мадрида, отличающегося вызывающей манерой держать себя и одеваться (chulapo), и столичного репортера-папарацци (reporter).

Не будем также забывать, что DRAE дает существительному chulapo и ряд других дефиниций: «помощник убойщика скота»5, «помощник тореро на корриде»6, «cутенер»7. В своем словаре Мария Молинер настаивает именно на последнем значении: «сутенер, мужчина, торгующий публичными женщинами»8. Что касается образа POLLO BABIECA, то DRAE среди прочих значений так определяет pollo: «хитрый, пронырливый»9, а Мануэль Секо добавляет к ним еще и «молодой, зеленый»100, причем, как отмечает тот же автор, в последнем значении оно неоднократно использовалось Арничесом в различных пьесах в качестве модного тогда жаргонного словечка. Вместе с определением, идущим следом за рассматриваемым существительным, антропоним в целом начинает играть здесь роль прозвища. Ведь в переводе с испанского языка babieca значит «болван, простофиля; олух».

По мнению Сириако Рука Фернандеса, высказанному им в своем критическом эссе под названием «Лексика театральных произведений Валье-Инклана»,111 имя QUITOLIS представляет собой не что иное, как редуцированную форму слов первой фразы молитвы, открывающей обряд католического причащения: «Agnus Dei qui tollis peccata mundi». Так, образ безгрешного Царя Небесного исчезает в эсперпенто, чтобы уступить место персоне – живому воплощению преступления. Как известно, quitolis переводится с испанского языка как «кража». Здесь же налицо метонимический перенос этого значения на деятеля, совершающего ее.

Таким образом, возникает противоречие между претендующей на элитарность социальной группой, в которую входят SOCIOS DE BELLAS ARTES, и их именами, способными дискредитировать как самих действующих лиц, так и клуб, являющийся в эсперпенто моделью разлагающегося испанского общества 20-х годов XX столетия. Морально-нравственный уровень SOCIOS DE BELLAS ARTES фактически ничем не отличается от, казалось бы, оппозиционного ему PICAROS DE LAS AFUERAS. Наделение персонажей «говорящими», смысловыми именами позволило Валье-Инклану подчеркнуть сущностное подобие этих двух групп.

Среди женских имен привлекают внимание DOñA SIMPLICIA, DAMA INTELECTUAL и LA SINIBALDA, que atiende por LA SINI. Налицо оксюморон, связанный с самим антропонимом SIMPLICIA и описанием, следующим за ним: INTELECTUAL.

Имя LA SINI тесно связано с именем Sinebaldo Pérez, которое носит отец Синебальды – капитан армии. Фамилия Pérez, очень распространенная в Испании, оставляет человека, носящего ее, практически безымянным. Таким образом, все внимание приковывается к первой части антропонима – Sinibaldo, являющейся одной из двух фамилий, которыми обычно наделяют испанца. LA SINI унаследовала ее от отца. Греческая мифология наводит нас на интересный след, напоминая о том, что разбойника, которого нанял царь Скироса Ликомед с целью убить Тесея, звали LA SINI. Грех смертоубийства в античную эпоху трансформируется в эсперпенто «Дочь капитана» в грех пристрастия к азартным играм, чем и характеризуется образ Sinibaldo. LA SINI получает от отца этот антропоним, функционирующий как фамилия, имя и прозвище одновременно. LA SINI становится неким его отражением, «двойником». Как персонаж LA SINI лишена каких-либо качеств – это женщина, которая не представляет из себя ничего, кроме того, что она женщина.

Комизм созданного Валье-Инкланом образа капитана Переса приобретает масштабы гротеска, когда мы узнаем, почему его прозвали CHULETAS DE SARGENTO. Некоторое время назад он скормил своим подчиненным труп тюремного надзирателя-сержанта. За содеянное он попал под трибунал и был на волосок от того, чтобы его выгнали со службы, но использовав расположение Генерала к своей дочери, Синибальдо Перес смог избежать наказания.

Антропонимы UN GENERAL GLORIOSO и UN LORITO DE ULTRAMAR, на первый взгляд, не имеют между собой ничего общего. Однако следует учитывать, что действие развивается в 1923 году, то есть в год установления в Испании военной диктатуры генерала Примо де Риверы, на что в тексте пьесы указывают многочисленные аллюзии. Неоднократное использование выражений «invicto Marte» («непобедимый Марс») и «Marte Ultramarino» («колониальный Марс») по отношению к персонажу UN GENERAL GLORIOSO не без оснований позволяет предположить употребление слова marte в значении ‘Марс, бог войны’ в качестве эвфемизма. За многочисленными намеками на «заокеанские» победы героя, во множестве разбросанными по тексту эсперпенто, читатель легко угадывает фигуру реального диктатора – генерала Примо де Риверы. Имя попугая UN LORITO DE ULTRAMAR только подтверждает это, поскольку, помимо использования в обоих антропонимах слова Ultramar или производного от него Ultramarino (Marte Ultramarino), существительное lorito употребляется автором с суффиксом -ito, носящим здесь ярко выраженный уничижительный характер.

Среди эпизодических действующих лиц представляет интерес имя собственное UNA BEATA, которое при первом прочтении воспринимается читателем как ‘святоша’. Однако в жаргонном употреблении начала ХХ века слово beata чаще использовалось в значении ‘песета’. Понимая это, нас не удивит, когда на страницах эсперпенто оно встречается в следующем контексте: «son cinco mil beatas». Возникающая здесь игра слов отвечает задачам, стоящим перед автором, – показать морально-нравственный упадок, который претерпевает его родная страна на рубеже веков, непосредственно затрагивающий устои испанского общества, где продажно все, вплоть до католических церковнослужителей.

Вместо заключения вернемся к тому, на что указывалось в самом начале, а именно, на первый взгляд, к странному названию списка действующих лиц пьесы «Дочь капитана» – Dramatis personae. Почему он озаглавлен именно по-латыни, а не на испанском языке, что, между прочим, характерно для всех четырех эсперпенто Валье-Инклана? Для того, чтобы понять ту цель, которую преследовал автор, обратимся к истории вопроса.

Общеизвестно, что слово persona произошло от латинского выражения per sonare, то есть para sonar. Так в Древнем Риме назывались маски, которые использовали актеры при выходе на сцену. Они несли на себе несколько функций. В римском театре женские роли исполняли актеры-мужчины, и маски помогали им создать женский облик.

В огромном по размерам амфитеатре, в котором проходили представления, зрителям, сидящим на задних рядах, было трудно расслышать слова артистов, поэтому сконструированные особым образом маски служили резонаторами, усиливающими звук, то есть неким прототипом современного микрофона.

Но несомненно основной их ролью было подчеркнуть характер персонажа, представить его сущность, обозначить наиболее характерные эмоции. Отголоски этого мы находим позднее в итальянской commediа dell’arte.

Валье-Инклан, эстетика эсперпенто которого лежит в русле испанской карнавально-игровой культуры, также использовал маски в своих драматических произведениях нового жанра, но только создавая их лингвистическими средствами.

Характеры героев любого эсперпенто – апсихологичны, они не способны к развитию по ходу действия пьесы. Их образы, воплощенные в именах собственных, несущих на себе яркое характеристическое содержание, – те же застывшие маски, за которыми скрывается Ничто, значимая пустота.

Л.Н.Лапшина-Медведева, М.Ю.Сидорова

Лингвостилистические особенности метафоры в романе С.Алегрии «В большом и чуждом мире»

Индивидуально-художественная метафора – традиционный объект литературоведения и философии, логики и когнитивной теории. Но ни литературоведческий, ни философский анализ метафоры не могут заменить лингвистический, поскольку метафора есть прежде всего факт языка. Говорить о метафоре в любой другой когнитивной (по Н.Хомскому), или знаковой (по Ю.М.Лотману) системе, будь то музыка, живопись, кино или театр, можно только метафорически. Однако лингвистический подход долго оставался на периферии исследования метафоры. Лишь во второй половине нашего века языковеды громко заявили о необходимости нового взгляда на метафору, центром которого должен стать ее лингвистический аспект1.

В статье предлагается опыт анализа метафоры в художественном тексте через призму лингвистических особенностей образующих ее слов. Богатый материал для такого исследования дают произведения перуанского писателя Сиро Алегрии, в первую очередь роман «В большом и чуждом мире» (1941)2. Метафора в литературном произведении лежит на пересечении художественного мира этого произведения и общеязыковых закономерностей.

1. Лингвистические основы анализа метафоры в романе.

Поскольку центральной идеей нашего анализа будет связь структуры и роли метафоры в тексте с семантико-функциональными особенностями предметных и признаковых слов, ее образующих, поясним кратко, какие семантико-функциональные особенности имеются в виду.

В современной лингвистике как одна из основных закономерностей, определяющих свойства слов на всех уровнях (от морфемы до текста) рассматривается принципиальное различие между предметным (конкретным) и признаковым (абстрактным) значением. Лингвистически значимым оказалось и деление признаков на процессуальные (действие и процесс) и непроцессуальные (состояние и качество), наблюдаемые (воспринимаемые органами чувств) и ненаблюдаемые, признаки первого и второго порядка3. Семантическая сфера конкретных объектов включает предметы, не обладающие активностью, и лиц, обладающих как внешней, так и внутренней (эмоциональной, волевой, интеллектуальной) целенаправленной активностью. Это разграничение не совпадает с делением слов на части речи: существительное белизна называет непроцессуальный наблюдаемый признак личного или предметного носителя, мнительность – непроцессуальный ненаблюдаемый признак личного носителя, прыжок – процессуальный наблюдаемый признак личного носителя; глагол бежать и существительное бег – процессуальный наблюдаемый признак, звенеть и звон – непроцессуальный наблюдаемый, etc. Возникает вопрос: если это разграничение важно для грамматики и семантики единиц языка, проявляется ли оно в особенностях художественного, в частности метафорического, словоупотребления?

2. Особенности внутреннего мира романа «В большом и чуждом мире», определяющие использование художественных средств.

Действие романа охватывает более чем полувековой период времени и разворачивается на всей территории Перу. Он населен множеством персонажей. Такая сложная художественная система нуждается в организации, причем естественной, исходящей из нее самой, а не навязанной извне. Основу для этого дает материал. Вся книга пронизана мифологизированным сознанием перуанского индейца-общинника, сохранившего светлое и наивное мироощущение предков, потому что веками врастал он корнями в родную землю, двигаясь по вечному циклу жизни, сливался с нею, чутко впитывал разнообразные впечатления окружающего мира, главным источником которых была первозданная, щедрая природа. Мы выделяем три основных фактора, определяющих построение художественной системы романа в целом и роль метафоры в этой системе в частности.

а) Художественное пространство романа делится на две области: espacio privilegiado – zona hostil4. К первой принадлежит община Руми и окружающая ее природа – то, что для общинников сливается в понятие «родная земля» или «малая родина». Вторая область – это город, где сильные мира сего строят планы, как выгнать индейцев с родной земли, и где находится тюрьма, самим своим существованием оскверняющая землю; это и холодное плоскогорье Янаньяуи, и неведомая сельва, и рудники, и каучуковые плантации, и поместье Умай, гнездо страшного кондора – безжалостного землевладельца Аменабара. Художественное исследование espacio privilegiado и zona hostil не носит у Алегрии характера механического противопоставления природы и цивилизации. Смысл его много шире: espacio privilegiado для общинников Руми, глазами которых смотрит на мир сам автор, это не любая природа, а природа родная и любимая. Метафоры встают как межевые знаки на границе двух зон в художественном пространстве романа. В Руми прекрасно все, пусть самое обыденное и незаметное для чужого глаза, даже кочаны капусты на свежеобработанной земле напоминают изумруды: ...Los repollos incrustaban esmeraldas gigantes en la aporeada negrura de la tierra (59). В сельве тоже красивая природа, но чуждая и враждебная человеку. Интересно совпадение в метафорическом описании ощущений заключенного в тюрьму Росендо Маки и углубляющегося в сельву молодого индейца Аугусто. Росендо воспринимает свое заточение как падение в пустоту одиночества, и для Аугусто сельва – пропасть, которая его неотвратимо засасывает: Rosendo se sintió caer en el vacio (321); Augusto volvió la cara al advertir que caía paulatamente a la sima profunda (333).

Это противопоставление охватывает не только природу и вещный мир, но и мир людей. Персонажи романа делятся на «своих», принадлежащих espacio privilegiado, и «чужих» – людей из враждебного пространства. Метафоры, используемые при описании внутреннего мира и внешнего облика персонажей, окружающей их обстановки, разводят героев романа по этим двум лагерям.

Различия касаются не только выбора метафор, но и трактовки одного и того же метафорического образа. В зависимости от отношения автора к персонажу, от принадлежности последнего к espacio privilegiado или zona hostil, метафора приобретает положительную или отрицательную окраску. Образ кондора не раз встречается при характеристике индейцев как символ свободы, а в описании дона Аменабара возникает как метафора жестокости, безжалостной, грубой силы.

б) Рядом с резким разграничением художественного пространства романа на две области, а персонажей на «своих» и «чужих» через всю книгу проходит мысль о всеслиянности мира, в котором человек, время, земля и горы, животные и растения, небо и светила, ветер и тишина – все связано взаимопереходами и взаимодействиями. Эта всеслиянность, нераздельность мира имеет два аспекта, которые выражаются соответствующими видами метафор. Во-первых, все похоже на все и может быть описано через сопоставления с объектами другого порядка. Животные мудры и сознательны, как люди, горы думают свою тайную думу и о чем-то беседуют в ночи, словно убеленные сединами патриархи: ...Los grandes cerros, sin renunciar a su especial carácter, сelebraban un solemne consejo, dueños como eran de los secretos de vida (265). Поля пшеницы похожи на озера, а озера – на глаза женщины, пение птиц – это музыка природы, а флейта Деметрио поет, как птица. Сам Росендо Маки не только человек, он немного растение и немного скала: [Rosendo] era un poco vegetal, un poco hombre, un poco piedra (12).

Истоки ощущения единства и взаимозависимости микрокосма и макрокосма лежат в мифологическом сознании древнего человека и его стремлении утвердиться на земле через установление связей со всем, что его окружало. Тяга к анимизации природы так велика, что с помощью метафор во всеобщий круг живого втягиваются и совсем, казалось бы, неподвижные объекты. Душой наделяются горы, окружающие Руми: El blanco y sabio Urpillan, el Huilloc de perfil indio, el asechante Puma, que no se decidía nunca a dar su zarpazo al nevado, el obeso y sedentario Suni, el Huarca de hábitos guerreros, el agrario Mamay, ahora albeante de rastrojos (265).

Второй аспект всеслиянности и единства мира – взаимодействие: все влияет на все. Человек воздействует на природу не только посредством практической деятельности. Каждое его движение физическое или душевное, обретает отклик в окружающем мире. Люди ищут и находят в природе созвучие своим мыслям и чувствам. Природа вместе с индейцами радуется богатому урожаю и благополучию общины, утешает их в минуту скорби, переживает вместе с крестьянами драму Руми. Природа не безразлична к добру и злу, она наказывает за нарушение своих законов: Abdón mataba animalitos inofensivos e iba a despertar la cólera de los cerros (13). Общение между людьми и контакт человека с природой равноценны. Большое число метафор сконцентрировано в описаниях любви как высшего проявления гармонии, всепроникающего чувства, в котором два человека сливаются в единое целое.

в) Метафоры в романе – не просто красоты авторского стиля, а неотъемлемая часть мировосприятия персонажей. Автор то и дело «передоверяет» читателя взгляду на мир одного из героев. Мироощущение индейцев наивно и конкретно. Такие абстрактные сущности, как «судьба», «время», они стремятся сделать более понятными, свести к наглядным образам: el tiempo, noche creciente que no tenía alba y si tan solo las estrellas vacilantes de los recuerdos (38). Sensualidad, живописная осязаемость – одна из основных черт романа, генерируемая самим языком5.

Итак, нами выделены следующие особенности романа «В большом и чуждом мире», определяющие структуру и функцию метафор:

а) Деление художественного мира романа на две зоны – espacio privilegiado и zona hostil;

б) Основа мироощущения героев романа – ощущение всеслиянности мира, выражающейся в пронизывающем его сходстве и взаимовлиянии объектов всех областей бытия, прежде всего в анимизации неживого и осознании единства человека и природы;

в) Наивность, конкретность мышления персонажей, отражающаяся в стремлении придать зрительную осязаемость всему, даже абстрактным сущностям.

Мы остановимся далее на связи метафоры в романе со второй и третьей особенностями, так как именно анализ этой связи помогает ответить на вопрос, поставленный выше.

3. Лингвостилистические особенности метафоры в романе.

В романе «В большом и чуждом мире» представлены разные структурные типы метафор: глагольная метафора («...En las aristas de los cerros muere lentamente el incendio crepuscular»), субстантивная («país de sombra»), адъективная (метафорический эпитет – «sol celoso»). Метафора может быть одиночной или, соседствуя со сравнениями, разворачиваться в сложный выразительный комплекс, занимающий значительные отрезки текста.

Отражающая наивность и конкретность мышления индейцев живописная осязаемость, которой отличается стиль романа, создается, среди прочих изобразительных средств, функционированием в составе метафор разных разрядов имен – конкретных (предметных и личных) и абстрактных (признаковых), называющих ненаблюдаемые и наблюдаемые признаки.

Язык романа богат метафорами «вещного мира», в которых оба плана представлены предметными именами. Велика роль этих метафор в описаниях пейзажа – то панорамных и величественных, то выписанных до деталей миниатюрах – и в портретах. Эти метафоры рождаются из «перемещения» объектов из одной области материального бытия («Люди», «Предметы», «Природа») в другую. С ними сближаются метафоры, в которые включены имена, обозначающие наблюдаемые признаки. На основе этих признаков возникает метафорический перенос. Сравним два метафорических описания внешности: одно построено на предметных именах, а в другом использованы деадъективы со значением наблюдаемого признака, эксплицирующие основание переноса: Tras las duras colinas de los pómulos brillaban los ojos oscurоs de lagos quietos (11). Sus ojos tenían profundidad de los ríos, en su boca brillaba el rojo encendido de los frutos maduros, su cabellera lucía la negrura del ala del paujil y su piel la suavidad de la madera del cedro (404–405). Такие метафоры мало чем отличаются друг от друга, не выходят за рамки контекста описательной изобразительности. Сложнее метафоры, в которых осязаемое соседствует с неосязаемым, объективно-предметное с субъективно-эмоциональным. В них названия ненаблюдаемых качеств и состояний сочетаются с предметными именами и обозначениями наблюдаемых признаков. Иногда метафоризируется предметный пласт, такую метафору можно назвать «одухотворяющей»: ...Los ojos oscuros eran un milagro de serena ternura (66). В других случаях метафорическому осмыслению подвергается ненаблюдаемый, эмоциональный пласт и можно говорить об «опредмечивающей» метафоре: Después de mucho tiempo un sentimiento alegre se asomó a su corazón con la lozanía ingenua de la planta que recien mira entre los terrones (264).

Мы не находим в романе метафор, целиком образованных словами, обозначающими отвлеченные, ненаблюдаемые сущности. Крайне редки случаи, когда метафора направлена из материального мира в идеальный, то есть, когда второй план создается введением абстрактного имени: змея, предвестница несчастья, промелькнула перед Росендо, как «una negra flecha disparada por la fatalidad» (7). Для абстрактных имен в структуре художественного текста С.Алегрии гораздо органичнее роль исходного образа метафоры, конкретизируемого, приобретающего sensualidad через второй план, создаваемый предметным словом или словом, называющим наблюдаемый признак (действие, процесс, состояние, качество). Типичные метафоры такого рода: тишина, тьма – камень, неизвестность – сеть, жизнь – земля.

Еще один способ метафорической конкретизации абстрактного – соединение глаголов эмпирически воспринимаемого действия с именами, не способными в обычном языке сочетаться в качестве субъекта или объекта с такими глаголами: La nostalgia sollozó una música larga y desgarrada (268). Un viento tibio y blando, denso de polen y rumor de espigas, olía a fructificación (60).

Возможности метафорической анимизации неживого создает использование акциональных или интенсиональных глаголов при неличных именах. В этом случае предмету или абстрактному признаку приписывается действие, мысль, чувство, которого у них не может быть в действительности: ...Trilla el sol, trilla el corazón, trillan los cerros (155). Los grandes cerros meditaban y parlaban... (222)

Другой вид анимизирующего переноса связан не с метафорическим приписыванием признака, а с его метафорическим истолкованием. В этом случае глагол называет действие, реально выполняемое неличным субъектом предложения или процесс, реально с ним происходящий. Но на это действие или процесс накладывается определенная эмоциональная окраска или интенция. Этот вид метафоры может быть реализован одним глаголом (El único pájaro matinal era el güicho, ave ceniza que ... saludaba al alba con un largo y fino canto – птица действительно поет, но восприятие этой песни как приветствия зарe метафорично) или сочетанием глагола с наречием (или с предложно-падежной формой имени эмоционального состояния или внутреннего качества): Las espigas crepitan gratamente... (47) El viento soplaba con bravura... (324) El huanchaco ... cantaba jubilosamente (59). Gratamente, con bravura, jubilosamente – эмоционально-оценочное восприятие наблюдателя, а не эмоция субъекта действия, проявляющаяся в этом действии. Аналогичные метафоры образуются использованием с неличными именами прилагательных со значением эмоционального и физического состояния, эмоционального отношения, внутреннего качества, предполагающих личного носителя признака: campos fatigados, selva celosa de su salvaje virginidad, las grandes hojas mustias abatidas por el viento.

Персонификация животных, растений, неживой природы, признаковых объектов достигается использованием для их метафорической номинации имен лица: горы – собеседники Росендо, такие же, как он патриархи, бык Моско – хороший христианин, темнота -подруга людей, животных и полей. В структуре метафор велика роль каузативных глаголов (все влияет на все). Каузативные предикаты двух- или трехместны: 'Х каузирует Y' (Дожди вызвали наводнение) или 'X каузирует Z в Y' (Это вызвало у нас негодование). Метафоризоваться может любой из элементов каузативной структуры: каузатор (предметное или признаковое имя), процесс или факт каузации (глагол), результат каузации или объект, на который она направлена (предметное или признаковое имя). Степень сложности метафоры зависит от соотношения каузативного глагола и его «левого» и «правого» актантов по обсуждаемым нами семантическим параметрам.

Метафорический слой может возникать в пределах предметной области, например, когда каузативный глагол устанавливает отношение между наблюдаемым признаком и наблюдаемым источником его возникновения (предметным или признаковым): Los hombres [...] con la flacura que trabaja el fuego, con la negrura que pega el carbón, con la lividez que da la sombra (375). Более сложный случай каузативной метафоры появляется на пересечении видимого и невидимого миров: ...La pena era expulsada de su corazón por un poderoso ritmo de sangre (59). ...Los pensamientos enrojecen la cara blanca hasta ensombrecerla (179). El prisionero debía tragar sombra y podrirse sobre un suelo esterilizado por la desgracia. (322) Toda, toda la vida parecía torturada por la aspereza de las rocas, la niebla densa, el frío taladrante, el sol avaro de tibieza y el ventarrón sin tregua. (268)

Итак, метафора занимает важнейшее место среди стилеообразующих особенностей романа С.Алегрии, формируя преобладающую точку зрения и эксплицируя авторскую позицию. Она превращает незримое в зримое, абстрактное – в конкретное, неживое – в живое. Художественные потенции метафоры определяются лингвистической природой слов, ее составляющих. Придание конкретности и осязаемости образам – главная задача метафор, основанных на именах предметов и наблюдаемых признаков. Анимизирующую функцию выполняет в основном метафора глагольная и адъективная. Таким образом, мы можем говорить о единстве художественного мира романа, языковой системы и метафоры как точки их слияния.

Л.Л.Мартынова

Значение португальской модальной частицы sempre

Модальная частица (далее МЧ) sempre, широко используемая в португальской разговорной речи, относительно мало изучена. Мария Оливейра [Oliveira 1962: 47–48] рассматривает sempre как восклицательное наречие, встречающееся главным образом в восклицательных предложениях и функционирующее как усилительная частица: «Sempre é certamente uma dessas palavras que a exclamação transforma em partículas carregadas de emotividade» [Oliveira 1962: 48]. Антониу Франку [Franco 1991] описывает синтаксис и прагматику МЧ sempre в ряду других португальских модальных частиц, таких как lá, cá, acaso, afinal, também, etc., в сопоставлении с немецкими модальными частицами. Следует однако отметить, что часть, посвященная описанию синтаксических свойств этой частицы (наряду с другими частицами) значительно выигрывает по сравнению с семантико-прагматической характеристикой, даваемой модальным частицам в главе под названием «Partículas modais para além da sintaxe». А. Франку перечисляет типы предложений, в которых встречается МЧ sempre (утвердительные, восклицательные и вопросительные), и в соответствии с этим делением рассматривает конситуации, характеризующие употребление sempre. На этом основании делаются замечания относительно семантико-прагматической характеристики sempre, на которые при необходимости будут делаться ссылки ниже. Также даются немецкие эквиваленты частицы sempre в соответствии с описанной конситуацией. В главе «Partículas modais para além da sintaxe» описанию частицы sempre отведено 4 стр. [Franco 1991: 362–365].

В данной статье мы не будем подробно останавливаться на описании синтаксических свойств этой частицы (см. об этом Franco 1991, а также Martynova 1994). Здесь мы попытаемся ответить на вопрос, какова функция МЧ sempre в высказывании. Однако для ответа на этот вопрос нам придется выйти за рамки высказывания и при анализе учитывать достаточно широкий контекст. В этой связи представляется важным уточнить, что при анализе будут использоваться понятия и идеи, изложенные в работе Дианы Блейкмор [Blakemore 1987], а также в работах Освальда Дюкро [Ducrot 1980,1973]. Основная мысль работы [Blakemore 1987], существенная для данного описания, связана с определением контекста и понятием связности текста или пониманием текста вообще. При общении говорящий и адресат не используют весь объем общего фонда знаний (shared knowledge), который создается как результат уже произнесенных высказываний, либо представлений об общей картине мира. Для понимания данного конкретного произносимого говорящим высказывания собеседнику достаточно актуализировать релевантный контекст, представленный, как правило, предшествующим высказыванием. Если этого недостаточно для понимания логики (связности) текста, собеседник должен обратиться к той части контекста, которая необходима в данном конкретном случае для понимания высказывания собеседником. Таким образом, в процессе коммуникации актуализируются разные части контекста, имеет место движение назад и вперед по предтексту, когда непосредственно предшествующее высказывание не обеспечивает понимание последующего. Кстати, на этих стыках часто размещаются дискурсивные операторы, союзы и частицы [Blakemore 1987: 42].

I

МЧ sempre является изначально диалогической частицей и встречается (если речь идет об утвердительных и восклицательных высказываниях) в ответных репликах на высказывание-стимул:

(1) – Aquele rapaz com estudos fazia-se um grande homem. Metido neste meio é capaz de acabar mal. Quando se nasce para besta de carga, a inteligência é um grande tropeço. Nem sei se fiz mal em lhe ensinar umas letras. – Sempre é bonito, Josefino (RB 213).

В утвердительных высказываниях sempre осуществляет связь между репликой-стимулом и ответной репликой в диалоге (см. (1)), либо между высказываниями монологического текста (последний можно охарактеризовать как внутренний диалог). Ср.:

(1’) – Aquele rapaz com estudos fazia-se um grande homem. (...) Nem sei se fiz mal em lhe ensinar umas letras. – [ ] É bonito, Josefino.

Из-за отсутствия МЧ sempre высказывание É bonito, Josefino несколько повисает в воздухе. Тем не менее, контекст и соответствующая интонация до определенной степени компенсируют отсутствие sempre.

Вопросительное высказывание с sempre может начинать диалог:

(2) – Então o rapaz sempre embarcou? (...) – Acho que sim (SS 515).

Однако и это высказывание в (2) не воспринимается как абсолютное начало. Оно обращено в предтекст. Это отличительная черта высказываний с sempre независимо от интонационного типа предложения, в котором встречается sempre. Обращенность sempre в предтекст отражает функцию, которую выполняет sempre в высказывании, а именно: актуализировать релевантный контекст, необходимый для понимания высказывания. Это своего рода метапрагматическая инструкция для слушающего [Blakemore 1987: 68] отыскать нужный контекст для понимания высказывания. Если в (1) таким релевантным контекстом является высказывание-стимул, то в (2) слушающий вынужден осуществить более серьезный поиск. Для (2) этот поиск сводится к отысканию в предтексте высказывания, пропозицию которого можно представить как ‘o rapaz embarcar’ (P). Пресуппозицией Então o rapaz sempre embarcou? является нечто вроде ‘О том, что P, речь уже шла выше’.

Обращенность МЧ sempre в предтекст становится очевидной при сравнении sempre с mas. Рассмотрим следующий пример:

(3) Era tarefa bem paga. Tinha os seus perigos, mas sempre era melhor do que andar aos caídos (RB 334).

В (3) mas функционирует как аргументативный оператор в соответствии с тем, как это понимает О. Дюкро [Ducrot 1980: 16]. Вспомним рассуждение О. Дюкро: речь идет о двух семантических элементах A и B, противопоставленных друг другу. A приводит к заключению r, а B к противоположному заключению  r, при этом A является более сильным аргументом для  r, чем для r. Итак, предпосылка ‘(A tarefa) tinha os seus perigos’ должна имплицировать r ‘é má’. Однако (3) предполагает, что A ведет к заключению  r ‘era melhor’ (или ‘não é tão mau como’), а B ведет к заключению r, т.е. ‘Andar aos caídos é mau (pior)’.

При устранении из высказывания sempre направление аргументации сохраняется:

(3’) Era tarefa bem paga. Tinha os seus perigos, mas era melhor do que andar aos caídos.

Т.е. ожидалось, что Ar ‘A tarefa era má’, но имеет место A  r ‘A tarefa era boa’, а Br, т.е. ‘Andar aos caídos é mau’. Теперь устраним из высказывания оператор mas, сохранив sempre:

(3’’) Era tarefa bem paga. (?) Tinha os seus perigos, sempre era melhor do que andar aos caídos.

Почему высказывание с sempre в (3’’) становится неприемлемым?

Рассмотрим аналогичный пример с sempre, однако не содержащий аргументативного оператора mas:

(4) Enquanto não chegar a nossa vez, vamos bebendo alguma coisa (A) ...Sempre é melhor que andar aos tiros (B) (RB 40).

Как видно, направление аргументации здесь то же. Предполагалось, что A (‘beber alguma coisa’) r (= é mau), но имеет место A  r (‘não é mau, é melhor’), а Br (‘andar aos tiros é mau’).

В чем же разница по сравнению с (3’)? Дело в том, что в (4) оценка ‘mau’ относится к тому, что О. Дюкро обозначает как pressuposto [Ducrot 1973: 32], а само высказывание Enquanto não chegar a nossa vez, vamos beber alguma coisa принадлежит предтексту. В (3’), т.е. в высказывании с mas, аргументы A и B имеют одинаковый статус с точки зрения подачи информации: A и B суть postos (=ассерции). Это объясняет неприемлемость (3’’), где вместо сочетания pressuposto + posto (на основе pressuposto), как этого требует семантика sempre, мы имеем posto + posto, как этого требует mas. Эти примеры подтверждают мысль об обращенности sempre в предтекст.

Почему же тогда в (3) sempre возможно? Вероятно потому, что, во-первых, mas является более внешним оператором по сравнению с sempre, о чем свидетельствует невозможность обратного порядка их следования. Ср.:

(3’’’) Era tarefa bem paga. Tinha os seus perigos, *sempre mas era melhor do que andar aos caídos.

Во-вторых, mas и sempre с точки зрения аргументации действуют в одном направлении (как это было показано выше), с той только разницей, что sempre связывает ассерцию с пресуппозицией (posto + pressuposto), а mas связывает две ассерции (posto + posto). Таким образом, с точки зрения организации текста sempre обращено в предтекст, а mas – в посттекст. Однако mas, являясь оператором более высокого уровня, преодолевает ограничение, налагаемое семантикой sempre на его сочетаемость.

II

Итак, с помощью sempre говорящий дает инструкцию слушающему обратиться к определенной части предшествующего контекста. Предшествующий контекст обнаруживает установку [Баранов, Кобозева 1983] говорящего относительно P. Обратимся сначала к утвердительным высказываниям:

(5) Uns minutos mais e saltaria à feira para desancar o Vieirinha. De tão enraivado, mordia o amargo das hastes de feno, (...). Mas o Vieirinha sempre veio (NO 107).

В (5) установка говорящего относительно пропозиционального содержания высказывания Mas o Vieirinha sempre veio может быть представлена как ‘Я думал, что не P’, т.е.’Я думал, что Виэйринья не придет’, на что указывает предшествующий контекст Uns minutos mais e saltaria à feira para desancar o Vieirinha и т.д.

Рассмотрим еще один пример:

(6) Não. Se julgas que eu estou a cortá-las do Ramos, estás muito mal enganado. Só não gostava de o encontrar logo à chegada. Que queres tu? Hoje não sei o que é, mas não me apetecia (...).Encontrar, sempre vossemecê o encontra, disse o cabo (PJ 27).

В (6) установка адресата (с точки зрения высказывания с sempre) относительно вероятности P (‘encontrar o sargento Ramos’) выражена неоднократно: Não gostava de o encontrar logo à chegada, não me apetecia. Эту установку можно представить как ‘Я хочу думать, что не P’, в которой (в соответствии с [Баранов, Кобозева 1983], где описываются установки общих вопросов) слиты две установки: установка желания ‘Я не хочу, чтобы P имело место’ и эпистемическая установка ‘Я не думаю, что P вероятно’/‘Я думаю, что P вероятно’. Т.е. эпистемическая установка здесь эксплицитно не выражена.

Итак, в (5) говорящий имеет установку ‘Я не думаю, что P’; в (6) эта установка неясна из контекста, либо говорящий ее не имеет.

Отрицательная установка говорящего/адресата относительно вероятности P либо ее отсутствие характеризуют утвердительные высказывания с МЧ sempre, что будет подтверждено примерами ниже. Это представляется вполне естественным, поскольку было бы тавтологией утверждать то, что составляет пресуппозицию утвердительного высказывания (см. a lei de informatividade: [Ducrot 1973: 144]).

III

МЧ sempre довольно часто встречается в высказываниях, соответствующих речевым актам сравнения, предпочтения. Эти высказывания с sempre характеризуются наличием таких предикатов, как ser melhor, ser bom, preferir. Например:

(7) ... e caramba, sempre é melhor um soldado morrer assim do que degolado com a faca dum marroquino (RB 395).

В данном примере оба термина сравнения A (um soldado morrer assim) и B (um soldado morrer degolado com a faca dum marroquino) оцениваются говорящим отрицательно, поскольку morrer вообще ассоциируется с отрицательной оценкой. Однако выбирая между смертью в бою (morrer assim) и смертью в тылу от удара ножа, нанесенного исподтишка марроканцем, говоряший предпочитает A. Термин сравнения A, которому говорящий отдает предпочтение, обычно фигурирует в высказывании в качестве темы. Второй термин сравнения вводится в высказывание с sempre впервые. Подобная структура сравнения отвечает требованиям организации высказывания, содержащего sempre (см. выше: A – pressuposto, B – posto). Оценка A фигурирует в предтексте и может быть представлена как ‘Я думаю, что A – хорошо’ или ‘Я думаю, что A – плохо’. Эта оценка отражает установку говорящего относительно P и составляет пресуппозицию высказывания с sempre: ‘Я не думаю, что P’, т.е. ‘Я не думаю, что A – хорошо’ или ‘Я думаю, что не P’, т.е. ‘Я не думаю, что A – плохо’. Таким образом, данная установка соответствует общему виду установок говорящего относительно P в высказываниях с sempre с той только разницей, что раньше речь шла об оценке вероятности (истинность/ложность) P, а здесь речь идет об оценке, в основе которой лежит желание говорящего ‘Я хотел бы умереть так’.

Оценка говорящим второго термина сравнения B ‘Я хотел бы умереть так’ как еще более отрицательного вступает в конфликт с пресуппозицией, на что указывает sempre, требуя от собеседника изменения точки зрения на релевантность предшествующего контекста. Метапрагматическую инструкцию, которую предполагает sempre, можно представить в следующем виде: ‘Измени свое мнение относительно P (т.е. либо относительно оценки вероятности P/либо какой-либо другой оценки P’.

Теперь попытаемся, хотя бы в очень приблизительном виде, представить семантическую структуру sempre. Для этого рассмотрим следующий пример:

(8) – Sempre te digo, Zé, que o mestre tem razão. Tem. A gente mal ganhava prà bucha. Falo verdade ou não? Agora a fábrica dá trabalho ... e pãozinho (GE 19).

Из предшествующего контекста очевидно, что Зэ (адресат) думает, что мастер неправ, т.е. эпистемическая установка высказывания с sempre такова: ‘Ты думаешь, что не P’. Говорящий при ответе учитывает эту установку адресата, на что указывает наличие МЧ sempre в высказывании. Таким образом, sempre может иметь приблизительно следующее толкование: ‘Принимая во внимание, что ты думаешь, что не P, я говорю тебе: измени свое мнение, потому что P’. Итак, семантика sempre отражает конфликт мнений адресата и говорящего. Причем мнение адресата было известно еще до момента речи, т.е. времени произнесения говорящим высказывания с sempre. Если момент произнесения высказывания с sempre обозначить как t0, а момент выражения мнения адресатом обозначить через t1, то соотношение этих моментов речи можно представить как t1<t0. Это важно при анализе монологических высказываний с sempre, отражающих изменение точки зрения говорящего (как например, для высказывания (7)).

Учитывая вышесказанное, мы можем следующим образом интерпретировать семантику sempre в (7): ‘Принимая во внимание то, что в момент t1 я думал, что не P, я говорю себе: измени свое мнение, потому что теперь (в t0) я думаю, что P’. Данная интерпретация МЧ sempre обнаруживает семантическую связь частицы с наречием-омонимом.

Вернемся снова к речевым актам сравнения, предпочтения, для обозначения которых могут употребляться высказывания с частицей sempre. Сравнение может принимать форму сопоставления A с общей картиной мира, т.е. сопоставления с множеством терминов сравнения класса B (b1, b2, ..., bn), относящихся к представлению об общей картине мира:

(9) Nesse momento deu-se em preferi-lo embirrativo e zeloso, pois sempre era sinal de que a amava (RB 188).

Здесь термин сравнения A, эксплицитно выраженный в высказывании deu-se em preferi-lo embirrativo e zeloso представлен говорящим как нетипичный признак проявления любви на фоне множества других всем известных типичных признаков, которые здесь не эксплицируются. Однако употребление sempre в высказывании актуализирует эту информацию. Представляется, что можно дать следующую интерпретацию высказывания с sempre для примера (9): ‘Сравнивая A с типичным представителем множества B, понимая, что A – нетипичный представитель множества B, я говорю, что считаю, что можно сказать, что A является одним из B’. Итак, в данном случае sempre можно интерпретировать так: ‘Думая в момент t1, что не P, изменив свое мнение относительно P в момент t0, я говорю, что считаю, что P’, где P = ‘A является одним из множества B’.

Таким образом, sempre актуализирует здесь информацию, соответствующую представлению говорящего и слушающего о части общей картины мира, информацию, которая необходима для осуществления операции сравнения.

Итак, ситуация сравнения, для обозначения которой могут быть использованы высказывания с sempre, отражает семантику sempre, предполагающую сравнение, сопоставление мнений говорящего и адресата относительно пропозиционального содержания высказывания с sempre, либо мнений говорящего в разные моменты речи, либо сопоставление мнения говорящего с vox populi, т.е. представлениями об общей картине мира.

IV

Сопоставление пропозиционального содержания высказывания с МЧ sempre с представлениями, вытекающими из общей картины мира, вообще характерно для МЧ sempre. Рассмотрим следующий пример:

(10) A chuva continuava a cair. Mas meu tio, afastando-se do portão cujas altas ombreiras sempre abrigavam um pouco, foi até ao meio da rua ... (SS 296).

Здесь sempre находится внутри аргументативной структуры, создаваемой оператором mas. Исключим mas из этой структуры. Для анализа высказывания с sempre важна следующая связь:

(10’) A chuva continuava a cair. Meu tio, afastando-se do portão cujas altas ombreiras sempre abrigavam um pouco (...)

(10’) воспринимается как вполне приемлемый пример. Теперь исключим из (10’) sempre:

(10’’) A chuva continuava a cair. (?) Meu tio, afastando-se do portão cujas altas ombreiras abrigavam um pouco (...)

Почему данный пример воспринимается как неприемлемый? Этому мешает um pouco, поскольку abrigar um pouco  abrigar, а abrigar pouco  não abrigar (см. [Ducrot 1973: 211]). При замене um pouco на pouco в (10’’’) мы получим стереотипное (т.е. соответствующее представлениям об организации окружающего нас мира) развитие ситуации:

(10’’’) A chuva continuava a cair. Meu tio, afastando-se do portão cujas altas ombreiras abrigavam pouco (...)

Итак, предшествующее высказывание A chuva continuava a cair представляет собой контекст, порождающий представление о типичном развитии ситуации в рамках представлений об общей картине мира. Sempre сигнализирует о том, что этот контекст не может быть релевантным для понимания последующего высказывания, что, между прочим, согласуется со смыслом аргументативной структуры, создаваемой оператором mas. Стереотипное развитие ситуации, предполагаемое контекстом A chuva continuava a cair и согласующимся с ним представлением об организации окружающего нас мира порождает установку ‘Я думаю, что не P’, где P – ‘altas ombreiras abrigavam’. В соответствии с этим говорящий предполагает ситуацию, описываемую так:

(10’’’’) A chuva continuava a cair. Meu tio, afastando-se do portão cujas altas ombreiras não abrigavam nada (...)

Однако мы имеем (10’). Тогда sempre можно представить как: ‘Принимая во внимание, что ты думаешь, что не P, я говорю тебе, чтобы ты понял то, что я говорю, пересмотри свое отношение к P, поскольку P’.

Итак, сравнивая примеры (9) и (10), мы обнаруживаем, что представление об общей картине мира играет различную роль с точки зрения семантики sempre. В (9) представление об общей картине мира – это тот релевантный контекст, который должен быть актуализирован для понимания высказывания с sempre. В (10) представление об общей картине мира имплицируется предшествующим высказыванием и представляет собой нерелевантный с точки зрения понимания последующего высказывания с sempre контекст. Однако в том и другом случае сопоставление пропозиционального содержания высказывания с МЧ sempre, является основанием для порождения установки говорящего ‘Я думаю, что не P’.

V

Выше были проанализированы примеры утвердительных высказываний с sempre, характеризующиеся наличием эпистемической установки ‘Ты думаешь/Я думаю, что не P’ у адресата либо говорящего (в случае монологического текста).

Однако логически возможен вариант установки ‘Ты думаешь, что P’. Возможно ли в таком случае высказывание с sempre, и как оно оформляется? Логично предположить, что такое высказывание должно быть отрицательным. Впрочем, известно, что sempre не встречается перед отрицанием [Martynova 1994: 59].

Как мы видели в (8), sempre и при утверждаемом P может выноситься в модус, при этом диктум составляет P. В качестве пропозиционального предиката в модусе фигурирует глагол речи dizer: Sempre te digo, Zé, que o mestre tem razão, tem (GE 19). Здесь установка адресата: ‘Ты, Зэ, думаешь, что мастер неправ’, т.е. ‘Ты думаешь, что не P’. Вынесение sempre за рамки высказывания представляет собой эмфазу. При устранении эмфазы вполне возможна трансформация без ущерба для смысла высказывания:

(11) – O mestre sempre tem razão, Zé.

Анализ (8) помогает разобраться в следующих примерах:

(12) Mas já que falaste, sempre te quero dizer que não me agradavam essas cartas. Se tivesses sentimentos, recusavas-te a recebê-las, quanto mais a responder-lhes (RF 308).

(13) Como estás a falar na retaguarda, sempre lhe quero contar que a gente nunca soube como morreu um oficial dos nossos (RB 398).

В примерах (12) и (13) мы также обнаруживаем разложение высказывания с sempre на модус и диктум: Sempre te quero dizer que não me agradavam essas cartas и Sempre lhe quero contar que a gente nunca soube (...). Отличие от (8) состоит в том, что в диктуме находится отрицательное предложение. Соответственно установка адресата имеет вид ‘Ты думаешь, что P’. В (12) эта установка эксплицирована высказыванием Se tivesses sentimentos recusavas-te a recebê-las (= as cartas), quanto mais a responder-lhes, из которого следует импликация или subentendido (в терминологии [Ducrot 1980] ‘Ты получаешь письма и отвечаешь на них, следовательно, тебе это нравится’. Т.е. ‘Я думаю, что P’.

Таким образом, в ряде случаев (что составляет малую часть примеров от общего количества примеров с sempre: 4:61) возможна установка ‘Я думаю, что P’. При этом высказывание с sempre обязательно принимает вид сложно-подчиненного предложения, в котором главное предложение состоит из предиката речи и МЧ sempre в инициальной позиции, при этом позицию между sempre и предикатом занимает неударное личное местоимение в дательном падеже, обозначающее адресат речи. Придаточное дополнительное отражает пропозициональное содержание P и является отрицательным. Таким образом, здесь мы имеем дело со структурой, эксплицирующей модус. Тот факт, что МЧ располагается в модусе, отражает ее сферу действия [Крейдлин 1975] как модального оператора: сферой действия sempre является целое высказывание, а не отдельные его части. Более того, sempre является более внешним оператором по сравнению с отрицанием, т.е. ‘Sempre digo que não P’, но не *‘Não digo que sempre P’ [Martynova 1994: 62-63]:

(12’) *Não te quero dizer que sempre me agradavam estas cartas.

Высказывание (12’) либо представляет собой цитацию, либо предполагает семантическое прочтение в ключе sempre как наречия времени. Первое лицо глагола речи (в данном случае dizer), вводящего МЧ sempre, отражает тот факт, что sempre в высказывании – знак говорящего.

Следует отметить, что вынесение sempre в модус может вызываться также структурными трудностями размещения данной МЧ в рамках предложения, соответствующего пропозиции P:

(14) Mas sempre direi que, ideologia por ideologia, ainda prefiro a dos fundadores do liberalismo (O Público 28/9/92: 19).

В (14) место sempre перед глаголом preferir занято наречием ainda. При устранении последнего возможно перемещение sempre в позицию перед глаголом preferir:

(14’) Mas ideologia por ideologia, sempre prefiro a dos fundadores do liberalismo.

В других случаях вынесение sempre в модус связано с тем, что контекст соответствующей пропозиции навязывает sempre семантическое прочтение во временном ключе. Ср. (15) и (15’), а также (16) и (16’):

(15) Tu estás a brincar, mas sempre te digo que quando um homem agarra um vício, qualquer coisa lhe serve para o matar (RF 212).

(15’) Tu estás a brincar, mas digo-te que quando um homem agarra um vício, qualquer coisa sempre lhe serve para o matar.

(16) Sempre te digo, Nídia, que quando tu queres és a mais agradável das companhias (ZH 148).

(16’) Digo-te, Nídia, que quando tu queres sempre és a mais agradável das companhias.

В (15) и (16) sempre – МЧ, в (15’) и (16’) sempre – наречие времени. Подобное прочтение определяет контекст: в данном случае контекст придаточного временного предложения, вводимого союзом quando.

VI

Как известно [Franco 1991: 365], МЧ sempre встречается также в вопросительных предложениях, а точнее в общих вопросах. Главный компонент общего вопроса А.Н. Баранов и И.М. Кобозева определяют как ‘Сделай так, чтобы я знал P или не P’ [Баранов, Кобозева 1983:264]. Как видно из нижеследующих примеров, общие вопросы с sempre либо не имеют ярко выраженной эпистемической установки, либо имеют эпистемическую установку ‘Я думаю, что P’, которая сохраняется только в положительных, но не отрицательных ответах на вопрос [Баранов, Кобозева 1983: 266]:

(17) – Então o rapaz sempre embarcou? – Acho que sim (SS 95).

(18) Sempre é verdade, nosso cabo, que há lá a tal casa redonda? Ouvi dizer (...) (PJ 43).

(19) – Sempre quer que lhe escreva a carta prà família? – Hoje não. – Quando quiser, diga-me. E não fique pra aí triste, ouviu? (GE 77).

В (17) эпистемическая установка неясна. Скорее всего ‘Я думаю, что P’, хотя, на первый взгляд, это противоречит ответу Hoje não. Однако принципиально ответ на этот вопрос положительный, а именно: ‘Вообще я хочу, чтобы ты мне написал письмо домой’.

Если эпистемическая установка ‘Я думаю, что не P’, то общий вопрос принимает форму косвенного вопроса, вводимого частицей se с эксплицированным модусом quero + глагол эпистемического значения (quero saber, quero ver, где ver = saber, и т.п.): ‘Eu quero ver (= saber) se sempre P’:

(20) (...) eu quero testemunhar que essa mulher costuma fazer isso que esse rapaz conta. Eu sempre quero ver se ela afirma que eu estou feito com ele e com o outro que ela acusa (SS 512).

В данном примере P = Ela afirma. Эпистемическая установка вопроса ‘Я думаю, что не P’. Она вытекает из точного представления говорящим ситуации и подтверждается соответствующим контекстом eu quero testemunhar que ... . Таким образом, эпистемическая установка вопроса ‘Я думаю, что не P’ предполагает введение изменений в поверхностную структуру высказывания с МЧ sempre, что, впрочем, имеет место и в случае утвердительных высказываний с sempre (см. выше). Интересно, что в случае высказывания с sempre, включающего общий вопрос, sempre может занимать позицию непосредственно перед предикатом косвенного вопроса, если последний допускает прочтение sempre в ключе МЧ:

(21) Ó ti Bértolo, veja vossemecê se está aqui, se sempre é certo! (LM 35).

Эпистемическая установка данного высказывания с sempre следующая : ‘Все отказывались верить в то, что произошло несчастье’.

В специальных вопросах вида ‘Вопросительное слово + P? sempre не встречается, т.е. *Que sempre P? Ср. *Quem sempre embarcou? Однако sempre встречается в косвенных вопросах вида ‘Sempre quero saber (либо другой предикат с эпистемическим значением) + специальный косвенный вопрос’:

(22)– Tomar banho é que não vêm, com certeza! – Sempre quero ver o que eles fazem! (MB 163).

(23) Ora, vem cá, minha flor, que eu, já agora, sempre quero conferir o que levas (RB 89).

(24) – E entãâaao? – Então se ele agarrar alguma doença de mulher sempre quero ver quem é que o trata (RB 198).

Сравним косвенные вопросы, вводимые МЧ sempre, со стандартным специальным вопросом:

O que eles fazem?

Главный компонент данного вопроса может быть представлен следующим образом: ‘Сделай так, чтобы я знал, какой x, который P(x), принадлежащий множеству X, при подстановке в пропозициональную форму сделает эту пропозицию истинной’.

Контекст (22), а именно высказывание Tomar banho é que não vêm com certeza, предполагает, что множество X может быть представлено в виде двух подмножеств: A – подмножество типичных x: a1,a2,a3. ..., an и B – подмножество нетипичных x: b1, b2, b3, ..., bn. Из высказывания Tomar banho é que não vêm com certeza следует, что, исходя из представлений об общей картине мира, из множества X должно быть исключено подмножество A (a1, a2, a3, ..., an). Установка данного высказывания : ‘Я думаю, что не P(a1)’, где a1 – наиболее типичное действие в данной ситуации, если исходить из представлений об общей картине мира. Иными словами, люди приходят на пляж в жаркую погоду в первую очередь для того, чтобы искупаться.

Ход мыслей говорящего-автора высказывания с sempre можно представить в виде следующих логических шагов: 1) ‘Я понимаю, что, исходя из представлений об общей картине мира, ты думаешь, что не P(a1)’; 2) ‘Для понимания высказывания с sempre я предлагаю тебе пересмотреть контекст: релевантным контекстом в данной ситуации является выбор x–а из подмножества B нетипичных x, т.е. b1, b2, b3, ..., bn’; 3) ‘Я хочу знать, какой b, который P(b) при подстановке в пропозицию P превратит ее в истинную’.

Рассмотрим пример (23). Конситуация (23) такова. Хозяина магазина предупредили, что сеньора N постоянно крадет что-нибудь из его магазина. Сеньора N сделала покупки, заплатив за товар. Когда сеньора N выходила из магазина, он остановил ее. Что знает хозяин об x, которые P(x), т.е. leva ‘купила, оплатила’ сеньора N? Во-первых, он видел те x, за которые сеньора N заплатила. Во-вторых, он думает, что существуют те x, за которые сеньора N не заплатила, т.е. украла. Таким образом, множество x-ов распадается на два подмножества: A (a1, a2, a3, ..., an), за которые сеньора N заплатила, т.е. те, которые P(a) и подмножество B (b1, b2, b3, ..., bn), за которые сеньора N не заплатила, т.е. те, которые не P(b). Так что эпистемическая установка говорящего (= хозяина магазина) может быть представлена так: ‘Думая об x–ах, я полагаю, что существуют такие x (т.е. b1, b2, b3, ..., bn), которые не P’. Таким образом, на уровне эпистемической установки (т.е. в предтексте) происходит расщепление множества X на два подмножества A и B. Относительно одного из них, а именно B, говорящий имеет установку ‘Я думаю, что не P’. Для этого примера последовательность логических шагов, которые совершает говорящий, можно представить приблизительно так: 1) ‘Я думаю, что не P’; 2) ‘Я полагаю, что ты понимаешь, что я имею в виду не те a, которые P(a)’; 3) ‘Пересмотри контекст! Релевантный для понимания высказывания контекст относится к тем b, которые не P(b)’; 4) ’Я хочу знать, имеешь ли ты те b, которые не P(b)’.

Заметим, что анализируя примеры с sempre, содержащие косвенные вопросы, мы не ставили задачи подробного формального их описания. Проведенный анализ был призван показать, как функционирует механизм sempre в вышецитированных высказываниях. Итак, высказывания с sempre, составной частью которых является специальный косвенный вопрос, предполагают наличие отрицательной эпистемической установки у говорящего типа ‘Я думаю, что не P’. Эта установка имеет в качестве сферы действия одно из двух подмножеств, на которые распадается множество переменных x. Расщепление множества X на подмножества осуществляется с опорой на представления об общей картине мира. Два множества создают два контекста, один из которых автор высказывания с sempre предлагает адресату считать релевантным, если тот хочет понять соответствующие высказывания. Итак, механизм действия МЧ sempre остается неизменным: он включает указание на предтекст (в котором происходит расщепление контекста), сопоставление контекстов и инструкцию адресату относительно пересмотра релевантности контекстов. Отрицательная эпистемическая установка, предполагаемая вышерассмотренными примерами (22), (23) и (24), ведет к изменению в поверхностной структуре высказывания с sempre, а именно: вынесению sempre в модус, в котором эксплицируется модальность вопроса ‘Я хочу знать’, и расщеплению специального косвенного вопроса в диктуме.

Возникает вопрос, сохраняют ли силу все эти рассуждения, если устранить МЧ sempre из соответствующих высказываний там, где это не нанесет ущерб смыслу. Вероятно, контекст до определенной степени компенсирует утрату sempre, однако сила рассуждений снижается, поскольку утрата sempre ведет к размыванию контекста. Присутствие sempre ставит все точки над «i», структурируя контекст соответствующим образом.

Интересно, что подобное расщепление контекста, связанное с выделением подмножеств из множества на основании сопоставления с представлениями об общей картине мира может эксплицироваться в экзистенциальных высказываниях с sempre типа Sempre há + B, где B – одно из выделяемых подмножеств :

(26) Havia algumas que afirmavam ter ouvido os seus gritos toda a noite. – Até cortava o coração, alminha! – Se ele fosse meu filho ... – A mãe é que se não deu com a nova. Ficou na mesma. Aquilo lá por dentro era capaz de estar satisfeita ... – Sempre há mães ... (RB 193).

(27) Assim que eu acabei, foram-se a ele e despiram-no, e nem vossemecê, só depois é que reparámos. Todo ele era uma tatuagem, todo ele estava marcado. Sempre há maduros! (RB 418).

В (26) говорящий – автор высказывания Aquilo lá por dentro era capaz de estar satisfeita, исходя из представлений об общей картине мира, полагает, что данная конкретная мать ведет себя не так, как должна была бы вести себя мать. Следовательно, установка говорящего здесь ‘Я думаю, что не P’, где P – ‘быть матерью’, т.е. ‘вести себя как мать с точки зрения представлений об общей картине мира’.

Автор высказывания Sempre há mães ..., понимая, что с точки зрения контекста, основанного на представлениях об общей картине мира, его собеседник полагает, что не P, предлагает ему отыскать релевантный контекст для осознания логики поведения матери. Т.е., если среди множества матерей выделить подмножество «настоящих» матерей A и подмножество плохих матерей B, то поведение данной матери можно описать как соответствующее стереотипу поведения представительниц множества B: ‘Я говорю, что P(b)’. Эта часть эллиптирована. Высказывание же с sempre содержит основание данного утверждения, представляющего собой релевантный контекст.

В (27) высказывание с sempre по существу эксплицирует расщепление контекста. Говорящий утверждает в высказывании существование подмножества B – дураков, которое расщепляет множество людей на подмножество A (подмножество нормальных людей) и B. В основе такого расщепления лежит стереотипное представление о внешнем виде человека.

VII

И, наконец, несколько замечаний о sempre в восклицательных предложениях. На наш взгляд, поведение МЧ sempre в восклицательных высказываниях аналогично поведению sempre в утвердительных высказываниях. Рассмотрим следующие примеры:

Eu sempre sou muito tola! (Oliveira 1962: 47).

Mas (...) ao virar a cabeça, viu (...) a rapariga loira! Ficou agitadíssimo. Sempre viera! (MB 101).

В (28) логично предположить, что говорящая не считала себя очень глупой, чтобы ..., т.е. до совершения определенного поступка, который и вызвал к жизни высказывание (28). Т.е. установка говорящего до совершения поступка x была ‘Я думаю, что не P’. Поступок x был неожиданным и заставил ее поменять мнение о себе на противоположное, отраженное в высказывании пропозицией P: ‘Я говорю, что P’. Отрицательная установка относительно P в сочетании с неожиданностью поступка (или события) x явилось причиной удивления, отразившегося в восклицательной интонации высказывания с sempre. Однако при устранении sempre из высказывания восклицательность остается. Ср.:

(28’) Eu sou muito tola!

В (29) неожиданность появления девушки эксплицирована путем указания на внутреннее состояние говорящего: Ficou agitadíssimo. Говорящий (здесь мы имеем дело со свободной косвенной речью) не думал, что P. P произошло настолько неожиданно, что вызвало смятение и удивление у говорящего. При этом интонация остается восклицательной. Другое дело, что указанием на предтекст и, таким образом, актуализацией установки ‘Я не думаю, что P’ sempre усиливает эффект неожиданности P, который, как представляется, находит отражение в восклицательной интонации высказывания.

Заключение

Данное описание МЧ sempre позволяет выделить те общие черты, которые характеризуют ее значение:

Sempre указывает на предтекст.

Sempre предполагает наличие двух взаимоисключающих установок у говорящего относительно пропозиционального содержания высказывания, в котором встречается sempre: ‘Я говорю, что не P’ и ‘Я говорю, что P’. Разные установки определяют различие в структуре предложения (имеется в виду различие в построении утвердительных, отрицательных и вопросительных предложений с sempre в зависимости от установки говорящего относительно P).

Во всех случаях sempre ведет себя как метапрагматическая инструкция, состоящая в требовании говорящего к адресату отыскать релевантный контекст, необходимый для понимания текста (т.е. высказывания с sempre).

Отыскание релевантного контекста предполагает сравнение контекста предшествующего высказывания с другим, находящимся в предтексте, либо, с контекстом, актуализируемым представлениями об общей картине мира. Иначе говоря, sempre реструктурирует контекст.

Итак, на основании вышеизложенного можно представить МЧ sempre как имеющую одно единственное значение, объединяющее вышеперечисленные признаки. При этом признак N2 различает варианты sempre, находящиеся в отношении дополнительной дистрибуции. Признаки N1 и N2, видимо, должны быть отнесены к пресуппозитивной части толкования sempre, а признаки N3 и N4 – к ее ассертивной части.

Переплетение семантики и прагматики при перечислении общих черт, характеризующих значение МЧ sempre, на наш взгляд, не является недостатком, поскольку отражает прагматическую сущность значения модальных частиц вообще и португальской МЧ sempre в частности.

Библиография

Баранов, Кобозева 1983 – Баранов А.Н., Кобозева И.М. Семантика общих вопросов в русском языке (категория установки) // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. Том 42, 1983, N3. С. 263–274.

Крейдлин 1975 – Крейдлин Г.Е. Лексема даже // Семиотика и информатика. – М., 1975. Вып. 6.

Blakemore 1987 – Blakemore D. Semantic Constraints on Relevance. – Oxford: Basil Blackwell, 1987.

Ducrot 1973 – Ducrot O. Princípios de semântica linguística (dizer e não dizer). – São Paulo: Cultrix (tradução portuguesa). 1973.

Ducrot 1980 – Ducrot O. Les echelles argumentatives. – Paris: Les Editions de Minuit, 1980.

Franco 1991 – Capataz Franco A. Descrição linguística das partículas modais no português e no alemão. – Coimbra: Coimbra Editora, 1991.

Martynova 1994 – Martynova Liubov L. Característica semântico-sintáctica da partícula modal sempre // Lusorama. Zeitschift für Lusitanistik. Revista de Estudos sobre os Países de língua Portuguesa. N25 (Oktober 1994). P. 58–63.

Oliveira, Maria Manuela Moreno de. Processos de intensificação no português contemporâneo. – Lisboa: Publicações do Centro de Estudos Filológicos, 1962.

Цитированные источники

GE – Gomes, Soeiro Pereira. Engrenagem. – Lisboa: Edições Avante, 1974.

LM – Lagoeiro, Joaquim. Milagre em S.Bartolomeu. – Lisboa: Minerva, 1972.

MB – Magalhães, Ana Maria; Alçada, Isabel. Uma aventura no bosque. – Lisboa: Caminho, 1986.

NO – Namora, Fernando. O trigo e o joio. Amadora: Bertrand, s/a.

P – O Público: – Lisboa, 1992.

PJ – Pires, José Cardoso. Jogos de azar. – Lisboa: Morães, 1975.

RB – Redol, Alves. A barca dos sete lemes. – Lisboa: Publicações Europa–América, 1964.

RF – Redol, Alves. Fanga. – Lisboa: Publicações Europa–América, 1969.

SS – Sena, Jorge de. Sinais de fogo. – Lisboa: Edições 70, 1978.

ZH – Zambujal, Mário. Histórias do fim da rua. – Lisboa: Bertrand, 1983.

O. M. Мунгалова

Речевые акты «Пожелание» и «Поздравление» в пиренейском варианте испанского языка.

Предлагаемая статья выполнена в русле работ по теории коммуникативного синтаксиса, который отражает деятельный характер речевого общения и, в частности, уделяет большое внимание прагматическому и семантическому аспектам значения единиц речевого этикета, которые обслуживают стандартные сферы речевого взаимодействия. Речевое общение носит социальный характер и предполагает как обмен информацией, так и воздействие на партнера по коммуникации, поэтому коммуникация включает в себя два аспекта – процесс передачи актуальной информации и процесс речевого взаимодействия (интеракция). Целью интеракционального общения является установление и поддержание межличностного контакта, при этом информативная ценность подобных контактов может быть незначительной (приветствия, извинения, поздравления и т.д.).

Речевое общение предполагает постоянное воспроизведение результатов прошлого опыта: «в актах обычной нормальной коммуникации, если у нас нет специальной установки на творчество, на отказ от привычного и обыденного, мы оперируем автоматизмами – готовыми и рутинными оборотами» (Караулов, 73). Речь идет об устойчивых разговорных формулах, которые традиционно принято называть «стереотипами», и менее традиционно-ритуальными формулами» (Goffman 1981) или «языковыми рутинами» (Coulmas, 1981). Общим критерием этих готовых форм языкового выражения, автоматически воспроизводимых говорящими в речи, служит регулярность их появления в определенных повторяющихся условиях. Эти единицы вбирают в себя и отражают фиксированное стандартное представление об определенных шаблонах коммуникативных ситуаций, т.е. включают как знание коммуникативной ситуации, так и знание правил коммуникативного сотрудничества. Так, например, стереотипная формула ¡Buen provecho! является атрибутом и метаноминацией конкретной коммуникативной ситуации, в которой отражены сложившиеся культурно-исторические модели речевого взаимодействия испанского социума.

В современных исследованиях по коммуникативному синтаксису подобные формулы получили название единиц речевого этикета и элементов фактической коммуникации. Под речевым этикетом понимается «система устойчивых формул общения, предписываемых обществом для установления речевого контакта собеседников, поддержания общения в избранной тональности соответственно их социальным ролям и ролевым позициям относительно друг друга, взаимным отношениям в официальной и неофициальной обстановке» (Формановская 1990, 413).

В основе классификаций этикетных ситуаций разговорной речи могут лежать разные принципы выделения самих ситуаций (Формановская 1990; РРР 1978, Фирсова 1991, Третьякова 1995), однако каждая из предложенных классификаций строится на материале высокочастотных формул, отражающих специфику национального речевого поведения в описанных ситуациях общения. Речевой этикет регулирует использование таких элементов языка, как формулы приветствия и прощания, поздравления и пожелания, благодарности и извинения, согласия и отказа.

Этикетные высказывания группируются в функционально-семантические микросистемы стереотипных единиц, тесно спаянные с типичными ситуациями речевого поведения и включающими в структуру параметры ситуации. Эти функционально-семантические микросистемы речевых стереотипов, являясь единицами речевого поведения, образуют этикетные речевые акты, к которым обычно относят благодарность, поздравление, приветствие, пожелание, приглашение, просьбу и т.д. (Формановская 1990; Austin 1962; Searle 1975; Fraser 1975; Leech 1983; Conversational Routine 1981).

В центре теории речевых актов лежит положение о том, что минимальной единицей человеческого общения является не предложение или высказывание, а осуществление определенного вида актов, таких как приказание, просьба, извинение, благодарность и т.д.

Типология речевых актов до настоящего времени не является окончательно установленной. Первым предложил выделить этикетные стереотипы в отдельный класс Дж. Остин. Изучая обыденную речь как действие, Остин обратил внимание на речевые акты социального этикета, которые выражают реакцию или отношение говорящего к поведению (судьбе) партнера по коммуникации и назвал их бехабитивами (Behavities). Хотя реакция представляет собой явление индивидуальной психики, она лежит в основе создания привычек и стереотипов. Если учитывать социальный характер речи, то станет понятной тенденция к превращению языковой реакции в стереотип. Бехабитивы (акты социального этикета) Дж. Остин разбивает на более частные классы в зависимости от значения глагола, выражающего речевое действие: apologize, thank, deplore, commiserate, condole, congratulate, felicitate, welcome, applaud, criticize, bless, curse, toast, drink, command, defy, protest, challenge (Austin 1962,159).

Дж. Серль в установленной им классификации речевых актов на основании социального параметра вежливости выделяет общий тип речевых актов – экспрессивы. Серль определяет иллокутивную цель этих актов как выражение психологического состояния, психологической реакции говорящего на положение дел или поведение адресата речи. Общий тип экспрессивов дробится на частные акты, которые Серль выводит на основе классификации экспрессивных иллокутивных глаголов thank, congratulate, apologize, condole, deplore, welcome. Выражение психологической реакции говорящего в классификации Серля является ведущим признаком экспрессивов как актов социального этикета. К ним относится и исследуемые в этой работе ритуальные речевые акты «пожелание» и «поздравление» как стереотипные единицы речевого взаимодействия, заданные внешними социальными факторами. Мы рассматриваем их в ареале Пиренейского полуострова, учитывая, что система единиц речевого этикета подразумевает «совокупность типовых высказываний, закрепленных национально-культурными и языковыми традициями в данном языковом коллективе» (Ступин, Игнатьев 1980, 6), а поэтому национально-специфичных в каждом из вариантов бытования испанского языка.

Речевые акты, которые включают стимул со стороны говорящего и рефлекс на этот стимул со стороны адресата, как правило, реализуют несколько прагмем. Понятие «прагмема», которое активно используется в нашем исследовании, было предложено В.Г.Гаком. Исходя из того, что явления языка тесно связаны с жизнью людей, В.Г.Гак рассматривает речевой акт как двустороннюю знаковую сущность, в которой план выражения формируется определенным набором способов выражения, а план содержания составляет определенную социальную функцию – прагмему. (Гак, 570).

Ниже мы рассмотрим реализацию в пиренейском варианте испанского языка таких речевых актов, как пожелание и поздравление, иллокутивной целью которых является выражение эмоционального состояния говорящего и его стремление произвести эмоциональное воздействие на слушающего. Дж. Лич, выделяя эти речевые акты на основе социального параметра вежливости, называет их конвивиалами (Convivial), подчеркивая в этом определении интерактивный характер подобных речевых актов, их направленность на создание атмосферы благожелательного сосуществования партнеров по коммуникации (Leech 1983, 104).

При классификации этих речевых актов со всей очевидностью возникает ряд спорных вопросов, связанных, в частности, с тем, что между ними существуют обширные зоны пересечения, поскольку поздравления имплицитно содержат значение добрых пожеланий. Более того, один и тот же речевой стереотип может выполнять разные социальные задания, с легкостью перемещаясь из одного класса речевых актов в другой (Coulmas 1981). Так, например, формула благодарности Gracias в определенных контекстах может восприниматься как выражение неодобрения: Toma esto у gracias. Возьми это и хватит с тебя (и скажи «Спасибо»).

Собственно речевой акт пожелания может содержать добрые и недобрые пожелания партнеру по коммуникации. В первом случае основной грамматической формой выражения этого значения является модель побудительных предложений que + Presente de Subjuntivo: Bueno, adios у que tengas buen viaje. При обращении к высшим силам пожелание обычно реализуется модификацией побудительных предложений с опущением que: Dios se lo pague, señor (ДМ, 237); Dios le ampare, hermano (CJS, 190); Dios me libre (FJ, 158); No lo quiera Dios. Спорадически в значении доброго пожелания могут быть использованы высказывания иной грамматической организации-побудительные конструкции с инфинитивом ¡А seguir así! и номинативные предложения ¡Виеп viaje! ¡Feliz regreso! ¡Suerte! и т.д.

Нарушение принципов коммуникативного взаимодействия отчетливо прослеживаются а актах негативного пожелания, осуществляемого во зло партнеру по коммуникации или третьему лицу. Это значение преимущественно реализуется в побудительных предложениях así + Presente / Imperfecto de Subjuntivo: ¡Así te pudras!; ¡Así te murieras!; ¿Has visto? Ni siquiera me ha saludado. Así le siente mal el cafe que está tomando (Bon, II, 269) или в виде основной модели побудительных предложений que + Presente de Subjuntivo (¡Que te revientes!). Эти неэтикетные формулы выражают неодобрительную эмоциональную реакцию говорящего, его порицание собеседника. Они характерны для сниженного регистра общения.

Также не относятся к сфере интерактивного взаимодействия речевые акты пожелания, адресованные говорящим самому себе, I лицу, поскольку в таких высказываниях нет направленности на партнера по коммуникации. Особенностью их реализации в разговорной речи являются следующие модели предложений; Quien + Imperfecto / Pluscuamperfecto de Subjuntivo: Quien pudiera volver a empezar (Если бы я мы снова взяться за это); Ojalá + Subjuntivo (Ojalá esté / estuviera en tu lugar; (Если бы я был на твоем месте) Ya + Imperfecto / Pluscuamperfecto de Subjuntivo ¡Ya fuera mía esta casa! (Дай бог, чтобы этот дом принадлежал мне!). Констатируя наличие в испанском языке подобных формул выражения пожелания, мы исключаем их из нашего рассмотрения, поскольку целью предлагаемого исследования является анализ стандартных единиц речевого взаимодействия, ситуативно предполагающего наличие партнеров по коммуникации.

В целом, если рассматривать речевой акт пожелание как отражение социально одобренного коллективного речевого поведения, как факт проявления социального этикета, следует признать, что в испанском лингво-культурном сообществе его манифестации настолько стандартизованы, что можно выделить устойчивые ситуации, предполагающие использования готовых речевых формул пожелания. Эти ситуации регламентируются социальным узусом и зависят от ряда факторов общения.

Так, например, формулы пожелания традиционно обслуживают ситуации прощания. Они стандартно используются как сопутствующие высказывания при завершении контакта наряду с ритуальными формулами прощания и выполняют здесь иллокутивную функцию установления доброжелательного партнерства за счет того, что фокус внимания собеседника переносится с процедуры ведения разговора на интересы, связанные с личной сферой адресата речи. Наиболее общим пожеланием при прощании является формула ¡Que te / le vaya bien!: ¡Adios y que te vaya bien! В зависимости от обстоятельств, связанных с ситуацией собеседника, эти пожелания конкретизируются: ¡Hasta luego у que tengas buena clase!; Llámame después del examen; ¡Y que te salga bien! ¿vale?; Bueno, hasta pronto ¡у que tengas buen viaje!; ¡Adios, chico, que te mejores! ¡Hasta mañana у que te diviertas! Следует заметить, что ритуальная формула ¡Que lo pase bien!, фигурирующая во всех отечественных учебниках испанского языка, по свидетельству информантов, имеет весьма ограниченную сферу употребления и указывает на ассиметричный характер ролевых отношений коммуникантов.

Формула ¡Que siga usted bien! закреплена за ситуацией пожелания выздоровления собеседнику после болезни и, как правило, обращена к людям преклонного возраста.

Говоря о соотнесенности определенных высокочастотных ситуаций с определенным набором речевых стереотипов, следует отметить их взаимную заданность, их взаимную предсказуемость. Так, пожелания ¡Jesús! или ¡Salud! однозначно соотнесены с ситуацией, когда чихающему собеседнику желают не заболеть, и выступают как своеобразный атрибут этой ситуации.

Вместе с тем, используя в речи этикетные формулы, говорящие делают выбор, предоставляемый им узусом. Узус отражает специфику речевого поведения в плане его функционирования и является его важной типологической чертой. Многие нормы речевого поведения, будучи результатом молчаливых конвенций, действуют не жестко, а скорее как некоторые тенденции (Гак 1998, 142).

Для выявления семантико-прагматического аспекта значения единиц речевого этикета важно рассмотреть их структурно-функциональные модификации, которые могут различаться сферами употребления.

Так, например, в частных речевых актах, таких, как пожелание хорошего аппетита, в которых используются формулы Que aproveche и Buen provecho, наблюдается расхождение их функциональных сфер: вторая формула более типична для нейтральной и формальной ситуации, первая Que aproveche чаще используется в непринужденной обстановке общения: Sixto jamás se movía durante las comidas. Todas (las clientas) deseaban – Buen Provecho (JAZ, 671)

Вместе с тем, формула «¡Que aproveche!» может выполнять и другую прагмему – вежливый отказ на конвенциональное приглашение говорящего разделить с ним его еду. Это приглашение формулируется в виде стереотипных фраз ¿Usted gusta? ¿Quiere(-s)? и предполагает вежливый отказ собеседника в форме реакции ¡Que aproveche (-s)!:

– ¿Uste gusta?

– Gracia ¡que aproveche!

Различаются по формам употребления и стереотипы реакции при чихании одного из коммуникантов. В функции этой прагмемы используются реплики «¡Jesús!» и «¡Salud!». Первая свойственна ситуации неформального общения, вторая обслуживает сферу более официальной коммуникации, когда между собеседниками существуют асимметричные ролевые отношения («снизу вверх»).

Общий речевой акт Пожелание отчетливо членится на более частные акты с той же функцией, которые соответствуют определенным частотным ситуациям. Им в каждом конкретном случае соответствует ограниченный набор стереотипно воспроизводимых вербальных реакций. Так, перед сном люди желают друг другу хорошего сна: Buenas noches, que descanses, в ситуации болезни одного из коммуникантов ему желают здоровья: ¡Que te mejores!, ¡Que se mejore!, а после выздоровления, выражая участие, ему принято говорить: ¡А seguir así! или ¡Siga así! ¡Que siga así!

Функциональное сближение этих формул в реализации одной прагмемы не должно затушевать некоторые семантические отличия каждой из них. Выбор, даже если употребление автоматизированно, предполагает мотивировку. Если в siga así это пожелание ориентировано непосредственно на адресата в форме второго лица повелительного наклонения, то в номинализованной структуре с инфинитивом «¡А seguir así!» инфинитив выражает действие в отвлечении от конкретного деятеля. Его использование создает условия для устранения семантического субъекта и, следовательно, для выражения обобщенного значения. Грамматически – обобщенное лицо, соотносимое в формуле ¡А seguir así! с конкретным адресатом речи, способствует формированию универсального высказывания, выражающего социальные конвенции. Более того. Одной из функций инфинитивных высказываний является выражение объективного долженствования (Haberlo dicho = debía haberlo dicho)1. Таким образом, деонтическая модальность долженствования соотносится в волитивном высказывании «¡А seguir así!» с аксиологическими нормами социума (Так и следует вести себя в дальнейшем), предписываемыми каждому его члену в целом, и данному конкретному адресату, в частности. При сопоставлении высказываний «абстрактного» пожелания типа ¡А seguir así! с прескриптивными высказываниями, адресованными конкретному субъекту, ¡Siga así! отчетливо видно, что выражение прескрипции в последних более категорично, так как собеседник поставлен в положение адресата прескрипции и лишен возможности выбора. Обобщенные высказывания – знак смягчения категоричности предложения.

Итак, прагматическая альтернатива при выборе члена парадигмы и форм выражения прагмемы отражает различные параметры комуникативной ситуации: характер ролевых отношений между участниками коммуникации, их индивидуальные предпочтения и т.д.

В ситуации пожелания адресату успеха и везения в предстоящих делах используется набор формул ¡Suerte!, ¡Buenasuerte!, ¡Que tenga(-s) suerte!, ¡Que te (le) vaya bien!, ¡Suertey al toro!, ¡Valor у al toro!. Это оптативные предложения, в которых можно разграничить собственно оптативные и вторичные формы выражения желательности. К собственно оптативным относятся формулы, в которых морфологической формой выражения пожелания является Subjuntivo в сочетании со служебным показателем оптативного значения – союзом que: ¡Que tenga(-s) suerte!, ¡Que te (le) vaya biеп! К вторичным формам выражения оптативного значения можно отнести формулы, включающие предикатные имена: ¡Suerte!, ¡Buena suerte!, ¡Suerte у al toro!, ¡Valor у al toro!

Основным лексическим компонентом этих формул является предикатное существительное «suerte», которое интерпретируется либо как «фатум, рок»: «Destino, casualidad о fuerza desconocida que determina el desarrollo de los acontecimientos» (Clave), либо как «случай», «благоприятный или неблагоприятный поворот судьбы»: «Circunstancia de lo que ocurre resulte favorable о adverso: ventura», либо «везение, удача»: «Circunstancia favorable» (Clave). Этимологически «suerte» восходит к классическому латинскому существительному «sors, sortis», которое означало дощечки, на которых писались прорицания оракулов и которые поэтому использовались для жеребьевки при назначении на административные должности. Отсюда бытующее в современном испанском языке значение «жребий, выпавшее на чью-то долю предназначение» (ср. также выражение «echar suertes» – «бросать кости бросать жребий»). В речевой формуле ¡Suerte! (жребий  альтернатива) заключена идея о том, что человек, программируя будущее, исходит не только из известных ему факторов, но и действия неведомых сил. ¡Suerte!это активно действующее начало, это судьбажребий, судьбаслучай, она может быть благоприятной к человеку или препятствовать ему. Поэтому в начале любого предприятия человеку желали ¡Suerte! или ¡Виепа suerte! как содействия внешней силы, предопределяющей течение человеческой жизни.

Прагматическая ситуация, в которой используется речевые рефлексы описываемого типа, обращена к будущему и характеризуется наличием альтернатив в реакциях действия и их отнесенностью не столько к целенаправленным, созидательным действиям адресата, сколько, по мнению говорящего, влиянию высших сил, независимостью осуществления действий от воли человека. В таких устойчивых речевых формулах происходит частичная десемантизация их значения: в ряде случаев они превращаются в стереотипы для поддержания контакта, которые устойчиво воспроизводятся в типичных ситуациях.

Наиболее нейтральными вербальными рефлексами, используемыми в качестве формул социального этикета, являются Suerte, Buena suerte, Que tenga (-s) suerte. Их использование уместно в любых регистрах речи и при симметричных и асимметричных отношениях между участниками коммуникации.

Выбор шутливых формул Suerte у al toro, Valor у al toro, связанных с тавромахией (первоначально пожелание удачи тореро перед началом корриды), в значительной степени обусловлен степенью риска предпринимаемого начинания. Эти формулы бытуют в обиходной разговорной речи, из нее они были заимствованы средствами массовой информации и часто используются в речи спортивных комментаторов. Жизнь сравнивается с корридой. Удачность или неудачность предпринимаемых адресатом действий и участие внешних сил предопределяют конечную цель – выигрыш или поражение Каждый шаг в корриде – это риск. Желая собеседнику достижения цели, говорящий подчеркивает, что он осознает сложность выбора из ряда путей, открывающихся перед адресатом, но при этом он выражает уверенность в том, что осуществление намерения зависит от воли и правильности выбора собеседника.

Итак, будучи особой социальной формой закрепления способов речевой реакции на определенные стандартные типы ситуаций вербальные стереотипы пожелания выявляют не только формы речевого поведения, но и манифестируют некоторые национально-этнические представления, отражающие специфику испанского менталитета.

Поздравление – это акт социального этикета, входящий в шаблоны прав и обязанностей членов социума: его несоблюдение воспринимается как отсутствие социальной компетенции коммуниканта, либо как проявление невежливости. В организации интерперсональных отношений коммуникантов это речевое действие устанавливает атмосферу доброжелательности и конвенционально является проявлением симпатии говорящего к собеседнику. Бóльшая часть пожеланий – поздравлений связана с некой датой, получающей определенную дескрипцию.

В реализации речевого акта «Поздравление» можно выделить два основных типа, связанных с фактивностью/нефактивностью суждения, лежащего в пресуппозиции высказывания. Этим разновидностям поздравления может соответствовать различный набор языковых средств, обслуживающих обе прагмемы. Мы условно называем их «поздравление – похвала» и «поздравление – пожелание».

К первому типу этого речевого действия мы относим высказывания, в пресуппозицию которых входит фактивное суждение, протагонистом которого является адресат речи (его победа на конкурсе, рождение ребенка, устройство на работу). Коммуникативная интенция говорящего, общая цель его высказывания заклчается в том, чтобы подчеркнуть достоинства говорящего и дать высокую оценку этих достоинств.

Поздравление может быть сформулировано за счет прямых номинаций (Felicidades) или косвенных средств (Muy bien hecho). Прямые номинации образуют ядро микросистемы поздравление, а косвенные – ее периферию.

В зависимости от того, какие события составляют пресуппозицию суждения, вызвавшего поздравление, варьируется репертуар языковых средств его выражения. Наиболее частой формулой поздравления с благоприятными событиями, происшедшими в жизни собеседника, являются вербальные рефлексы Enhorabuena, Felicidades. К таким событиям относятся изменения в личной, социальной и профессиональной жизни адресата. Поводом для поздравления могут быть и случаи везения – премии, призы: Рере ¿has ganado el gordo de la lotería? ¡Enhorabuena!; Me han dicho que te has casado. ¡Enhorabuena, hombre!; Mamá ha dicho que habeis tenido un hijo. ¡Que alegría! ¡Felicidades!

В речевые рефлексы enhorabuena, felicidades фактивное суждение, содержащее информацию о поводе поздравления, входит имплицитно и не получает вербального выражения. Эти высказывания свойственны разговорному словоупотреблению, они могут быть использованы как в нейтральном, так и неформальном регистрах речи. В официальном регистре, в частности, в книжно-письменной речи им может соответствовать высказывание с перформативным глаголом «felicitar» и эксплицированием фактитивного высказывания: Le felicitamos рог haber gnado el concurso.

Обиходно – разговорной речи, в целом, не типично использование фактитивных глаголов со значением поздравления. Узусу разговорной речи свойственно употребление номинализованных структур (felicidades), оценочных рефлексов в форме междометий, косвенных речевых актов разной структуры. Наиболее часто используются косвенные оценочные конструкции со значением высокой положительной оценки слов и действий адресата: Muy bien dicho, Muy bien hecho:

1. ¡Has hecho pintar la casa! ¡Muy bien hecho!

2. Диалог в ресторане:

– ¿Que va a tomar, señora? ¿Ya ha escogido?

– ¿Нау dorada?

– Sí, у muy buena. Esta buenísima.

– Pues, escudella у dorada.

– ¡Muy bien pedido!

Структурно-семантическая трансформация высказывания, ориентированного на второе лицо «На pedido usted muy bien» за счет элиминирования позиции субъект действия («Muy bien hecho»), делает высказывание обобщенным, потенциально соотносимым с любым субъектом.

Устранение субъекта способствует как бы введению оценки «фантомного социума», который солидарен с говорящим («Сuando se pide así, se pide bien»). Таким образом, устранение ориентации на второе лицо повышает иллокутивную силу высказывания (похвала) и выражает вежливость.

В качестве поздравленияпохвалы в испанской разговорной речи также могут использоваться косвенные высказывания, ориентированные на первое лицо. Это эмоционально – оценочные высказывания. Они содержат эксплицитную положительную оценку действий собеседника со стороны говорящего: «Me gusta mucho lo que has hecho», которая может формулироваться либо в виде высказывания с расчлененной модально-диктальной структурой: Me encanta como bailas; Me fascina lo que has hecho en tu casa; либо в форме оценочного высказывания с номинализацией: Me fascina la casa que has hecho. Me gusta mucho tu nuevo peinado. Эти косвенные формы выражения опосредованного комплимента адресату сближаются с выражением поздравления в форме эксплицитных фактитивных суждений.

Поздравление – похвала может быть реализована и в другом типе оценочных структур: действие адресата речи, которое служит поводом для похвалы-поздравления соотносятся с каким-то эталоном. В качестве такого эталона иногда выступают действия, которые мог бы выполнить сам говорящий: (Yo que tú no lo habría hecho mejor), третьи лица (Manolo tampoco había sabido explicárselo mejor que tú), или обобщенный субъект: Nadie había podido cantar mejor.

Речевой акт поздравление может распадаться на большое количество частных речевых актов поздравления, каждый из которых обслуживает конкретные ситуации общения, в которых принято приносить поздравления вследствие коллективной конвенции. Они образуют своеобразную лингвистическую часть ритуала.

В каждой национальной культуре принято поздравлять по случаю определенных событий. В Испании поздравляют с днем рождения. Рождеством, Новым Годом и Пасхой. Этим ситуациям соответствует определенный набор ритуальных формул и рефлексов-реакций.

Это неинформативные речевые акты, которые используются как свидетельство того, что между коммуникантами существуют определенные социальные отношения. В отличие от прагмемы поздравление-похвала, где высказывание формировалось в опоре на фоновые знания собеседников о действии, которое подвергалось оценке, описываемые высказывания выполняют функцию поздравления-пожелания.

В синтаксическом плане можно определить репертуар формальных средств, обслуживающих эту прагм ему. Выделяются три структурные модели: que + глагол в настоящем времени сослагательного наклонения (Que tengas Feliz Navidad); предлог роr + существительное (¡Por muchos anos!); номинативное предложение (¡Feliz Año Nuevo!).

Следует заметить, что в данном типе речевых актов в разговорной речи не используются перформативные глаголы «felicitar» и «desear». Ориентация на второе лицо присутствует в оптативных формулах «¡Que tengas feliz cumpleafios!», «¡Que cumplas muchos!», однако спецификой оформления этого частного речевого акта в испанской разговорной речи является его обезличенный характер, выражающийся в отсутствии перформативного глагола «felicitar» и несоотнесенности с каким-либо лицом. Речь идет о широкоупотребительных стереотипах типа «Felicidades», «Feliz Año Nuevo», и др.

Коммуникативной ситуации «Поздравление в день рождения» соответствует ограниченный набор вербальных формул: «¡Felicidades!», «¡Muchas felicidades!», «¡Feliz cumpleaños!», «¡Por muchos años!», «¡Que tengas feliz cumpleaños!», «¡Que tengas un feliz día de tu cumpleaños!»

Ответные рефлексы на эти формулы: ¡Felicidades! – Gracias, igualmente!; ¡Que tengas feliz cumpleanos! – Gracias!; Gracias, у usted que los vea (почтительная форма, используемая в общении с пожилым собеседником).

Следует отметить, что в последнее десятилетие в жизни испанского общества появился новый обычай, заимствованный из американского образа жизни: когда в завершение празднования дня рождения вносят торт с горящими свечами, все присутствующие исполняют песню на мотив английской песенки «Happy birthday to you»:

Cumpleaños feliz,

Cumpleanos feliz

Te deseamos todos

Cumpleanos feliz.

Этот ритуал стал настолько узуальным, что он вытесняет традиционные формы поздравлений с днем рождения (особенно это характерно для молодежной среды).

В ситуации «Поздравление с Рождеством» используются речевые формулы «¡Feliz Navidad!», «¡Que tenga(-s) feliz Navidad!», «¡Felicidades!». Ответная формула благодарности включает рефлексы: «Gracias, igualmente».

В речевом поведении испанцев использование формулы «Felices Navidades» соотнесено с добрыми пожеланиями на весь период зимних праздников, который длится с 25 декабря по 6 января и включает три праздника: Рождество, Новый Год и Волхвов (Reyes Magos). При поздравлении с Новым Годом принято говорить «Feliz Año Nuevo!», в поздравительных открытках это клише формулируется более распространенно: «Feliz у Prospero Año Nuevo!», в пасхальные дни люди желают друг другу «Felices Pascuas!». Этими формулами ограничивается инвентарь ритуальных поздравлений – пожеланий в испанской речи. Следует заметить, что использование этих стандартных клише носит строго конвенциональный характер и не предполагает проявлений эмоциональности и индивидуального словотворчества говорящих.

Цитированная литература.

Гак – Гак В.Г, Языковые преобразования. М., 1998

Караулов – Караулов Ю.Н. Типы коммуникативного поведения носителей языка в ситуациях лингвистического эксперимента // Этнокультурная специфика языкового сознания. М., 1996

РРР – Русская разговорная речь. М., 1973.

Ступин – Ступин Л.П. Игнатьев К.С. Современный английский речевой этикет. Л., 1980

Третьякова – Третьякова Т.П. Английские речевые стереотипы. Л., 1995

Фирсова – Фирсова Н.М. Испанский речевой этикет. М., 1991

Формановская – Формановская Н.И. Речевой этикет // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990

Austin – Austin J.L. How to Do Things with words. Harvard, 1962

Bon – Bon F. Matte. Gramática comunicativa del espafiol. M., 2000

Bosque – Gramática Descriptiva de la Lengua Española (RAE), Bosque J., V. Demonte, (Coordinadores). M., 1999

Coulmas – Coulmas F. Poison to Your Soul // Conversational routine (ed F. Coulmas), Mouton, 1981

Fraser – Fraser B. Hedged Performatives // Syntax and Semantics. Vol. 3: Speech Acts, London. New York, 1975

Goffman – Goffman E. Forms of tack. Oxford, Blackwell. 1981

Leech – Leech G.N. Principles of Pragmatics. London. New York, 1983

Searle – Searle J.P. A Taxonomy of Speech Acts // Language, mind and knowledge. Minneapolis, 1975

Источники и сокращения

CJS – Cela, J.C. Obras completas. Barcelona, Destino, t. VIII, 1971

DM – Medio, D. Bibiana. Barcelona, Destino, 1967

FJ – Sanchez Ferlosio, R. El Jarama. Barcelona, Destino, 1965

JAZ – Zunzunegui, J.A. Obras completas. Barcelona, Negner, t. IV, 1972

М.Ф.Надъярных

Особенности ранней культурологии Жилберто Фрейре

Жилберто Фрейре де Мело (1900–1990) – один из самых известных бразильских ученых ХХ века. Социология, история, культурология, антропология – таков далеко неполный перечень тех сфер гуманитарной науки, к развитию которых он приложил огромные усилия. Жилберто Фрейре не только стоял у истоков основания бразильской, да и латиноамериканской в целом социокультурной антропологии, но и у истоков изучения латиноамериканской культурной реальности (в самом широком смысле слова) с точки зрения современного цивилизаторского подхода. Именно этому ученому (в ряду таких латиноамериканистов как Педро Энрикес Уренья, Фернандо де Онис) принадлежит огромная заслуга в разрушении европоцентристской системы оценок, в создании картины равнозначных и равноценных, однако чрезвычайно различных культурных миров; апология цивилизационных моделей, отличных от европейской.

Высшее образование Фрейре получил в США (в Колумбийском университете его руководителем был Ф. Боас). В двадцатые годы он много путешествовал как по США, так и по Европе, работал над диссертацией «Положение раба в Бразилии» (1923), в которой впервые акцентировал внимание на положительной роли чернокожего населения Бразилии в формировании национальной духовности. В середине 20-х годов Ж. Фрейре намечает программу перестройки изучения бразильской культуры, выводя на первое место ее региональную структуру, проводит Регионалистский конгресс, позднее возглавляет работу по организации Афро-бразильских конгрессов, а в 1935 году становится основателем первой в Бразилии и во всей Латинской Америке кафедры социальной антропологии, положив начало систематическому преподаванию и изучению соответствующей проблематики на континенте.

Однако, уже в это время организаторская, преподавательская, общественная деятельность лишь дополняли то, чему Фрейре посвятил всю жизнь – на первый план им был вынесен исследовательский и писательский труд. Плодом научных, публицистических и художественных усилий автора стали более пятидесяти книг, среди которых на первом месте стоят социально-антропологические и культурологические исследования Бразилии. Среди них значатся «Господский дом и барак для рабов» (1933), «Северо-восток» (1937), «Сахар» (1939), «Мир, созданный португальцем» (1940), «Регион и традиция» (1941), «Проблемы бразильской антропологии» (1943), «Социология» (1945), «Истолкование Бразилии» (англ. изд. 1945; браз. изд. 1947) и многие другие. С начала 1950-х гг. Фрейре подходит к созданию теории «тропикализма», изучая и обобщая историко-культурный феномен колонизации тропиков, он выделяет специфический антропологический тип «человека тропического» и организации тропического социума в книгах «Португальская интеграция в тропики» (1958), «Новый мир в тропиках» (англ. изд. 1959, браз. изд. 1961), «Человек, культура и тропики» (1962) и др. В то же время исследователь продолжает детальное изучение бразильской культуры и истории. Он пишет «Историю Бразилии» (в 3 томах, 1971), вновь обращается к региональным проблемам своей страны, социокультурным отношениям Бразилии с иными культурно-историческими образованиями: «Региональные трансформации и экология» (1969), «Мы и Европа германская» (1971), «Бразильский дом» (1971), «За пределами собственно современного» (1973) и др.

Своеобразие картины мира, выстраивающейся в работах Фрейре, состоит в том, что параллельно с кропотливым научным исследованием здесь развивается своего рода мифопоэтический сюжет, в центре которого стоит драма борьбы человека с окружающим его миром и драма человеческого существования как такового. Пронизанная внутренним мифологизмом, культурология Фрейре во многом обязана своим возникновением тому специфическому контексту, который сложился в Бразилии в начале нашего столетия.

Бразильская культура первых десятилетий ХХ века была погружена в особое состояние переходности: художественная словесность, как и историческая, философская, эстетическая и политологическая мысль этого времени являли собой противостояние взаимоисключающих оценок судьбы человека и мира Бразилии. Еще на рубеже веков (в философских трудах Т. Баррето, в исследованиях Ж. Капистрано де Абреу, в литературной историографии С. Ромеро, в литературном творчестве Р. Помпейи, Ж. М. Машадо де Ассиза, А. Лима Баррето) наметилось восприятие национальной реальности как реальности существенно несформированной или неопределенной, незавершенной. В 1900–1910 годы такая точка зрения становится общепринятой, превращаясь в концептуальный центр программы национальной самокритики или «реалистического национализма», сменившего «оптимистический национализм» ХIХ столетия1.

Критическое отношение к национальной реальности, как к духовной, так и к материальной, как будто определялось их объективным – действительно кризисным – состоянием, однако причины чисто экономического (а вслед за ним общекультурного) кризиса подчас усматривались в почти метафизической ущербности национального характера, который исследовался, как правило, в тесной связи с проблемой метисации. Болезненный вопрос о перспективах метисации выносится в центр программных для бразильской культуры ХХ века книг – романа Ж. да Граса Араньи (1868–1931) «Ханаан» (1902) и очерков Э. да Куньи (1866–1909) «Сертаны» (1902). Их объединяет восприятие метисации как соединения несоединимого, столкновения крайностей варварства и культуры в «человеке бразильском». Однако для Араньи победа варварства есть необходимый момент приобщения к первоистокам бытия, признак молодой силы, отличающей Бразилию от «дряхлой» Европы, а да Кунья считает этническое смешение, введение варварского компонента первостепенной причиной неспособности Бразилии к нормальному социально-культурному строительству (хотя и автор «Сертанов» видит в метисе не только «низшее» существо, воплощение безволия, бесформенности, но и своеобразного титана, порожденного бразильской землей, питающей его своими силами).

Антитеза безволия, недоразвитости и гиперболизированной силы негров и метисов организует историко-этнографическое исследование Раймундо Нина Родригеса (1862–1906) «Африканцы в Бразилии» (1906). Концепция «низшей» расы соседствует у Родригеса с пониманием негритянской культуры как варварской (впрочем, этой книге, несмотря на отчетливое выражение в ней расовых предрассудков, суждено было сыграть важную роль в дальнейшем изучении афро-бразильской культуры), «иной», отличной от «белой». «Инаковость» негров определяет пессимистическую оценку возможностей эволюции единообразной бразильской культуры: метисация для Родригеса синонимична разрушению единообразия, целостности, отсутствием которой объясняется несовершенство современного бразильского социума.

Тема национального безволия, инерции, пассивности бесконечно варьируется в публицистике, эссеистике, социологии 1900–1910-х годов. С констатации общего культурного кризиса начинается исследование А. Торреса (1865–1917) «Проблема бразильской нации. Введение в программу национальной организации» (1914): «Упадок национальной культуры стал очевидным. Мы вообще никогда не будем обладать собственной культурой... Мы – народ, не способный идти, у нас нет собственного мнения, нет умственного ориентира».2 Понятие о неоднородности, внутренней многосоставности национального характера функционирует в контексте сугубо отрицательных коннотаций, воспринимаясь отнюдь не как проявление национальной самобытности, но как препятствие на пути ее обретения.

Однако в конце 1910-х годов в бразильском художественно-философском сознании намечается совершенно иное отношение к проблеме этно-культурной неопределенности, реализованное в формирующемся в это время бразильском модернизме, развившемсяся в дальнейшем в специфическую художественную систему, с эволюцией которой была связана существенная трансформация идеи национальной самобытности.

Модернизм самоопределялся в контексте национальной самокритики, в противостоянии с концептом культуры, ориентированным на некое единообразие нормы, из-за чего бразильская культура, рассматриваемая как метисная, по существу «культурой» не признавалась; ни индейская, ни негритянская, ни народная бразильская культура (речь, быт, фольклор, религиозность и пр.) не наделялись статусом собственно культурности, не рассматривались как самоценные явления. Модернисты открывают широкую полемику с такой точкой зрения; воспринимают, перетолковывают устоявшуюся и развивающуюся в первой трети ХХ века европейскую традицию апологии архаики, варварства, дионисийской пракультурности. На бразильской почве эти идеи приобретают почти телесную реальность: с модернистской точки зрения «культура» в ее традиционалистском понимании и «варварство» неразделимо переплетены в тех неустойчивых образованиях, которые именуются Бразилией и Бразильцем. Трагедия бразильской истории, недостаточность национального самообоснования состоит в том, что культурный компонент постоянно заслоняет «варварство». В результате культурная часть развития человека и мира Брзилии оказалась зримой и известной, а «варварская» история и современность, столь же реальные и постоянно реализующиеся, все еще нераскрыты. Концепт «варварства» приобретает расширительное значение, включающее все стороны глубинной, тайной стороны национального самоосуществления, которые освещаются, открываются, материализуются в литературе, музыке, философии. Это и варварская дисгармония мелодий Э. Вила-Лобоса, и бразильская «интраистория» сборника «Бразильская древесина» О. де Андраде, «варварские» мелочи быта, как обозначают их поэты Р. де Карвальо, К. Друммонд де Андраде, М. Бандейра; и внутренняя (этническая) многосоставность, многомерность человека бразильского, воссоздаваемого Г. де Алмейдой и К. Рикардо, и «варварская» стихия «бразильского» разговорного языка, впервые в истории национальной словесности ставшего предметом поэтического любования и принятого в качестве языка поэзии.

Модернистская литература стремилась к построению некоей обобщенной модели бразильской реальности, включающей как «варварство», так и «культуру»: выбор чего-то одного вновь приводил бы к созданию неполного образа мира. Модернистский концепт «полноты» был связан не столько с понятием целостности (целостность в приложении к бразильскому национальному характеру вполне отчетливо понимается как бесконечно далекая перспектива), сколько с понятием многосоставности, многомерности национальной реальности. «Новое открытие» подразумевало создание условной модели национального самоосуществления во всем его многообразии; модели, динамически соединяющей в себе генетически, темпорально и пространственно разрозненные элементы человека и мира Бразилии. Собирание элементов становится первостепенным делом поэзии, проявляясь и в специфическом соединении вариантов речевой реальности (литературный язык в произведениях модернистов постоянно сталкивается с разговорным, с просторечным). В насыщении текста реалиями мира, перечисляемыми по принципу бесконечного списка, в собирании уже созданных образов мира – народной песни, сказки, сонета, хроники, стихов бразильских романтиков, парнассцев, которые содержат в себе фрагменты той многосоставной реальности, к обобщенному образу которой стремился модернизм. Как своего рода отдельные «голоса» бразильской симфонии, которую стремились создать модернисты, могут рассматриваться «этнические» темы модернизма: индеанистская и негристская. Культурная особость индейского как и афро-бразильского мира, антропологическая, психологическая и иная «инаковость» индейцев и негров приобретает особенную отчетливость при ее взаимодействии с иными культурными мирами Бразилии: отдельные стихотворения негристской или индеанистской тематики, включенные в модернистские сборники, превращаются в знаки проникновения к глубинным, бытийным уровням.

В конечном итоге в творчестве модернистов формируется новое понимание бразильской неопределенности или противо-речивости. Именно противо-речивость – противополагание речей, культур, знаков становится ведущим принципом модернистской поэтики, а своеобразным знаком неопределенности Бразилии и одновременно формой проявления ее самобытности является специфическое культурное многоязычие, которое модернисты стремятся обнажить, гиперболизировать, даже изобрести там, где его не было. Характерная идея неполноты национального мира компенсируется собиранием его многоязычного пространства, ритуализированной игрой с наслаивающимися смыслами, созданием подвижно-открытой жанровой формы поэтического сборника, как бы включенной в систему знаков этой неопределенности. Культурное многоязычие, в XIX веке воспринимавшееся в русле идеологемы синтеза как необходимый, но преодолеваемый момент объединения культур, концептуализировавшееся в национальной самокритике в понятиях национальной разобщенности, этнического противоречия, приобретает самостоятельную ценность в поэтике бразильского модернизма в качестве специфического способа моделирования и репрезентации образа национального мира, сохраняя этот статус фактически на протяжении всего ХХ столетия.

Особое влияние модернистская концепция бразильской реальности оказала на формирующуюся в конце 20-х – начале 30-х годов программу регионализма, осуществлявшуюся при непосредственном участии Жилберто Фрейре. Регионалистская тематика и проблематика как самостоятельный объект исследовательского и художественного внимания были впервые заявлены на Бразильском регионалистском конгрессе, проведенном в 1926 г. в городе Ресифе. В момент проведения конгресса основные положения регионалистской программы (Регионалистский манифест 1926 г.) прочитывались в общемодернистском контексте: региональное мироощущение выступало как основа национального, стремление к углубленно-детализированному изучению региональной архитектуры, стилистики садов и парков, городского и сельского быта, регионального фольклора, кухни как будто освещало еще одну сторону «нового открытия» Бразилии, тем более, что внимание к регионам сочеталось на конгрессе с эпатирующей критикой условностей классицизма, академичности и «лузитанского пуризма», не способных передать особенности каждодневного бразильского говора (сам Фрейре, оценивая первые шаги регионализма, назвал Конгресс «полупримитивистской полуромантической реакцией на академический классицизм»)3.

И все же уже в 20-е годы регионализм занимает обособленное положение в обсуждении проблем национальной самобытности. Во-первых, регионализм, в отличие от модернизма, ориентирован на концепцию непрерывности культурной традиции не в мистико-мифологическом ее аспекте, а во вполне материальном, реализованном в «постоянстве быта» и постоянстве темы. Регионалистская тематика и проблематика входят в систему национальной культуры, прежде всего в национальную словесность, задолго до проведения Конгресса: регионализм ХХ века основательно опирается и систематизирует развивающуюся с эпохи романтизма, прошедшую через позитивизм и натурализм, традицию художественной и социологической интерпретации особенностей культурно-бытового уклада различных областей страны. Во-вторых, регионализм изначально сосредоточен на реальной конкретике социальных проблем, выводимых на первый план в качестве объекта анализа и критики. Модернистской эстетизации нищеты («Шафран и охра лачуг в зелени трущоб под небесной синевой – это эстетические факты», «Манифест бразильской древесины» О. де Андраде), превращенной во фрагмент многосоставного поэтического коллажа; лирично-философскому сочувствию к униженным и оскорбленным («Повозка нищеты» М. де Андраде; «Жозе», «Вереск душ» К. Друммонда и др.) в регионализме противополагается позитивистско-натуралистический пафос объективного исследования и воспроизведения проблем бразильского социума. В конечном итоге, модернизм строится на принципе деформации, необходимой для построения «возможного мира», в реальности неосуществленного и неосуществимого, то есть на принципе субъективного преображения, регионализм же исходит из принципа отражения, научной объективности, реалистической документальности.

Пафос объективного исследования национальной самобытности (в динамике ее становления, во всей полноте ее современных проявлений) организует и творчество Фрейре. В художественно-философском контексте 1930-х гг. особое значение имела книга Ж. Фрейре «Господский дом и барак рабов» (1933) – подробнейшее историко-антропологическое исследование, посвященное становлению и функционированию поместно-патриархального хозяйства в Бразилии, занимавшего на протяжении трех столетий центральное место в социально-политической системе страны. В четырех частях книги («Общая характеристика португальской колонизации Бразилии: формирование сельскохозяйственного, рабовладельческого, смешанного общества»; «Индеец в формировании бразильской семьи»; «Португальский колонизатор: предпосылки и предрасположенности»; «Черный раб в сексуальной и семейной жизни бразильцев» – два раздела) охватывается хронологически гигантский период – от начала становления бразильского социума в колониальную эпоху до середины XIX века. Однако еще большее значение, даже по сравнению с новой систематизацией исторического материала, имела систематизация иного рода – выделение неких констант национального духа.

Фрейре по-новому интерпретирует понятия неустойчивости, нестабильности, незавершенности национального характера; заново перетолковывает привычную научно-мифопоэтическую интерпретацию бразильской географической реальности. Человек бразильский рассматривается ученым как существо этнически многосоставное; истоки его культурного мира заложены в равной степени характеристическими чертами европейского, негритянского и индейского субстратов, при всем их различии изначально сходными (по Фрейре) между собой в силу свойственной им специфической внутренней неопределенности, описание которой весьма близко у Фрейре к описанию специфического состояния инициируемого у Тернера, то есть состоянию лиминальности или переходности.

Именно неопределенность является сущностной характеристикой «Лузитании» – того высшего проявления возможностей португальского культуры, своего рода национального «эйдоса», описание которого приобретает в ранних работах ученого отчетливо мифологический смысл, сохраняемый, впрочем, и в работах периода создания политической теории лузотропикализма.

С пространственной точки зрения Португалия – это край, граница Европы, граница культуры (в традиционном или европейском смысле) с миром варварства, с миром «иным», порой миром «Хаоса». Позднее Фрейре обратит внимание на пограничность всего «mundo hispánico»4, хотя и будет подчеркивать специфическую экстремальность португальской пограничности. Специфика португальской колонизации тропиков, по мнению Фрейре, была предопределена особенностями культурно-географического положения Португалии. Португальский характер – это сокровищница противоречий, португальцы – «неопределенный народ» (povo indefinido), с явным комплексом «этно-культурной нерешительности»5, как бы раздвоенный между Европой и Африкой. Континентальная двупринадлежность португальца сыграла двоякую роль в процессе колонизации Бразилии: столкновение с новой средой обусловило усиление дезинтеграции культурной личности, но возможность смены этно-культурных ролей обеспечила быструю и относительно легкую адаптацию португальцев к условиям жизни в тропиках.

И все же колонизация Бразилии описывается Фрейри как катастрофа, в результате которой все три этноса-участника пережили шок дезинтеграции собственной культурной личности. В наибольшей степени пострадала индейская культура; при столкновении с культурой колонизаторов, она «потеряла способность к самостроительству, потеряла свой внутренний ритм, внутренний смысл»6, а подавление индейской культуры, «смертельно раненной» в процессе колонизации, наделила бразильскую культуру специфическим комлексом вины и жертвенности. Негритянская культура, сохранившая свои бытовые основы, превратившись в культуру рабов, пережила период социальной инфериоризации, ставшей константой национального характера. Исследование Фрейре лишено какого бы то ни было избыточного исторического критицизма, подавление индейского социума, рабовладельческая структура бразильской экономики изучаются как некоторые свершившиеся факты истории, а динамика противоречий и конфликтов исторического развития, воплощается в многомерной и противоречивой новой культурной личности – бразильце, как бы сконцентрировавшем в себе само время.

Особое значение в формировании национального характера имела бинарная структура бразильского социума, функционированию которой, собственно и посвящена книга Фрейре: взаимодействие «господского дома» и «барака рабов». Несмотря на явно идеализированную картину расово-культурного сосуществования, Фрейре принадлежит огромная заслуга: именно он впервые последовательно провел идею полного исторического и сущностного равенства культур чернокожих и белых жителей Бразилии.

С точки зрения Фрейре бразильское своеобразие было сформировано не только и не столько выдающимися личностями, но системой семьи, коллективом. Зачатки семейной коллективности были заложены первыми индейско-португальскими браками и окончательно закреплены патриархальной структурой землевладения, сконцентрированной в специфической отграниченности и сосуществовании «господского» и «рабского». Реальная граница между двумя домами совмещалась с их взаимной проницаемостью, особой эротической связанностью, бытовой, насущной необходимостью постоянного разрешения всех конфликтных ситуаций. Отметим, что стремление защитить идею гармоничного сосуществования хозяев и рабов приводит Фрейре к явной идеализации патриархальности как системы, уравновешивающей противоречия. Примерам жестокого обращения с рабами, систематического насилия исследователь противополагает образцы человечности и мягкости, хозяйственной доброты в отношении негров. Гармония и конфликтность в равных долях и составляют основу национального характера: национальная психология по Фрейре – это духовное воспроизведение бинарной структуры колониального поместья: «Сила и возможности бразильской культуры состоят в богатстве уравновешенных противоречий»7. Психологическое сосуществование бывшего хозяина и бывшего раба в современном бразильце, с точки зрения Фрейре, основано не на вражде (как в североамериканце), а на содружестве; эволюция национального характера должна стать развитием обеих его составляющих.

Заметим, что научная картина формирования и функционирования бразильского социума обрамляется в книге особым художественным, образным контекстом. Не случайно писатель Ж. Линс ду Регу, знавший Фрейре еще с юности, писал за месяц до выхода книги в свет: «История, написанная Жилберто Фрейре, – это скорее выражение самой жизни, чем чистой памяти. Это история с привкусом крови, человеческая более, чем научная... Чтобы стать истинной наша история нуждалась в поэте, ... она нашла его в лице Жилберто Фрейре»8.

Описывая начало португальской колонизации, заново пересматривая хроники освоения земли Св. Креста, исследователь создает альтернативный образ истории Бразилии. Воссоздавая гиперболизированную анормальность природного мира, Фрейре как бы изымает читателя из парадигмы историко-антропологического исследования, погружая его в область чистой поэзии. Земля Бразилии предстает во всей полноте ее грозной силы, а попытки ее освоения описываются в символике битвы. Характерно, что у Фрейре образ земли (порт. «terra»), символически прозрачно связанный с началом существенно женственным, сосуществует с образом «грунта» («solo»), началом вирильным. «Грунт» Бразилии – «суровый, неуступчивый, непроницаемый», вечный повстанец против дисциплинированного хозяйствования, непокорный, непригодный к освоению, в основном абсолютно бесплодный, он лишь кое-где превращается в «землю», расцветающую «красно-черными пятнами исключительного плодородия», напоминающую о возможности приложения к ней человеческих усилий9.

Андрогинной двойственности земли соответствует двойственный характер водной стихии. «Гигантские массы воды придавали величие земле, покрытой густыми зарослями. Они драматизировали землю»100, – пишет Фрейри. Водная стихия противоположна «правильности», культурному усилию, жизненной стабильности, смертоносна, полезны лишь малые реки. И все же именно водная стихия оказала особое влияние на формирование характера бразильцев. Разные реки как бы воспитывали разные грани национального характера, создавая два типа людей: борьба с великолепными Игуасу, Питангой, Катиндибой, через которую прошли бандейранты и миссионеры, сотворила тип колонизатора; малые реки Пирапама, Мундау, Параиба воспитали бразильского крестьянина и землевладельца. Впрочем, особый ритм жизни рек, речные разливы наложили общий отпечаток на характер бразильцев – с точки зрения Фрейри «бразилец, как река, способен бурно разливаться, но не конденсироваться»111.

Человек бразильский в итоге как бы срастается со своим миром, полностью уподобляется, подчиняется ему – таков финал поэтического подтекста книги. Подтекст этот как бы постоянно противоречит тексту: исследовательскому тезису о колонизаторском процессе европейского типа явно противостоит система образов человека, покоренного стихией мира бразильского. Характерно, что Фрейре (как прежде и Эуклидес да Кунья и Граса Аранья) основывает свою теорию на идее изоморфизма человека и земли бразильских, их полного соответствия друг другу. Позднее в статье «К вопросу о Сан Паульцах» Фрейре обосновывает необходимость введения нового критерия для исследования человека – экологический. Он подразумевает изучение всего комплекса взаимоотношений человеческого мира с окружающей его реальностью – с почвой, подпочвой, растительностью, водами, животным миром, минеральными особенностями того или иного региона. Человек, по Фрейре – это отражение Земли или «гения места». Место действия исторических событий вообще явно акцентировано в хронотопе исследований Фрейри; именно пространство наделяет образом «героев» реальной истории, порой как бы подчиняя себе логику самой этой истории.

Не случайно именно пространственная метафорика становится основанием описания специфики процесса культурообразования в Бразилии в статьях и лекциях 30–40-х гг. Ж. Фрейре, позднее вошедших в книгу «Проблемы бразильской антропологии» (1943). Развивая концепцию многомерности национального характера, ученый уделяет особое внимание проблеме культурного регионализма. Приоритетность регионалистского подхода при изучении бразильской культуры последовательно доказывается с помощью модели «культурного архипелага», созданной в статье «Континент и остров» (1942). Обращаясь к истокам бразильской истории, Фрейре указывает, что в процессе колонизации не было осуществлено последовательного освоение новой территории, но возникали своеобразные «острова» приложения культурных усилий, отдельные города, иезуитские коллегии, большие энженьо, «острова» конденсации и интенсификации колонизаторской энергии (Итамараке, Сан Висенте, Мараньяне, Пиратининге, Салвадоре, Рио де Жанейро, Варзеа до Капибарибе)122.

Дальнейшее развитие бразильской культуры идет по той же «островной» модели, «острова» культуры собираются в некое подобие куль­тур­но­го ар­хи­пе­ла­га, из ко­то­ро­го, в свою оче­редь вы­рас­та­ет ог­ром­ный «ост­ров-кон­ти­нент», именуемый Бра­зи­лия. Противоположность «кон­ти­нента» и «ост­рова» или кон­ти­нен­таль­ного и ост­ров­ного чув­ст­ва яв­ля­ют­ся, с точ­ки зре­ния Фрей­ри, од­ной из ар­хе­ти­пи­че­ских оп­по­зи­ций бра­зиль­ско­го на­цио­наль­но­го соз­на­ния, в со­от­вет­ст­вии с ко­то­рой вы­страи­ва­ет­ся вся сис­те­ма на­цио­наль­ной кар­ти­ны ми­ра. Кон­ти­нен­таль­ное чув­ст­во не­по­сред­ст­вен­но свя­за­но с ха­рак­тер­ной для всей Ла­тин­ской Аме­ри­ке тя­гой к «воль­но­му», ши­ро­ко­му не­ос­во­ен­но­му про­стран­ст­ву, с ге­рои­че­ским, ро­ман­ти­че­ским, аван­тюрным ду­хом пер­во­про­ход­цев. Кон­ти­нен­та­льность из­на­чаль­но ха­рак­те­ри­зу­ет­ся не­ко­то­рой психологической раз­бро­сан­но­стью, под­виж­но­стью. Однако, не­смот­ря на за­ло­жен­ный в по­ня­тие кон­ти­нен­таль­но­сти внут­рен­ний ди­на­мизм, кон­ти­нен­таль­ность есть стрем­ле­ние к дос­ти­же­ние не­ко­ей це­ло­ст­но­сти. Кон­ти­нент в сво­ем иде­аль­ном зна­че­нии свя­зан у Фрей­ри с по­ня­тия­ми гра­ни­цы, окон­ча­тель­но­сти, дос­ти­же­ния пол­но­ты сво­его «Я».

Метафорическая оппозиция «кон­ти­нента» и «ост­рова» яв­ляет­ся свое­об­раз­ным смы­сло­вым ядром це­лой сис­те­мы оп­по­зи­ций – пространственных, временных, психологических. «Континент» синонимичен го­ри­зон­тали, простору, про­тя­жен­ности, соответствует амери­ка­низму (americanidade), связан с по­верх­но­стным раз­ви­тием и с ини­циа­ти­вой, про­грессом вообще; в то же время континентальность означает уни­фи­ци­ро­ван­ность и стан­дар­ти­за­цию; человек «континентальный» не имеет «кор­ней» ­те­ряет свою ин­ди­ви­ду­аль­ность, прошлое во вре­мен­ном по­то­ке. «Континент» полезен и губителен объединяющим импульсом, ибо в континентальном исчезает внутреннее, личное начало. С «островной» парадигмой связаны глу­би­на, плот­ность, на­сы­щен­ность, связность жизненного рит­ма; со­хра­не­ние ценно­стей куль­тур-пра­ро­ди­тель­ниц (ин­дей­ской, ев­ро­пей­ской, африканской). Со­циально «остров» соответствует се­мей­ной осед­лости; «ост­ро­ви­тя­нин» как куль­тур­ный тип тя­го­теет к ар­хаи­ке, а «островное» мироощущение – это источник по­эти­че­ской глу­би­ны, фольк­лор­ной насыщен­но­сти, куль­тур­ной са­мо­быт­но­сти, ро­ман­ти­че­ско­го, живописного, оно да­ет ин­ди­ви­дуу­му ос­нов­ные бы­тий­ные цен­но­сти, именно с ним связан традиционализм, пер­со­на­ли­ст­ское, регионалистское на­ча­ло. Бра­зи­лия – ар­хи­пе­лаг в куль­тур­ном, социальном, ан­тро­по­логическом от­но­ше­нии, для национальной культуры «кон­ти­нент и ост­ров яв­ля­ют­ся та­ки­м противоречием, ко­то­рое Бра­зи­лия ли­бо смо­жет со­гла­со­вать и урав­но­ве­сить... ли­бо ока­же­т­ся в состоя­нии на­стоя­щей внутренней, пси­хо­ло­гической, культурной граждан­ской вой­ны133».

Ранняя культурология Ж. Фрейре представляет собой новый этап в развитии идеи национальной самобытности, которая выстраивается в трудах ученого на антитезе дисгармонии и гармонии, причем идея гармонии постоянно противополагается идее двойственности как основы бразильского мира (природного, социального, культурного), что обусловливает особое внутренне-полемичное напряжение концепции ученого. Исследования Фрейре, могут рассматриваться (в контексте эволюции национальной идеологии) как некое соединение модернистской концепции культурного многоязычия с идеями ХIX века. Рожденная эпохой романтизма, идея гармоничной синтетической культуры приобрела ко второй половине прошлого столетия функции своеобразного культурного мифа, идеальной цели культурного строительства. Теперь же, и в модернистской идеологии, и у Фрейре идеалом становится индивидуальная и культурная многомерность, однако, если модернисты стремились к познанию гармонии и дисгармонии, то Фрейре явно пытается сгладить противоречия, завершить культурное «многоголосия» в гипотетической гармонии.

Б.П.Нарумов

Соотношение языка, этноса и государственности на Иберийском полуострове

На Иберийском полуострове соотношение между языками, этносами и государственными образованиями характеризуется значительной асимметрией и динамичностью, обусловленной двумя антагонистическими тенденциями, которые действуют на протяжении многих веков: 1) дифференциация иберийских народов и 2) их взаимодействие, ведущее к возникновению национального единства высшего порядка. Этому соответствует и две основные политические тенденции: унитаризм и централизм, с одной стороны, и плюрализм и феодализм, с другой [Carretero y Jiménez 1980: 234, 246]

Если Португалия является гомогенным с лингвистической точки зрения государством, в котором представлена идеальная ситуация: один стандартный язык противопоставлен нескольким территориальным диалектам, то в Испании положение гораздо более сложное: из 17 автономных областей лишь немногие свободны от национально-языковых проблем. Ряд областей двуязычны: в Галисии галисийския язык разделяет официальный статус с испанским, тот же статус и у каталанского языка в Каталонии, Валенсии и на Балеарских островах и у баскского в Стране Басков. Астурийский в Астурии и арагонский в Арагоне лишены какого бы то ни было статуса, но в этих областях существуют движения в защиту местных языков, и прилагаются усилия к выработке языкового стандарта, пригодного для использования в средствах массовой информации и в системе образования. В долине Аран бытует аранский говор гасконского языка, положение которого нормализовано в законодательном порядке каталонским автономным правительством.

Российским социолингвистам Испания часто представляется как некая модель мирного разрешения национально-языковых проблем в условиях демократического общества, однако анализ языковых ситуаций в различных регионах Испании показывает, что ряд проблем пока не нашел удовлетворительного разрешения; вместе с тем можно наблюдать, насколько тесно связанными оказываются наука и идеология при разработке направлений национально-языковой политики.

Возрождение миноритарных языков в Испании не есть чисто филологическое, культурное или фольклорное движение, это некий социально-политический феномен, возникший на основе определенного рода националистических идеологий, поэтому в последние десятилетия нашего века наблюдается значительное усложнение соотношений между языком, этносом и государственностью.

Как пишет известный испанский лингвист А.Товар, в XVIII в. любой наблюдатель сказал бы, что на Иберийском п-ве есть всего два языка: испанский и португальский [Tovar 1968: 9]. Ныне же их не менее семи, если ограничиться романскими языками. Следует отметить, что отличительные черты южных диалектов испанского языка многими говорящими рассматриваются не просто как диалектные, а как отличительные черты южного варианта испанского языка, сосуществующего на равных основаниях с северным вариантом и связанного с определенным этносом и культурой (см. работу Carbonero Cano 1982: 79, в которой указывается на наличие сильного сознания у андалузцев).

Рассмотрим вначале языковую ситуацию в Галисии, где «спор о языке» разгорелся с особой силой в последние два десятилетия.

Необходимо подчеркнуть, что национально-языковая и культурная идентичность галисийцев никогда не подвергалась сомнению в испанском обществе; галисийцы представляют собой довольно компактный этнос, который в националистической идеологии выводится непосредственно из кельтизированных племен античной Галлеции. К тому же иммиграция в Галисию из других регионов всегда была незначительной, что способствовало большей сохранности местных говоров, чем, скажем, в Каталонии.

Несмотря на это, галисийский язык лишь изредка упоминается в руководстве по романскому языкознанию.

Для лучшего понимания взаимосвязей языков и этносов в современной Испании необходимо исходить из ситуации, сложившейся после вторжения арабов в 711 г. Это вторжение нарушило существовавший до того языковой континуум; на севере полуострова образовалось несколько христианских государств, каждое из которых первоначально самостоятельно вело борьбу с мусульманами. Однако Галисия, являя собой четко очертанную историческую область, с самого начала Реконкисты вела борьбу не сама, а в составе Астурийского королевства, позднее Астуро-леонского королевства, и в первой половине XI века она была присоединена к королевству Кастилия. Будучи формально отдельным королевством, она полностью потеряла свою независимость в конце XV века и вошла в состав объединенного испанского государства. Другое важное политическое событие, решительным образом повлиявшее на судьбу галисийского языка – формирование португальского графства на южной границе Галисии в X–XI вв. Это новое государственное образование отрезало Галисию от прямого участия в Реконкисте. Разделение Галисии и Португалии явилось чисто политическим событием и не имело под собой вначале никакой этнической или языковой базы. Поэтому и нынешняя государственная граница не совпадает с лингвистической; как известно, северные районы Португалии относятся к галисийскому диалектному ареалу. В процессе Реконкисты галисийские диалекты продвинулись на юг, смешались с мосарабским говорами и в конце концов породили современные португальские диалекты. В генетическом плане португальские диалекты производны от галисийских, поэтому известный галисийский филолог и писатель Р.Карбальо Калеро смог заявить в 1980 г.: «O portugués non é senon o galego que se fala en Portugal» [Carballo Calero 1980: 115].

Как бы там ни было, нельзя называть современный галисийский диалектом (или кодиалектом) португальского языка, как это часто происходит в работах по романскому языкознанию, которые следуют традиции португальского филолога Ж.Лейте де Вашконселуша: «El gallego, para un filólogo romántico, no es otra cosa que un dialecto arcaico del portugués fuertemente castellanizado» [Salvador 1987: 57]. Это неверно не только с генетической, но и с социолингвистической точки зрения, потому что португальские диалекты и стандартный португальский язык, с одной стороны, и галисийские диалекты, с другой, никогда не являлись и не являются компонентами единой социолингвистической ситуации; португальский литературный язык никогда не функционировал в качестве языка-крыши (мы используем здесь термин немецких романистов Dachspache) для галисийских диалектов.

Филологи-романисты постулируют существование единого галисийско-португальского языка примерно до середины XIV века. Действительно, язык поэзии был един, и им пользовались даже поэты за пределами Галисии и Португалии, но в прозе с самого начала существовали графические, грамматические и лексические различия, что дает нам основание говорить о существовании по крайней мере двух скрипт. В Португалии средневековая письменная традиция развивалась непрерывно, и ее результатом является современный литературный португальский язык, в Галисии же местная письменная традиция угасла к концу XV века, и в течение пяти веков письменным языком Галисии был испанский в силу известных политических обстоятельств. В сфере же устного общения галисийцы пользуются как испанским, так и галисийским, который развивался независимо от португальского и в значительной мере контаминировался с испанским, породив смешанные типы речи (кастрапо и чапуррао). Португалия и Галисия никогда не составляли коммуникативной общности, не образовывали единого коммуникативного пространства; у них нет общего языка, нет общей культуры и нет общей литературы (ср. обратную ситуацию в Молдавии и Румынии). Португальский народ трансформировался в отдельную нацию, а галисийский народ стал частью испанской нации, что и определило его билингвизм и бикультурализм.

В середине XIX века началось возрождение галисийской поэзии и прозы. В отличие от Каталонии, в тот период не были выработаны нормы стандартного языка, и писатели пользовались в своих произведениях говором родного села, прибегая также к смешению разных диалектных признаков. Тем не менее можно утверждать, что галисийские писатели XIX века и первой половины XX века заложили основы новой письменной традиции, ориентирующейся (и это очень важно) на современное состояние галисийских диалектов.

В начале 70-х гг. галисийские лингвисты, сотрудники Института галисийского языка при Университете г. Сантьяго-де-Компостела, воспользовались этой новой письменной традицией при разработке и кодификации норм галисийского стандартного языка. Какова идеология, лежащая в основе этих норм? Прежде всего лингвисты рассматривают галисийский как отдельный язык, независимый от португальского, но приобретший в ходе исторического развития ряд сходств с испанским; при нормировании галисийского они решили исходить из современного состояния галисийских говоров, очистив их от многочисленных испанизмов, вульгаризмов и псевдогалисизмов, чтобы создать такой стандартный язык, который был бы близок речи носителей любых галисийских говоров. В то же время стандартный язык должен быть таким, чтобы его можно было использовать во всех сферах формальной и неформальной, письменной и устной коммуникации. При этом лингвисты придерживались принципа дифференциации, то есть старались максимально отдалить новый «разрабатываемый язык» (нем. Ausbausprache, исп. lengua por elaboración) как от испанского, так и португальского, превращая его в настоящий «дистанцированный» в типологическом отношении язык (нем. Abstandsprache, исп. lengua por elaboración). (О терминах Abstandsprache, Dachsprache, активно используемых в романской сравнительной стандартологии и восходящих к работам Х.Клосса, см., например, работу Muljačic 1983.) С этой целью было предложено возвести в ранг нормативных многие черты разговорной речи. Подобную концепцию языкового строительства можно назвать демократической; ее сторонников называют также сепаратистами, поскольку в данном случае галисийский язык предстает как совершенно независимое от португальского языка языковое образование.

В 80-х годах норма, разработанная галисийскими лингвистами, стала официальной. У власти в Галисии долгие годы находится Народная партия; хоть это и не националистическая партия, но, преследуя определенные политические и экономические цели, она использует элементы националистической идеологии в ее умеренной форме, а поскольку в националистических доктринах язык всегда рассматривается как первейший отличительный признак нации, и финансовой поддержкой галисизации сфер общения, как официального, так и частного [Jardón 1993: 101].

В националистической идеологии автономия Галисии в рамках испанского государства рассматривается как способ самоопределения галисийской нации, которая отныне является не частью испанской нации, а самостоятельной сущностью; идеальным было бы достижение однозначного соотношения между нацией, национальной культурой и языком [Jardón 1993: 257]. А это означает преодоление ситуации билингвизма и бикультурализма галисийцев в пользу галисийского языка и культуры, что маловероятно в современных условиях, не говоря уже о том, что подобная национально-языковая политика может привести к очень опасным напряжениям в галисийском обществе, как и в испанском обществе в целом.

В Галисии существует другое течение националистической идеологии, хотя и менее значительное. Речь идет об идеологии реинтеграционизма, имеющей достаточно долгую традицию и берущей начало в трудах галисийского писателя и художника Альфонсо Кастелао – философа паниберизма. Центральный пункт этой идеологии – миф о вечной Иберии, о «естественном» иберийском государстве, едином и неделимом; его идеальным воплощением было готское королевство. Для реинтеграционистов отделение Португалии от Галисии и от Испании в целом – факт случайный и «неестественный», восемьсот лет раздельного существования двух государств – Галисии и Португалии – представляются как некая историческая аберрация, которую необходимо исправить путем объединения двух народов: «a lusofornia europeia Galiza-Portugal com hifen de lingua e cultura comun, sãon un mesmo povo e etnia, tronçado pela história que não devia ter sido» [Padrão 1991-1994: 134]. Поэтому и галисийский язык в его современном состоянии рассматривается как язык нечистый, загрязненный испанским, а значит непригодный выступать в качестве литературного языка галисийцев. По этой причине, а также с целью избежать возможного растворения галисийского языка в «языке-угнетателе», то есть испанском, реинтеграционисты предлагают считать недействительными восемьсот лет независимого существования галисийского языка и вернуть его в лоно средневековой галисийско-португальской письменной традиции; ставится задача вернуть галисийскому языку «его историю» [Carvalho Calero 1984: 26].

Бoльшая часть реинтеграционистов – сторонники создания письменного (а не устного) литературного галисийского языка с орфографией, максимально приближенной к португальской и средневековой орфографии. Подобный язык оказался бы оторванным от современной устной речи и использовался бы как письменный язык исключительно для формального общения, прежде всего как язык поэзии и прозы. Для реинтеграционистов важно не само возрождение местного языка, а его представление, по крайней мере на уровне письменного языка, как варианта галисийско-португальско-бразильской языковой системы, используемой для межнационального общения. Идеологи реинтеграционизма уверены, что галисийский язык в его современном, «испорченном» виде не может конкурировать с испанским и обречен на вымирание; следовательно, ему необходимо придать такой вид, чтобы он мог выйти на международную арену. Как мы уже отметили, основная цель реинтеграционистов, большей частью не лингвистов, а филологов, писателей и поэтов, – создание исключительно литературного языка; проблематичность его распространения среди различных слоев населения, ситуации диглоссии, которая может возникнуть после введения «галисийско-португальского» языка в систему образования и в СМИ – все это с презрением ими игнорируется как несущественное, хотя один из наиболее видных представителей этого течения Р.Карбальо (или Карвальо) Калеро утверждает с некоторой долей наивности: «se o galego se sente parte de umha comunidade lingüística de cento cinqüenta milhons de falantes, os pais dos miúdos que hoje se resistem a que os seus filhos aprendam galego, por considerarem isso umha pedra de tempo, teriam seguramente motivos para reconsiderar as suas opinions» [Carvalho Calero 1990: 44].

Другое течение реинтеграционистов, объединившихся в «Братства речи Галисии и Португалии», считает необходимым введение в Галисии португальского языка в качестве стандартного языка галисийцев и выступает за полную интеграцию двух культур. Некоторые португальские филологи и писатели (к ним принадлежал и видный португальский лингвист Р.Лапа) поддерживают это течение, используя чисто культурологическую аргументацию.

Языковую концепцию реинтеграционистов можно назвать аристократической, антидемократической. Она противоречит принципам эколингвистики, не позволяет максимально сохранить культурно-языковые ценности народа и по существу ведет к их утрате.

Ситуация в современной Галисии характеризуется распространением стандартного галисийского языка в различных сферах формальной коммуникации, в то время как в сфере повседневного общения галисийский язык продолжает терять свои позиции, уступая испанскому. Наблюдается ситуация «диглоссии наоборот», как характеризуют ее сами галисийские лингвисты. Галисийский язык, используемый в СМИ, в политической жизни, в сфере администрации, все более отдаляется от повседневной речи галисийцев, вырождаясь в некий политико-административный жаргон, вызывающий к себе отрицательное отношение у многих галисийцев. Получается парадоксальная ситуация: вначале местный язык возрождается как наиболее ярко выраженный маркер национальной самобытности, или идентичности, а затем этот же язык в значительной мере «денационализируется», втягиваясь в современные сферы коммуникации, и от него остается лишь фонетический и морфосинтаксический костяк.

Несмотря на языковую политику автономного правительства Галисии, испанский язык по-прежнему сохраняет прочные позиции, и галисийцы продолжают оставаться двуязычными. Хотя для галисийцев характерна высокая степень национального самосознания, а галисийский язык является наиболее важным маркером их идентичности, пример Галисии показывает нам отсутствие однозначного соответствия между языком и этносом: многие галисийцы не знают или знают плохо свой «родной» язык при всем положительном к нему отношении, в то же время испанский язык ни в коем случае не является для них иностранным, для многих из них это действительно родной язык.

Еще более ярким примером отсутствия однозначного соответствия между языком, этносом и государственностью является языковая ситуация в странах каталанского языка. Традиционно в романистике признается единство каталанского языка, несмотря на диалектные различия в Каталонии, Валенсии, на Балеарских островах (см. Martí i Castell 1988; 47). Но говорить о существовании единой каталанской нации нельзя, ибо ни в Средние века, ни в современную эпоху страны каталанского языка никогда не образовывали единого и независимого государства, а значит и не было политико-экономических предпосылок для формирования единой каталанской нации. И тем не менее особенности исторического развития, на которых здесь нет возможности останавливаться, обусловили то, что можно назвать культурно-языковым единством стран каталанского языка (ср. Sanchis Guarner 1980; 62), которые, в отличие от Галисии и Португалии, характеризуются постоянным культурным космосом и сотрудничеством литераторов, филологов и лингвистов как в прошлом, так и в настоящем. Хотя уже в Средние века появились дифференцированные наименования каталанского языка (валенсийский, мальоркинский и т.п.), во второй половине XIX века, в период каталанского возрождения, и в начале XX века филологам удалось сохранить единство языка и создать единую литературную норму с рядом региональных вариантов.

Несмотря на это, часть валенсийских интеллектуалов, основываясь на существовании Валенсийского королевства в Средние века и автономной области Валенсия в настоящее время, утверждает, что существует не только отдельная валенсийская нация, но и отдельный валенсийский язык. Как это обычно наблюдается в националистической среде, аргументы носят откровенно антинаучный характер и представляют собой прямую фальсификацию и мифологизацию истории (из последних «исследований», выполненных в духе эссенциалистского мифа о валенсийской нации, см. работу Gómez Bayarri 1991): извека существует валенсийская нация, основанная на дороманском этническом субстрате; этот этнос усвоил латынь в процессе романизации, затем латынь превратилась в мосарабский в период арабского завоевания, а в процессе Реконкисты этот мосарабский, якобы, испытал лишь некоторое влияние каталанского языка, пришедшего с севера, и породил современный валенсийский язык, испытавший в свою очередь влияние испанского. Как известно, в действительности все было наоборот: валенсийский не является непосредственным продолжением местной латыни и мосарабского, это продолжение именно северокаталанского, изменившегося в местных условиях, причем роль мосарабского субстрата до сих пор остается невыясненной [Sanchis Guarner 1980: 120].

Для Валенсии в целом характерен многовековой языковой дуализм, ведь в процессе Реконкисты она заселялась не только каталонцами, но и арагонцами. Еще более важной в этом отношении является массовая иммиграция испаноязычного населения после изгнания морисков в 1609 году [Soler 1977: 50, 67]. Интересно, что для валенсийских националистов двуязычие валенсийцев является сущностной характеристикой валенсийской нации, в то время как для собственно каталонских националистов идеология двуязычия означает гибель каталанского языка в его противостоянии испанскому. Хотя Каталония, как и Валенсия, двуязычна, что обусловлено всем предшествующим ходом исторического развития этой области в рамках Испанского государства, а не только иммиграцией большого количества рабочей силы из двух регионов Испании в последние десятилетия, каталанисты полагают, что каталанский язык в ситуации конфликта с более мощным испанским языком, в условиях двуязычия, выжить не может, а потому они выступают за полную языковую и культурную каталанизацию своей страны и стремятся достичь идеального соотношения: один язык – одна нация – одно государство (ср. Ninyoles 1977: 251: Una política lingüística democrática habrá de basarse en el concepto de áreas culturalmente homogéneas). Можно только себе представить, к каким осложнениям приведет последовательное применение «территориального принципа» языковой политики в автономных областях.

Возьмем другую автономную область: Арагон. В Верхнем Арагоне сохранились остатки арагонских говоров среди обитателей горных долин (около 40 тыс. человек). Они смотрят на свою речь не как на особый язык, а как на совокупность специальной лексики, связанной с традиционным способом хозяйствования. Однако и в Арагоне был создан свой языковой стандарт, используемый прежде всего в художественной литературе (детальный анализ арагонской ситуации см. в работе Born 1989). Арагон как историческая область есть чисто средневековое образование, без особого субстрата, следовательно, в данном случае перед нами литературный язык без соответствующего этноса (в крайнем случае можно говорить об особой этнической группе).

В автономной области Астурия носители астурийских говоров составляют треть населения (около 300 тыс. человек). Хотя и здесь создан свой языковой стандарт – астурийский язык, который постепенно проникает в СМИ и в систему образования (Born 1991), и в этом случае мы, разумеется, не можем говорить об астурийском языке как о единственном «коренном» (propio) языке Астурии и об астурийской нации как о единственном конститутивном элементе этой автономной области.

Рассуждая в общем плане и постулируя существование галисийской, каталанской, валенсийской, астурийской, баскской и т.д. наций, мы немедленно наталкиваемся на довольно неприятную проблему: если вычесть эти нации из общего населения Испании, как назвать остаток? Если это собственно испанская нация, то где она локализуется, в каком регионе? Или же мы должны рассматривать всех граждан Испании как одну нацию, но состоящую из различных национальностей? Последнее решение идет вразрез с мнением местных националистов, излюбленным делом которых является противопоставление собственной угнетенной нации нации-угнетателю, то есть Кастилии, не менее мифологизированной и мистифицированной, чем галисийская или валенсийская нация.

Известно, что в Испании сохраняется сильно выраженное региональное сознание. Суть проблемы в том, что есть регионы, где это сознание находит свое выражение не только в самобытной культуре, образе жизни, способе хозяйствования и т.п., но и в языке. А поскольку язык в дожившей до наших дней романтической традиции рассматривается как первейшая отличительная черта нации, то националистические движения используют это обстоятельство для постулирования существования особых наций в соответствующих регионах. Известно, что эти движения возникли прежде всего по политико-экономическим причинам, но националисты используют местный язык и культуру (часто мифологизируя их и деформируя местные традиции) для достижения каких-либо собственных целей. Я полагаю, что в нынешней Европе и в Европе будущей у националистической идеологии (равно как и у коммунистической, использующей элементы национализма) особых перспектив не имеется. Хотя в настоящее время много говорят о переходе от Европы государств к Европе регионов, следует отметить, что, во-первых, возрождение регионов не означает возобновление этногенеза. По этой причине очень опасно класть в основу возрождения местных языков и культур националистическую идеологию. Последствия такой политики мы можем наблюдать в Галисии: тратятся огромные средства для поддержания и расширения узуса галисийского языка в сферах формального общения, и в то же время этот язык все менее используется в повседневной жизни.

В отличие от некоторых лингвистов и филологов я не сторонник музеификации местных языков и культур и выступаю за их действительное возрождение и дальнейшее развитие, однако крайне нежелательно увязывать это возрождение с националистической политикой. Все граждане Испании – испанцы, но часть из них двуязычны; сохранить их билингвизм и бикультурализм в условиях общества массового потребления, не дать умереть местным языкам, не нарушая в то же время прав одноязычных граждан, – задача очень нелегкая, но если выбрать путь национализма, результаты могут оказаться крайне отрицательными.

Литература

Born J. Die Kodifizierung des Aragonesishen – Zur Problematik der Standardisierung von Minoritätensprachen (mit Anmerkungen zum Aranesischen) // Sprechen und Hören. Akten des 23. Linguistischen Kolloquiums, Berlin, 1988. Hgg. von. N.Reiter. – Tübingen, 1989.

Born J. Das Asturixche. Die Normierung eines iberoromanischen Idioms // Zum Stand der Kodifizierung romanischer Kleinsprachen. Hgg. von. W.Dahmen et al. – Tübingen, 1991.

Carballo Calero R. A fortuna histórica do galego // Problemática das linguas sen normalizar. Situación do galego e alternativas. – Ourense, 1980

Carbonero Cano R. El habla de Sevilla. – Sevilla, 1982.

Carretero y Jiménez A. Los pueblos de España. – México, 1980.

Carvalho Calero R. Letras galegas. – A Coruña, 1984

Carvalho Calero R. Do galego e da Galiza. – Barcelona, 1990.

Gómez Bayarri J.V. La transición del mundo musulmán al cristiano en el Reino de Valencia // Real Academia de Cultura Valenciana. Aula de humanidades y ciencias. Serie histórica, 8. 1991.

Jardón M. La «normalización lingüística», una anormalidad democrática. El caso gallego. –Madrid, 1993.

Martí i Castell J. Connotaciones i derivacions sociolingüístiques dels conceptes «llengua» i «dialecte» // Zeitschrift fur Katalanistik. 1. 1988.

Muljačic Z. Tipi di lingue in elaborazione romanze // Incontri linguistici. 7. 1983.

Ninyoles R. Cuatro idiomas para un estado. – Madrid, 1977.

Padrão J. A lusofonia galega é intelegível? Teses para a Descolonização Cultural e Linguística no Ocidente Europeu – Diálogo com lusófonos // Atas do Congresso internacional de língua, cultura e literatura lusófonas (Homenagem ao prof. E. Guerra da Cal). – Pontevedra – Braga, 1991–1994.

Salvador G. Lengua española y lenguas de España. – Barcelona, 1987.

Sanchis Guarner M. La llengua dels valencians. – Valencia, 1980.

Soler V. Les comarques de parla castellana: una qüestió oberta // Raons d'identitat del País Valencià. – Valencia, 1977.

Tovar A. Lo que sabemos de la lucha de lenguas en la Península Ibérica. – Madrid, 1968.

Ю.Л.Оболенская

Переводческая мысль в Испании ХII – ХVIII веков

Цель этой работы – попытаться восстановить историческую справедливость в отношении переводческой традиции, зародившейся на иберийском полуострове еще до создания там централизованного государства и формирования национального литературного языка. Дело в том, что современные испанские исследователи, среди которых такие авторитетные лингвисты, как Э.Лоренцо, Э.Косериу, В.Гарсиа Йебра, Х.С.Сантойо (составитель великолепных изданий – антологии и библиографии по теории, истории и критике перевода1), признавая былую славу испанских Школ Переводчиков ХI–ХIII веков и их вклад в развитие истории перевода и европейской цивилизации в целом, высказывают мнение о том, что переводческая традиция в Испании так и не сложилась, а о сколько-нибудь самостоятельных попытках теоретического осмысления переводческой практики можно говорить только начиная со второй трети ХХ века.

Когда в 70-е годы Э.Косериу вслед за английскими исследователями открыл для себя и испанцев первого национального теоретика перевода эпохи Возрождения Хуана Луиса Вивеса, он был весьма осторожен в оценке оригинальности концепции Вивеса2. А Х.С. Сантойо во вступительной статье к вышеупомянутой антологии четко обозначил свою позицию, озаглавив раздел, посвященный месту Испании в европейской истории перевода и переводоведческой традиции «Испанская ‘традиция’».

Однако сегодня вряд ли кто-нибудь решится оспаривать то, что переводческая деятельность интернациональных Школ переводчиков, объединявших ученых книжников из разных стран, во многом предопределила пути развития европейской переводческой традиции. Апогей деятельности этих центров перевода, ставших одновременно центрами распространения передовых научных знаний, приходится на ХIII век. Известны факты и документы, подтверждающие новаторский характер теоретической базы поистине беспрецедентной переводческой деятельности на полуострове. Подтверждением этому может служить цитата из письма 1199 года еврейского философа и переводчика Маймонида (родившегося в Кордове и эмигрировавшего в северную Африку), адресованного переводчику его книги «Наставник заблудших»:

Тому, кто, предпринимая перевод с одного языка на другой, намерен при переводе всякий раз лишь подменять какое-либо слово соответствующим ему словом, сохраняя построение описания и порядок слов в нем, придется изрядно потрудиться, в итоге получив перевод неверный и путаный. Этот путь неверен. Переводчик должен, прежде всего, прояснить ход мысли, затем выразить и растолковать ее таким образом, чтобы мысль эта была ясна и понятна на другом языке. Достичь этого порой можно лишь изменяя все предшествующее или следующее за словом, переводя одно слово несколькими или несколько – одним, объединив одни высказывания и выделив другие, дабы мысль стала абсолютно ясной и понятной, как если бы изначально была высказана на языке перевода.

Следующий мощный импульс развитию переводческой мысли в Испании дают выдающиеся испанские гуманисты ХVI века – Луис де Леон, Хуан де Вальдес и, в первую очередь, Хуан Луис Вивес, в трудах которого собственно и были заложены основы европейской переводческой традиции нового времени.

ХVIII век в Испании по праву считают веком перевода и переводчиков, именно в это время испанские литераторы и переводчики вплотную подошли к постановке и решению сложнейших проблем теории и практики перевода, тех самых вечных проблем перевода, о которых в Европе начнут спорить лишь столетие спустя. Оригинальные суждения испанских просветителей, таких, например, как А. де Капмани, Х.Кадальсо и Х.Гарсиа Мало, о переводе и по сей день не утратили своей актуальности.

Но... нет пророка в своем отечестве. Поэтому, переживая в последние два десятилетия эпоху бурного развития, теория перевода в Испании активно осваивает опыт сразу нескольких зарубежных школ, главным образом, немецкой, русской, североамериканской и французской, ошибочно полагая, что до середины ХХ века национальной переводческой школы и сложившейся переводческой традиции просто не существовало. Большинство испанских филологов в исследованиях, посвященных проблемам теории и истории перевода, сетуют на отсутствие национальной переводоведческой традиции и переводческой школы либо подчеркивают ее несамостоятельный характер, отмечая неразрывную связь испанской переводческой практики на ранних ее этапах с античной традицией, ее следование постулатам итальянских переводчиков и литераторов в эпоху Возрождения, а затем, вплоть до начала ХХ века – французской традиции, сложившейся в эпоху просвещения. Напрашивается вывод о том, что блистательная деятельность Школ переводчиков ХI–ХIII веков оценивается лишь как инструмент, обеспечивший выполнение сугубо прагматических задач – передачи и распространения передовых научных знаний, военных и технических достижений Востока в Западной Европе. Ну а в последующие века Испания лишь осваивала европейский опыт, так и не достигнув особых высот в переводческой практике и безнадежно отстав в попытках ее теоретизации.

Точкой отсчета самостоятельного пути в теории перевода современными испанскими исследователями признается широко известная работа Хосе Ортеги и Гассета «Нищета и блеск перевода».

Так ли это на самом деле? История переводов несомнено является важнейшей составляющей истории культуры тех стран, само геополитическое положение которых уготовило им роль мостов, связывающих цивилизации и культуры. Именно таким мостом между двумя мирами – Востока и Запада – стала Испания. Многонациональная страна, освоившая на протяжении своей истории множество культурных традиций, неизбежно должна иметь богатую и отличную от других стран (мононациональных или монокультурных) традицию переводческой деятельности, отраженную как в самой истории переводов, так и в развитии переводческой мысли.

История переводов начинается в Испании задолго до окончательного формирования национального языка: уже в V веке в монастырях осуществляются переводы с греческого на латынь, а с середины VIII века арабское завоевание приводит к необходимости переводов с арабского на латынь и с латыни на арабский.

К началу IХ века на иберийском полуострове складывается уникальная культурно-историческая ситуация: одновременно сосуществуют и успешно развиваются несколько культурных традиций – мусульманская (арабская), иудейская и христианская (европейская). Диалог (а точнее, триалог) между ними и более активное взаимопроникновение могли быть возможны при условии признания одного из трех языков: вульгарной латыни (позднее – староиспанского языка – romance), еврейского или арабского средством межнационального общения, однако этого не произошло. Мудрые арабы, избегая насильственной арабизации населения, прибегают к эффективному и вполне современному способу внедрения достижений своей национальной культуры и науки в инокультурную среду: они создают центры перевода, так называемые Школы переводчиков.

Само это название достаточно условно, речь идет о корпоративных образованиях, которые выработали до сих пор широко используемую модель организации деятельности профессиональных переводчиков через промежуточный перевод: когда арабский текст переводился переводчиком евреем на староиспанский, а переводчик христианин делал с него перевод на латынь. В Толедской школе переводчиков этот способ, пришедший из Багдада, обеспечивался работой творческих объединений с постоянным составом: так, кастильский христианин Гундисальво работал в паре с мусульманином Ибн Даудом, а Жерар Кремонский с Гальби.

Школы переводчиков изначально были интернациональны; в ХI–ХII веках массовое переселение мусульман и иудеев в долину Эбро привело к появлению там центров образования и культуры, и среди них немаловажную роль играли школы переводчиков в Туделе, Сарагосе, Памплоне, Тарасоне. В этих школах сотрудничали известные ученые и переводчики своего времени: мусульмане – Ибн Дауд, христиане – Хуан де Севилья, Доминго Гундисальво, евреи – Педро Альфонсо, Абрахам бар Хийя (Ийя) и иноземцы, приехавшие в Испанию из Европы, – Герман Далматинец, Жерар Кремонский и др. Они переводили, главным образом, научные (в современном понимании – естественно-научные и научно-технические) тексты с арабского на староиспанский, а затем на латынь, и теологические и философские тексты с греческого на арабский.

Особое значение в ХIII веке приобретает созданная в 1130 году Толедская школа. Ее деятельность достигает апогея в середине ХIII века, когда ею руководят епископ Раймундо Бургундский и король Альфонс Х Мудрый, по инициативе которого предпринимается известный перевод Библии на староиспанский (romance), получивший название Библия Альфонсина. Во-многом благодаря деятельности школ перевода Альфонсу Мудрому удалось осуществить достаточно амбициозные планы – приступить к выработке норм национального языка, обогащению и упорядочиванию его словаря и синтаксиса, поднять его на уровень языка учености, вытеснив, тем самым, латынь из научной прозы и документов. Это, кстати, позволило ему довести свои решения и суждения до большинства испанцев, а одновременно обозначило новую функцию перевода, постепенно становящегося средством осуществления массовой коммуникации.

Главный результат деятельности Школ переводчиков, сопровождавшейся необычайным расцветом национальной культуры, – распространение арабской науки в Европе, обмен духовными ценностями, создание образцов научной и деловой прозы на кастильском языке. Благодаря активной переводческой деятельности, создавшей условия для свободного диалога культур, Испания становится в ХIII веке духовным и интеллектуальным мостом между арабским и европейским мирами.

К сожалению, документальных подтверждений попыток осмысления природы и законов переводческой деятельности в эту эпоху сохранилось немного, но, может быть, именно тогда наметилась тенденция к сочетанию постулатов античности, сформулированных Цицероном, Квинтилианом и Св.Иеронимом, с идеями мусульманского авторитета – Хонейна бен Исаака. Многонациональное переводческое братство способствовало тому, что в ходе практической работы происходило взаимопроникновение и взаимовлияние средневековых канонов и нескольких этнокультурных традиций. Испанские ученые, литераторы, переводчики, в дальнейшем провозглашая необходимость непреложного следования правилам перевода, сформулированным авторитетами античности, сами того не подозревая, в неменьшей степени следовали и мусульманским канонам.

Сравним суждения о переводе из пролога Педро де Толедо к выполненному им в 1415 году переводу «Моисея Египетского», сочинению уже упомянутого философа Маймонида, с идеями, высказанными самим Маймонидом в процитированном мною письме 1199 г. Оправдываясь перед заказчиком перевода доном Гомесом Суаресом де Фигероа за неизбежные ошибки, вызванные тем, что его перевод не был прямым, а выполнялся с нескольких переводов-посредников, П. де Толедо почти дословно повторяет выводы Маймонида:

...Ende, segunt la costumbre, que a fazer de un vocablo dos e de dos vocablos uno, e de añader en algun logar, e menguar en otro, e en otro declarar, e en otro acortar, e en otro poner la razon vocablo tal cual esta, e mayormente de la mejor trasladacion, que es segunt yo e otros mas letrados es puesta e dada por muy mas notable. (А. P. 29)3

Характерная черта прологов к испанских переводам ХIV–ХV веков, выполненных выдающимися испанскими литераторами, – опора на авторитеты античности в оправдании избранного ими метода перевода.4

Первые относительно самостоятельные суждения о переводе мы находим в посвящении к переводу «Илиады», выполненному Хуаном де Меной в 1438 г., где переводчик весьма точно и поэтично определяет причину недостатков двойного искажения оригинала – сначала в латинском переводе, а затем в его собственном:

La cual obra a penas pudo toda la gramatica y avn eloquencia latina comprehender y en si recibir los heroycos cantares del vaticinante poeta Homero. Pues quanto mas hara el rudo y desierto romance. Acaescera por esta causa a la homerica yliada como a las dulces & sabrosas frutas en fin del verano, que a la primera agua se daña y a la segunda se pierden. (А. P. 35)

Не менее важны замечания Альфонсо де Картахены об особенностях подхода к переводу текстов различных жанров – научных (к которым он относит теологические и юридические) и художественных (de arte liberal). В своем введении к переводу «Риторики» Цицерона (1436) Картахена подчеркивает, что без глубокого знания описываемого в оригинале предмета переводчик обречен на неудачу. (А. P. 34–35)

Переводы ХV века были, как правило, заказными: монарх и другие именитые особы заказывали перевод определенного произведения известному писателю или поэту, знатоку родного языка. Однако отношение переводчиков к родному языку в ту пору еще резко отличалось от возрожденческой традиции защиты и прославления, поэтому и Хуан де Мена, и Педро Гонсалес де Мендоса в прологах к своим переводам Гомера, выполненным в 30-е годы ХV века, сетуют на несовершенство, «грубость» и поэтическую бедность кастильского в сравнении с греческим. Лишь сто лет спустя, в 1533 г., Дьего Грасиан, посвящая императору свой перевод Плутарха, говоря о недостатках своего перевода (кое-где он добавил разъяснения и «лишние» слова), все же воздает должное достоинствам кастильского:

Quise traduzirlos del Griego porq la traduciõ fuesse mas uerdadera: como porque la propiedad y manera de hablar de la lengua Griega responde mucho mejor a la Castellana que a otra ninguna. (А. P. 58)

Эпоха Возрождения создает новый социо-культурный контекст, который наряду с техническими достижениями и, в частности, распространением книгопечатания вызывает необходимость пересмотра критериев переводческого труда, заложенных античной классической традицией. В Испании эпоха Возрождения знаменует не только наступление Золотого Века литературы, но и зарождение европейской переводческой традиции нового времени, которое современные теоретики и историки перевода обычно связывают с немецким романтизмом и относят лишь к ХIХ веку.

Выдающимися переводчиками того времени стали такие блестящие писатели и поэты, как Грасиан, Боскан, Гарсиласо де ла Вега, Фрай Луис де Леон, своими переводами они способствовали обогащению родного языка и литературы новыми формами и художественными тропами. Переводчики перестают ощущать себя скромными копиистами оригинальных текстов и в своих переводах более или менее осознано нарушают правила, установленные ранее непререкаемыми авторитетами античности – Цицероном и Св.Иеронимом. В прологах к свои переводам эти писатели, рассуждая о природе перевода, приходят к оригинальным, еще неведомым Европе выводам и обобщениям, выходящим за рамки еще только предстоящего спора о преимуществах и недостатках вольного и буквалистского перевода, впервые выдвигая проблему передачи стиля оригинала и особенностей национальной культуры, отраженных в оригинальном произведении. Так, Хуан Боскан в посвящении к своему переводу «Придворного» Дж.Падовы (1534), критикуя скверные переводы, замечает, что:

...he miedo que según los términos de estas lenguas italiana y española y las costumbres de entreambas naciones son diferentes, no haya de quedar todavia algo que parezca menos bien en nuestro romance ... (А. Р. 59)

Диего Грасиана, пожалуй, можно считать первым серьезным критиком испанских непрямых переводов классических произведений. Вот что он пишет в 1548 г. в предисловии к изданию своего собственного перевода Плутарха по поводу удручающего качества уже существующих переводов:

...assi estan traduzidas en romance castellano las vidas de este mismo autor Plutarco que muy verdaderamente se podran llamar muertes o muertas, de la suerte que estan tan escuras y faltas y mentirjosas... por estar en muchas partes tan differentes de su original griego, quanto de blanco a prieto... (А. Р. 64)

Испанские переводчики тех лет почти единодушны в своем отношении к заимствованиям, а их позиция, кстати, вполне современная, наиболее полно и аргументированно изложена Педро Симоном де Абрилем в предисловии к его переводу аристотелевской «Этики» (1580). Здесь приводятся многочисленные примеры калек и заимствований из греческого, часть из которых уже вошла в узус, а право на существование в родном языке некоторых новых, таких, например, как Aristocracia, Monarquia, Oligarquia, Democracia автор отстаивает, ссылаясь на авторитет Марка Тулия, который в свою очередь ввел эти заимствования в латинский язык (см.: А. Р. 68–70).

Но даже среди этой блистательной когорты ренессансных литераторов особо выделяются два испанских гуманиста – Хуан Луис Вивес и Хуан де Вальдес, вся деятельность которых тесно связана с движением эразмистов5, а вклад в европейскую переводческую традицию поистине неоценим.

Трудно оценивать какое-либо явление, исключив его из общего культурно-исторического контекста эпохи, тем более принимая во внимание то, что ХVI век стал особым веком в истории переводов. Переводы начала века, содержащие неканонические трактовки религиозных и философских текстов, становились в то время крупнейшими событиями не только культурной, но и идейно-политической жизни Европы. Самым ярким тому подтверждением, без сомнения, служит перевод Библии Мартина Лютера. Переводы зачастую превращались в орудие идеологической борьбы, причем борьба за верность перевода смыслу и духу оригинала могла стоить переводчику жизни. Так, Этьен Доле, ученый-гуманист и переводчик Платона, в 1546 г. по приговору церковного суда был сожжен на костре за неканоническое истолкование реплики Сократа в одном из диалогов Платона.

По уже устоявшейся в теории перевода традиции считается, что именно эти переводчики стоят у истоков создания науки о переводе, а их программные работы – послание М.Лютера «Об искусстве переводить» (1540) и трактат Э.Доле «О способе хорошо переводить с одного языка на другой» (1540) – и заложили основы европейской переводческой традиции в целом.

Это утверждение представляется мне необоснованным и несправедливым, поскольку к моменту написания этих работ в Европе уже были широко известны труды Х.Л.Вивеса, содержащие новую трактовку проблем перевода. Это его трактаты «О душе и жизни» (De anima et vita), «О дисциплинах» (De disciplinas), и, прежде всего, объемный труд 1532 г. «Об основах красноречия» (De ratione Dicendi)6, который, по отзывам современников, пользовался особым успехом7; а в 1533 г. эта книга была издана по крайней мере дважды – в Лувене и Париже.

В трактате «О дисциплинах» Вивес впервые выдвигает идею о сопоставимости различных языков, при всем их разнообразии и несходстве. Там же он отмечает, что «все три искусства: грамматика, риторика и диалектика – порождены узусом, а не узус ими»,8 а узус, в свою очередь, отвечает определенным потребностям общества на определенном историческом этапе.

В связи с предметом нашего исследования наибольший интерес представляет ХII гл. III кн. «Об искусстве красноречия», целиком посвященная видам и способам перевода. Автор выделяет три вида (метода) перевода, в отличие от двух классических, предложенных и обоснованных еще Цицероном (а позднее несколько упрощенно истолкованных св. Иеронимом): дословный перевод и перевод, основанный на стремлении отразить «совокупность смысла и силу слов»9.

Описывая методы перевода, Вивес соотносит их с жанрами переводных текстов, выделяя следующие типы:

1) переводы, ориентированные на сохранение смысла (senso) оригинала;

2) переводы, ориентированные на сохранение формы оригинала (phrasis et dicto);

3) переводы, в которых одинаково важно сохранение и содержания и формы (et res et verba).

Для Вивеса лучший перевод – не абстракция, а лучший способ воспроизведения конкретного вида текста, а задачу переводчика он определяет как «перевод в соответствии с типом и смыслом текста», делая вывод о том, что даже разным частям одного и того же текста могут быть адекватны разные способы перевода. Сопровождая свою классификацию типов перевода подробной характеристикой каждого типа и оценкой их преимуществ и недостатков, Вивес не только развивает античную традицию, но и по сути предлагает новый функциональный подход и новую концепцию перевода, которые намного опережают грядущую полемику о буквалистском и вольном переводе. Подчеркну, что в широко известной статье Фридриха Шлейермахера «О различных методах перевода» (1813), (той самой, что сто лет спустя вдохновила Ортегу и Гассета на написание его статьи «Нищета и блеск перевода»), которую западные исследователи считают началом современной науки о переводе, затронутые Вивесом проблемы трактуются гораздо уже. Анализируя практически одни и те же типы переводных текстов, авторы приходят к разным выводам: Шлейермахер для передачи в переводе «духа» (т.е. стиля – Ю.О.) оригинала предлагает копировать его языковые особенности, не боясь нарушить нормы родного языка. Вивес при переводе художественных текстов отдает предпочтение описанному им третьему типу перевода, выдвигая при этом сразу несколько фундаментальных положений:

... los tropos y las figuras y los restantes adornos de la oración deben conservarse, hasta donde sea posible, en su integridad. Y si ello no lo pudieres hacer cómodamente, deben serles semejantes en brío y en decoro, en el grado que lo permita la lengua a que son vertidas y que ésta reproduce con la misma fuerza y donosura que la lengua original... Muy útil fuera a las lenguas, si los traductores diestros tuvieran la osadía, de conceder de cuando en cuando derecho de ciudadanía a tal o cual tropo o figura peregrina, mientras no anduviera demasiado lejos de sus usos y costumbres. Y aun también algunas veces seria conveniente, a imitación de la lengua primera, de la lengua madre, formar hábilmente algunas palabras por enriquecer la lengua posterior... (А. Р. 55)

Этот тип перевода, в котором, по словам Вивеса: «las cosas y las palabras se pesan en la balanza equilibrada» (Ibid.), соответствует современным представлениям об адекватном или эквивалентном переводе и его критериях. Предложенное Ф.Шлейермахером почти триста лет спустя выделение двух видов перевода – перевода-истолкования (специально-научного, с прагматическими целями) и перевода-искусства (художественного) – по сути дела было шагом назад по сравнению с трактовкой Вивеса. Несмотря на то, что и сам Вивес предложил такое же разграничение в самом названии главы, анализируемой нами книги – Versiones o interpretaciones, это разграничение оказывается «тесным» для автора, чьи выводы и обобщения охватывают гораздо более широкий круг понятий и проблем.

Для этой работы Вивеса характерно то, что каждое теоретическое положение иллюстрируется примерами удачного и неудачного перевода, в отличие от умозрительных выводов, предложенных Шлейермахером. Даже в общем сходные рассуждения авторов о проблемах перевода специальных (научных) текстов, требующих от переводчиков не только знания языка, но и предмета перевода, дополняются у Вивеса вполне современными замечаниями о необходимости знания терминологических соответствий и даже особенностей авторского использования того или иного термина. Важно и то, что Вивес отмечает, что выбор пути перевода – калькирования или заимствования – в значительной степени зависит от того, как освоение иностранного слова связано с освоением явления или предмета (res) данным языковым сообществом. И по сей день не утратили актуальности рассуждения Вивеса о путях передачи имен собственных в переводе, например, о невозможности перевода значимой основы имени, их подмены именами языка перевода, о необходимости учета устоявшейся традиции и роли языков-посредников, через которые имя попало в родной язык, его орфоэпических норм и т.д.

Большое внимание Вивес уделяет личности переводчика, подчеркивая значение его индивидуального вкуса, интуиции (инстинкта, – по Вивесу), он оставляет за переводчиком поэтического текста право соревноваться с автором оригинала для того, чтобы перевод производил на читателя то же впечатление, что и оригинал. Поражает поистине новаторский подход Вивеса к проблемам поэтического перевода: рассуждая о большей вольности поэтического перевода, автор выдвигает в качестве основного критерия оценки перевода не просто сохранение смысла и передачу особенностей авторской манеры, а сохранение целостности поэтического замысла и направленности произведения – sentetiae summa.

Даже этот краткий и поверхностный обзор основных положений работ Х.Л.Вивеса дает возможность сделать вывод об их исключительном и определяющем значении для развития европейской традиции, хотя новаторство концепции Вивеса так до конца и не было осознано его современниками, которые смогли оценить лишь практическую сторону его подхода. Работы валенсианского изгнанника, который, покинув страну в 1508 г., так и не решился вернуться, опасаясь преследований инквизиции100, были написаны на латыни и хорошо известны в Европе, а в Испании «открыты» только в эпоху просвещения, а затем вновь забыты до середины ХХ века.

Столь же печальна судьба удивительной книги другого гуманиста, такого же верного приверженца идей Эразма – Хуана де Вальдеса «Диалог о языке» (1535), изданной в Италии, куда Вальдес вынужден был бежать во время гонений на эразмистов. Эта книга исключительно важна и для современных исследователей в области истории и философии языка, теории перевода и сопоставительного языкознания. Но несмотря на то, что многие ее страницы посвящены проблемам перевода, она не представлена ни в одной из указанных испанских переводческих антологий. Положения этой работы развиваются в русле ренессансной традиции защиты и прославления родного языка, и все же не могут не поразить замечания автора об отражении в языке особенностей национального характера, о взаимодействии разговорного языка и языка литературы, о взаимовлиянии двух языков в процессе перевода. Подтверждением актуальности суждений автора может служить сравнение следующего его высказывания с известнейшим положением Р.Якобсона из его программной работы «О лингвистических аспектах перевода» (1966):

Y aun porque cada lengua tiene sus vocablos propios y sus propias maneras de decir, ya tanta dificultad en el traducir bien de una lengua en otra, lo cual yo no atribuyo a falta de la lengua en que se traduсe sino a la abundancia de aquella que se traduсe...

(Diálogo de la lengua. – Barcelona, 1973. Р. 128.) (Выделено мной – Ю.О.)

Языки различаются между собой главным образом в том, что в них не может быть не выражено, а не в том, что в них может быть выражено.

(Цит. по: Вопросы теории перевода в зарубежной лингвистике. – М., 1978. С. 22.)

Книга Вальдеса – блестящий образец жанра ренессансных диалогов, изобилующий новыми повествовательными приемами и яркими художественными образами. Она написана на великолепном испанском языке, и, без сомнения, является одной из вершин ренессансной филологии. Но в Испании эта работа обрела признание и известность только XVIII веке, когда испанские просветители осваивали национальное теоретическое наследие и воздали должное и Вивесу и Вальдесу. Так, Хосе де Варгас Понсе в 1793 г. в ярком обвинительном акте, предъявленном им плохим переводчикам – «Declaración contra los abusos introducidos en el castellano...» (Madrid, 1793), желая «пригвоздить» переводчиков, уродующих родной язык, ссылается на авторитет Вальдеса и приводит обширную цитату из его «Диалога о языке».

Книга Вальдеса появилась в год разгрома эразмизма в Испании. И хотя еще какое-то время страна остается относительно открытой для европейских гуманистических веяний, непримиримая борьба с реформаторством, начатая в 1547 г. под руководством Великого инквизитора Эрнандо де Вальдеса, вскоре заканчивается для Испании полной духовной изоляцией от Европы. Один за другим публикуются указатели запрещенных к изданию, хранению и чтению книг: в 1545, 1551 и 1558 гг. выходят наиболее обширные списки запрещенных авторов и изданий, начинаются систематические чистки библиотек с публичным сожжением книг111. В 1558 г. королевским указом запрещается выезд студентов и преподавателей за границу для учебы или работы, полностью запрещен ввоз какой-либо печатной продукции из-за рубежа.

Самоизоляция Испании означала как отказ от перевода современных произведений, так и от создания новых переводов классических или канонических церковных текстов. Наступает самая мрачная пора для испанской истории переводов. Но именно она связана с деятельностью выдающегося испанского поэта и переводчика Луиса де Леон. В 1561 г. он заканчивает перевод и комментарий «Песни Песней» Соломона с древнееврейского, причем значение этого события выходило за рамки лингвистической проблематики – это был вызов официальной церкви. И он был принят инквизицией, начавшей в 1571 г. пятилетний процесс над автором, во время которого известнейший в то время поэт, университетский преподаватель, мыслитель был заточен в тюрьму. В комментарии-разъяснении (declaración) к своему переводу, вызвавшем ярость инквизиции, помимо неканонических трактовок священного писания и критики уже освященных святой церковью переводов, содержатся поражающие своей новизной рассуждения автора о проблемах восприятия иноязычных текстов, в особенности текстов, созданных в отдаленные от читателя эпохи. В своем герменевтическом, в нашем современном понимании, анализе текста оригинала Луис де Леон по сути пытается воссоздать широкий культурно-исторический контекст произведения, без которого невозможна передача тех контекстов оригинала, которые были искажены в отвергнутых автором переводах. Рассуждая об особенностях национальных языков и художественных стилей, автор приходит к выводам об отражении в языке художественного произведения национального мышления, психологии, культурной традиции и литературных вкусов эпохи:

...cada lengua y cada gente tenga sus proriedades de hablar adonde la costumbre usada y recibida hace que sea primor y gentileza lo que en otras gentes parecería tosco: asi es de creer que todo esto, que ahora por su novedad y por ser ajeno de nuestro uso nos desagrada era todo bien hablar y toda la cortesía de aquel tiempo entre aquella gente.

(Prólogo de la traducción literal y declaración del libro de los Cantares de Solomón. – Madrid, 1950 P. 218–219)

В 1580 г., за год до смерти, в посвящении к сборнику своих стихов Фрай Луис де Леон словно подводит итог спорам писателей и переводчиков о мнимых недостатках испанского языка в сравнении с классическими – латынью и греческим:

Nuestra lengua recibe bien todo lo que se le encomienda y que no es dura ni pobre, como algunos dicen, sino de cera y abundante para los que la saben tratar.

(Poesías de Fray Luis de León. Dedicatoria a don Pedro Portocarrera. – Madrid, 1928. P. 55–56)

Фрай Луис де Леон своим комментарием открывает в середине ХVI века важную главу истории перевода, посвященную осмыслению предшествующего опыта и критики переводов. Сервантес в начале следующего века устами Дон Кихота критикует качество существующих переводов, прибегая к ставшему уже хрестоматийным сравнению перевода с изнанкой фламадского гобелена:

... el traducir de una lengua a otra... es como quien mira los tapices flamencos por el revés; que aunque se veen las figuras, son llenas de hilos que las escurecen, y no se veen con lisura y téz de la haz...

(Cap. LXII de la II parte)

Дон Кихот, рассуждая далее о переводах, в качестве удачных приводит в пример переводы двух современников Сервантеса. Любопытно, что один из них – Хуан де Хуареги, в своем письме-посвящении, предваряющем свой перевод «Аминты» Торквато Тассо 1607 г. (его-то и хвалит Дон Кихот), возможно, впервые высказывает идею о непереводимости художественного текста, которую герой Сервантеса лишь немного видоизменил. Хуареги, останавливаясь на некоторых лексических и синтаксических особенностях тосканского диалекта, трижды в небольшом письме подчеркивает невозможность передать их по-кастильски. (A., Р. 76)

Однако идеи непереводимости вскоре вытесняются заботами переводчиков о защите чистоты родного языка. Так, в 1613 г. Франсиско де ла Куеста осмеливается даже «поднять руку» на неуместные, с его точки зрения, заимствования из латыни (царицы языков – по Сервантесу) и, главным образом, латинские синтаксические кальки, «чуждые кастильскому» и столь часто употребляемые в переводах. (A., Р. 77)

Движение в защиту родного языка от влияния плохих переводов, прямым следствием которых становится порча кастильского, складывается в Испании задолго до века Просвещения, уравновешиваясь новыми представлениями о роли переводчика, возможно, впервые столь категорично провозглашенными в предисловии к переводу «Истории гражданских войн во Франции» (1660) писателем и поэтом Хосе Пельисером де Оссау у Товар:

...i se le deve casi Igual Gloria a la Tradución, de la que tiene el Traducido... (А., Р. 86)

В конце ХVII в. открывается новая страница истории переводов в Испании, выдвигаются новые критерии оценки переводов и самой переводческой деятельности. В этом отношении значительный интерес представляет глубоко аргументированный критический обзор испанских переводов, выполненных в ХVII веке, содержащийся в предисловии Матео Ибаньеса де Сеговия к переводу «Жизни и деяний Александра Великого» (1699), в котором автор, высоко оценивая французские переводы, выполненные просвещенными литераторами, резко критикует большинство опубликованных испанских переводов; причем М. де Сеговия, опираясь на принципы, предложенные еще Св. Иеронимом, сочетает их с новыми взглядами на литературный язык:

...todas las traducciones que hoy publican los nuestros, que no solo faltan á la debida proporcion y equivalencia de las voces, dexandose llevar de las estrañas; que muchas veces, ó no tienen en la propia la misma viveza, ó están recibidas en diverso sentido y significación, sino tambien de las frases y dialecto de la lengua que traducen, de que nace, que teniendole cada uno distinto, quedan tan asperas, deabridas, obscuras... que mas parecen abortos de estrangeras plumas, que partos de naturales ingenios. (A., Р. 94)

XVIII век стал для Испании веком перевода и переводчиков и одновременно веком «переводческой эпидемии», «переводческой чумы», по выражению известного писателя и переводчика с французского языка Хосе Франсиско де ла Исла. Важно отметить, что испанские просветители, признавая первостепенную роль перевода в распространении достижений европейской науки и культуры, обращают внимание и на то, какое влияние могут оказать эти переводы (как правило, довольно низкого качества) на родной язык.

Дело в том, что после запретов на зарубежные издания Испания в те годы активно наверстывает упущенное и по объему публикаций переводной литературы лидирует в Европе, становясь, по словам испанского поэта Хосе де Варгас и Понсе, нацией переводчиков. Переводится все: специально-научная и техническая литература, педагогическая и философская, политическая, религиозная и художественная. Переводы осуществляются главным образом с французского языка, который выступает в роли языка-посредника, вольно или невольно навязывая языку перевода свои законы жанра, критерии хорошего стиля, определенный набор средств художественной выразительности. Для просветителей достоинства переводимой литературы были неоспоримы, поэтому неслучайно то, что оценивая переводы, они равно сетуют на ущерб, наносимый плохими переводами как французскому первоисточнику, так и языку перевода.

Именно в эпоху просвещения впервые появляется литература по переводу, представленная в основном двумя жанрами: пособиями по переводу и критическими эссе. Первым испанским учебником по переводу стали «El arte de traducir el idioma frances al castellano» Антонио де Капмани (Madrid, 1776), среди наиболее ярких эссе выделим «Donde las dan se lo toman: Diálogo joco-serio sobre la traducción del «Arte Poetica» de Horacio» (1778) Томаса Ириарте, «Desengaño de malos traductores» (1786), псевдоним Арнольдо Филоноо, «Desengaño de malos desengañadores» Бернальдо Мариа де ла Кальсада (1787), «Ensayo de una biblioteca de traductores españoles» (1781). Хуана Антонио Пельисера, и, наконец, чрезвычайно яркая работа Хосе де Варгас Понсе, обличающая нерадивых переводчиков – «Declaración contra los abusos introducidos en el castellano...» (Madrid, 1793). В своих работах просветители ссылаются на неизвестные до тех пор в Испании творения Х.Л.Вивеса и Х.Вальдеса. Осваивая опыт французских переводчиков в осмыслении природы переводческой деятельности, испанские авторы закладывают и развивают переводческую традицию, определившую испанскую историю перевода на два века, вплоть до 30-х годов века ХХ.122 Критика переводов со страниц предисловий и комментариев к изданиям переводной литературы переходит на страницы художественных и публицистических произведений именитых авторов. Понять масштабы обрушившейся на Испанию помогает страстная речь героя гневной сатиры Х.Ф. де ла Ислы «История знаменитого проповедника Фрая Герундия из Кампасас» (1768). Ее пафос вполне передают следующие строки:

En los tiempos que corren, es desdichada la madre que no tiene un hijo traductor. Hay peste de traductores, porque casi todas las traducciones son una peste.

(Fray Gerundio de Campazas. – Espasa Calpe, Madrid. 1963. P. 160)

Томас Ириарте облекает критику переводов в поэтическую форму – его притча, символически названная «Шпага и вертел» (La espada y el asador) (1782) и посвященная двум типам переводчиков, завершается язвительным четверостишием:

Unos traducen obras celebradas,

y en asadores vuelven las espadas;

otros hay que traducen los peores,

y venden por espadas, asadores.

(Poesías. – Madrid, 1963. Р. 60)

Необходимость защиты родного языка, хвала удачным переводам, требование равно хорошо владеть языками оригинала и перевода – вот обязательные темы предисловий переводчиков к изданиям того времени. Неслучайно все эти вопросы затронуты в ХХIII письме выдающегося просветителя Бенито Херонимо Фейхоо его знаменитого произведения «Cartas Eruditas y Curiosas» (1759).

К середине века стало очевидно, что последствия переводческой чумы, к сожалению, поразившей не только просвещенное меньшинство и великосветское общество, но распространившейся и в народе, начали отражаться на литературном испанском языке. В своих «Письмах из Марокко» Хосе Кадальсо (1789) с горечью размышляет о причинах недооценки переводчиками возможностей родного языка и низкопоклонства перед французскими авторами, об ущербе, наносимом плохими переводчиками как переводным произведениям, так и кастильскому языку в целом. И причины, и следствия плохих переводов с исчерпывающей полнотой и ясностью изложены в письмах XLIX и L, поэтому позволим себе достаточно обширную цитату, свидетельствующую кроме того об оригинальности суждений автора:

¿Quien creyera que la lengua, tenida por mas hermosa de Europa dos siglos há, se vaya haciendo una de las menos apreciables? Tal es la priesa que se dan los Españoles á echarla á perder... Los franceses han hermoseado el suyo (idioma) al paso que los españoles han desfigurado el que tanto habían perfeccionado... Autores que han escrito en buen castellano, los españoles del día parece que han hecho asunto formal de humillar el lenguage de sus padres. Los Traductores é imitadores de los extrangeros son los que mas han lucido en esta empresa. Como no saben su propia lengua, porque no se dignan de tomarse el trabajo de estudiarla, quando se hallan con una hermosura en algun original francés, inglés ó italiano, amontonan galicismos, italianismos y anglicismos con lo cual consiguen lo siguiente:

1. Defrauden el original de su verdadero mérito, pues no dan la verdadera idea en la traducción.

2. Añaden al castellano mil frases impertinentes.

3. Lisongean al extrangero, haciéndole creer que la lengua española es subalterna á las otras.

4. Alucinan á muchos jóvenes españoles, disuadiéndolos del indispensable estudio de su lengua natural.

(Carta XLIX de las Cartas Marruecas. – Madrid, 1793. Р. 120)

В эпоху Просвещения складывается новое отношение к переводу, пересматривается его роль в обществе. Хосе Варгас Понсе в уже упомянутой работе «Declaración contra los abusos introducidos en el castellano...», рассуждая о последствиях «смертельного удара» (golpe mortal), нанесенного плохими переводчиками родному языку, замечает, что перевод, став профессией (oficio) стал одновременно

...un comercio, una manía, un furror, una epidemia, y una temeridad y avilantez. (А., Р. 134)

Вместе с тем, он отмечает важность перевода для современной ему Испании, духовная жизнь которой обновлялась, питаясь иностранными идеями.

Отношение просветителей к переводу характеризует ярко выраженная прагматическая и даже утилитарная направленность. Любопытно, что ими учитывалась и экономическая выгода от продажи переводных изданий, выполненных в Испании, избавляющих от необходимости закупки дорогостоящих изданий за границей. Следует отметить, что Фейхоо предполагал также возможность при выборе произведений для перевода установления идеологического контроля над религиозными сочинениями (затрудненного при продаже непереводных изданий) (см. «Cartas Eruditas y curiosas» – Carta XXIII).

Наметился и новый подход к решению собственно творческих задач, стоящих перед переводчиками, именно в это время на первый план выдвигается передача национального своеобразия и стиля оригинала. Так, в 1776 г. в насыщенном новыми, оригинальными идеями прологе к вышеупомянутому пособию по переводу с французского языка на испанский, А. де Капмани пишет о необходимости сохранения авторской физиономии и стиля (letra... y fisyonomía del autor). Автор предлагает при этом совершенно нефранцузский и свойственный скорее переводческой практике ХХ в. путь передачи оригинала:

...traductor poniéndose en lugar del autor, debe revestirse de sus sentimientos, haciéndose copiante sin parecerlo... y de intérprete pasa a compositor... (A., Р. 116)

Вслед за испанскими гуманистами Вивесом и Вальдесом именно Капмани подчеркивает необходимость верного отражения в переводе национальных обычаев, вкусов, особенностей географического и политического положения страны, справедливо полагая, что любой троп и средство художественной выразительности отражают своеобразие национального характера.

Важно отметить, что критика переводов в работах просветителей сочетается с опытом сопоставительного анализа переводов и оригинала. Такой анализ переводов Гомера предпринимает, например, Игнасио Гарсиа Мало во введении к своему переводу «Илиады» (Мадрид, 1788), где он, пожалуй, впервые в Европе выдвигает актуальную и по сей день идею о зависимости вида и характеристик перевода от его адресата. (A., Р. 125–127)

Хосе Кадальсо, в уже процитированных «Письмах из Марокко», рассуждая о жанровых характеристиках переводных текстов и зависящих от них способах перевода текста, формулирует тезис не менее актуальный для теории перевода нынешнего века – о несовпадении стилистических норм национальных языков:

Una frase, al parecer la misma, suele ser en la realidad muy diferente, porque en una lengua es sublime, en otra baxa y en otra media. (A., Р.130)

Кадальсо, кроме того, предлагает свой метод перевода художественного текста, почти теми же словами описанный в середине ХХ века блестящим русским переводчиком Н.Любимовым в книге «Перевод – искусство». Сравним опыт двух переводчиков, представляющих не только разные национальные школы перевода и культурные традиции, но и разделенных почти двумя столетиями:

El método que seguí fué este. Leía un párrafo del original con todo cuidado; procuraba tomarle el sentido preciso; lo meditaba mucho en mi mente; y luego me preguntaba á mí mismo: ¿si yo hubiese de poner en castellano la idea que me ha producido esta especie que he leido, cómo lo haría? Despues recapacitaba si algun Autor antiguo español habia dicho cosa que se le pareciese. Si me figuraba que sí, iba á leerlo, y tomaba todo lo que juzgaba ser análogo a lo que deseaba. Esta familiaridad con los españoles del siglo XVI, y algunos del XVII me sacó de muchos apuros... (А., Р. 130)

Когда я перевожу какого-либо автора, я всегда стараюсь найти ему некое, хотя бы приблизительное соответствие в русской литературе... Переводя того же «Дон Кихота» и ища наиболее точного эквивалента для некоторых повествовательных приемов Сервантеса, я уже с полным правом воспользовался повествовательными приемами, общими для целой эпохи в русской литературе (конец ХVIII – первая половина Х1Х века)... (Н.Любимов «Несгораемые слова». – М., 1983. С. 49–50)

Вклад просветителей в развитие национальной и европейской переводческой традиции столь же очевиден, сколь очевидна их преемственность гуманистической традиции и трудам Вивеса, Вальдеса и Луиса де Леон, на которые ссылаются большинство вышеупомянутых литераторов эпохи просвещения. Значит ли это, что в ХVIII веке традиция эта прерывается или от нее отрекаются последовавшие поколения испанских переводчиков и ученых? Нет, конечно. Но сменивший век Просвещения ХIХ век стал для Испании веком войн, социальных потрясений и экономических, политических и духовных кризисов, которые вновь привели к разрыву культурных связей с Европой и прежде всего Францией. Переводы и переводчики надолго оказываются невостребованными обществом.

30-е годы ХХ века, ставшие в Европе годами переводческого бума, в Испании сначала привели к активизации переводческой деятельности, вскоре по известным причинам почти полностью парализованной в течение сорока лет правления Ф.Франко. И вот с конца 70-х начинается испанский переводческий бум, Испания становится переводческой державой № 1, по данным ЮНЕСКО значительно опережая в начале 80-х годов ведущие мировые державы по объему публикаций переводной литературы133. Духовное возрождение страны, стремление познакомить читателей со всеми иностранными новинками вызывают колоссальный спрос на переводы и переводчиков, сопоставимый разве что с переводческим бумом эпохи Просвещения.

В 80-е годы в Испании начинает создаваться переводоведческая школа, и одной из первоочередных ее целей, без сомнения, должно стать осмысление национальной традиции, изучение истории перевода и переводческой мысли в Испании. И не только потому, что национальное наследие в этой области еще неизучено и неоценено, а, главное, потому что без прошлого нет будущего, именно об этом в 1911 году написал Х. Ортега и Гассет: Hay que recoger el «humus» histórico, la tradición: hay que reconstruir el pasado para afianzar el futuro.

Е.В.Огнева

Перестановка акцентов: от книги – к ее «антикниге» («Арфа и тень» Алехо Карпентьера и «Райские псы» Абеля Поссе)

Повестью «Арфа и тень» (1978) был завершен более чем полувековой творческий путь латиноамериканского классика Алехо Карпентьера, который умер в 1980 году. Но значение ее не только в той весомости «последнего слова», которую она таким образом обрела. В «Арфе и тени» впервые настойчиво прозвучали ноты, характерные для нового латиноамериканского романа рубежа 70-80-х годов.

История эволюции современной латиноамериканской прозы на протяжении почти двадцати лет, отделяющих нас от года публикации последней повести Карпентьера, позволяет по-новому осмыслить ее художественные особенности. Теперь видно, что «Арфа и тень» может рассматриваться как своего рода порог, отделяющий «новый латиноамериканский роман» 70-х годов от эстетических поисков и решений латиноамериканской прозы, связанных с культурным феноменом конца ХХ века.

В 70-е годы сложилась манера письма, демонстрирующая особый интерес Карпентьера к роли Слова чужой культуры в многоголосии латиноамериканского мира. Это связано с новым витком спирали, которую представляла собой разработка темы культурной само-идентификации в творчестве писателя. Надо отметить и то, что год смерти Карпентьера, 1980 – год выхода романа «Имя Розы» Умберто Эко. За ним последовал шквал споров о постмодернизме, поиск прецедентов, значительную часть которых находили как раз в творчестве латиноамериканских писателей. Один из самых известных постмодернистских романов Латинской Америки «Райские Псы» (1982) Абеля Поссе был прямо ориентирован на «Арфу и тень» Карпентьера.

Фигура Христофора Колумба, Великого Адмирала, ставшего героем «Арфы и тени», завораживала и притягивала Карпентьера более полувека. Ведь, в конечном счете, кем были родители писателя, он сам и практически все его герои? Открывателями Америки – каждый на свой лад. Образ человека, который сделал это первым, воссозданный в последнем произведении Карпентьера, приобретает поневоле эмблематическую яркость.

Был и еще один аспект образа Колумба, чрезвычайно притя-гательный для Карпентьера: Первооткрыватель как первый писатель, автор описания Америки. Именно в качестве первого писателя, «cronista», Колумб должен был столкнуться с проблемой называния вещей, дать имена невиданному, то есть сделать то, что и по сей день делает латиноамериканский писатель, вписывая свою действительность в универсальный контекст. Во-вторых, описывая новое, Колумб его так или иначе интерпретировал.

Повесть состоит из трех частей. В первой части речь идет о подготовке канонизации Колумба в 1869 г., в третьей – об отказе в канонизации Ватиканом. Средняя часть – воспоминания умирающего в Вальядолиде адмирала, его подготовка к исповеди и, в конечном счете, размышления о том, какой способ повествования для исповеди выбрать. Части, обрамляющие среднюю – попытки потомков дать интерпретацию того, о чем рассказал и умолчал в свое время Колумб, – то есть своеобразная интерпретация интерпретации.

Образ главного героя с самого начала помещается в широчайший культурно-исторический контекст. Прежде всего это связано с imago mundi молодого Христофора Колумба. Первое, что бросается в глаза, это, если так можно выразиться, особая, «полемическая», широта и красочность этой картины мира. Мир, с точки зрения Колумба, не есть непознаваемая целостность, а есть нечто незавершенное и полное чудес. Мир приемлется с удивлением и радостью. Главное условие взаимоотношений «человек–мир» – активное познание, преобразование и «доделование» его. Это – полемика не только с теми, кто увяз в прошлом, в ограничивающих познание средневековых догматах, но и с будущим. Колумб будто предчувствует, что его воззрениями заинтересуется некто, придерживающийся взглядов будущего Папы Пия IX.

Imago mundi строится на были – «слове» боцмана Якоба, повествующего о том, что «ultima Thule» вовсе не последний рубеж, «слове» Лейфа-Счастливчика в пересказе того же Якоба, «слове» Тосканелли, составившего карту. Но быль подкрепляется преданием. Imago mundi дополняется землями антиподов из античных трактатов, там бродит единорог из средневековых хроник, там пророчествует Сенека о том, что

Придут годы

И время настанет, когда Океан

Связь меж вещами оставит, и земли

Новый откроет моряк...

Новый откроет он мир, и перестанет тогда

Последним земли рубежом

Туле считаться.

Трезвое слово дополняется вдохновенными образами книг. И в сознании молодого мореплавателя оба слова равноправны. Колумб может спорить об особенностях того или иного чуда, но в принципе не отрицает ничего – чудесное вписывается в обыденное и существует наравне с ним. Поэтому стремление к берегам Индий есть не что иное, как жажда осуществления баснословного, воспринятого доверчиво и со всей серьезностью – та же страсть, что заставит более века спустя пустится в путь рыцаря из Ламанчи. Особенность интертекстуальности «Арфы и тени» в том, что в системе слова, которой оперирует
Колумб, «Дон Кихот» уже есть, как написан уже и «Романс о неверной жене» Лорки. Причем скрытые и явные цитаты (вопиющий анахронизм) воспринимаются не как фрагменты пастишей, но как формулы биографии Колумба.

Пастиш появляется, когда возникают и комментируются отрывки текста настоящего дневника Адмирала и его знаменитого письма Фердинанду и Изабелле. В отличие от многих интертекстуальных вклю-чений документ выделен в тексте курсивом. Но «создается» он прямо на наших глазах, обрастая экскурсами в то, как было «на самом деле», и, что самое интересное, – поисками нужного слова. Иначе говоря, документ включен в дискурс, запечатлевший творческие муки его составителя.

Реальный Колумб, историческое лицо, борясь за осуществление своей мечты, постоянно апеллировал к Слову. Вытекающие отсюда выводы и наблюдения Карпентьер сделал раньше историков и литературоведов. Жизнь Адмирала проходила в стихии диалога и даже многоголосия – этот модус стал объектом исследования сравнительно недавно, уже после выхода повести Карпентьера.1 Но Карпентьер не довольствуется воспроизведением этого многоголосия – он различает в нем жизнь в слове и игру словом.

Первое (быль и предание), как мы видели, формирует его imago mundi. Вторая помогает ему imago mundi переделывать и дополнять. Книги – Сенека и пророчества Исайи – в последнем случае не вдохно-вляют его мечтания, а дают повод для «агитации» сильных мира сего. Круг чтения служит для поиска авторитетов, ссылаясь на которые и жонглируя цитатами, Колумб заставляет Слово работать на себя, на осу-ществление своей цели. Все эпизоды, связанные с выбиванием денег на путешествие в Индии, напоминают пикареску.

Слово как орудие обольщения не исчерпывает весь арсенал плута. В нем есть еще слово убеждения – Писание, теряющее, впрочем, всю святость в устах Колумба, когда тот начинает опасаться, что некие миссионеры могли проникнуть в Индии раньше него по суше: «Слово, путешествующее с Востока, которое я должен обогнать... Если Матфей, и Марк, и Лука, и Иоанн ждут меня на ближнем берегу, я пропал» [3, с. 504]. И слово описания первого хрониста Индий, самое интересное для Карпентьера. Приступив к письму Изабелле и Фердинанду, адмирал оказывается в положении человека, «вынужденного именовать вещи, совершенно отличные от всех известных» [3, с. 508] – невиданные горы, странные травы и невероятных животных. Карпентьер подчерки-вает: его герой – не Адам, не избранник божий, но хитрец и плут, и потому опять он выбирает игру словом.

Колумб у берегов Нового Света, когда ему впервые не хватает слов, объясняет неизвестное через известное, американское через европейское. В «Арфе и тени» впервые такое обращение со словом, такая система уподоблений, аналогий и перевода определяется как фальсификация. «Реестр», «каталог» американской действительности, составленный плутом, не отражает облика новых земель. Адмирал сознательно искажает его, уподобляя горы – сицилийским, поля – кастильским, травы – андалузским.

Некорректное уподобление – еще полбеды. Герой Карпентьера осознанно приукрашивает то, что и само по себе прекрасно, исходя из практических соображений: обещает пряности и золото там, где ничто на них не указывает. Он искажает быль, апеллирует к преданию, сообщая, что нашел Земной Рай, окруженный сокровищами.

«Свой» Земной Рай Колумб локализует в пространстве, уже очерченном до него словом Страбона, Дунса Скотта и Беды Достопо-чтенного, подменяя быль (новое) преданием.

Колумб оказывается заложником парадокса: он открывает не те земли, которые хотел, но описывает их «языком «Одиссеи» и языком Книги Бытия» [3, с. 536], заранее предназначенным им для Индий. Он дополняет незавершенный мир, переделывая imago mundi своих современников, но хвалится тем, что реализовал «предопределенное»... Его деяния обретают для него смысл лишь тогда, когда они воплощаются в слове – когда для Изабеллы он станет «героем новой эпической поэмы» [3, с. 516]. А его героические усилия и великие открытия – ничто, ибо имели место в землях, которые неизвестны, не описаны и не могут быть себе представлены современниками.

Итак, деяние есть Деяние, лишь если оно становится материалом для рассказа, Слова, обращенного к потомкам – будь то эпическая поэма, песни слепцов, легенды, которые, как предвидит Колумб, о нем сложат, эпитафия на мраморе или рыцарский роман.

Слово на пергаменте, слово на мраморе – образы, символизи-рующие «вечное» вопреки «преходящему»

Собственная жизнь видится «из будущего», как отлитая в слове потомков, и потому лихорадочно подправляется. Адмиралу стыдно за недостойное его окружение, за авантюристов, сопровождавших его в плавании – а вдруг их ничтожество «сотрет его имя из хроник»! Поэтому редактируется материал для исповеди, где останется лишь то, что не стыдно высечь на мраморе.

Потому он и воскресает в атмосфере искаженной истории, подделанной правды – среди туристов в Ватикане, которые не представ-ляют себе иной исторической правды, чем та, что воссоздается путе-водителями. Само судилище проходит в атмосфере фарса. На разные чаши весов ложатся свидетельства «за» и «против» канонизации, цитаты из Бартоломе де лас Касаса, Розелли де Лорга, Мюссе, Вашингтона Ирвинга, Жюля Верна и Гюго. Карпентьер сталкивает противополож-ные мнения, взаимоисключающие суждения, составляет специфический сплав вымысла и документа, коллаж из тех самых источников, с кото-рыми работал при создании романа2, то есть ставит перед читателем ту же задачу, которая стояла перед ним самим. Стороны никак не могут прийти к согласию, ибо каждый новый довод «снимает» предыдущий и разрушает всю картину. К согласию прийти не удастся, показывает Карпентьер, раз у участников спора нет единой призмы, сквозь которую видится первооткрыватель. Каждый смотрит из своего времени. Кроме того, каждый имеет свое основание желать или не желать канонизации, и вступает в действие игра больших и малых целей, политических амбиций. Поразителен результат: истина под давлением всех этих обстоятельств оказывается не столь уж и важной.

Есть два способа обращения с историческим образом, по Карпентьеру: слепое, вековое преклонение перед традиционным куми-ром, и трезвый рационализм голых фактов. Но Карпентьеру ближе третий путь, не поддающаяся формулировке «поэзия деяния», которую не дано постичь историкам и судьям. Донести ее до потомков – гораздо более высокая заслуга, чем составить сухой перечень грехов и подвигов. Колумб, которому отказано в канонизации, приходит к этому интуитивно, разочаровываясь в «истории на мраморе».

В облике Первооткрывателя и Завоевателя Карпентьеру импонировала, прежде всего, страсть к познанию, стремление «раздвинуть стены коридора». Под какой бы маской ни скрывался Колумб, поэзия его деяний была именно в этом. И для судьбы Нового Света имело огромное значение, что его берега увидел человек, способный на поэтическое видение, способный оценить новые земли как «fabulosas», «maravillosas» и перенести на них вечную жажду осуществления баснословного, реализации мифа и утопии.

Непонимание, ложные интерпретации современников и потомков делают карпентьеровского Колумба трагической фигурой. В конечном итоге не остается ничего точного, осязаемого. За право назвать себя местом его рождения спорят два города, за право прослыть местом его погребения – несколько городов. Не осталось его портретов – осталось лишь Слово (дневник и письма) и результат Деяний: новый континент.

Светлых красок в «Арфе и тени» заметно меньше, чем в предшествующих произведениях. Карпентьеровский идеал, всегда мыслившийся как еще не сделанное нами, как действительность, которую предстоит «претворять», здесь бесповоротно отнесен в прошлое и заслонен образами упущенных возможностей. Для «Арфы и тени» характерен взгляд, «забегающий» из прошлого в будущее, предчувствующий будущее, чаще всего он появляется в словах типа «о нас напишут». Есть и корректирующий взгляд, обращенный из будущего в прошлое, он сопровождает Деяние Колумба. «И земля торопилась стать круглой» [3, с. 495]. Но больше нет того особого временного измерения – предполагаемого времени реализации утопий. Зато есть время, где предугадываются Слова грядущие и восстанавливаются извращаются Слова, сказанные в прошлом. Карпентьер в «Арфе и тени» вплотную подошел к постмодернистскому восприятию мира как царства слов. Подошел – и остановился у рубежа, который перешагнуть не мог. За этим рубежом уже начиналась зона «постистории», где слова и деяния были равноправны. Там его ирония, увлекательность его фабул, интертекстуальность и металитературная рефлексия преломлялись уже по другим законам. Карпентьер умер меньше, чем через год после выхода в свет своей последней книги – в 1980 году. Он немного не дожил до появления ее «антикниги», если воспользоваться известным образом Борхеса.

Эту «антикнигу» создал аргентинский писатель Абель Поссе, и ее сенсационный успех снискал ему лавры крупнейшего постмодерниста Латинской Америки. Может быть не очень корректно было бы назвать его роман «Райские псы» «дописанной» или «переписанной» «Арфой и тенью», но, тем не менее, его роман – Слово, ориентированное на Слово Карпентьера. Поссе взял ту же фабулу, вооружился той же иронией, использовал интертекстуальность, но придал повествованию новое качество.

«Уважаемый Алехо Карпентьер ошибается», – этот зачин, за которым следует сцена обольщения Изабеллой Колумба у Поссе, мог бы стать и эпиграфом, и лейтмотивом всей книги. При том, что задается такой ключ восприятия, оригинальное произведение аргентинского писателя – не просто парафраз и полемика. «Я иду за пределы истории, к метаистории, если угодно...», – заявляет Поссе, утверждая, что целью своей ставит поиски «трансдокументальной правды». «Я беру исторические факты, что-то намеренно искажая.» [1, с. 201-202].

«Открытие новых земель предстает у Поссе как изначально лишенное смысла деяние: Колумб не хотел открыть Индии, а искал Земной Рай; Фердинанд и Изабелла же боялись, как бы он не нашел Земного Рая. А найденный Земной Рай оказался скучным, ибо все блаженство, обещанное Словом, не имело смысла без зла, без дьявола, который для Карпентьера оставался лишь фигурой речи, химерой.

У Поссе химерична сама действительность без дьявола – он как бы провозглашает оппозицию «Дьявол еще не родился» знаменитому «Бог умер». Давно желанное предстает как давно известное, как «возвращение к истокам» – и эта карпентьеровская реминисценция обыгрывается Поссе. А с дьяволом, когда Эдем разрушают низменные человеческие страсти конкистадоров, действительность уже не нова, известна, описана – в ней все уже есть, и любое деяние есть повторение. И любое Слово есть повторение, любая идеология скомпроментирована и исчерпала себя.

По сравнению с повестью Карпентьера здесь происходит перестановка акцентов, принципиально меняющая смысл. На смену сомнения в Слове приходит его полная дискредитация. Одна за другой рушатся у Поссе утопии, не успев сформироваться. Страстные воззвания «ландскнехта Ульриха Ницша», откровения «викинга Сведенборга», исступленные проповеди Васселена, сбивчивые воспоминания Пруста – все это привозит в Новый Свет корабль Колумба, и все это оказывается равноценно, старо, никому не нужно.

Земной Рай превращается в скучный бордель. Образ «колумбова борделя» тоже вторичен – взят Поссе из «Весны Священной» того же Карпентьера. Карпентьеровское сомнение в достоверности Слова у Поссе доводится до предела, становится демонстративным неправдоподобием. В «Райских псах» пародийный модус карпентье-ровского повествования сам пародируется, возникает пародия второго порядка, игра зеркал, где теряется отражаемый объект.

И Старый, и Новый Свет в «Райских псах» располагаются на просторах постистории. Единственное, что должно упорядочить здесь хаос – стихия авторской иронии. Она призвана снять налет трагизма, которым неизбежно окрашивается парадокс: европейцы обрели искомый Рай, их встретили там как богов, но они разрушили его. Осмысление непреодолимости разрыва между человеческим и взыскуемым, божественным, как трагедии – не в природе постмодернизма, его мировоззренческой эпистемы.

«Это своего рода компенсация: некий даже максимализм в поругании постисторической «скуки» уравновешивается раблезианским осмеянием мироистории... Постмодернизм сеет не страх, не гнев, даже не действенное отчаяние, а то ощущение жизни, которое точнее всего выражается французским словом «резиньяция»», – справедливо отмечает Д. Затонский. [2, с. 278-283]

Роман «Райские псы» в сравнении позволил увидеть все принци-пиальные отличия творчества Карпентьера второй половины семиде-сятых годов от творчества постмодернистов – при всей близости эстети-ческого материала.

Время, где Гендель судит о Стравинском (у Карпентьера) не тож-дественно времени, где Колумб встречает «Мейфлауэр» (у Поссе). В первом случае – оба музыканта реальны, важны, значимы и сущи в мире творческих Деяний. Во втором – оба корабля плывут к лишенному смысла бытию, в мире, где о них все сказано, и призрачную цель их плавания к сфере Деяния отнести нельзя. С таким же успехом они могли бы встретить и «Летучий голландец».

У Карпентьера все имеет смысл – и деяния, и ошибки его Колум-ба – все соотносится с высшим смыслом истории. У Поссе царит постисторическая пресыщенность фактами и их нетрадиционными интерпретациями. Его игра со Словом, с голосами других книг и обра-зами других искусств, занимательная, подчас виртуозная, сама стано-вится своим высшим смыслом. В этом главнейшее отличие двух художе-ственных миров. Апелляция к Слову, «пересказ сюжетов», переводы историй и явлений на язык иных культур, создание цепочек образов, «предсказывающих» друг друга, у Карпентьера в «Арфе и тени» вновь, как и прежде, есть признак связи времен и нерасторжимой связи культурных контекстов человечества. И эта связь прочитывается лишь на фоне Истории, чьи масштабы трагически несоизмеримы со вре-менем, которое отпущено человеку.

Цитированная литература

1. Богомолова Н.А. Абель Поссе. Новые времена, новые лидеры. // В журн.: «Иностранная литература», № 10, 1991.

2. Затонский Д. Постмодернизм: гипотезы возникновения. // В журн.: «Иностранная литература», № 2, 1995.

3. Карпентьер А. Избранное. М., 1988.

М.П.Осипова

Переводы библейской «Песни Песней» и испанская духовная литература XVI века

Пожалуй, едва ли можно найти текст, вызвавший столько споров, дискуссий, недоразумений, злосчастных происшествий и трагических поворотов судьбы, сколько вызвала знаменитая библейская книга, в русском синодальном переводе получившая название «Книга Песни Песней Соломона». Текст Canticum Canticorum (el Cantar de los Cantares в испанском переводе) давно превратился в абсолютную константу европейского менталитета, европейского интертекста и европейской духовной традиции. «Не смотрите на меня, что я смугла» – фраза столь же известная, как и слова, открывающие Евангелие от Иоанна. Испанская литература, как светская, так и духовная, не составляет исключения из общего европейского правила: чувственные, полные удивительных образов библейские стихи тревожили, вдохновляли и поражали (не всегда приятно, о чем будет рассказано далее) клириков и мирян, сделавших эту главу Писания достоянием испанской лирики и прозы. Тем интереснее было бы проследить, каким образом текст «Песни Песней» вошел в общеиспанский культурный контекст, то есть как он преодолел расстояние, отделяющее латинскую Библию от литературы на национальном языке, кем были авторы, переложившие «Песню» на кастильский, и как сложились судьбы их произведений в наше время. Конечно, даже не переведенная на испанский «Песня Песней» в изложении Святого Иеронима оказывала огромное воздействие на умы слушателей и читателей, как тех, кто был настолько образован, чтобы читать ее по латыни, так и тех, кто вынужден был довольствоваться изложениями библейского текста в проповедях, компендиумах, случайных выдержках и духовных трактатах на испанском языке. Тем не менее, именно наличие перевода произведения, причем перевода известного и качественного, делает текст фактом культуры.

Поставленная задача немедленно ориентирует на исследование историко-культурной ситуации Испании XVI века, века Реформы, Контрреформы и расцвета духовной литературы. Именно тогда пишутся два важнейших произведения: перевод и комментарий к «Песни Песней» фрая Луиса де Леона и поэма «Духовная Песнь» (Cántico Espiritual) и комментарий к ней Святого Хуана де ла Крус.

Почему выбраны этот период и эти книги? Фрай Луис и фрай Хуан не были первыми, кто перевел библейский текст на родной язык, но именно их произведения вошли, что называется, в историю: огласка, скандальная известность, ненависть и восторги читателей и критиков гарантируют автору место в реестре тех, кого филологи называют «классиками национальной литературы». Однако названные выше тексты интересны не только как образец того, какими разными путями авторы попадают в издательские серии типа «Clásicos Españoles». Именно XVI век становится временем напряженнейших исканий в библеистике, теологических и филологических дискуссий вокруг Вульгаты. Поэтому не удивительно, что столь плодотворное для науки время породило такие значимые тексты.

Логично было бы рассмотреть оба произведения в их историко-культурном контексте, поскольку, не зная его, невозможно реконструировать их воздействие на литературу того времени.

Нужно сказать, что в XVI веке учение Лютера сообщило новый ракурс проблеме соотношения канонического текста Писания и комментирующей его глоссы Отцов и Учителей Церкви, традиционно формулируемой как Писание + Предание, Scriptura + Traditio. Для средневекового читателя текст Библии как таковой и сопровождающие его комментарии и глоссы – glosa marginalis или glosa interlinearis – составляли единое целое, хотя, безусловно, воспринимались как две различные формы его проявления. В эпоху Возрождения в библеистике становится чрезвычайно сильным гуманистическое течение: все большее внимание уделяется тексту Писания как таковому, его филологическому толкованию и проблеме отыскания знаменитой veritas hebraica, т.е. возращения к смыслам древнееврейского оригинала Ветхого Завета. Протестантские экзегеты не изобрели ни оппозицию Предания и Писания, ни необходимость перевода Библии на национальные языки, они лишь радикально решили проблемы, которые столько лет обсуждали гуманисты. «Изобретение и распространение печатного станка и труды гуманистов по изданию оригиналов библейских текстов навсегда изгнали из научного обихода путаницу средневековых глосс. В первой половине XVI века ни между католиками, ни между протестантами не наблюдается тенденции к идентификации Писания и Предания – обе стороны превозносят лозунг Scriptura sola»1. Тем не менее, во второй половине XVI века мнения католиков и мнения протестантов по данному вопросу расходятся все больше и больше, чему в немалой степени способствуют принятые на Трентском соборе решения.

Собор дал ответы на ряд сложных и мучительных вопросов: как относиться к тексту Вульгаты, в том числе и к допущенным Св. Иеронимом ошибкам и неточностям перевода? Как соотносить авторитет Писания и авторитет Предания? Следует ли осуществить новый латинский перевод Библии, более верный древнееврейскому оригиналу? Необходим ли перевод Библии на народный язык, на romance, и как такой перевод сможет повлиять на распространение ересей и доморощенных толкований Писания? Решение, принятое на Трентском соборе, было во многом компромиссным: «из стремления к согласию были равно канонизированы Писание и Предание как два разных источника вдохновения и как два разных источника Откровения»2. Кроме того, церковные иерархи канонизировали Вульгату Св. Иеронима, однако сошлись на том, что редактирование латинского перевода необходимо. Этот титанический труд лишь недавно увенчался успехом – с изданием Nova Vulgata. Что касается необходимости переводов на народные языки, то здесь мнения разошлись окончательно: итальянские и польские епископы согласились допустить к печати Библию на национальном языке, в то время как французские и испанские иерархи такую возможность отвергли совершенно. Испанский кардинал Пачеко на Трентском соборе занял непримиримую позицию, руководствуясь мнением известного францисканского доктора Альфонсо де Кастро, который в своем трактате «Adversus haereses» писал, что Библии на народном языке «суть третья причина ересей» (tertia haereseum parens et origo) и что «поскольку переводы священных книг на вульгарные языки приносят более вреда, чем чтение языческих философов, препятствование их появлению – деяние благоразумное, хоть и не существует прямого запрета на подобные переводы»3.

Итак, во второй половине XVI века ситуация с возможностями переводить Писание на кастильский складывалась следующим образом: подобные книги не поощрялись, хотя в самом факте перевода состава преступления не было, если он делался для личных нужд, а не для распространения или использования в учебных целях (например, для преподавания в Университете). Тем не менее, подобные книги не допускались к печати, о чем свидетельствуют Инквизиционные Индексы запрещенных книг 1554 и 1559 годов4. Главными жертвами такой политики оказались не еретики и враги католицизма, а пресловутые «широкие народные массы» и монахини, не знавшие латинского языка. Запрет на издание и чтение Библии по-испански практически лишил их возможности познакомиться с текстом Писания.

В такой наполненной событиями, слухами, рассказами о видениях и экстазах атмосфере и пишутся произведения фрая Луиса де Леона и Святого Хуана де ла Крус. Нужно сказать, что, обращаясь к одной и той же теме, два этих автора имели совершенно разные задачи и руководствовались абсолютно разными идеями.

Фрай Луис переводит «Песню» непосредственно с древнееврейского на кастильский, прозой, практически дословно следуя за оригиналом. Временами его перевод напоминает подстрочник (в случае перевода заклинательных формул, к примеру) и даже сохраняет в некоторых местах особенности синтаксиса оригинала: Beseme de besos de su boca, que buenos tus amores mas que el vino5. Такие особенности текста вполне отвечают принципам перевода, которыми руководствовался сам автор: фрай Луис считал необходимым переводить с древнееврейского слово в слово, сохраняя по возможности даже их количество во фразе: «…entiendo ser diferente el officio del que traslada mayormente escrituras de tanto peso, del que las explica y declara. el que treslada a de ser fiel y cabal, y si fuere posible contar las palabras para dar otras tanto y no mas, ny menos de la misma qualidad y condicion y variedad de significaciones que son y tienen las originales…»6.

Его комментарий – филологический, как он это неоднократно подчеркивает, именно филологический, преследующий своей целью разъяснять смысл сравнений и многозначных слов оригинала, а не смысл духовный – то есть теологический, раскрывающий аллегорический, моральный и анагогический смыслы образов Писания. Естественно, фрай Луис признает наличие подобных смыслов, однако они его не интересуют, хотя необходимая оговорка, помещенная в «Прологе», звучит очень почтительно и красноречиво: «Cosa sabida y confessada por todos es que enestos cantares. como en persona de Solomon y desu esposa la hija del rey de egipto: debaxo de amorosos requiebros, explica el Spiritu Sancto la encarnacion de Christo: y el entrañable amor que siempre tuuo a su iglesia: con otros misterios de gran secreto y de gran peso. Eneste sentido que es spiritual no tengo que tocar, que del ay escrittos grandes libros por personas santissimas y muy doctas, que ricos del mesmo espiritu que hablo eneste libro, entendieron gran parte de su secreto… Solamente trabajare en declarar la corteza de la letra asy llanamente como si eneste libro no vuiera otro mayor secreto del que muestran aquelas palabras desnudas y al parecer dichas y respondidas entre Solomon y su esposa…»7.

Святой Хуан де ла Крус создает свое поэтическое произведение скорее «по мотивам» библейского текста. Строго говоря, Cántico Espiritual переводом не является, но поэма связана с «Песней Песней» узами общего сюжета и образностью: Cántico Espiritual также строится как диалог между Возлюбленным и Возлюбленной (Amado y Amada), мы увидим в поэме и сравнение возлюбленного с оленем (como el ciervo huiste8), и призыв не тревожить возлюбленную (y no toquéis al muro, porque la esposa duerma más seguro), и призыв изловить «лисиц, лисенят, которые портят виноградники» (cogednos las raposas), и конечно – no quieras despreciarme, que, si color moreno en mí hallaste, ya bien puedes mirarme9. Однако литературная судьба поэмы сложилась как судьба вполне самостоятельного, не зависимого от «оригинала»-вдохновителя произведения. Тем не менее, существует предположение, что поэма Cántico Espiritual создавалась как некое краткое изложение библейской «Песни» для тех, кто не мог читать Писание на латинском языке: «Como otros libros religiosos del Siglo de Oro, o quizás de modo más profundo o más poético que otro cualquiera, el Cántico Espiritual constituye un compendio bíblico para las que por su condición de mujeres y de monjas no podían leer la Vulgata, la única versión de la Biblia entonces autorizada por la Iglesia.»100 Действительно, духовные книги того времени зачастую представляли собой самые настоящие библейские «дайджесты», более того, расцвет жанра духовного трактата в XVI веке отчасти связан с тем, что уже изданные переводы Библии на испанский были внесены в инквизиционный Индекс и многие читатели, не владевшие латинским языком, могли знакомиться с текстом Писания лишь по многочисленным духовным наставлениям и компендиумам. Однако гипотеза «Cántico»-»дайджеста» представляется достаточно спорной: Святой Хуан, конечно, прекрасно сознавал свой долг наставника и духовника, однако его интерес к «Песне Песней» носил гораздо более личный характер, нежели тот, что испытывает к тексту переводчик.

Как пишет сам Св. Хуан, «стихи сии (т.е. Cántico Espiritual – прим. М.О.) были сложены в любви и из любви, мистической премудростью полнящейся» (Por haberse, pues, estas canciones compuesto en amor de abundante inteligencia mística…). Поэма представляет собой, таким образом, образное претворение переживаний человека, пережившего мистический экстаз и встретившегося с Богом. Именно в таком смысле – духовном, мистическом – толкует образы поэмы и комментарий к Cántico Espiritual: как изображение любви между Богом и душой и той высшей награды, которую может получить человеческая природа в этом мире – мистического брака. Авторская задача Святого Хуана – дать более подробное наставление душам, которые стремятся достичь unio mystica, или, в терминологии испанских мистиков, unión divina. Впоследствии Св. Хуан, один из основателей кармелитской мистической школы (абсолютно каноничной и одобренной католической церковью), был признан Мистическим Учителем Церкви, однако в XVI веке его вдохновленная «Песней Песней» поэма была воспринята современниками отнюдь не однозначно.

Как становится ясно из вышесказанного, ни поэма Святого Хуана, ни комментированный перевод фрая Луиса не нарушают законодательных норм эпохи: в одном случае это изложение достаточно вольное, чтобы считаться переводом в собственном смысле слова, а во втором случае книга предназначалась не для распространения и не для использования в университетском курсе. Однако сложившаяся историко-культурная ситуация гарантировала обоим произведениям кривотолки и доносы в Инквизицию. Судьба этих текcтов складывалась трудно, хотя и по совершенно различным причинам.

В прологе к своему комментарию к «Песне Песней» фрай Луис де Леон указывает, что выполнил перевод и толкования по просьбе некоей кузины-монахини по имени Исабель Осорьо. Однако просьба кузины является для ученого-библеиста не более чем предлогом для увлекательного филологического эксперимента, призванного выявить пресловутую veritas hebraica библейского оригинала, и сопоставительного анализа древнееврейского текста и Вульгаты. Фрай Луис де Леон не упускает возможности указать на ошибки и неточности перевода Св. Иеронима: «Bañadas en leche, esto es, blancas como la leche, que es la color que más agrada en la paloma. Reposan sobre la llenura; quise traducir así para dar lugar a todas las diferencias de sentidos que los expositores e intérpretes imaginan aquí, quan libre está en la lengua original, donde puntualmente se dice por las mismas palabras. Algunos entienden aquí que la llenura debe ser agua, quales son los ríos grandes y estanques. Y de este parecer es San Gerónimo, y traslada que reposan junto a los ríos grandes y muy llenos; que es repetir sin necesidad lo mismo que acaba de decir, junto a los corrientes de las aguas. …Podríase decir que, por aquella palabra …mileoth, que, en lo que suena, significa llenura o henchimiento en algunos lugares de la Escriptura, por ella se explica lo que es acabado y perfecto, porque todo lo tal es lleno en su género, así que se podría decir que estar en la llenura las palomas, bañadas en leche, es decir que están del todo y perfectamente bañadas, esto es, que son perfectamente blancas, sin tener mancilla de otro color.»111

Фрай Луис следует здесь интеллектуальной моде XVI века, когда насмешки над ошибками Вульгаты, изучение древнееврейского языка и штудирование произведений еврейских (т.е. внецерковных) библеистов считались на гуманитарных факультетах Саламанки хорошим тоном и гарантировали известность и популярность среди студентов. Среди всего прочего они гарантировали еще и подозрительное отношение и вражду не столь удачливых коллег по факультету, в то время обычно выливавшуюся в инквизиционный процесс, – фрай Луис выступал то в роли обвиняемого, то в роли обвинителя в нескольких тяжбах подобного рода122. Однако главным источником опасности являлся сам текст: средневековые глоссы и комментарии, представлявшие смысл «Песни Песней» как аллегорию отношений Христа и Церкви, души и Бога, мистического экстаза, взаимодействия intellectus agens и intellectus materialis, переносили внимание читателя с чувственных и шокирующе эротичных образов на скрытый божественный смысл библейских стихов. Между тем, филологический эксперимент фрая Луиса де Леона должен был обнажить смысл той самой «кожуры слов» (corteza de la letra), которая создавала прямой смысл текста «Песни» – объяснения в земной и совершенно плотской любви. Недавно опубликованные материалы инквизиционного процесса над фраем Луисом, где среди обвинений фигурировали и несколько пунктов, связанных с его комментарием к «Песне Песней», содержат среди других документов и протокол разговора с фраем Висенте Эрнандесом, свидетельствовавшим в пользу обвинения (pareçio sin ser llamado y juro en forma de derecho – проще говоря, он представил донос в Святейший Трибунал). Этот доминиканец заявил следующее: «Preguntado qué siente de la dicha esposiçion (имеется в виду комментарий фрая Луиса де Леона к «Песне Песней» – прим. М.О.) si acaso la a leydo y pasado, Dixo que la avia leydo toda con el mayor cuidado que le fue posible y le pareçe que toda la esposiçion es una carta de amores sin ningun spiritu y casi nada difiere de los Amores de Ovidio y otros poetas…»133. Фрай Луис де Леон не остался в долгу, и ответил язвительнейшей отповедью, в которой намекнул и на ханжество обвинителя, и на его невежество: «Sino que a este testigo el oyr besos y abraços y pechos y ojos claros y otras palabras destas de que está lleno el texto y la glossa de aquel libro le escandalizó los sentidos, y lo que no echaba de ver quando lo leya en latin sy alguna vez lo leyó, le hirio el oydo por oyllo en romançe. …Ansi que a este el texto le offende, y yo ya que le puse en romançe no pude escusar de offendelle, porque no tenia otros vocablos con que romançar oscula, ubera, amica mea, fermosa mea, y lo semejante, sino diziendo besos, y pechos, y mi amada, y mi hermosa, y otras cosas asi, porque no sé otro romançe del que me enseñaron mis amas que es el que ordinariamente hablamos, que a saber el lenguaje secreto y artificioso con que este mi testigo y sus consortes suelen declarar sus conceptos usara de otros vocablos mas espirituales»144. Тем не менее, сам фрай Луис прекрасно сознавал, что текст «Песни Песней» воспринимается читателем по меньшей мере неоднозначно, о чем и сказал в «Прологе»: «…la lecion deste libro es dificultosa a todos, y peligrosa alos mancebos y alos que aun no estan muy adelantados en la virtud. porque en ninguna escritura se exprimio la pasion del amor con mas fuerça y sentido que enesta. y asy acerca delos hebreos. no tienen licencia para leer este libro y otros algunos dela ley los que fueren menores de quarenta años»155. Поэтому сетовать, что некоторые могут воспринять библейский текст в его переводе как откровенно любовные стихи, значило жаловаться на то, что огонь жжется, а вода мокрая, о чем фрая Луиса и предупредила Инквизиция, вынося оправдательный приговор166.

Что касается поэмы Cántico Espiritual Святого Хуана де ла Крус, то главной проблемой восприятия стали не сами чувственные образы, а их весьма необычное языковое оформление. Исследователи отмечают, что поэма испанского мистика сохранила характерные особенности древнееврейского оригинала, которые обычно не сохранялись ни при переводе, ни при стилизации: «San Juan… muestra una aguda sensibilidad justamente para ciertos elementos del epitalamio que los otros imitadores evaden o toman en cuenta a medias: la frecuente incoherencia verbal, la dislocación de los versículos carentes a menudo de ilación que los una; el fragmentarismo borroso de un argumento que nunca acabamos de comprender y que acaba en anticlímax; las frases nominales; los cambios abruptos del paisaje; el foco de atención oscilante entre el espacio amplio y el detalle mínimo…»177. Итак, Святой Хуан, также как и фрай Луис де Леон, предпочитает, к примеру, очень «дреевнееврейский» синтаксис: он опускает во фразе глаголы ser и estar, что было совершенно не характерно для языковой нормы той эпохи, и едва ли характерно для современного испанского: «Mi Amado las montañas, / los valles solitarios nemorosos, / las ínsulas extrañas, / los ríos sonorosos, / el silbo de los aires amorosos», «Nuestro lecho florido, / de cuevas de leones enlazado, / en púrpura tendido, / de paz edificado, / de mil escudos de oro coronado». В Вульгате узус колеблется между подстановкой отсутствующего в древнееврейском оригинале глагола и его опущением: «Ecce tu pulcher es, dilecte mi, et decorus! / Lectulus noster floridus» (I, 15)188. Любопытно, что Св. Хуан отражает в тексте своей поэмы все самые темные места библейского оригинала, окончательно не проясненные ни в Вульгате, ни в последующих переводах и толкованиях: в Cántico Espiritual появляются и загадочное «en uno de mis ojos te llagaste» («Vulnerasti cor meum in uno oculorum tuorum»)199, и, самое главное, совершенно непонятное «y pacerá el Amado entre las flores», строка, в которой Возлюбленному приписываются качества животного – он пасется среди травы. Любопытно, что в древнееврейском тексте это место (в Вульгате Dilectus meus mihi, et ego illi, / qui pascitur inter lilia (2, 16), в переводе фрая Луиса El Amado mío para mí, yo para él / que se apacienta entre las azuzenas200) может пониматься совершенно неоднозначно: как то, что Возлюбленный ест цветы; как то, что он пасется и ест что-то другое среди этих цветов; и, наконец, вариант, который предпочитали практически все западные экзегеты, даже гебраист фрай Луис де Леон – что Возлюбленный пасет своих овец среди цветов. Тем не менее, Святой Хуан, как и в остальных случаях, предпочитает самый темный для понимания, самый «семитский» и самый необычный для испанского слуха и западной эстетики вариант библейского текста. И самое любопытное здесь в том, что Святой Хуан де ла Крус, в отличие от фрая Луиса де Леона, не знал ни слова на древнееврейском и читал Библию только в переводе Св. Иеронима, и вообще был чужд гуманистическим модным веяниям и увлечениям. Созданное в столь необычной поэтической технике произведение было не понято современниками, благоговейно склонившимися перед заключенной в нем тайной мистического экстаза, и было «востребовано» лишь в XX веке, когда в поэтический обиход вошли ассоциативная алогичная метафора и символ, понимаемый как фигура тайного, обладающая бесконечным количеством осмыслений. Св. Хуан, таким образом, неожиданно оказался «современным» (в смысле современным нам) автором, немедленно вошедшим в моду, что обеспечила не только необычная поэтическая техника, но и своеобразие комментария к поэме, выполненного в манере, полностью не характерной для Европы XVI века, но очень близкой к арабским трактатам мистиков-суфиев211.

Судьба обоих рассмотренных произведений – поэмы знаменитого мистика и академического труда знаменитого филолога и писателя – настолько необычна и даже легендарна (если понимать под легендой весь шлейф исторических анекдотов, домыслов и высказываний по поводу), что заслуживает более подробного рассмотрения, способного выявить не только детали взаимодействия текстов и культуры эпохи их создания, но и достаточно извилистый путь, проделанный ими «внутри» культуры, которая то сближала, то разводила их, делая из них интеллектуальное лакомство для любопытствующего читателя или отбрасывая в нарушаемое лишь дотошным филологом академическое забвение.

А.Ю.Папченко

Некоторые социолингвистические аспекты функционирования андалузского диалекта испанского языка

Диалект является одной из форм существования языка наряду с литературным языком, просторечьем и др. Сфера функционирования диалекта, как и других форм существования языка, определяется многими факторами. Среди них решающее значение имеет наличие функционально-стилистической дифференциации. Самой развитой системой функциональных стилей обладает литературный язык, в то время как в диалекте она сведена к минимуму. Это обуславливает ограничение сферы употребления диалекта обиходно-бытовым общением. Необходимо учитывать однако, что ни диалект, ни остальные формы реализации языка не существуют изолированно, между ними происходит постоянная интерференция, при оценке которой точкой отсчета является письменно закрепленная норма литературного языка. Рассматривая диалект в отношении к норме, интерференцию между ними можно видеть в проникновении диалектизмов1 в те области языковой деятельности, в которых они в силу функциональных ограничений обычно не имеют доступа. Во многом подобная интерференция обусловлена действием социолингвистических факторов; таких как, например, социальная, общекультурная или другая опосредованная функция диалектизмов. Причины и формы проявления диалектных черт в различных областях языковой деятельности требуют изучения, так как всякое непрямое употребление любого языкового элемента свидетельствует об определенных тенденциях в языке.2

Рассматривая конкретные аспекты функционирования андалузского диалекта, необходимо учитывать специфику диалектальной картины испанского языка.3 Сильное влияние диалектного элемента в период формирования национального языка (прежде всего на словарный состав) определило существование современного испанского языка как «диалектного комплекса» (complejo dialectal). Этот факт значительно сужает область анализа функционирования андалузского диалекта, поскольку многие исторические диалектизмы были приняты нормой испанского языка. Процесс перехода лексических диалектизмов в разряд общеупотребительных слов продолжается в современном испанском языке, что способствует обогащению стандартного словарного запаса.

Помимо основной сферы функционирования андалузского диалекта – в устной речи для обслуживания ситуаций обиходно-бытового общения4 – кажется допустимым выделить некоторые области языковой деятельности, где в письменной форме могут реализовываться диалектные особенности: художественная литература, записи и обработки фольклорного материала (в частности, песенное творчество, обрядовая лексика и др.), язык прессы.

Видимо, самым распространенным, привычным и легко объяснимым является использование диалектных элементов в языке художественной литературы. Следует сразу отметить, что понятие «язык художественной литературы» указывает на конкретное использование языка (в первую очередь и главным образом литературной нормы) в определенных целях (художественное, идеологическое воздействие). Следовательно, язык художественной литературы является особой разновидностью литературного языка и имеет ряд специфических характеристик по отношению к нему.5 С целью большего эмоционального и художественного воздействия в язык художественной литературы могут быть включены различные языковые элементы, которые выделяются в потоке литературной речи как отступления от нормы. «Язык художественной литературы, опираясь в основном на нормы литературной речи, постоянно использует языковые пласты, лежащие вне ее: просторечие, архаизмы, неологизмы, еще не ставшие достоянием литературной нормы, диалектизмы, профессионализмы (...), жаргонные слова и т. д.»6 Таким образом, художественная литература--это одна из сфер языковой деятельности, в которой намеренно используются диалектизмы обычно как средство стилизации, речевой характеристики персонажей, создания местного колорита. Введение диалектизмов в художественный текст, особенно при характеристике персонажей, представляет интерес с точки зрения социолингвистики. М. Галеоте считает: «Así, la identificación o caracterización de un personaje por la exageración cómica de algún rasgo lingüístico suyo nos permite conocer la actitud sociolingüística subyacente.»7

Что касается непосредственно андалузского диалекта, то при рассмотрении его с точки зрения отражения в художественной литературе на испанском языке нужно учитывать дополнительную стилистическую и социальную нагрузку, которую предполагает упоминание реалий Андалузии. Традиционный уклад андалузской жизни в представлении испанца связан с достаточно четкими ассоциациями, что позволяет автору вызвать у читателя определенное восприятие художественного образа уже одним указанием на место действия. Этот обобщенный «народный миф» об Андалузии не во всем соответствует действительности, но, в целом, отражает многие типичные черты «андалузского характера». Способом передачи этого устоявшегося образа является, в первую очередь, воспроизведение особой манеры речи андалузсцев, то есть, имитация произношения и употребление некоторых слов характерных для андалузского диалекта. Используя подобную имитацию как литературный прием, автор художественного произведения сталкивается с проблемой графического отображения фонетических особенностей. Не существует никакой особой графической системы для передачи особенностей диалектного произношения, поэтому в литературе нет единообразия в буквенной интерпретации конкретных «андалузских» звуков. По этой же причине обычно ограничиваются отражением наиболее распространенных и типичных черт («ceceo»/ «seseo»; r/l ; выпадение согласных и другие, например, написание «zordao» вместо»soldado»).

Наиболее часты диалектизмы в литературной традиции костумбризма, всплеск которой в Испании приходится на конец XIX- начало XX века. К этому периоду можно отнести произведения таких авторов как Кристобаль де Кастро, Мигель де Кастро, Луис Беренгер, Мануель Барриос, Хосе Баррига Коронель и других.8

Немаловажна в этом отношении и роль театра, особенно так называемого «андалузского жанра» (género andaluz), который приобрел популярность в середине XIX века. Это в основном драматические произведения малого жанра сарсуэла (zarzuela), известная также как андалузская сарсуела (zarzuelita andaluza)) – короткие музыкальные комедии, героями которых часто становились андалузсцы благодаря своей славе острых на язык, веселых, но и хитрых и плутоватых людей. Серафин и Хоакин Альварес Кинтеро, Хавьер де Бургос, Лопес Пинильос и многие другие драматурги этого жанра выводят на сцену именно таких персонажей, одной из самых ярких характеристик которых является их речь.9 Речь эта в силу, как правило, низкого социального положения действующих лиц насыщена просторечными словами, хитанизмами, фонетическими вульгаризмами. «El teatro andaluz toma y al mismo tiempo potencia algunos típicos confundidores: el de la identificación de andalucismo léxico y gitanismo, y el de la igualación de las hablas andaluzas con las hablas vulgares, puesto que los personajes andaluces que se seleccionan proceden de los estratos más bajos de la sociedad.»100

Наиболее часто воспроизводятся следующие особенности произношения персонажей-андалузсцев:

– «seseo»/«ceceo»

– «yeísmo»

– смешение -r-/-l-

– аспирация начальной -h- латинского происхождения и финальной-s-

– выпадение согласных в интервокальном положении и на конце слова

Отдельно, видимо, следует рассматривать функционирование андалузского диалекта в поэзии, где он используется уже не для характеристики персонажа, а как средство создания образа лирического героя. Используя фонетические характеристики андалузского диалекта, автор добивается создания образов удивительной глубины и точности. В качестве иллюстрации можно привести отрывок из стихотворения Х. Р. Могера:111

Mare, me jeché arena zobre la quemaura

Te yamé, te yamé dejde er camino... Nunca

ejtuvo ejto tan zolo! Laj yama me comían,

Mare, y yo te yamaba, y tu nunca venía.

Благодаря особой выразительности и эмоциональной окрашенности диалектальной речи, к введению ее в поэтический текст с разными целями и с разным успехом прибегали многие художники, в том числе такие, как Гарсия Лорка, Хуан Рамон Хименес, Сальвадор Руеда и другие. Мануель Альвар отмечает, говоря о диалектальной поэзии: «...las hablas regionales – frencuentemente envilecidas – aportan una nota de pintoresquismo, de gráfica expresividad o de ambiente local a la obra de un humilde artesano lingüístico o a la creación sustancial de un hombre de genio.»122

Что касается другого аспекта функционирования дилекта, то нужно отметить, что диалект существует в устной форме, поэтому не имеет и не может иметь литературной традиции, но народное поэтическое начало, средством передачи которого является живой язык, находит свое отражение в «бесписьменной литературе», то есть в фольклоре. Андалузское фольклорное наследие чрезвычайно велико и разнообразно, было предпринято немало попыток собрать и издать хотя бы какую-то часть произведений устного и песенного народного творчества.

С начала XX века в Испании заметно возрос интерес к народным традициям и обрядам, а особенно к праздникам Андалузии. Благодаря своеобразию и красочности некоторых андалузских праздников (в частности, Страстная неделя (Semana Santa) и праздник весны (Feria de Abril) в Севилье, карнавал (Carnavales) в Кадисе, ромерия (romería) и т.д.), они привлекают большое количество зрителей, транслируются по радио и телевидению, находят отражение в прессе. Названия типичных атрибутов этих празднеств часто не имеют аналогов в нормированном испанском языке, что влечет их заимствование из диалекта для обозначения соответствующих явлений.

Особняком стоят такие общекультурные испанские явления как искусство «фламенко» и «тавромахия». Хотя ни одно из них не может быть названо собственно андалузским, несомненно влияние этого диалекта прежде всего на используемую в этих областях терминологию. Поскольку и фламенко и бои быков пользуются во всей Испании неизменным вниманием, специальная терминология – собственно андалусизмы или слова, фонетический облик которых определяется особенностями диалекта, – если и не переходят все в разряд нормализованной лексики, то, в большинстве своем, понятны и употребимы не только носителями андалузского диалекта. Оба культурных феномена являются общенациональным достоянием, освещаются в средствах массовой информации, по ним существует специальная литература. Таким образом, в данной сфере диалектизмы выступают уже в другой функции – терминологической – и их первичное графическое отображение – фонетическая запись диалектного произношения испанских или других слов – закрепилось за определенными лексическими единицами, имеющими узко профессиональное употребление.

Как видно из вышесказанного, средства массовой информации немало способствуют распространению диалектизмов (в основном лексических), которые появляются в изначально не свойственных диалектному употреблению ситуациях (например, специальная терминология, литературные произведения). При этом очень часто именно средства массовой информации, а из них – пресса, в первую очередь реагируют на необходимость обозначения новых реалий и, используя диалектально маркированную лексику, закрепляет за словом тот или иной способ произношения и, что важнее, написания (пресса).

Все приведенные выше случаи появления диалектизмов в художественной литературе, специальной терминологии, средствах массовой информации могут быть охарактеризованы как сознательное употребление диалектных форм в определенных целях. Существует, однако, еще один аспект проблемы взаимодействия диалекта и нормы, который, видимо, следует рассмотреть на примере специальных средств массовой информации, а именно: собственно андалузские теле- и радиоканалы и пресса.

Из данных специальных социологических опросов известно, что несмотря на положительную оценку собственной речевой деятельности значительной частью населения Андалузии, говорящие стремятся избежать диалектных черт в тех коммуникативных ситуациях, которые выходят за пределы обиходно-бытового общения. Теле- и радиопередачи андалузских каналов, ведущими и участниками которых, как правило, выступают носители андалузского диалекта, является одной из таких ситуаций. Тем не менее, из результатов исследования, проведенного на этих каналах (Canal Sur Satélite)133, видно, что приблизительно 30% участников передач не может избежать определенных черт диалектного произношения.

В случае периодической печати складывается иная ситуация, поскольку периодика, как и телевидение, радио, кино, почти мгновенно фиксирует языковые тенденции в норме и в узусе, но в письменной форме. Из всех периодических изданий самым показательным можно признать газету, так как она быстрее всего реагирует на события повседневной жизни, сохраняет отчасти непосредственность устной речи в силу необходимости усилить (сознательно или нет) степень воздействия на читателя и издается в сжатые сроки, что оставляет меньше времени на литературную обработку текста. Газетные тексты становятся, таким образом, своеобразным «источником «оперативной» лингвистической информации».144

Считается, что письменная речь гораздо более нормализованна, чем устная. Диалектальные различия, которые могут характеризовать устную форму речи в отдельных регионах на письме, как правило, стираются. Однако, например, журналист Фраго Гарсия, проведя подробное исследование языка испанской прессы, делает замечания о том, что ряд отклонений от нормы, встречающихся в андалузских периодических изданиях, может быть обусловлен характеристиками диалекта.155 Постановка такой проблемы вызывает интерес к проведению исследования подобного конкретного материала с целью выявления определенных тенденций отклонений от нормы в письменной речи и степени зависимости этих отклонений от особенностей андалузского диалекта.

А.В.Садиков

Хуан Луис Вивес – теоретик перевода

В ряде современных исследований, посвященных положению перевода в Испании в эпоху Возрождения (XIV-XVI вв.), а также и в период Золотого века испанской литературы (XVI-XVII вв.)1 отмечены два факта, как наиболее характерные для рассматриваемого периода: 1) перевод сыграл огромную роль в культурной истории страны, дав возможность всей читающей части испанского общества освоить основные достижения европейской словесности и дав испанским писателям и уже готовую и цельную систему эстетических ценностей, и ряд конкретных образцов для подражания, 2) серьезных теоретических исследований в области перевода в Испании того времени создано не было. Было множество весьма цветистых, разнообразных по форме, но сходных и равно неглубоких по содержанию рассуждений о достоинстве и недостоинстве различных языков, способах перевода и качествах идеального переводчика. Как правило, эти рассуждения были привязаны к случаю, не образуя логической последовательности и перемежаясь заметками, также общего характера, о достоинствах переводимого автора.

Есть однако одна мощная фигура, которая стоит особняком в испанской словесности описываемого нами периода – причем тогда, когда переводоведческие концепции в западноевропейских странах только начинали формироваться. Одна из первых таких концепций и принадлежала испанцу, и будь она должным образом воспринята и оценена, не исключено, что Испания одной из первых создала бы школу теоретического переводоведения и, возможно, преподавания перевода. Однако концепция, о которой мы говорим, на родине ее создателя продолжателей не имела; потенция осталась нереализованной, а человек, воплощавший ее, стал скорее деятелем общеевропейской, нежели испанской культуры. Речь идет о выдающемся мыслителе, педагоге и переводчике эпохи Возрождения Хуане Луисе Вивесе.

Хуан Луис Вивес родился в Валенсии в 1492 г.; в возрасте 17 лет уехал учиться в Париж, через три года переехал в Брюгге, а затем – вг. Лувен (в Нидерландах; сейчас – на территории Бельгии), где вскоре стал профессором католического университета. Позже – и до конца жизни – проживал в Брюгге, но подолгу бывал в Англии, преподавал в оксфордском университете и был воспитателем принцессы Марии, дочери короля Генриха VIII. На протяжении его сравнительно недолгой жизни (он умер 48 лет от роду, в 1540 г.) ему не раз поручали обучение и воспитание детей из знатных семейств. Причиной этого была и его ученость, и его широкая известность как педагога. В самом деле, он создал целую школу педагогики, в основу которой положил собственную концепцию целостного и гармоничного развития личности, подразумевавшую и овладение суммой знаний – естественнонаучных, исторических и филологических, и развития нравственных начал – любви и терпимости к ближнему, поиска взаимного согласия. Помимо прочего, он был горячим сторонником женского образования. В своих психолого-педагогических взглядах он выдвигал на первый план не общие рассуждения о божественной природе души, а стремление познать ее конкретные свойства, путем к чему должны были стать, по его мнению, опыт, наблюдение и эксперимент. Эта позиция, которую он подробно развил в своих трактатах («О душе и жизни», «О преподавании наук» и др.) заставляет многих современных нам ученых считать его отцом европейской эмпирической психологии.

Нас здесь, однако, интересует лишь один из аспектов многогранной деятельности Вивеса, а именно: развитые им переводоведческие взгляды, которые, повторим, стали единственной в Испании XIV-XVII веков более или менее комплексной и логичной концепцией перевода.

Эта концепция изложена Вивесом в XII главе 3-ей книги его обширного трактата «De ratione dicendi» («Об искусстве речи»), вышедшего в Брюгге в 1532 г. Глава называется «Versiones seu interpretationes», что можно было бы условно перевести «Переводы, или переложения» (условно потому, что в эпоху Вивеса переводческая терминология еще не установилась, и латинские слова versio и interpretatio, вынесенные им в заголовок, употреблялись как полные синонимы). Рассмотрим ее подробно, следуя испанскому переводу, выполненному Лоренсо Рибером2.

«Перевод, – начинает Вивес, – это передача слов одного языка другим, с сохранением смысла». И, не тратя места на риторические красоты, столь характерные для многих из его испанских современников, сразу же переходит к изложению своих постулатов, формулируемых также в не слишком характерной для испанца предельно рациональной и лаконичной манере. Первый его постулат, выражая его в современной нам терминологии, – это различие типов текста. «В одних переводах, – пишет он, принимается во внимание только смысл; в других – только выражение и его фигуры, как бывает, если кто-то попытается перевести на другой язык речи Демосфена или Марка Туллия <Цицерона>, или поэмы Гомера или Виргилия Маррона, воссоздавая со скрупулезной точностью личность и темперамент (букваль-но «лицо и окраску» – А.С.) этих великих авторов. Подобное упражнение – тяжкий труд для человека, не знающего, сколь много различий существует между языками, – ведь нет языка, столь богатого и разнообразного, который бы имел точные соответствия фигурам и оборотам другого, даже самого бедного и убогого ... Третий род перевода – это когда субстанция текста и слова пребывают в равновесии и соответствии, то есть когда слова добавляют силы и изящества смыслу, будь то каждое само по себе или же в составе всего сочинения».

Наметив эту триаду, Вивес сразу же переходит к рассуждению о способах перевода. «В тех переводах, – пишет он, – где внимание уделяется только смыслу, изложение должно быть свободным, и следует быть снисходительным к переводчику, если он опустит то, что не имеет отношения к смыслу, или добавит то, что может этот смысл прояснить. Фигуры и конструкции одного языка не должны быть выражены на другом, и меньше всего – то, что свойственно именно данному языку. Не могу понять, зачем нужно употреблять варваризм или солецизм когда это делается из одного лишь детского стремления воспроизвести смысл оригинала точно такими же словами что и в оригинале, как это делали некоторые в переводе Аристотеля и Священного Писания».

Следует еще несколько рассуждений, со ссылками на Аристотеля, Сенеку и Теодоро Гасу, одного из переводчиков Аристотеля, в подтверждение тезиса об относительной свободе переводчика в выборе средств для передачи точного смысла оригинала. «Однако, – оговаривается далее Вивес, – я не соглашусь с тем, чтобы какой-либо переводчик позволял себе эти столь удобные для него вольности, если прежде он не исследует серьезно свой предмет и не убедится, что он не заблуждается и что к своему делу приложил все необходимое усердие».

И далее автор трактата конкретизирует свои слова о необходимом усердии переводчика, указывая, по какому руслу должно прежде всего направляться это усердие. Перевод, считает он, абсолютно необходим во всех областях знания и жизни, если только он будет верен. А ложным он может быть по двум причинам: «или в силу незнания языков, или же незнания предмета, о котором идет речь». «Слова конечны, а вещи бесконечны», – пишет далее Вивес, повторяя известное изречение Аристотеля; у последнего (в трактате «О доводах софистов») эта мысль высказана в более развернутой форме: «имена и число возможных высказываний конечно, количество же вещей бесконечно; поэтому неизбежно, что одно и то же высказывание и одно и то же имя будут означать несколько разных вещей». «Поэтому, – продолжает Вивес, – многие обманываются подобием слов, которое называется синонимия». По нашему мнению, речь здесь идет не о синонимии, а – как и у Аристотеля – о многозначности слов и выражений любого языка; нам представляется, что Вивес пытается сформулировать на языке своего века свою интуитивную догадку об одном из главных источников трудности перевода – неопределенности любого текста, проистекающей из упомянутой многозначности и порождающей возможность множества равновероятных интерпретаций – А.С.). «А также и относительно предмета перевода, – продолжает Вивес, – обманываются невежественные переводчики и обманывают тех, кто им доверяет, как относительно слов и стиля текс-та, так и принципов, свойственных той или иной профессии или автору. Так вот мы видим, что некоторые весьма неудачно выполнили свое предназначение при переводе Аристотеля или Галена, унизив тем самым достоинство их творений, потому что не были достаточно знакомы с философией и медициной».

Рассуждениям Вивеса иногда не достает (рассматривая их, разумеется, с позиций нашего времени) логической стройности. Так, между только что приведенным и последующим рассуждениями философа нет никакого связующего звена, которое дало бы нам понять, о каком типе перевода теперь идет речь: слова автора можно с большей или меньшей долей вероятности отнести и ко второму, и к третьему из выделенных им типов, при том, что он только что говорил о первом (смысловом) типе. Отсутствие перехода, возможно, означает, что автор продолжает говорить о первом типе, но тогда он вступает в противоречие с самим собой. «В этих (? – А.С.) переводах, – пишет Вивес, – вещи и слова взвешиваются на точных весах; тропы и фигуры и прочие украшения речи должны быть сохранены, насколько это возможно, в целости. А если не сможешь этого сделать, то должно быть найдено им подобие по силе и достоинству – насколько это позволит язык перевода ... Очень полезно было бы для языков, если бы искусные переводчики брали бы на себя такую смелость – предоставлять время от времени права гражданства тому или иному причудливому тропу или фигуре, если они не слишком далеки от родных нравов и обычаев (и здесь, едва ли не впервые в послеантичной Европе, вновь возникает, в достаточно ясной формулировке, то, что можно было бы назвать «принципом Плиния» – А.С.). Также было бы иногда уместным, в подражание первому (исходному – А.С.) языку, языку-матери, умело создавать некие слова, дабы обогатить второй язык, язык-дочь, как говорят иные ...»

Однако во всем, напоминает Вивес, следует прежде всего быть осторожным и внимательным. «Есть смысловые переводы, в которых нужно очень основательно взвешивать каждое слово, и даже считать их, насколько это будет возможно – например, в тех труднейших и очень темных для понимания местах, которых столь много у Аристотеля и которые нужно оставлять таковыми на усмотрение читателя. Также уместна будет эта мера предосторожности в особо важных общественных и частных делах и в тайнах нашей Святой Религии. В этих случаях не должен переводящий навязывать свое суждение», – заключает Вивес, не замечая, что фактически только что выделил тип текстов – и, соответственно, перевода, который не укладывается в его тройственную классификацию, требуя к себе иного подхода, нежели просто смысловой, хотя и в этом типе текстов смысл играет важнейшую роль.

Дальнейшие рассуждения Вивеса касаются принципов перевода имен собственных. Он убежден, что их следует переводить по звучанию и никогда – на основе этимологического значения. «Не переводи Аристотель как Наилучшая цель, при том, что это именно то и значит, ни Платон как Широкий, ни Израиль как Замещающий». Имена, по мнению нашего автора, могут быть лишь слегка изменены – для приведения их в соответствие с произносительными нормами переводящего языка.

А второй принцип, регулирующий перевод собственных имен, по Вивесу, следующий: звуковая форма имени должна быть, с необходимой адаптацией, заимствована именно из языка перевода – а не из того третьего языка, в котором многие имена реально и возникли. Решающим началом в этой сфере является традиция. Для римлян название знаменитого города древности (по-русски «Карфагена) – Картаго, так оно и должно звучать, хотя по-гречески этот город называется Каркедона; традиционное римское название известного сицилийского города – Агригент, пусть таким и остается, хотя исконное греческое его имя – Акрагас. «Варварские имена собственные, происходящие из стран Востока и Полудня, пришли к римлянам через посредство греков; происходящие с Севера и Запада, пришли к грекам через посредство римлян. Так вот: римляне произносят на греческий манер те имена, коим греки их научили, а греки – на римский манер имена, усвоенные у римлян, лишь с легким отклонением в сторону своего произношения». Так же точно должны вести себя, по Вивесу, и новые европейские народы: испанцы и итальянцы, воспринимающие германские названия через французов, должны и произносить их на французский, а не германский лад. То же относится и к именам собственным, которыми изобилует Священное Писание: римская церковь унаследовала их греческую форму, засвидетельствованную в Септуагинте и воспринятую также латинской традицией; этому и надо следовать, а стараться воспроизводить их еврейское звучание значит для Вивеса «насиловать Природу».

В завершающей части статьи Вивес излагает свои взгляды на способы перевода – теперь уже ясно, что речь идет о переводе художественных произведений, хотя, следуя своим собственным принципам классификации текстов, он мог бы и уточнить, в интересах читателя, о каком типе исходного текста – и, соответственно, о каком из постулированных им трех способов перевода – идет речь. Так или иначе взгляды его, изложенные в этом разделе, настолько интересны, что заслуживают развернутой цитаты.

«Что же касается стиля, – пишет Вивес, – то или нужно следовать стилю автора, если в нем видны сила и энергия – как, например, если переводчик выбирает для своей работы «Золотого осла» Апулея и старается воспроизвести эту веселую и язвительную манеру речи, прекрасно соответствующей своей задаче смешить людей. Если же нет, то следуй самому себе, подчиняйся своему инстинкту – это твой самый верный вожатый, если ты должным образом выбрал свою цель. Если можешь, состязайся с оригиналом («принцип Тертуллиана» – А.С.) и верни лучшее произведение, нежели ты получил – что значит и лучше отвечающее своему предмету, и желаниям слушающих ... – но не так, как поступают некоторые, кто, повинуясь глупому тщеславию, безобразят речь чистую и ясную, исполненную чести и достоинства, всякими завитушками и выкрутасами и из простой и приятной уху делают ее тяжелой и нудной. А что уж сказать о тех, кто пятнает изысканную чистоту и блеск оригинала словами и фигурами темными по смыслу и дурного вкуса, не в силах совладать с пороком многословия, не зная чту есть скромность, являя полное отсутствие здравого смысла и полную же неосведомленность относительно природы и силы всякой речи. Наивны они, если думают, что их речь выиграет, если будет наполнена до отказа словами редкими, вычурными, вышедшими из употребления и забытыми за давностью лет».

«Поэзия должна переводиться с большей свободой, нежели проза, подчиняясь требованиям ритма. Да будет в ней позволено добавлять, опускать и изменять – да без ограничений, лишь бы остался сохранен общий строй поэтической мысли». Такими словами заканчивает Вивес свою главу об интересующем нас предмете, не определяя более эксплицитно принадлежность перевода поэзии к тому или иному из выделенных им типов перевода (или его существование как отдельного вида) и вообще оставляя у нас впечатление, что мог бы сказать и больше и более основательно развить те свои мысли, которые он набрасывает как бы пунктиром, оставляя многое, нуждающееся в дополнительном осмыслении, на усмотрение самого читателя.

Тем не менее, предстающие в таком лаконичном и не слишком стройном изложении мысли Вивеса весьма важны: они предвосхищают некоторые дальнейшие пути развития теории, реальное продвижение по которым началось гораздо – в том числе и на столетия – позже. Важна первая в истории, насколько нам известно, классификация типов перевода в зависимости от характера исходных текстов. Это направление получило должное развитие лишь во второй половине ХХ века – в том разделе переводоведения, которое ныне известно как прагматика перевода. Заслуживают интереса и дальнейшей дискуссии его соображения о подходе к проявлениям «неопре-деленности текста» и очерченные им границы необходимости дословного перевода. Несомненно вечными – и вечно дискуссионными – являются воскрешаемые им принципы, которые мы условно назвали «принципом Плиния» и «принципом Тертуллиана» и которые в той или иной форме будут неоднократно обсуждаться в Европе на протяжении последующих веков. И наконец, для практики и преподавания перевода важна была впервые (опять-таки насколько нам известно) предпринятая Вивесом попытка нормирования практики перевода собственных имен – при том что, конечно, картина здесь с современной точки зрения выглядит сложнее, нежели она представала исследователю в первой половине XVI века.

Таковы, в основных своих чертах переводческие воззрения Хуана Луиса Вивеса. Как мы уже отмечали в начале данного раздела, философские и педагогические труды этого выдающегося ученого были хорошо известны в Европе XVI и последующих веков. Мы не знаем, получили ли подобный же резонанс его переводоведческие взгляды: с одной стороны, им можно найти много аналогий в возникавшей в то время в Европе системе воззрений на перевод, а с другой – имя Вивеса не упоминается в известных нам трудах о переводе ни современной ему, ни последующих эпох – вплоть до ХХ века. Несомненно и то, что в своей родной стране он был надолго и незаслуженно забыт. И, как пишет Эухенио Косериу в своей статье «Вивес и проблема перевода»3, «уже с историко-культурной точки зрения этот факт не может не удивлять – если вспомнить о том, что идеи Вивеса, благодаря многочисленным изданиям его работ, широко распространились в странах Западной Европы и, конечно же, немало способствовали формированию ренессансного и постренессансного сознания в соответствующей области знаний. Но незнание его работ достойно сожаления и с точки зрения той самостоятельной ценности, которую имеет теория перевода Вивеса ... поскольку эта теория, вполне вероятно, является первой, не ограничивающейся формулировкой общих норм и принципов перевода, или оправданием определенной практики последнего, но намечает, устанавливает и последовательно проводит определенную дифференциацию, отражающую и проблематику перевода, и его практику».

Сантана Аррибас Андрес

О некоторых аспектах обучения переводу юридических и административных текстов

Нет необходимости лишний раз напоминать какую важную часть каждого языка составляют юридическая и административная лексика. В случае с испанским языком, также как и с большинством западноевропейских языков, язык юридических и административных текстов имеет очень большое историческое и функциональное значение: с одной стороны, первым возникшим письменным стилем считается официальный стиль, на базе которого оформился и развился литературный испанский язык; с другой стороны, язык юридических и административных текстов сделал и продолжает делать возможными официальные отношения в обществе, обеспечивает связь между органами власти и населением, организациями, общественными объединениями, делает возможными политические, экономические и культурные связи между разными государствами.

Нравится это или нет нашим государственным бюрократам, но Россия и Испания в последние годы очень сильно сблизились, материализуя в реальности, и без всякой возможности поворота назад, тот духовный союз, который уже существовал между нашими народами; и это – вопреки географической отдаленности наших стран и конфессиональным различиям, или даже противоречиям, существующим между православием и католицизмом. Здесь достаточно привести слова знаменитого русского композитора Михаила Ивановича Глинки, который, вернувшись из поездки по Испании, сказал, что единственное в мире, с чем можно было бы сравнить русскую душу, это испанское фламенко. Как я вам говорил, в последнее время между Россией и Испанией, кроме духовных связей, очень большое развитие получили непосредственные контакты между нашими гражданами, в основном из-за хлынувшего в Испанию потока россиян, многие из которых выбрали ее в качестве своего места жительства.

Исходя из этого, вы можете представить себе количество новой официальной документации, которая появилась в связи с подобным расширением гуманитарных связей (личных, коммерческих и т.д.). В качестве примера: только для того, чтобы оформить брак между российским гражданином и испанской гражданкой, и наоборот, от последних требуется представить от 8 до 10 различных документов, должным образом переведенные и легализованные; российские документы – на испанский, а испанские – на русский язык. Исходя из этого, можем заключить, что существует обширный рынок, которому требуются хорошие специалисты в переводе юридических и административных текстов, и, следовательно, существует необходимость внести этот аспект в учебный план образования, для того чтобы впоследствии облегчить студентам их интеграцию на рынке труда.

Удаляясь в прошлое, рассмотрим несколько периодов из истории Испании сквозь призму юридико-административного перевода и вспомним, как в конце XII – начале XIII веков Кастилия, благодаря своей руководящей роли в Реконкисте (кстати говоря, этот термин навечно обречен быть неправильно использованным, уже только потому, что невозможно вновь завоевать то, что тебе никогда не принадлежало; в данном случае имело место лишь завоевание, одно из множества, имевших место на Пиренейском полуострове) и в формировании будущего испанского государства, вводит свой собственный язык, начиная заменять им латынь сначала в юриспруденции, а затем уже и в других сферах. Кроме этого начался перевод юридических, исторических и научных трудов с арабского на латынь.

Здесь стоит сделать небольшое историческое отступление о парадоксах истории, например, о таком, как введение Альфонсом Десятым, «Мудрым», кастильского наречия в качестве официального языка страны, что до сих пор рассматривается как большое достижение в деле обьединения государства и развития отношений между его гражданами. В настоящее же время тот факт, что, согласно действующей Испанской Конституции, официальным языком страны является кастильский, а не испанский, вместо того чтобы объединять, разделяет, и даже каким-то образом выводит за грань конституционности тех испанцев, которые используют отличные от кастильского варианты испанского, являющиеся не лучше и не хуже; кроме того, кажется немного оскорбительным, что никто даже не ставит вопрос об исправлении подобной юридико-исторической ошибки; не известно, следствие ли это лингвистической неграмотности, которой страдают наши политики, или же это проявление парламентской солидарности с Мигелем Рокой, который с лучшими намерениями ввел это слово, переведенное калькой со своего родного языка – каталанского, в Основной закон испанского государства.

Думается, это лишь некоторые из многих аспектов, касающихся возникновения, развития и проблематики юридико-административного языка, которые могли бы составить часть введения в курс юридико-административного перевода, так как следовало бы должным образом подготовить студентов к, скажем честно, не очень популярной среди них дисциплине. Считаем необходимым остановиться здесь на двух аспектах, фундаментальных для оптимальной психологической подготовки наших студентов к проникновению в совсем новую и достаточно сложную для них дисциплину:

  1. преимущества официальных текстов над другими с точки зрения их стилистической структуры: действительно, перевод любого официального текста (будь то юридический или административный) представляет определенную трудность, но как оказывается в последствии, почти всегда эта трудность мимолетна, в виду того, что этот тип документов имеет базовую структуру, почти всегда повторяющуюся, полностью или частично; к примеру, если студент овладевает техникой перевода, скажем, одного свидетельства о рождении, он в дальнейшем автоматически и без всякого умственного усилия может переводить свидетельства о рождении любой формы.

  2. собственный профиль студента по отношению к владению языком и рынку труда: студент должен быть стимулирован с разных сторон, то есть, в нем должна присутствовать внутренняя стимуляция (его владение рабочим языком) и внешняя (положение юридико-административных переводчиков на рынке труда и возможности инкорпорирования в него с достаточной гарантией успеха). Что касается первого, следовало бы с самого начала дать понять студентам, что хороший уровень владения языком еще не гарантирует полного академического успеха (а позже профессионального), а определенная нехватка лингвистических знаний не представляет собой непреодолимой преграды для того чтобы стать ценными переводчиками юридических и административных текстов, уже потому, что наиболее важным в этом виде перевода являются правильная ассимиляция и проведение техники анализа, осмысление и новое стилистическое выражение оригинального документа, для чего необходимо выучить практически новый язык: юридико-административный (который часто имеет больше общих точек соприкосновения с юридическим стилем в других иностранных языках, чем с другими стилями собственного национального языка), а знание его отсутствует практически у всех студентов. Что касается рынка труда, то необходимо убедить студентов в том, что от него можно многого ожидать – и в том, что касается работы, и ее вознаграждения. Ниже обратимся к сегодняшней ситуации с этой профессией как в России, так и в Испании.

Сейчас наступает очередь самоанализа нас, учителей, которые являемся ответственными за будущее преподавание этой дисциплины в университете (хотя считаю, что конкретно в России было бы возможным преподавать ее даже в рамках школьной программы), и для этого нам необходимо начать с честного и самокритичного взгляда на самих себя. Мы, преподаватели перевода, слишком часто отделяем теорию от практики, часто повторяем, что перевод является актом интерлингвистической и интеркультуральной коммуникации, а на занятиях в то же время напрочь забываем именно об этом коммуникативном аспекте перевода. Хочу сказать, что студент не должен просто выучить, как робот, все клише юридического и административного стиля, но также осознавать практическую пользу, применение и реальную ценность его на современном рынке труда, с каждым разом все более зависимым от международных отношений и, потому, как никогда нуждающемся в переводчиках, специализирующихся на переводе официальных документов. Вызывают здесь большой интерес и ценность лингвистические комбинации, которые содержат русский и другие языки Восточной Европы. Открытие этих стран миру привело к появлению огромного количества официальной документации, с которой существующее на данное время количество официальных, юридических, или просто специализирующихся в этих языках переводчиков, не в силах справиться с этим потоком ни в количественном, ни тем более в качественном плане. Фигуре официального (государственного) переводчика (Tradutor Jurado) в Испании и России ниже мы посвятим целый раздел.

Нужно сделать все от нас возможное для того, чтобы добиться, в рамках возможного, чтобы студент влюбился в тексты, с которыми ему предстоит работать. Для этого мы должны ему помочь открыть и оценить положительные стороны, которые есть у каждого стиля по сравнению с другими, а не только трудности, о существовании которых студент сам догадывается.

В этом отношении, можем прибегнуть к разным методам, например:

  1. обратить внимание на сдержанный и элегантный ритм, который характеризует юридический текст, иногда сравнимый с литературным стилем.

  2. заинтересовать студента преимуществами изучения юридико-административного перевода по сравнению с другими отраслями перевода с точки зрения академических и профессиональных результатов, имея в виду то, что, к примеру, публицистические статьи могут очень сильно стилистически варьировать в зависимости от автора, темы публикации и т.д., тогда как официальные тексты, кроме того, что их структура часто повторяется, по своему характеру в основном консервативны и не содержат трудных для перевода литературных особенностей, разговорных выражений и т.п.

  3. если рассматривать, к примеру, научно-технические тексты, можно отметить, что и для них характерно введение новых терминов, и даже заимствований из других языков, в соответствии с эволюцией науки и техники, что требует от переводчика ежедневной актуализации своих знаний (в большинстве случаев далеких от его собственной специальности). В случае с переводом юридических и административных текстов, переводчик знает, что если он один раз правильно перевел конкретный образец официального текста, это ему всегда будет гарантировать легкость в переводе других вариантов текстов, в виду того, что эффективность и ценность юридической и административной отрасли базируются на консервативном воспроизведении и повторении текстов со сходными или одинаковыми стилистическими, морфосинтаксическими и лексико-семантическими структурами, различаясь в основном лишь по своему информационному содержанию.

Нельзя забывать преподавателям юридико-административного перевода еще об одном аспекте, а именно, о постоянной актуализации, которой должна подвергаться наша дисциплина с точки зрения достижений собственно теории перевода, общей и прикладной лингвистики, а также юридического и административного языка (последний тоже с двух точек зрения: юриста (чиновника) и лингвиста (переводчика). В этом смысле считаем необходимым применение к подобному типу текстов концепции адекватного перевода, который включал бы как стилистические характеристики, так и собственные характеристики конкретного текста и традиции написания подобных текстов в обоих языках. В связи с этим возникает вопрос касательно формы и структуры текста. Если данные, имеющиеся, к примеру в свидетельстве о рождении, совпадают практически полностью в русском и испанском вариантах, то их графическое расположение и порядок написания очень разнятся, в связи с чем возникает сомнение: следовать ли оригинальной структуре или же адаптировать ее к структуре документа переводящего языка. Мы позволим себе не обсуждать здесь подобный вопрос, так как в данном выступлении не ставим своей целью выяснить или определить норму перевода (то есть, каким является самый правильный или адекватный вариант перевода), но подчеркнуть жизненную необходимость, как с точки зрения педагогической, так и этической и профессиональной, свести воедино критерии и сформулировать универсальные принципы, которые служили бы переводчику на всех этапах его образования, а позже – и профессиональной деятельности.

Другой задачей преподавателя было бы ориентирование своих студентов в реальной профессиональной ситуации, в которой находится переводчик юридических и административных текстов. Для иллюстрации возьмем наиболее близкий пример, а именно, обратимся к возмутительной ситуации, которая сложилась в Генеральном Консульстве Испании в Москве, переводы в котором обеспечивают только две переводчицы, обе – гражданки России, хотя правильным было бы наличие переводчиков как русских так и испанских, с тем, чтобы взаимодополнять друг друга при прямом или обратном переводе. Этот факт обьясняется лишь экономическими соображениями и той парадоксальной несправедливостью нашей жизни из-за которой эти переводчицы, выполняя одинаковую работу, получают на 1.000 долларов меньше, чем если бы дело касалось испанского гражданина. Согласитесь, очень значительная экономия, которая, несмотря на очень высокий уровень этих переводчиц, серьезно отражается на качестве переводов на испанский язык, не являющийся для них родным. Таким образом, психология и приоритеты испанских государственных учреждений не очень далеки от психологии и приоритетов литературных издательств, о чем я уже не раз говорил1: для них главным является то, чтобы перевод был выполнен в рекордно короткий срок и с наименьшими затратами. Разумеется, при этом качество перевода оставляет желать лучшего, так как никогда не спрашивается мнение специалистов. Здесь следует подчеркнуть важность этой проблемы, так как, если неадекватный перевод сочинений Пушкина, Ахматовой или других мастеров русской поэзии (в большинстве испаноязычных переводов просто невозможно узнать какие-нибудь черты мастерства оригинального поэта-творца) приводит к очень отрицательным последствиям для самого автора оригинального текста, его переводчика и иностранных читателей, то малейшая ошибка в переводе официального текста может означать: отказ в визе на въезд заграницу; неудача и рассторжение коммерческих переговоров и последовательный судебный иск по этому поводу против переводчика или одной из частей, заключающих контракт, из-за экономических убытков; неудачные официальные переговоры, международный скандал и возможное прекрашение долговременных дипломатических отношений между двумя странами, и т.п.

Другим наглядным примером некомпетентности нашего Консульства в области перевода является тот факт, что в нем не принимают без дополнительных консульских легализаций переводы, сделанные государственным переводчиком (Traductor Jurado), обязывая, таким образом клиентов легализовывать свои документы, переведенные любым человеком, необязательно специалистом, у Генерального Консула, который также не является переводчиком, ни специалистом в русском языке. Этот факт вызывает справедливый вопрос: для чего МИД Испании проводит конкурсы на получения звания государственного переводчика, если потом в своих дипломатических представительствах не принимают переводы, им сделанные?… как говорится в мудрой испанской пословице: «Думайте худшее и угадаете!»

С тем, чтобы прояснить некоторые другие вопросы, связанные со статусом и современной ситуацией в которой находится переводчик юридических и административных текстов, следующий раздел полностью посвятим, хотя бы поверхностно, положению профессионального и государственного переводчика в Испании и о возможных перспективах введения института государственного переводчика в России.

Статус государственного переводчика в испании и россии

Приступая к такому сложному и деликатному вопросу, как вопрос о статусе государственного переводчика (Traductor Jurado, или, как назвал свое изобретение МИД Испании – Intérprete Jurado, демонстрируя таким образом в очередной раз свое более чем приблизительное представление о переводческой науке, в которой принято устный перевод (interpretación) включать в более общий термин «traducción», а «intérprete» в «traductor», не говоря уже о том, что устный официальный перевод очень сильно отличается от официального перевода письменного, как в технике выполнения, так и в образовании переводчика и в конце концов в оплате его работы), нельзя не начать с того, чтобы сделать небольшое отступление с целью осветить сложившуюся в Испании ситуацию вокруг профессиональных переводчиков, то есть специалистов, имеющих университетскую подготовку, и способных выполнять работу устного или письменного переводчика.

Позволим себе напомнить, что государственным переводчиком (Intérprete Jurado) является специалист с высшим образованием, с успехом выдержавший экзамены по устному и письменному переводу, ежегодно устраиваемые МИДом Испании, и получивший от него официальное звание, дающее ему право ставит свои личные печать и подпись на сделанных им переводах, которые с этого времени приобретают статус официальных, нотариально легализованных документов (по крайней мере, теоретически, так как практика говорит совершенно о противоположном, как в вышеуказанном примере Генерального Консульства Испании в Москве, где у вас не примут перевод, сделанный государственным переводчиком, если только он не легализован дипломатическим путем, то есть рядом с подписью и печатью государственного переводчика (вспомним, назначенного МИДом Испании), должна стоять печать Генерального Консульства и подпись Генерального Консула (который тоже, кстати, назначается тем же МИДом). Следует заметить, что ни в одной другой европейской стране не происходит подобного произвола, так как считается, что человек, получивший высшее университетское образование и диплом переводчика, уже имеет право своими личными подписью и печатью легализовывать выполненные им переводы, сознавая всегда то, что некачественно выполненный перевод может стоить ему иска в суде или, в худшем случае, тюрьмы. Образцовыми в этом отношении можно назвать действия аргентинского правительства, которое уже в 70-е годы законодательным образом отрегулировало получение звания государственного переводчика (Traductor Público, согласно терминологии, используемой в Аргентине) сразу после получения университетского диплома переводчика. Тем не менее, МИД Испании (чье отношение к данному вопросу не меняется на протяжении вот уже нескольких сменивших друг друга и очень разных правительств) не настроен следовать примеру Аргентины, так как всегда упорствовал и продолжает упорствовать в том, чтобы сократить, до возможно большей степени, область труда дипломированного переводчика, для чего каждый год изобретает новые документы и формальности, необходимые для получения звания государственного переводчика, которое должно было бы присваиваться автоматически и без бюрократических издержек. В противном случае, зачем тогда продолжают работать переводческие факультеты по всей Испании, если, по мнению МИДа, они не способны выпускать качественных специалистов? Это упорство властей может быть объяснено двумя причинами: специалистов с университетскими дипломами считают недостаточно профессиональными (что плохо говорит об их коллегах из Министерства образования и культуры, которые официально выдают выпускникам вузов дипломы, подписанные самим королем), или же средства, получаемые ежегодно за проведение министерских экзаменов настолько внушительны, что от них трудно отказаться. В отношении этого следует заметить, что намного экономнее выходит оплатить стоимость экзаменов, чем 4 года платить за учебу в вузе для получения диплома переводчика.

Скажем также, что экзамен на получение звания государственного переводчика может состоять в том, чтобы перевести, например, инструкцию к применению стиральной машины или газетную статью, для перевода которых не требуется знания в области юриспруденции или административного языка. Кроме того, заканчивая этот не очень приятный раздел, скажу, что, как это ни парадоксально, но большинство названных экзаменов разрабатываются и проводятся чиновниками, не имеющими звания государственного переводчика или переводческого образования.

Хотелось бы еще сказать, что большую обиду вызывает то, что российские университетские учебные планы не предполагают таких дисциплин, как перевод юридических, административных и научно-технических текстов, так как тот высокий уровень, которого достигают российские студенты в изучении иностранного языка, не сравним даже с европейским, и позволил бы наполнить рынок отличными специализированными переводчиками, избегая того, чтобы использовать для перевода специализированных текстов ни профессионалов в юриспруденции, не знакомых с теорией перевода, ни переводчиков, которые, не имея соответствующей подготовки и практики, ломают голову, переводя не привлекательные для них специализированные тексты, причем заранее осознавая свое поражение.

В заключение нам представляетяся важным отметить то большое будущее, которое может иметь введение института государственного переводчика в России. Вспомним, что в настоящее время официальный перевод какого-либо текста с или на иностранный язык делается в нотариальных конторах, в которых также легализуются печатью и подписью нотариуса, который, отметим, не должен почему-либо быть переводчиком или специалистом в лингвистике. В связи с этим возникает необходимость в более строгом подходе к подобному типу переводов (качество которых, в случае с испанским языком, говорю по собственному опыту, всегда оставляет желать лучшего) путем организации обучения специализированных переводчиков. Безусловно, не было бы достаточным только обучить переводчиков, но необходимо также обеспечить определенную профессиональную защиту против засилья некомпетентности в переводческой сфере, другими словами, предоставить легальный и юридический статус будущему государственному переводчику. Для успешной реализации этого проекта необходимо сотрудничество различных структур: Университетов, Министерства иностранных дел, Министерства образования, Министерства юстиции и т.д. У нас нет намерений развивать здесь наши конкретные предложения по этому вопросу, но хотим заверить в нашем полном расположении и готовности к сотрудничеству в случае заинтересованности с чьей либо стороны этим вопросом, который, по нашему мнению, мог бы быть успешно решен в университетах и других заведениях, занимающихся подготовкой переводчиков.

О.А.Сапрыкина

Образ автора в творчестве Ф.Лопеша

Образ автора – одна из основных семантико-стилевых категорий словесного произведения. Жрец, пророк, поэт, писатель, интерпретатор языкового кода (письма) – лишь небольшая часть тех образов самих себя, которые создают авторы текстов. В исторической перспективе смена образов автора соответствует изменению способа выражения мыслей и чувств. Выбор и создание лексических единиц, синтаксических конструкций, построение композиции и структуры текста – все это действия автора, создающего образы не только природы, героев, но и самого себя. Автор как бы сам является материалом и предметом искусства.

У европейских народов понятие «автор» связано с латинским словом auctor, именем деятеля от глагола augur, обычно переводимым как «приумножать», «увеличивать». По наблюдениям Э.Бенвениста, названному латинскому глаголу соответствует греческий , а также герм. wachsen «pacти», «увеличиваться». Французский ученый предположил, что auctor – это тот, кто заставляет расти, создатель. Замечено также, что лат. слово auctor связано с лат. augur «авгур; жрец, птицегадатель» и производным от него – augustus – «священный», «величественный». В свою очередь, augur, по-видимому, является древней формой среднего рода имени со значением «проведение в жизнь», «существование». В этом слове как бы фиксировалось отношение богов к осуществлению какого-либо действия, начинания.

В средневековой литературе образ автора создается в соответствии со стилевым каноном, обладающим императивным характером. Канон устанавливает границы стилевого варьирования, ставит пределы стилистической индивидуализации написанного. Автор средневекового текста следует традиции, чтит авторитеты. Занятый поисками всеобщего, сущности, такой автор избегает индивидуального, конкретного.

Выдающийся автор португальского средневековья Ф.Лопеш, историк и писатель, соединив выразительные достижения средневековой словесности, создал особый художественны мир. Ему удалось сочетать многостороннее аналитическое изучение предмета (исторических событий) с подлинным художественным творчеством – созданием образов. В стиле Ф.Лопеша произошло взаимодействие, соприкосновение различных литературно-жанровых и социально-речевых элементов выражения. Повествовательная гибкость рыцарского романа соединилась с простотой и экспрессией проповеди, живость устной речи – с глубиной философских размышлений.

Точная дата рождения Ф.Лопеша не установлена. Историки полагают, что родился будущий хронист в 80-х годах XIV в. Уже в начале XV века он начал работать нотариусом, а с 1418 г. занял должность главного хранителя государственного архива Торре ду Томбу. В 1434 г. Ф.Лопешу было пожаловано ежемесячное денежное вознаграждение как вассалу короля («vassalo de El-rei»). В 1454 г. в связи с преклонным возрастом Ф.Лопеш оставил должность хранителя архива и стал частным лицом.

Из-под пера Ф.Лопеша вышли известнейшие историографические произведения – «Хроника короля Д.Педро», «Хроника короля Д.Фернандо», «Хроника короля Д.Жоана» (1 и 2 часть). Приписывают Ф.Лопешу также неоконченные хроники правления португальских королей, начиная с Генриха Бургундского и кончая Афонсу IV.

Хроники Ф.Лопеша – памятники книжно-письменного искусства средневековой Португалии. В то же время в этих памятниках находит отражение устная речь эпохи. В языке Ф.Лопеша в результате сложного взаимодействия разных элементов языка рождается их органический сплав. Это открывает стилистические и семантические возможности для того, чтобы выразить абстрактное, обобщенное и поэтическое (как возвышенное, так и сниженное) содержание.

В основу метода Ф. Лопеша были положены две идеи – «правды» и «порядка». Они определяли не только принципы исторического анализа, но и особенности языка, слога автора. Стремясь писать правду» (escprever verdade), Ф. Лопеш задал историческому повествованию строгие нравственные параметры: «История должна быть светом истины и свидетельницей былых времен» (A estoria ha-de seer luz da verdade e testemunha dos antigos tempos).

В «порядке» Ф. Лопеш видел высшую гармонию всех сфер жизни, воплощение разумного начала – razao. Требования истины и порядка предопределили сплав разговорных и книжных элементов в его языке.

Себя Ф.Лопеш относил к числу историков (estoriadores). Историками же называли людей, которые последовательно, в хронологическом порядке излагали, описывали события, которые происходили в жизни того или иного народа и всего человечества. В обязанности историков входило ordenar estorias, «располагать по порядку истории», «найти порядок в истории». В латинском слове historia, которое было заимствовано из греческого языка, отмечаются такие значения, как «исследование», «знание», «повествование», «рассказ», а также «историческое исследование». Следовательно, называя себя estoriador, Ф.Лопеш осознавал себя не только переписчиком, но и исследователем, вставшим на путь поисков истины.

Оценивая вклад других историков, португальский хронист предупреждал о двух опасных обстоятельствах, склоняющих летописцев к тому, чтобы каким бы то ни было способом исказить правду. Первое обстоятельство – происхождение историка. Любовь к отечеству и уважение к предкам способны, по Ф.Лопешу, повлиять на объективность мнения хрониста: assim que a terra em que os homees per lomgo costume e tempo forom criados, geera huua tall comfpormidade amtre o seu emtemdimento e ella (страна, в которой люди росли и воспитывались традицией и временем, порождает согласие между их мнением и собой). Второе обстоятельство – желание получить вознаграждение за труд (o pregoeiro da vida que he a fame, «глашатай в жизни – голод»).

Противопоставляя себя «придворным хронистам» и «продажным историкам», Ф.Лопеш подчеркивал, что его цель – представить «простую правду» (simprez verdade), рассказать о том, что произошло на самом деле, каков был естественный ход событий. Провозгласив себя искателем правды, первый португальский хронист заявил о себе как о новом авторе, уникальность которого в том, что он не как многие, не как другие, а как личность, индивид открывает внешний мир как объект познания и становится, таким образом, познающим субъектом.

С Ф.Лопеша в португальской литературе начинается расслоение образа автора – центральной категории словесного произведения. В хрониках португальского летописца автор предстает то как автор повествования, то как автор – рассказчик, то как автор – герой и, наконец, как автор – собеседник. В разграничении «авторских я» особую роль играет языковая категория личности – безличности. Если автор повествования склоняется к типам безличности – неопределенно-личности, то автор-собеседник и автор-герой выбирают личные предложения с субъектом «я», который всегда личный, индивидный, определенный. Расслоение, многогранность образа автора сближают мышление средневекового португальского хрониста с репрезентациями авторского сознания в литературе Нового времени.

Цель автора повествования – составить хронику событий, сложить звеном к звену образованную этими событиями «цепь времен». Когда автор повествования «берет слово», тогда в субъектно-предикатном строении высказываний начинают преобладать личные предложения, субъект в которых может быть 1) лицом (кроме «я»); 2) индивидом не-лицом; 3) определенным множеством индивидов лиц и не-лиц (в предложениях с обобщенно-личным значением); 4) неопределенным множеством индивидов (в неопределенно-личных предложениях); 5) явлением – в личной сфере внутреннего мира автора; 6) явлением в сфере модальности; 7) явлением в сфере существования, наличия.

Наиболее характерными для повествования являются структуры с субъектом – индивидом, лицом:

E depois que el Rei emtrou pello rreino e se veo chegamdo comtra Lixboa, pousamdo per essas aldeas, a duas e tres legoas, comecarom a morrer de pestllemca alguus do areall das getes de pequena comdicom. E quando alguu cavalleiro ou tall escudeiro que o merecia, acertava de sse finar, levavomno os seus a Simtra ou a Allamquer ou a alguu dos outros logares, que por Castella tiinham voz; e alli os abriam e salgavom e poinham em ataudes ao aar, ou os coziam e quardavom os ossos, pera os depois levarem pera donde eram...

[Въехав в королевство, король направился в Лиссабон, останавливался по дороге в деревнях, расположенных в двух-трех легуа друг от друга. В этих деревнях начали умирать от чумы люди низкого звания. Когда же умирал кто-нибудь из рыцарей или оруженосцев, то родственники свозили их в Синтру, или в Аленкер, или в какое-нибудь другое место, известное в Кастилии, вскрывали тела, посыпали их солью и складывали в могилы, иногда – сжигали, сохраняя при этом кости, чтобы впоследствии отвезти их на родину...]

Категория безличности проявляется в неопределенно-личных предложениях, которые типичны для повествовательных фрагментов:

Entom ho veherom a fallar com Rodrigu Eanes de Buarcos escudeiro de semelhante comta de PedrAllvarez.

[Увидели, как он разговаривает с Родриго Эанесом де Буаркасом, оруженосцем, подобным Педро Алваресу.]

Автор-повествователь нередко использует безличные предложения, в которых в максимальной степени затемнено представление субъекта, а явление дается в его неразрывной цельности.

Это может быть

1) явление в личной сфере повествования:

nom parece cousa indigna (не кажется недостойным);

2) явление в сфере модальности:

certo he (нет сомнений в том, что);

3) или явление в сфере существования; наличия:

Onde assi foi, que em Portugall ouve huu boom e gramde fidallgo, nobre de linhagem e condicom. [Так случилось, что в Португалии жил только один знатный дворянин благородного происхождения и достойного поведения.]

Другой не менее распространенный вид предложений в повествовании – с субъектом, выраженным именем множества индивидов лиц и не-лиц (предложения обобщенно-личного характера). Это предложение

1) со словом home:

E quamdo os homees veem desacostumadas afeicoes e prestamcas... ligeiramente veem a presumpcom do erro em que taaes pessoas podem cahir. [И когда видят людей в плену чувств и пристрастий... то с легкостью обнаруживают, что люди эти могут впасть в заблуждение.]

2) с неопределенным местоимением во множественном числе -alguus, alguus outros, muitos:

Alguus outros teverom, que esto crecia na semente, no tempo da geeracom. [Другие полагали, что это заложено в самом начале, во время зарождения.]

В мире автора-рассказчика отдается предпочтение другим языковым формам. Рассказчик уже не самоустраняется подобно тому, как это происходит с автором-повествователем, цель которого – изложение событий. Задача автора-рассказчика в другом: создать словесное выражение. Дескриптивные высказывания у него дополняются оценочными высказываниями, монологи чередуются с диалогами. Автор-рассказчик стремится представить, что происходит в душе героя. Автор не только наделяет героев интеллектуальными суждениями, но и «приписывает» им определенные аффективные оценки и пожелания. Субъекты действий (агенты) занимают места подлежащих в личных предложениях, предикаты в которых выражены модальными глаголами со значениями восприятия, волеизъявления, возможности, решения, оценки, побуждения:

(...) foi a Rainha posta em grades penssamentos com mestura de temor. Ca ella nom era certa da maneira que o Meestre queria teer co ella, doutra parte temiasse dos moradores da cidade que sabia que deziam della muito mall, tam bem homees como molheres; assi que nom sabia que geito tevesse por seguramca de sua vida e homrra; e cuidando sobresto muitas e esvairadas cousas, emtemdeo que a melhor e mais segura que por o presemte podia fazer, era partirsse daquella cidade...

[...Королева была погружена в глубокие размышления с оттенком страха. Она не была уверена в том, как магистр поведет себя по отношению к ней; с другой стороны, она боялась жителей города, которые, как она знала, плохо отзывались о ней, как мужчины, так и женщины; поэтому она не знала, каким способом ей сохранить жизнь и честь; много думая об этом, она решила, что лучшим и самым надежным средством в данный момент был бы ее отъезд из города...]

Особый талант автора-рассказчика проявляется в описаниях, характеристиках персонажей. Тогда, не пренебрегая содержанием, автор-рассказчик усиливает риторический аспект своей речи:

Se os amtiigos que louvarom as nobres molheres, viverom no tempo da Rainha dona Lionor, muito erraro em seu escprever, se a nom poserom no comto das mui famosas. Porque sse o dom da fremosura de todos muito prеcado, fez a alguuas gaanhar perpetuall nome, deste ouve ella tam gram parte, acompanhado de prazivell graca, que aquella que o mais desejar podesse, seria assaz de comtemta, do que a natureza a ella proveeo; desi com esto sajeza de costumes e gramde avisamento; e de nehuua cousa que a prudemte molher perteemca era ignoramte.

[Если бы древние мудрецы, восхвалявшие благородных дам, жили во времена королевы Лионор, то глубоко ошиблись бы в своих книгах, если бы не поместили ее в число самых знаменитых. Потому что если дар красоты, высоко ценимый всеми, навечно прославил многих, то ей он был дан в значительной мере, да еще дополнен приятной грацией, так что любая женщина не могла бы и желать больше того, что природа дала Лионор; кроме того, (у нее было) умение вести себя, большая проницательность, в общем, ей было присуще все, что известно благородной женщине.]

Риторическая напряженность этого фрагмента связана с анаколуфом (porque sse dom... deste ouve); литотой (de nehua cousa... era ignorante), эллипсисом (desi com esta sajeza...).

Автор-герой предстает усердным ученым, перечитавшим множество книг и рукописей, самоотверженно посвятившим себя поискам исторической истины:

Oo! Com quamto cuidado e diligemcia vimos gramdes vollumes de livros, de desvairadas limguagees e terras; e isso meesmo pubricas escprituras de muitos cartarios e outros logares nas quaaes depois de longas vegilias e gramdes trabalhos, mais certidom aver nom podemos da contheuda em esta obra.

О! С каким усердием и прилежанием мы пересмотрели огромные тома книг, написанных на разных языках в разных странах; а также деловые записи из многих канцелярий и других мест, из которых благодаря усердным бдениям и большому труду извлекли точные сведения, которые и вложили в содержание нашей рукописи.

Автор-герой идентифицирует себя с помощью личного местоимения nos (1 лицо множественного числа) «мы» и соответствующих глагольных форм и притяжательных местоимений. «Мы» позволяет ему не отрываться ни от мнения, ни от знания неопределенного множества лиц, высказываться не эгоцентрически, а разделяя ответственность с теми, кто принадлежит к определенному течению мысли, типу сознания, миру ценностей. «Мы» и «другие» – вот дихотомия сознания у автора-героя.

Не менее значительна в хрониках Ф.Лопеша роль автора-собеседника, который постоянно обращается к читателю, а может быть, и слушателю, воспринимающему текст хроники из уст декламатора. Постоянные обращения к собеседникам осуществляются в призывах в форме императивов (olhai, «взгляните», cuidaae, «подумайте» и др.), в вводных предложениях, характеризующих речь, способы и приемы выражения (ja teemdes ouvido, «вы уже слышали»).

Язык Ф.Лопеша замечателен тем, что в нем начался процесс синтеза книжного и устного (народного) элементов. Закладывались нормы нового литературного языка, гибкого и ясного, отвечающего новым потребностям жизни.

Н.Г.Сулимова

Вопросы синтаксиса в первых испанских миссионерских грамматиках

Синтаксис как учение о построении предложения составлял особый раздел грамматики уже в античности. Однако степень разработанности этого раздела и внимание грамматистов к нему были существенно различными в разные эпохи.

В истории европейского языкознания период XV-XIX веков был тем временем, когда возникли или были существенно переосмыслены многие наиболее важные грамматические понятия, терминосистемы и целые области грамматики. В большинстве работ по истории языкознания указывается, что одной из важнейших причин существенных сдвигов научного мировоззрения лингвистики в этот период стало то, что грамматисты, до этого почти исключительно занятые грамматикой латинского и греческого языков, обратились к изучению разнообразнейших языков не только Европы, но и Америки, Азии, Африки и Океании. Введение в научный обиход нового языкового материала не могло не стимулировать развития лингвистической теории. Грамматики индейских языков, написанные испанскими миссионерами в XVI-XVII веках, предоставляют большой материал для исследования процесса становления в испанской и европейской филологии многих грамматических понятий и терминов, в частности, в области синтаксиса.

Ниже будет приведен ряд примеров тех нововведений в области синтаксиса (в целом еще мало разработанного в рассматриваемый период), которые, на наш взгляд, свидетельствуют о необходимости активизации исследований в области истории испанского языкознания. Недостаточное внимание отечественных историков языкознания к испанской (и, шире, пиренейской) лингвистической традиции часто ведет к необъективному представлению картины развития нашей науки.

Существенно, что испанские американисты, повторяя в целом процесс, происходивший в Европе, иногда значительно опережают своих коллег из Испании. Применение «новой» синтаксической терминологии в их работах можно объяснить, прежде всего, тем, что старая система описания соответствующих явлений не справлялась с фактами из языков, чья структура значительно отличалась от структуры известных европейских языков.

Так появление в грамматике кечуа термина «supuesto» (подлежащее) уже в 1586 г. было вызвано необходимостью формулирования запрета в описываемом языке на употребление определенной синтаксической конструкции, возможной в испанском.

Известно, что у античных авторов после выделения грамматики в особую науку конструкция простого предложения (при отсутствии еще собственно синтаксической терминологии) описывалась в семантических и (или) морфологических терминах: описание строилось в рамках указания соотношения между семантической ролью имени («persona agens/persona patiens») и его оформлением тем или иным падежом.

Естественно, что при описании языков, не имеющих падежного словоизменения, принятая латинская падежная терминология поневоле утрачивала свой морфологический смысл и приобретала новое – синтаксическое – содержание. Таким образом, различение номинатива, аккузатива и аблатива в первых грамматических описаниях как европейских, так и аналитических языков заморских колоний было функционально эквивалентно различению подлежащего, прямого и косвенного дополнений. Именно этим объясняется тот факт, что парадоксальное на первый взгляд и повторяющееся в грамматиках американских и в отдельных грамматиках европейских языков утверждение о том, что в данном языке есть падежи, но нет склонения (Molina 1546, Olmos 1547, Nebrija 1492, Villalón 1558 и др.), не содержало для грамматистов XVI-XVII веков никакого противоречия1.

Очевидно, что путаница, неизбежно возникающая из-за двусмысленности терминов «номинатив», «аккузатив» и т.п., не могла не беспокоить исследователей. Необходимо было разработать для синтаксического уровня самостоятельную терминологическую систему. Как известно, в европейской лингвистике процесс этой разработки (хотя и начался еще в раннем средневековье) был длительным и сложным, и система синтаксических категорий в виде близком к современному появляется только к середине XVIII века у Дю Марсе2.

На первый взгляд, исследуемые грамматики испанских американистов повторяют процесс, происходивший в Европе. Однако рассмотрим подробнее появление термина «supuesto» в анонимной грамматике кечуа.

Анализ показывает, что испанские американисты применили «новую» синтаксическую терминологию потому, что они столкнулись с фактами, которые, не привлекая эту терминологию, просто нельзя было описать, – старая с этими фактами не справлялась. В то же время в испанском языке таких фактов, которые было бы совершенно невозможно описать старой номенклатурой, либо не было, либо они не были обнаружены. Соответственно у испанистов не было достаточно стимулов для отказа от терминологии Небрихи и Возрождения и использования, вслед за Санчесом и, позднее, грамматикой Пор-Рояль, синтаксических понятий, введенных средневековыми лингвистами3.

Характерно, что термин «supuesto», неоднократно использовавшийся в грамматиках различных языков американских индейцев разными исследователями независимо друг от друга, во всех работах соседствует со старой падежно-семантической терминологией и везде употребляется преимущественно для описания одного специфического случая, когда старая терминология оказывается неэффективной.

Речь идет о формулировании правила, которое запрещало бы предложения типа «подъезжая к сей станции и глядя на природу в окно, у меня слетела шляпа». Как известно, в испанском языке, широко использующем абсолютные обороты с неличными формами глагола, такого запрета нет, и, следовательно, автор грамматики должен был предупредить своего читателя о несовпадении правил родного и описываемого языков. Падежная номенклатура в этом случае не годится, так как при неличных формах «номинатив» может отсутствовать или вообще не употребляться. Не меньшие трудности возникают при использовании семантических терминов «persona que hace»/»persona que padece» там, где необходимо одновременно описать поведение двух различных глагольных форм. Объяснение подобных явлений значительно упрощается при введении термина «подлежащее».

Сказанное выше подтверждается почти всеми прочими контекстами, где вместо падежно-семантической номенклатуры используется термин «supuesto»: он употребляется там, где необходимо описать поведение двух и более предложений, соединяемых в одно целое. Очевидно, что, если в Испании развитие новой терминологической системы следовало, прежде всего, логике развития грамматической науки, требованиям упорядочения терминов и разделения уровней описания языка (синтаксис как особый раздел, отличный от морфологии и семантики, со своей собственной терминосистемой), то в Америке и на Филиппинах освоение новой терминологии управлялось непосредственными практическими нуждами адекватного описания туземных языков.

Основным достижением изучаемой школы в области синтаксиса второстепенных членов предложения была дальнейшая разработка понятия о переходности глагола (в ходе которой было впервые описано и адекватно интерпретировано субъектно-объектное спряжение), завершившаяся выработкой понятия о прямом дополнении (relación) как особой синтаксической категории, не сводимой ни к падежному оформлению данного члена (acusativo), ни к его семантической роли (persona paciente).

Американские языки (по крайней мере большинство тех языков, которые описываются в анализируемых грамматиках) существенно отличаются от европейских той ролью, которую играет прямое дополнение в структуре их предложений. Прямое дополнение здесь согласуется в лице и числе с глаголом, наряду с подлежащим, обуславливая так называемое субъектно-объектное спряжение переходного глагола.

Это обстоятельство очень скоро было замечено испанскими миссионерами. И если самые первые грамматики еще описывают данное явление просто как присоединение к глаголу некоторых местоимений, указывающих на объект действия (Molina 1546, Santo Tomás 1560, Olmos 1547),4 то в начале XVII в., в рамках перуанской лингвистической школы, распространяется новое понятие, обозначаемое особым термином – «transición» (Valdivia 1606, Torres Rubio 1616, Lugo 1619)5. Так сначала называется сам аффикс глагола, указывающий (как это часто бывает в языках Южной Америки) одновременно на лицо и число, как субъекта, так и объекта.

Новый термин понадобился потому, что аффиксы субъектно-объектного спряжения такого типа не имеют аналогий ни в латинских местоимениях в косвенных падежах, ни в объектных местоимениях романских языков. Но в то же время данный термин употреблялся и в значении самого синтаксического отношения между глаголом и его прямым дополнением. Трудно сказать, какое из этих значений первично, а какое вторично. В приводимой ниже цитате представлены оба этих значения.

«Transición llamamos, cuando la acción del verbo pasa de una persona a otra, como yo te amo. De lo que sirve la transición es encerrar e incluir en si la persona que padece, como munasma yo te amo. Para que haya la transición ha de pasar la acción a la primera, o segunda persona (porque en la tercera no hay transición)»6.

Видно, что сначала Торрес Рубио называет термином «transición» отношение между действием и его объектом, а затем тем же термином обозначает аффикс, указывающий на лицо субъекта и объекта. Говоря об отсутствии «transición» при объекте третьего лица, автор имеет в виду отсутствие соответствующего показателя субъектно-объектного спряжения, а не отсутствие возможности у переходного глагола иметь объект третьего лица.

Характер употребления термина «transición» не оставляет сомнения в том, что он зарезервирован за обозначением отношения между переходным глаголом и его прямым дополнением. Таким образом, при отсутствии самого термина «прямое дополнение» у испанских миссионеров XVII в. уже вполне четко сформировалось понятие о соответствующей синтаксической категории, и появился узкоспециализированный термин для обозначения отношений между прямым дополнением и глаголом.

Наконец, особый, неописательный, термин, соответствующий понятию «прямое дополнение», был создан лингвистами лаплатской школы. В грамматике Пауло Рестиво (1724), компиляции, основанной на более ранних работах, большая часть, из которых не была опубликована, помимо термина «transición», имеется и специальный термин «relación»7. Этим термином обозначается как префиксальный показатель третьего лица прямого дополнения у глагола, так и согласующийся с ним самостоятельный член предложения.

Разумеется, ни у одного из авторов специфически синтаксическая терминология не является единственной, но принципиальную важность имеет не степень последовательности применения нового термина, а сам факт его создания. Появление данного термина знаменовало собой окончательное вычленение новой, специфически синтаксической, категории – прямого дополнения.

При рассмотрении соотношения активной и пассивной конструкций предложения миссионерские грамматики также предлагают новые подходы.

Как известно, наиболее существенным отличием античной, средневековой и раннеренессансной концепции синтаксической структуры пассива было понимание пассива как полного эквивалента активной конструкции. Основным стержнем такого понимания было представление о трехчленности пассива. В современной лингвистике этот вопрос решается иначе. Пассивная конструкция рассматривается как состоящая из подлежащего и сказуемого как главных членов, а косвенное дополнение агента действия («persona agens»), если оно есть в предложении, относится к второстепенным членам. Первым шагом на пути от античного к современному пониманию считается концепция Санчеса, который счел аблатив с предлогом необязательным, не конституирующим членом пассивной конструкции8.

Важным толчком для видоизменения классической раннеренессансной концепции послужило знакомство с языками, в которых выражение деятеля в пассивной конструкции вообще невозможно, как, например, в науа. Автор одной из первых грамматик этого языка (рукопись 1547 г.) Андрес де Ольмос фактически предвосхищает нововведения Санчеса, отмечая, что в пассивном залоге в языке науа нельзя выразить агента действия. Для этого необходимо сначала преобразовать высказывание в активную конструкцию. Далее Ольмос приходит к выводу, что у непереходных глаголов, также как у переходных, может быть активный залог («... el verbo neutro tambien tiene boz activa como el activo»9), имея в виду не форму, а именно синтаксическую конструкцию, образуемую глаголом (в науа переходные глаголы отличаются от непереходных).

В связи с этим становится неприемлемой теория трех «родов глагола» Присциана. Вместо них остаются два залога: активный (к которому относятся переходные и непереходные глаголы) и пассивный (куда входят пассивные формы переходных глаголов). Таким образом, рушится классическое определение Присциана для категории «непереходный глагол». Это не ускользает от внимания Ольмоса, и он вырабатывает альтернативное определение, вполне созвучное современным представлениям. Автор замечает, что в латинской грамматике принято называть непереходными («verbos neutros») те глаголы, которые имеют форму на -о и не имеют пассивной формы на -or. В языке же науа, по словам автора, к непереходным следует относить те глаголы, которые «не могут управлять после себя падежной формой» и их действие «не переходит на другой предмет» («...en esta lengua aquel se llama verbo neutro que despues de si no puede regir caso. Esto es que la accion del verbo no passa en otra cosa...»10). Таким образом, уже в грамматике Ольмоса устанавливаются два самостоятельных противопоставления (переходные/непереходные и активные/пассивные глаголы).

Впоследствии это определение Ольмоса было дополнено и расширено в работах миссионеров риоплатской школы в связи со становлением категории «прямое дополнение».

Примечательно, что уже в первых миссионерских грамматиках филиппинских языков делаются попытки формулирования правил выбора активной или пассивной конструкций предложения, как наиболее адекватной в тех или иных обстоятельства, что объясняется намного более значительной функциональной нагрузкой пассивной конструкции в этих языках в сравнении с каким-либо европейским языком. Характерно, также, что, например, в описании илоканского языка Ф.Лопеса11 в основу различения актива и пассива кладется исключительно образуемая глаголом конструкция, и если глагол, имеющий пассивную морфологию, образует активную конструкцию, только последняя принимается во внимание при классификации данной формы глагола как активной или пассивной.

С этим связан и тот примечательный факт, что хотя переводными эквивалентами европейских активных конструкций в филиппинских языках являются конструкции пассивные (несмотря на то, что активная конструкция с тем же значением вполне возможна), испанские миссионеры, неоднократно отмечая это явление, не поддаются соблазну переводных эквивалентов, а обращают основное внимание на внутренние особенности соответствующих конструкций в описываемых языках.

Таким образом, уже на основании этого ограниченного числа примеров из только еще развивающегося в XVI-XVII вв. учения о синтаксисе можно с уверенностью заключить, что миссионерские грамматики представляют несомненный интерес как уникальные свидетельства истории развития испанского и общего языкознания, без учета которых описание становления основных грамматических концепций в лингвистике было бы искаженным и неполным.

Н.Г.Сулимова

«Дескриптивная грамматика испанского языка», 1999 г.: основные положения и принципы построения

«Дескриптивная грамматика испанского языка»1, уникальный труд 73 ученых-испанистов из разных стран, вышедший в 1999 г. под руководством и редакцией академика Игнасио Боске Муньоса и Виолеты Демонте Баррето, представляет из себя трехтомное фундаментальное исследование общим объемом в 5350 страниц. По словам руководителей проекта, к лету 1993 г. каждый из них, независимо друг от друга, пришел к выводу о необходимости создания детального грамматического описания испанского языка по подобию таких работ как «Grande grammatica italiana di consultazione» (Bolonia, 1988-1995). Поставив задачу издания наиболее полного описания родного языка, авторы, вместе с тем, считали необходимым выполнить эту работу в достаточно сжатые сроки и не публикуя ее отдельными частями. Такая постановка вопроса изначально диктовала создание целого коллектива авторов. Только участие большой группы ученых, специализирующихся в различных областях языкознания, защищало от риска упрощенного подхода к тем или иным языковым явлениям и могло обеспечить высокий уровень представления материала, с привлечением данных, опубликованных в сотнях и тысячах научных работ последних тридцати-сорока лет. В финансировании проекта И. Боске и В.Демонте приняли участие Фонд Ортеги-и-Гассета и Министерство образования и культуры Испании. Помимо этого, ученые обратились за поддержкой к своему бывшему учителю и, в то время, главе Испанской Королевской Академии Фернандо Ласаро Карретеру. Таким образом их работа была опубликована при содействии Испанской Королевской Академии в рамках научной серии «Небриха и Бельо» в издательстве «Эспаса Калпе».

Надо отметить, что среди авторов, привлеченных к работе над изданием дескриптивной грамматики, преобладают специалисты из Мадридского университета Комплутенсе и Мадридского Автономного университета (28 человек), где работали руководители проекта. Однако помимо этого, среди коллектива авторов есть ученые практически изо всех ведущих университетов Испании (Барселоны, Саламанки, Овьедо, Валенсии, Севильи, А Коруньи, Леона, Сарагосы, Сантьяго де Компостела, Вальядолида, Жироны). Как отмечают во введении к грамматике сами И. Боске и В.Демонте, число иностранных ученых-испанистов и, прежде всего, из стран Латинской Америки, соавторов рассматриваемого труда, относительно невелико (около 20 и лишь 3-4 из них работают в университетах Аргентины, Чили, Перу). В основном это специалисты из американских учебных центров, университетов Антверпена, Лувены, Вены, Парижа, Цюриха.

Стремление отразить все многообразие форм существования языка подразумевало, естественно, учет особенностей национальных вариантов испанского языка в странах Латинской Америки. В таком подходе сказалась, также, общая тенденция в языковой политике Испании последнего времени на консолидацию всего испаноговорящего сообщества2. Вместе с тем, уже у автора предисловия, академика Ф.Ласаро Карретера, вызывает сожаление недостаточно полное отражение в «Грамматике» специфики латиноамериканских вариантов испанского языка. С его точки зрения, происходит это по вполне понятным и объективным причинам: таким, как удаленность региона и отсутствие достаточной научной литературы. Одновременно, ученый выражает надежду на то, что само появление подобного труда окажет стимулирующее воздействие на развитие грамматических исследований в странах Латинской Америки.

Коллективный характер работы не должен был, однако, по мнению И. Боске и В.Демонте, привести к публикации сборника разрозненных исследований. Задачей было создание полноценного и единообразного описания грамматического строя испанского языка, что требовало тщательной редакторской работы. Уже осенью 1993 г. авторы проекта выработали предварительный план грамматики, общие рекомендации авторам по форме и содержанию поручаемых им глав, а также списки рекомендуемых и не рекомендуемых терминов. Процесс создания и редактирования текста грамматики шел в течении 1994-1998 годов.

Привлечение широкого коллектива авторов позволило, также, по словам И. Боске и В.Демонте, сблизить позиции представителей разных школ и направлений, рассмотреть отдельные вопросы под различными углами зрения, находя те или иные точки соприкосновения. Таким образом, преодолевалась разобщенность ученых, работающих обычно в достаточно узких областях и не всегда знакомых с результатами исследований в других научных дисциплинах. Вместе с тем, редакторы стремились к выработке текста в равной степени интересного и для ученого-специалиста, и для иностранного преподавателя испанского языка, ищущего ответы на практические вопросы.

Авторы убеждены, что их работа является одним из наиболее полных и детальных грамматических описаний языка в истории не только испанского, но и большинства других мировых языков, за исключением французского3. Ласаро Карретер отмечает значимость выпуска «Дескриптивной грамматики» для дальнейшего развития всей испанской культуры1.

И.Боске и В.Демонте считают, что определяющими чертами их труда являются коллективный характер работы, его дескриптивная направленность, рассмотрение проблем с различных точек зрения и введение новых для испанской грамматики тем. Выбор дескриптивного подхода к языковому материалу подчеркивает и Ласаро Карретер в своем предисловии. Для него важно отметить, что представляемая грамматика не является той, что принято называть «академической», хотя и выходит при поддержке Королевской Академии. «Академическая грамматика» – это коллективный труд специальной комиссии, утверждаемый на пленарных заседаниях Испанской Академии и ассоциированных академий, и публикуемый без указания авторов. Не менее важно, что академическая грамматика всегда носит нормативный характер5. Работа над ее новым изданием, несмотря на известные трудности и значительный срок прошедший с момента публикации так называемого «Проекта», будет, по-видимому, продолжена.

Авторы рассматриваемого труда настаивают на использовании названия «дескриптивная грамматика» в самом строгом понимании этого термина6. С их точки зрения, понятие дескриптивной грамматики не совпадает буквально с понятием синхронной грамматики, как это представлено в академическом словаре. Дескриптивный характер работы, прежде всего, требует представления всех свойств слов и образуемых ими конструкций, описания классов и парадигм, правил и исключений. Такая работа должна давать как конкретные данные, так и обобщения, необходимые для понимания любой конструкции и ее соотношения с другими в данном языке. Не являясь «теоретической», анализируемая грамматика базируется, естественно, на всех достижениях лингвистической теории, предоставляя, в то же время, большой эмпирический материал, необходимый для углубленного изучения языка.

И.Боске и В.Демонте убеждены в возможности использования в описании языка достижений классической и современной лингвистики в ее различных модификациях. Они признают значительное влияние на свою концепцию генеративной грамматики, но, вместе с тем, отмечают использование результатов исследований в области когнитивистики и прагматики, функциональной грамматики и традиционной лексикологии. Желание авторов представить материал с различных точек зрения не противоречит стремлению использовать относительно несложную и общепринятую терминологию в описании языковых явлений. Основная задача составителей работы заключается в представлении информации, справочного материала для ее читателей («gramática de referencia»), а не в разработке грамматической доктрины. Во введении они выражают надежду на то, что их труд может послужить отправной точкой для дальнейших как практических, так и теоретических изысканий в области испанского языка.

Количество глав грамматики значительно превосходит общепринятое, так как многоплановый подход определил достаточно разветвленную структуру работы. Однако, приводя в многочисленных разделах различные характеристики какого-либо класса слов (морфологические, синтаксические) или описывая их функционирование в речи, составители грамматики, используя всякого рода ссылки, пытаются дать читателю возможность одновременно составить обобщенное представление о том или ином предмете. Свою работу И.Боске и В.Демонте сравнивают с симфоническим произведением, где голоса отдельных инструментов сливаются в гармоничную мелодию7.

В «Десприптивную грамматику испанского языка» вошло большое число тем, обычно оставляемых без внимания в традиционных грамматических описаниях. Сами авторы определяют, как новые для подобных работ, вопросы эллипсиса (не рассматривавшегося в испанских грамматиках со времен Санчеса) и синтаксической классификации непереходных глаголов, описание речевых маркеров и формул обращения, и т.д. С их точки зрения, продуктивным явилось включение в грамматику значительного числа классификаций по лексическому признаку, а также попытка более точно определить границы и области взаимодействия между различными категориями (например, между именами существительными и прилагательными, наречиями и предлогами) или грамматическими конструкциями (например, структурный параллелизм между восклицательными, относительными и вопросительными конструкциями). Значительно больше места, чем традиционно, отведено вопросам словообразования.

Введение к работе начинается с определения грамматики: «Грамматика – это дисциплина, систематизированно изучающая классы слов, возможную их сочетаемость и соотношение между значением и способами его выражения»8. В соответствии с поставленной задачей, в работе рассматриваются вопросы синтаксиса, лексико-синтаксических связей, семантических связей внутри предложения, морфологии (включая словообразование), частично, дискурсивной грамматики. Раздел фонологи в работу не включен.

Описание выполнено на синхронном срезе языка, но по необходимости привлекаются данные диахронного анализа. И если соотношение синхронного и диахронного подходов к описанию материала удовлетворяет авторов, то этого нельзя сказать о проблеме диалектного варьирования. Отсутствие подчас детальных исследований на уровне различных вариантов испанского языка (в области синтаксиса, например) затрудняло работу составителей.

Надо отметить, что описание тех или иных языковых явлений, характерных для латиноамериканских вариантов испанского языка, в основном включено в текст глав наравне с анализом диалектных черт, особенностей разговорной речи и пр. Лишь в некоторых случаях (например, в разделе о личных местоимениях) материал о формах обращения в странах Латинской Америки выделен в особый подраздел. Вместе с тем, в предметном указателе в конце третьего тома под рубрикой «испанский язык в + название страны» можно найти ссылки на те или иные особенности языкового варианта соответствующей страны, нашедшие свое отражение в тексте работы.

Примеры, приводимые в тексте грамматики, черпались из самых разнообразных источников: литературных произведений, прессы, словарей, собственных наблюдений авторов. Все примеры, по необходимости, снабжены пометами, отражающими их соответствие грамматическому строю испанского языка, так как в работе используется прием «негативных данных», т.е. построений, противоречащих правилам. Вместе с тем, авторы старательно избегали определения тех или иных феноменов, как более или менее «правильных», так как их работа изначально не носила нормативного характера. Понятия несоответствия грамматическому строю («agramaticalidad») и неправильности, ненормативности («incorrección») в грамматике строго разграничены.

Текст «Дескриптивной грамматики испанского языка» разделен на пять частей. Первая из них «Базовый синтаксис классов слов» («Sintaxis básica de las clases de palabras») содержит детальное описание классов слов и синтагм (предложений или групп), в которые они могут входить. Исключение составляют глагол и союз, так как они рассматриваются в других разделах.

Вторая часть – «Основные синтаксические конструкции» («Las construcciones sintácticas fundamentales») – посвящена описанию структуры простого предложения и глагольной синтагмы. Здесь затрагиваются вопросы переходности/непереходности, конструкций с частицей se, согласования и управления, эллипсиса.

Третья часть, «Временные, аспектуальные и модальные отношения» («Relaciones temporales, aspectuales y modales»), содержит описание глагольных времен и наклонений, перифраз и оборотов с неличными формами глагола. Надо отметить, что авторы не выделяют в отдельную статью описание причастия, считая, что характеристика этой части речи уже содержится в других разделах. (Вторая и третья части составляют второй том грамматики, посвященный, таким образом, глаголу и образуемым им конструкциям.)

Четвертая часть, «Между предложением и дискурсом» («Entre la oración y el discurso»), содержит описание способов передачи условия, уступки, следствия и т.п., а также, прямой и косвенной речи, побудительных предложений с точки зрения теории речевых актов, речевых маркеров и т.д. По замечанию авторов, речь, однако, не идет о том, что именно эта часть представляет чисто прагматический подход к материалу. Многие явления рассматривались в прагматическом аспекте и в других частях грамматики. Скорее наоборот, здесь представлен анализ тех типов предложений, которые в наибольшей степени зависят от интенции говорящих и информационной нагрузки каждого фрагмента, содержат синтаксически маркированную модальность.

В пятой части – «Морфология» («Morfología») – рассматриваются вопросы словоизменения и словообразования. Подробно анализируются формы рода и числа, взаимосвязи морфологии и фонологии, морфологии и синтаксиса; представлен обширнейший материал словообразовательных моделей.

Необходимо, также, отметить, что каждая глава грамматики заканчивается довольно значительными библиографическими списками, а в третьем томе содержится сводный список цитируемой литературы. Здесь же есть тематический и предметный указатели.

Вне всякого сомнения, такое серьезное издание, как рассматриваемая «Дескриптивная грамматика», требует детального и углубленного анализа. Только практическая работа с представленными в ней материалами позволит со временем по-настоящему оценить теоретическую значимость проделанной испанскими исследователями работы. Но уже сейчас можно сказать, что это издание дает как ученым-испанистам, так и преподавателям испанского языка огромный практический материал и обширные библиографические сведения по широчайшему спектру вопросов испанской грамматики, выполняя, таким образом, те задачи, которые поставили перед собой его авторы.

Т.Г.Торощина

Фаду и судьба

Фаду представляет собой малую форму городского фольклора, и само название жанра («фаду» в первом значении – рок, судьба, во втором – собственно фаду, португальская народная – но не крестьянская, песня) с неизбежностью наталкивает любого исследователя на необходимость изучения взаимоотношений этих двух значений.

По данным этимологического словаря Машаду [Machado, 1977] использование слова fado для обозначения городских песен в 70-х годах прошлого столетия было вполне обычным – в качестве примера приводится отрывок из произведения Камилу Каштелу Бранку, опубликованного в 1879 году, хотя употребляться в таком значении («cançao típica») это слово стало уже в 20-х годах ХIХ века, то есть в то время, которое считают эпохой зарождения жанра. Этимология слова вполне прозрачна и возведение португальского fado к латинскому fatum, означающему предсказание, прорицание оракула, судьбу, фатальную неизбежность (a fatalidade), волю богов, роковой час, смерть, тяжелую судьбу, несчастье возражений не вызывает. Важным представляется то, что употребление для обозначения cудьбы слова fado в сравнительно молодом фольклорном жанре в подавляющем большинстве случаев подспудно выразило и наполнение концепта судьбы в некоторых жанрах португальского традиционного фольклора – понимание ее как рока, неотвратимого, жестокого и слепого. Более нейтральные слова – destino (судьба, участь), sorte (судьба, участь, случай, жребий, счастье, удача, доля), sina (судьба, удел) и fortuna (счастье, удача, фортуна, судьба, участь, состояние, богатство), как правило, обозначают судьбу, благосклонную к человеку и употребляются в фаду намного реже.

Функционально-стилистическое исследование лексики, связанной с понятием «судьба» в лузитанской поэзии практически не проводилось ни в отечественной, ни в зарубежной португалистике. Исключением является статья Н.М.Азаровой [Азарова, 1994, стр. 278-283], посвященная концепту судьбы в фаду. Для нас она представляет особый интерес, хотя ее постулаты противоречат выдвигаемой нами концепции. Их критика позволит точнее объяснить нашу точку зрения.

На первый взгляд, работа Н.М.Азаровой выглядит весьма авангардной и парадоксальной. Однако по сути своей она представляет собой эклектический набор доводов и домыслов, лишенных серьезных научных обоснований. Вкратце гипотеза Н.М.Азаровой выражена в следующем утверждении: «Португальская культура дает свою ритмическую версию судьбы, однако идея судьбы-ритма является составляющей концепта судьбы в целом». [Idem, 280]. Это суждение опирается на два основных положения: 1) происхождение фаду-песни от фаду-танца, 2) чередование «минорных и мажорных отрезков в рамках одной песни и в циклах или на концертах (? – Т.Т.), что заставляет слушателей улавливать, в частности, идею игры судьбы, иронии судьбы». [Ibidem]. Здесь уместно заметить, что взаимная смена мажора и минора способна проиллюстрировать лишь тривиальное выражение «жизнь полосата». Судьба – это не только чередование темных и светлых отрезков, не говоря о том, что взаимная смена мажора и минора вообще характерна для пиренейской музыки в целом и является наиболее типичной особенностью португальского музыкального фольклора. [Lopes Graça, F., vol. 8 (III), pág. 178]. Для подкрепления своей догадки Н.М.Азарова опирается на неудачно выбранное место из огромного наследия глубокого знатока античности А.Ф.Лосева, смело1 обращаясь с цитатой из его работы «Музыка как предмет логики». На странице 281 читаем: «Далее, если подставлять в определение Лосева вместо «ритма» «судьбу», получаем (подчеркнуто мною – Т.Т.): Судьба понимается как числовая фигурность, т.е. та или иная комбинация длительностей, взятых, однако, вне своей абсолютно временной величины. Одну и ту же фигуру судьбы (!) можно исполнить в разное время и с разным темпом – так можно интерпретировать идею повторения судьбы одного носителя судьбы другим (сюда же притягивается невинный Некрасов – Т.Т.): Но, матери своей печальную судьбу // На свете повторив... (Н.А.Некрасов).

Очевидно, что перенос основного смысла на эпитет – «тяжелая», «печальная», «злая» судьба и соответственное отвлечение с точки зрения на Судьбу как индивидуальную предопределенность, конкретную долю только этого, и никакого другого, человека, смешение «качества» с «действием» могло породить подобный ошибочный взгляд, с которым никак нельзя согласиться. Судьба ребенка может быть настолько же печальной, как и судьба его матери, но цепь событий будет совсем иная (и дело, видимо, не в «разном темпе» их развития).

Вообще, задача, поставленная перед собой автором статьи, заключается в том, чтобы на примере фаду определить конституирующие концепт судьбы признаки. Разъяв музыку и слова, автору приходится препарировать фаду следующим образом: музыка фаду соотносима с ритмом судьбы, слова выражают идею говорения «в качестве одной из основных семантических составляющих концепта судьбы» (Азарова, 281). Для подкрепления этой мысли приводятся ссылки на философские работы Х. Ортеги-и-Гассета и М.Хайдеггера. «Стратегия истинного говорения направлена на то, чтобы говорить так, как говорит логос (или в нашем случае судьба)» – читаем на стр. 282. И далее: «Именно так эксплицирована задача настоящего исполнителя фаду: Я фадист, поэтому я расскажу обо всем, что вижу и слышу, расскажу и о своей судьбе (confesso do tempo da minha vida)». (Idem). Русский пересказ настолько же объемней португальского отрывка, насколько далек от оригинала. По всей видимости, примеров из фаду для подкрепления этого шаткого построения недостаточно, поэтому Н.М.Азаровой приходится обходиться малым: практически повторяться – confesso no meu fado, eu digo no meu fado (или – do meu fado), либо прибегать к заведомым натяжкам, используя в качестве примеров явные каламбуры: eu sei o meu fado cantar («я смогу спеть мою судьбу или мое фаду»); Quem sabe cantar o f a d o // Vai direito ao Paraíso // Кто умеет петь фаду (судьбу), // Отправляется прямо в рай), стоит сказать, что последний пример взят из шутливого фаду. (Все примеры – со стр. 282 цитируемого сборника).

Поскольку ощущается серьезная нехватка аргументов, которые могли бы быть почерпнуты из фаду, на помощь исследовательнице приходит русская классическая поэзия в лице К.Ф. Рылеева, Е.А. Баратынского, Н.А. Некрасова и А.А. Фета, но для объяснения идеи «судьбы-говорения-несокрытости» в фаду даже их дарования не всесильны.

И последнее. Обычный соблазн лингвистов, в который впадают изучающие одновременно и испанский, и португальский языки, – переводить португальские слова при помощи испанских словарей, – заманивает автора статьи в извечную ловушку.

«Испанские и португальские словари, – пишет Н.М.Азарова на стр. 281 цитированного издания, – предлагают следующую последовательность значений

fado (исп. hado): предсказание, молитва, судьба». Типичный argumentum ad ignorantiam: ни один из авторитетных португальских (уже упоминавшийся Dicionário Etimológico da Língua Portuguesa, Cândido de Figueiredo, Lello, Dicionário de Sinónimos – Porto Editora), а также издаваемый в Бразилии словарь Аурелио (Aurélio Buarque de Holanda Ferreira) не только не предлагает подобную последовательность, но даже и не упоминает значение «молитва».

Чтобы не быть голословными, укажем на некоторые словарные статьи:

Fado, m. Destino, a ordem das coisas. Agoiro. Aquilo que tem de acontecer.

Aquilo que se considera destinado irrevog`avelmente. Cancao popular,

geralmente alusiva aos trabalhos da vida, ao fadario. Musica e danca

dessa cancao. Pop. A vida do lupanar. Pl. Ultimos fins do homem.

A morte. A fatalidade. A Providencia: se os fados o permitirem.

Bater o fado, dancar o fado, batendo-st os dancantes com a barriga,

quando nao e so um que bate, aparando o outro a pancada:»atitude

de quem apara, nos rijos fados batidos». Саmilo, Eus. Macario, 121.

(Lat. fatum).

(De Figueiredo, Candido, Dicionario da Lingua Portuguesa,

он же:Grande Dicionario da Lingua Portuguesa de Candido de Figueiredo,

Livraria Bertrand, Lisboa, 1978, 15.a ed., vol. 1).

FADO, s.m. (lat. fatu). Sorte, destino: maldizer do seu fado. Vaticinio: o fado nao

mentiu. Aquilo que e fatal, que tem de ser: e fado, tem de acontecer.

Fadario. Cancao popular portuguesa, geralmente alusiva aos trabalhos

da vida; musica dessa cancao: cantar, tocar o fado.

Pl. As forcas ocultas que regem o destino humano: os fados tal nao

permitiram.

(Dicionário Prático Ilustrado, Lello & Irmão – Editores, Porto, 1986).

Fado, agouro; canco; chanto2; danca; destinacao; destino; divindade;estreia; estrela; fadаrio; fatalidade; finamento; fortuna; morte;

musica; oraculo; profecia; prostituicao; sina3; sorte; vadiagem;

vaticinio; vento; pl. destino; fatalidade; fim; morte; providencia;

sorte.

(Dicionario de Sinonimos, Porto Editora, Porto, 1977).

Легко заметить, что даже словарь синонимов не предлагает метафор, которые бы обозначали молитву.

В бразильском словаре Аурелио содержатся сведения исторического характера, и среди них – указание на то, что фаду (танец) было известно в Бразилии конца XVIII века, а также представлена одна из многочисленных версий происхождения фаду, в данном случае – «бразильская» (от танца лундун – lundu у Аурелио, либо lundum в «Истории фаду» Тинопа). Считается, что весьма откровенный танец был завезен в Бразилию рабами из Конго, а затем, когда в 1821 году португальский двор решил вернуться на родину после окончания наполеоновских войн, вместе с ним в Португалию проник и этот зажигательный («недостойный», по выражению Н.М.Азаровой) танец

Любопытно, что под первым значением «fado» в словаре Аурелио фигурирует «estrela» (в своем пятом значении – все те же destino, sorte, fado, fadário). Затем следует описание фаду (песни): «Сançao popular portuguesa, de caráter triste e fatalista, linha melódica simples, ao som da guitarra ou do acordeao, e que provavelmente se origina do lundu do Brasil colônia, introduzido em Lisboa apos o regresso de D.Joao VI (1821)». И, что касается фаду в Бразилии: «3. Bras.. No séc. XVIII, dança popular, ao som da viola, com coreografia de roda movimentada, sapateados e meneios sensuais».

(Aurélio Buarque de Holanda Ferreira, Novo Dicionário da Língua Portuguesa, Rio de Janeiro, 1986).

Отечественная литература и филология имеют настолько богатые традиции, что без обращения к ним наше исследование было бы неполным. Еще в XIX веке Н.Г.Чернышевский высказывал свои позитивистско-реалистические взгляды на понятие судьбы (заметим, что по времени это совпадало с эпохой становления фаду в Португалии). Уже и самое наше изложение обыкновенных понятий о трагическом достаточно показывает, что понятие трагического обыкновенно соединяют с понятием судьбы; так что «трагическая участь человека» представляется обыкновенно, как «столкновение человека с судьбою», как «следствие вмешательства судьбы» [Чернышевкий, 1958, стр. 289]. И далее: «Живое и неподдельное понятие о судьбе было у старинных греков и до сих пор живет у арабов, персиян и турок; посмотрим же, как понимают они судьбу.» (Idem.) Здесь следуют примеры из «Тысячи и одной ночи», после чего Н.Г.Чернышевский продолжает: «Вот что называется судьбою. Это какая-то непобедимая сила, которая хочет губить людей; но, чтобы резче выказать их бессилие перед собою, она нарочно предостерегает их; предуведомленный о гро-зящем ему ударе, человек старается избежать удара; но именно этого-то и хочет судьба: на самой безопаснейшей дороге она и настигает бегущего. Она не просто губит человека – она хочет посмеяться над его умом, над его предосторожностями, она непременно губит его тем самым, чем он думает спастись.

Мы надеемся, что в настоящее время не найдется ни одного образованного человека, который бы ни признал такого понятия о судьбе детским и несообразным с нашим образом мыслей (выделено мною – Т.Т.). Образ мыслей старинных греков (старинными греками называем мы греков до появления у них философии) и полудиких азиатцев неприличен (Т.Т.) европейцу нашего времени. (Чернышевский, стр. 291, см. : «Возвышенное и комическое», 268-315).

Принципиально разграничив понимание судьбы носителями мифологического мышления и представителями философии нового времени, в частности, современниками Н.Г.Чернышевского, исследователь обозначил и те взгляды на судьбу, которые выражены в европейском традиционном фольклоре. Анализ фаду дает основание утверждать, что взгляд на судьбу, выраженный в них, вполне сообразуется с мифологическими представлениями. Причины божьей кары, настигавшей персонажей древнегреческой мифологии, могли объясняться по-разному. К примеру, судьба Эдипа, особенно трагическая, представала именно таковой потому, что никаких злодеяний он не совершил, и все с ним случившееся должно было произойти только потому, что «так решили боги». В полном смысле слова ниспосланные на него страдания нельзя даже назвать «карой». Это именно судьба. Тесей же был наказан за то, что бросил Ариадну на пустынном острове. Боги заставляют забыть его об обещании, данном Эгею, – поднять в случае благополучного исхода предпринятого им путешествия белые паруса. Здесь, из-за совершенного им злодейства, гибнет не сам Тесей, а близкий ему человек – отец. И, наконец, третий вариант: проклятие, тяготеющее над родом. Атрей, Тантал, Агамемнон, Орест – все они так или иначе расплачивались за то, что принадлежали к одному роду, патриарх которого дерзнул подвергнуть испытанию всеведение богов. Лишь Орест своими страданиями искупил вину всего рода, и боги сняли с него и его потомков тяжелое проклятие.

Разумеется, отождествлять древний миф со сравнительно молодым фольклорным жанром недопустимо, но подробное изучение тех фаду, главная тематика которых – судьба и трагическое в жизни, дают вполне определенный ответ на вопрос о концепте Судьбы в фаду. Например, в отличие от более раннего пиренейского романса, где тот или иной персонаж в случае нарушения каких-либо правил – чаще всего евангельских заповедей – подвергается наказанию, фаду дают примеры архаического, фаталистического понимания судьбы («Foi o destino»), и в таких случаях мы имеем дело, видимо, с тем глубинным слоем культуры, который роднит сравнительно молодой фольклорный жанр с самымми далекими его предшественниками.

Надо сказать, что фаду с подобной тематикой довольно много, и они представляют собой особый пласт этого жанра. Иногда фаду такого характера называют «fado choradinho» – «плачущее фаду». Как правило, трагическая заостренность более свойственна ранним, чем современным фаду. Нынешние фаду гораздо чаще, чем раньше, обращаются к повседневности, которая, может быть, и не так внешне «ужасна» и кровава, но не менее трагична.

Изучению концепта Судьбы, выражаясь современным языком, посвятили свои исследования и многие русские ученые ХIХ века, научные идеи которых развивались в рамках мифологической теории. В данном случае я имею в виду блестящие работы Ф.И. Буслаева, А.А.Потебни и А.Н.Веселовского. Это, прежде всего, статья А.А.Потебни «О доле и сродных с нею существах» [Потебня, 1989], написанная в 1867 году, и отстоящая от нее более чем на двадцать лет работа «Судьба-доля в народных представлениях славян» (1889) А.Н.Веселовского.

А.А.Потебня проанализировал славянские слова, относящиеся (пользуясь нынешней терминологией) к семантическому полю счастья-несчастья. По его мнению, славянское «Богъ может собственно значить часть, доля, счастье, а потом – божество» (стр. 472). «Бог, – пишет А.А.Потебня, – в подобных случаях (речь идет о невесте из украинской песни, которой Бог вручает счастливую долю) есть или христианская прибавка, которой и не старались примирить с языческим верованием, или языческое божество, посылающее долю» (стр. 508).

Далее А.А.Потебня приходит к выводу, что и Доля, и Горе («Повесть о Горе-Злосчастии») – суть некие мифические существа. По его мнению, народу до сих пор понятнее такой взгляд, что «счастье и несчастье... происходят от действия живого существа» (стр. 485). Ф.И.Буслаев в свое время писал о том, что Горе-Злосчастие является своеобразным двойником молодца; вслед за ним А.А.Потебня, развивая эту мысль, пишет о множестве «двойников», которыми окружен человек традиционной культуры: болезни, смерть, душа, домовой.

И все они представляются материальными существами.

А.Н.Веселовский попытался в свою очередь проследить то, каким образом складывается в народе сложное представление о доле, объединившее неоднородные элементы. Самым важным для него представляется вопрос о «прирожденности и случайности, непререкаемости и свободной воле, которая может изменить Долю» (См.: Веселовский, 1889, стр. 173). Говоря иными словами, соотношение предопределения и воли – ключевой вопрос его исследования.

Подходя к становлению представлений о доле не в статике, как это было у А.А.Потебни, а в динамике, Веселовскому удалось выделить четыре основных этапа в историческом развитии идеи судьбы у славян и, соответственно, четыре слоя в фольклорных представлениях со судьбе-доле.

Наиболее архаическими А.Н.Веселовский считает «представления о неотвязной доле или недоле» (idem, стр. 196), которая дана человеку от рождения и имеет характер неизбежности и неотъемлемости.

Позднее сформировалась мысль о том, что от доли можно уйти, убежать, и к представлениям о прирожденной доле примешалась идея случайности:»Новым моментом в развитии идеи судьбы явился мотив, устранивший представление унаследованности и неотменяемости: момент случая, неожиданности, счастья или недоли, навеянных со стороны» (стр. 211). Следовательно, судьбу можно изменить, добиться другой доли: «Воля выводит к освобождению от гнета фаталистического предания...» (стр. 223).

И, наконец, четвертый этап осмысления судьбы-доли связан с «течением литературно-христианским» (стр. 234): «Здесь, – пишет А.Н.Веселовский, анализируя былину о Василии Буслаеве, – вступало в свои права миросозерцание христианства: личная воля не освобождает мóлодца, наоборот, ведет его к греху, ибо не знает себе границ в христианских заповедях смирения, послушания» (стр. 250). В свою очередь Горе-Злосчастие, по мнению А.Н.Веселовского, – это «фантастический образ, в котором смешались народные представления о прирожденной или навязанной недоле, – и образ христианско-библейского демона-искусителя, нападающего на человека, когда, преступив заповедь, он сам отдается влиянию греха» (стр. 256).

Кроме того, одним из самых главных достижений в исследовании А.Н. Веселовского является, пожалуй то, что он, в отличие от А.А. Потебни, рассматривал представления о судьбе у славян не как единый нерсчлененный массив, а дифференцированно, стремясь выделить принадлежащее славянам в отличие от других индоевропейцев, а также определить конкретные особенности таких представлений у того или иного славянского народа. Например, он считал, что, сопоставив восточнославянскую долю и южнославянскую сречу, можно увидеть следующее различие между ними: «Второе представление свободнее первого, первое архаистичнее и коснее, ощущается как гнет – в форме недоли.»

И тут же он задается вопросом: «Не это ли ощущение гнета, связанности, накопило в фантазии русского народа преимущественно отрицательные образы: Горя, Обиды, Кручины, Нужи; дало самому пониманию Судьбы-Судины, Судьбины, отвлеченному по существу, конкретное значение: Злой Судьбы, Недоли?» (стр. 259).

Как ни далека Португалия от России, исследуя представления о судьбе на материале фаду, приходится признать, что эмпирически ощущаемая похожесть психологии того и другого народа при изучении их фольклора дает много оснований для сопоставлений. Впрочем, здесь вспоминаются слова одного из крупнейших мифологов XX века Мирчи Элиаде: «Мне казалось, что я начинаю замечать элементы единства во всех крестьянских культурах от Китая и Юго-Восточной Азии до Средиземноморья и Португалии.» [Элиаде, 1995, стр. 205].

Для изучения концепта Судьбы в фаду первоочередным является обращение к так называемому fado choradinho («плачущему фаду»), составляющему целый слой в лиссабонской разновидности этих городских романсов.

При всей сложности отнесения определеннного произведения к тому или иному жанру, заметим, что «плачущее» фаду возможно признать фаду-балладами или тем, что называется у нас «жестоким» романсом. Причем к первой разновидности, очевидно, следует отнести те фаду, в которых имеется бытовой сюжет со вполне определенной трагической направленностью, ко вторым – сюжет о трагической любви; в данной статье основное внимание уделено фаду-балладам.

В статье Э.В. Померанцевой, озаглавленной «Баллада и жестокий романс» [Померанцева, 1974], непосредственно указывается на сложность дифференциации этих жанров, подчеркивается их родство: «Что же касается «собственно баллад» (по старой терминологии – «низших эпических песен»), они явно обнаруживают свою близость к песенной, особенно романсовой лирике» (стр. 203). Все же вполне возможно выделить по крайней мере один конституирующий признак баллады.

Как пишет в своем исследовании «Русская народная баллада» А.В. Кулагина [Кулагина, 1977]: «Рассмотрение тематики, основных сюжетов и мотивов балладных песен позволяет заметить, что элементы исследуемого жанра имеют ясно выраженную общую особенность – трагический характер». (Idem, стр. 27). О трагическом как признаке балладной эстетики писали В.Я. Пропп и Б.Н. Путилов [Пропп, Путилов, 1958, стр. 169]. Опираясь на работу А.В. Кулагиной, заострим внимание на наиболее значимых для нас моментах, отмеченных ею в балладе. «В балладах ... обычно побеждает зло, но гибнущие положительные герои одерживают моральную победу. Тематика баллад – трагическая участь человека в феодальном обществе, страдающего от набегов врага, социального неравенства, семейного деспотизма.» (Idem, ibidem). Поскольку русская баллада старше фаду, все перечисленное совершенно справедливо в первую очередь для жанра, ставшего одним из источников португальского городского романса – романса пиренейского.

«Следует учитывать, – пишет далее А. Кулагина, – что в ряде баллад трагическое не имеет возвышенного характера, так как связано не с высокими целями, патриотическими или нравственными подвигами, а низкими, узко личными стремлениями, имеет бытовую основу.» (стр. 28). «Трагическое проявляется обычно в преступлении (убийстве, отравлении), направленном против невиновной (выделено мной – Т.Т.) жертвы.» (Ibidem). «В балладах, – указывает также А.В. Кулагина, – создано несколько типов трагических героев» (стр. 29). Это – «губитель», «жертва» и «страдающий персонаж».

В фаду очень часто «губителями» становятся родители, а «жертвами» – невинно страдающие дети (например, в фаду без названия, исполняемом Антониу Маркешем, написано это фаду на музыку «Фаду Алберту»). Фабула фаду такова: cын спрашивает у отца, почему тот постоянно ходит пьяным, а соседи из-за этого зовут его несчастным дурнем. Отец отвечает, что крепкий напиток (aguardente, португальская водка) помогает ему видеть прекрасный образ умершей жены. Мальчик напивается, а несчастный отец, прибежавший домой по зову соседей, застает умирающего ребенка, который тоже «хотел увидеть маму».

В данном случае губитель и страдающий персонаж объединяются в одном лице – им предстает отец ребенка. Роковая ошибка, «буквальное понимание», не характер, а судьба – причина трагедии.

Подобное «буквальное понимание» иносказания играет трагическую роль в фаду из репертуара того же исполнителя (на музыку «Фаду Бритиньу»). Нужно сказать, что в этом фаду налицо фольклорное бытование литературного сюжета с почти неизбежной перестановкой либо заменой персонажей. Имеется в виду «Последний лист» О.Генри (в фаду мальчик забирается на дерево, чтобы привязать все листья покрепче, ведь врач предупредил его мать: муж ее не переживет зиму, и как только дерево в их саду сбросит листья, он умрет). Ребенок падает с дерева и разбивается, но успевает попросить мать о том, чтобы она успокоила отца: cыну удалось его спасти! («Роr isso levei as linhas // Para atar bem as folhinhas // E todas elas atei // Ele agora ja nao morre // Anda vai dizer-lhe, corre // Que eu morro mas que o salvei»), [da Costa, A. F., das Dores Guerreiro, М., 1984, pag. 236].

Трагическая история португальской Сони Мармеладовой (из репертуара Антониу Маркеша) – узнавшая отца в своем случайном знакомом девушка рассказывает об этой встрече матери («Ela a chorar com alguém vai // Sendo o seu pai que a vai manchar // Fitando-a bem, mesmo absorto // Cai quase morto, chora também»); потрясеннные происшедшим, обе умирают («А mãe ouvindo a narração// De comoção vai sucumbindo // A filha vendo morrer a mãe // Esmorecendo, morre também»). (Idem, pаg. 238).

С настойчивостью повторяется слово «morrer» – умирать – во всех фаду подобного типа.

В некоторых фаду гибель главного персонажа заменяется его безумием.

Как правило, это выражается либо глаголом «enlouquecer-se» либо заменяется конструкцией «ficar (estar) louco».

В фаду «Funesta brincadeira de Carnaval» («Роковая карнавальная шутка») губителем невинной жертвы – собственной дочери – опять становится отец. Явившись перед зятем в маске во время карнавала, он сообщает, что ему известна тайна жены молодого человека – родимое пятно на груди. Беспечно танцевавшая до этого пара поражена. Вдоволь насладившись произведенным эффектом («depois de muito ter rido»), незнакомец срывает маску: «Foi seu sogro; nesse dia // Brincou em dia fatal // Pensando que mal nao fazia // Mas a filha enlouquecia // Em dia de Carnaval.»

Здесь особенно показательны два момента – 1) говорится о том, что несчастье произошло не из-за особо злобного характера отца, это случилось в роковой день («brincou em dia fatal»); 2) таким днем стал день карнавала, маскарада, когда зло рядится в добро, а добро – в зло.

Судьба-рок довлеет над богатыми и бедными. Два несчастных отца – маркиз Мариалва («A Última Tourada Real de Salvaterra») и простой мельник («Azenha Velinha») теряют сыновей. С первым это происходит по роковой случайности – кровь молодого графа проливается во время тоурады, его смертельно ранит бык («Toureava nesse dia // Ante nobre fidalguia // O jovem Conde dos Arcos // Cujo sangue valoroso // Por capricho desditoso // Na arena ficava em charcos»); сын мельника погибает во время ненастья, и отцу не удается спасти ни сына, ни себя («Era uma tarde de Inverno // O céu parecia um inferno // Estavam os astros em guerra // ... Mas, ai, a ponte quebrou-se // O moleiro, como fosse // Na cheia da ribeirinha // Levou o filho consigo»). Трагизм событий подчеркивается и тем обстоятельством, что в фаду подобного типа гибнут, как правило, либо дети, либо молодые люди, только начинающие жить.

Вопреки ожиданиям, фаду XIX века не воспевает ни смелость тореадора, ни жестокую красоту боя, для него характерно отношение к тоураде почти такое же, как и к маскараду: арена – место, где, как правило, разыгрывается трагедия. Печальна судьба жены тореадора, ведь в любой день тоурады бык может убить ее любимого, превратив ее саму во вдову («Eu não quero amor toureiro, // Só se mudar de sentido, // Pode vir um boi matreiro, // Ficar mulher sem marido») [Tinop, 113]. (Исключение составляет только фаду Северы (самой знаменитой исполнительницы фаду прошлого века), где она сравнивает двух тореадоров – своего возлюбленного графа Вимиозу и друга своей соперницы, тоже певицы.) [Tinop, 80].

Как видим и на примере предыдущих фаду, здесь также присутствует представление о судьбе как о начале, неподвластном человеку, то есть относящееся к фаталистическому миросозерцанию (по определению А.Н. Веселовского). Отметим также, что подобный взгляд на судьбу характерен как для фаду первого периода (20-70-е годы ХIX века), так и для фаду, появившихся позднее.

Мотив «отцов и детей» имеет и другую сторону – несчастье родителей, и таких фаду, как правило, решающую роль играет жестокость детей. Например, в фаду «Роковое подаяние» («Esmola Fatal») бедная старуха, одетая в лохмотья, оказывается, получила их от своей дочери вместе с письмом, в котором та рассказывает о своей благополучной жизни и удачном замужестве. Несчастная мать проклинает дочь и сходит с ума («... E passados segundos estava louca!»).

Заметим, что для фаду весьма свойственно то, что преступление как таковое встречается очень редко (пожалуй, можно назвать лишь убийство на почве ссоры в фаду «Fado Mal-Falado em Alfama»), и чаще всего трагедия связана с несчастным случаем, либо, если позволительно так выразиться, происходит «преступление посредством слова».

Итак, анализ фаду-баллад, «плачущих фаду», показывает, что для них характерна трагическая направленность, одноконфликтность. Трагический герой баллад – обычный человек, но даже если это представитель дворянства (граф Мариалва), то его социальное положение не играет главенствующей роли в развертывании конфликта, а лишь подчеркивает мысль о том, что ударам судьбы подвержены все. Конфликт в фаду-балладе носит бытовой характер. Эмоционально-эстетический эффект производит стремительно и напряженно развивающееся действие (ср. : Кулагина, 1977, стр. 94).

Событие, о котором повествуется в фаду-балладе, обычно заканчивается трагически, и это выражено глаголами «morrer» («morrer enforcado») и enlouquecer-se (cходить с ума), и в данном случае это явления одного порядка – безумие как ментальная смерть и собственно смерть, вызывающие сострадание у слушателей.

В подавляющем большинстве фаду идея судьбы предстает как рок, чаще всего гибнут «без вины виноватые», и причиной трагического исхода является несчастный случай, а также вызыванное неправильным (буквальным) пониманием иносказание.

Еще раз подчеркнем, что мифологическое миросозерцание, определяющее содержание концепта Судьбы в фаду, роднит этот относительно молодой жанр городского фольклора с наиболее древними пластами фольклора традиционного и отличает его, к примеру, от средневекового пиренейского романса, в котором особенно сильна христианская трактовка судьбы-кары как наказания за совершенные грехи – к примеру, в романсах «Дон Родриго», «Божья кара» («Justiça de Deus») [Pinto-Correia, J. D.]. Кстати, то, что Судьба представлялась людям не всегда одинаково, прозорливо подмечено в словарной статье «fado» Жозе Педру Машаду, где он цитирует Святого Августина и Саллюстия, дабы проиллюстрировать христианский и языческий взгляды на судьбу.

Литература

Н.М.Азарова. Португальские fados и концепт судьбы. В сб. «Судьба в контексте разных культур», М. 1994, стр. 278-283.

А.Н. Веселовский. Судьба-доля в народных представлениях славян. В кн.: Разыскания в области русского духовного стиха. ХI – XVII, Спб., 1889.

А.В. Кулагина. Русская народная баллада. М., 1977.

Э.В. Померанцева. Баллада и жестокий романс. В сб. «Русский фольклор». XIV, Л., 1974, стр. 202-209.

А.А. Потебня. Слово и миф. М., 1989.

В.Я. Пропп, Б.Н. Путилов. Былины в двух томах. М., 1958.

Мирча Элиаде. Аспекты мифа. М., 1995.

A.Firmino da Costa, M. das Dores Guerreiro. O Trágico e o Guerreiro 1984; Contraste. O Fado no bairro de Alfama. Lisboa, 1984.

J. David Pinto-Correia. Romanceiro Tradicional Portugues. Lisboa, 1984.

Pinto de Carvalho (Tinop). História de Fado. Lisboa, 1984.

ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ 1

Л.Н.Степанова 3

50 лет испанистике в МГУ: как это начиналось 3

В.С.Виноградов 7

Кафедра иберо-романского языкознания двадцать лет 7

В.С.Виноградов 13

К проблеме лингвокультурологического изучения фразеологии (на материале сопоставления устойчивых оборотов испанского и русского языков с названиями некоторых церковных понятий) 13

А.Г.Воронова 20

Семантические парадоксы эпитета humano в сонетах Камоэнса 20

Д.Л.Гуревич 33

Особенности употребления сочетания quer dizer в разговорной португальской речи 33

В.Б.Земсков 47

Культурный синтез в Латинской Америке: культурологическая утопия или культурообразующий механизм? 47

Г.Э.Карсян 56

Метод создания смысловых имен собственных в эсперпенто Р. дель Валье-Инклана «Дочь капитана» 56

Л.Н.Лапшина-Медведева, М.Ю.Сидорова 62

Лингвостилистические особенности метафоры в романе С.Алегрии «В большом и чуждом мире» 62

Л.Л.Мартынова 70

Значение португальской модальной частицы sempre 70

O. M. Мунгалова 87

Речевые акты «Пожелание» и «Поздравление» в пиренейском варианте испанского языка. 87

М.Ф.Надъярных 100

Особенности ранней культурологии Жилберто Фрейре 100

Б.П.Нарумов 113

Соотношение языка, этноса и государственности на Иберийском полуострове 113

Ю.Л.Оболенская 124

Переводческая мысль в Испании ХII – ХVIII веков 124

Е.В.Огнева 145

Перестановка акцентов: от книги – к ее «антикниге» («Арфа и тень» Алехо Карпентьера и «Райские псы» Абеля Поссе) 145

М.П.Осипова 153

Переводы библейской «Песни Песней» и испанская духовная литература XVI века 153

А.Ю.Папченко 163

Некоторые социолингвистические аспекты функционирования андалузского диалекта испанского языка 163

А.В.Садиков 170

Хуан Луис Вивес – теоретик перевода 170

Сантана Аррибас Андрес 178

О некоторых аспектах обучения переводу юридических и административных текстов 178

О.А.Сапрыкина 187

Образ автора в творчестве Ф.Лопеша 187

Н.Г.Сулимова 194

Вопросы синтаксиса в первых испанских миссионерских грамматиках 194

Н.Г.Сулимова 201

«Дескриптивная грамматика испанского языка», 1999 г.: основные положения и принципы построения 201

Т.Г.Торощина 208

Фаду и судьба 208

1 Так было не везде. Мне, например, приходилось встречать испанских эмигрантов во Франции, и они мне буквально со слезами на глазах жаловались, что здесь их считают париями, людьми второго сорта.

2 Интересно отметить, что сейчас в Испании в сотрудничестве с Министерством образования и культуры проводится большая работа по созданию Архива войны и эмиграции (Archivo de Guerra y Exilio), где будут собраны материалы, отражающие деятельность интернациональных бригад, Детей войны, участников Сопротивления и Эмиграции. В марте 1998 года ответственный секретарь Архива Мария Долорес Кабра доложила об этом проекте в Москве. В Москве в Испанском центре уже действует инициативная группа. В 1999 году предполагалось собрать «Детей войны» («Niños de la guerra») на встречу в Мадриде. Подобная встреча ветеранов Интернациональных бригад уже была проведена в Мадриде в 1996 году. (АВС, 27–3–98).

3 Когда писались эти строки, пришло печальное известие: в Мадриде на 98-ом году жизни скончалась Мария Луиса Гонсалес. Вечная ей память!

1 См., например, некоторые из последних монографий: В.В.Воробьев. Культурологическая парадигма русского языка. Теория описания языка и культуры во взаимодействии. – М., 1994; он же. Лингвокультурологическая парадигма личности. – М., 1996; М.К.Голованивская. Французский менталитет с точки зрения носителя русского языка. – М., 1997; А.Вежбицкая. Язык, культура, познание. – М., 1996.

1 Рассматриваемые фразеологизмы выбраны из следующих лексикографических источников: Испанско-русский фразеологический словарь. – М., 1985; Мaría Moliner. Diccionario de uso del español. T. 1. – Madrid, 1966, T. 2. – Madrid, 1967; Refranero español. Libro de los proverbios morales de Alonso de Barrios. – Madrid, 1977; Пословицы русского народа. Сборник В.Даля. – М., 1957; Крылатые слова. По толкованию С.Максимова. – M., 1955; Русские пословицы и поговорки. – М., 1983; Словарь русских пословиц и поговорок. – М., 1966; В.П.Аникин. Русские народные пословицы, поговорки, загадки и детский фольклор. – М., 1957.

1 Grande Enciclopédia Portuguesa e Brasileira. – Lisboa–Rio de Janeiro. T. 8. P. 421.

2 Saraiva A.J., Lopes O. História da Literatura Portuguesa. – Porto. P. 338.

3 Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов. – М., 1995. С. 343.

4 Роттердамский Эразм. Философские произведения. – М., 1987. С. 41.

5 Besse M.G. Camões. Sonetos. Mem Martins, 1992. P. 21.

6 Чанышев А.Н. Курс лекций по древней и средневековой философии. М., 1991. С. 395.

7 Там же. – С. 397.

8 Dicionário Enciclopédico Luso-Brasileiro. – Porto, 1993. T 2, P. 720.

9 История философии. Запад – Россия – Восток. Книга 2: Философия XV–XIX веков. Под редакцией проф. Н. В. Мотрошиловой. – М., 1996. С. 46-48.

10 Saraiva A.J., Lopes O. Op. cit. P. 332.

11 Ibid. P. 333.

12 Camlong A. Le vocabulaire du sonnet portugais. – Paris, 1986. P. 89.

13 Besse M.G. Op. cit. P. 37.

14 Dicionário dos Sinónimos poético e de Epítetos da Língua Portuguesa. – Porto, (год не указан). P. 708.

1 Здесь и далее цит. по Português Fundamental. Métodos e Documentos. – Lisboa, 1987. Первая цифра означает номер контекста в издании, вторая – страницу; во всех цитируемых примерах соблюдается орфография оригинала.

2 Под невозможностью здесь следует понимать невозможность выхода за рамки устного разговорного дискурса, который накладывает на речевую свободу говорящего определенные ограничения. Например, необходимость учитывать фактор включенного времени, что исключает допущение длительных пауз и, как следствие, правильную композицию сообщения.

1 См.: Цивилизационные исследования. – М., 1996. С. 233–243.

2 См.: Цивилизационные исследования. – М., 1996. С. 233–243.

3 Указ. соч. С. 22-23.

4 Указ. соч. С. 223-243.

5 Гирин Ю. К проблеме интерпретации латиноамериканской культуры. // Латинская Америка. 1996. № 10. С. 109.

6 См.: Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта. – Новосибирск. 1997–1998. Т. 1, 2.

7 На латиноамериканском материале этот вопрос был поставлен нами в статье «Латиноамериканская культура как предмет междисциплинарного исследования» // Iberica Americans. Культуры Старого и Нового Света в их взаимодействии. СПб., 1991.

8 См.: Iberica Americans. Механизм культурообразования в Латинской Америке. – М., 1994; Iberica Americans. Тип творческой личности в латиноамериканской культуре. – М., 1998. С. 21.

9 Используем термин, введенный в кн.: Пелипенко А.А, Яковенко И.Г. Культура как система. – М., 1998. С. 21.

10 Ainsa F. Identidad cultural de Iberoamérica en su narrativa. – Madrid, 1986.

11 Кофман А.Ф. Латиноамериканский художественный образ мира. – М., 1997.

1 Real Academia Española. Diccionario de la lengua Española. – Madrid, 1947.

2 «1. Burla, rina con voces o acciones...; 2. Fam. embrollo, enredo».

3 golpe que se da en la boca con la mano abierta o con el botón de la espada de esgrima (DRAE).

4 taco, cilindro de madera con que se cierra y preserva el ánimo de las piezas de artillería (DRAE).

5 el que ayuda en el matadero al encierro de las reses mayores (DRAE).

6 el que en las fiestas de toros asiste a los lidiadores (DRAE).

7 rufián (DRAE).

8 rufián, hombre que trafica con mujeres públicas (María Moliner. Diccionario de uso del español». – Madrid, 1975).

9 astuto, sagaz (DRAE).

100 hombre joven (Manuel Seco. Diccionario de dudas y dificultades de la lengua española. – Madrid, 1986).

111 Ruca Fernández С. El léxico del teatro de Valle-Inclán. // Cuadernos Hispanoamericanos. 1981. № 3. P. 35.

1 Бикертон Д. Введение в лингвистическую теорию метафоры. // Теория метафоры. – М., 1990. С. 284–306.

2 Страницы указываются по изданию: Alegría C. El mundo es ancho y ajeno. – Madrid, 1983.

3 Арутюнова Н.Д. Предложение и его смысл. – М., 1976; Золотова Г.А. Коммуникативные аспекты русского синтаксиса. – М., 1982.

4 Сornejo Polar A. La novela peruana: siete estudios. – Lima, 1977. P. 55-56.

5 Сornejo Polar A. Op. cit. P. 56.

1 И. Боске называет эту форму Imperfecto retrospective» (Bosque, 3912).

1 Morreira Leite, D. O carater nacional brasileiro. – S.P., 1983. P. 207–208.

2 Torres A. O problema nacional brasileiro. Introdução a um programa de organização nacional. – S. P., 1982. P. 15–16.

3 Freyre G. Região e tradição. – Rio de Janeiro. 1941. P. 25–27.

4 См. статьи из кн.: Freyre G. O brasileiro entre os outros hispanos. – Brasília, 1975.

5 Freyre G. Casa-Grande e Senzala. – Rio de Janeiro, 1981. P. 5.

6 Ibid. P. 108.

7 Freyre G. Op. cit., P. 335.

8 Freyre G. Op. cit. P. XXX–XXXI.

9 Freyre G. Op. cit. P. 16.

100 Freyre G. Op. cit. P. 25.

111 Freyre G. Op. cit. P. 26.

122 Freyre G. Op. cit. P. 145.

133 Freyre G. Op. cit. P. 155.

1 Santoyo J.-C. Teoría y crítica de la traducción: antología. – Barcelona, 1987.

2 Coseriu E. El hombre y su lenguaje. – Madrid, 1977. P. 216–226; ibid. Vives y el problema de la traducción // Tradición y novedad en la ciencia del lenguaje. – Madrid, 1979. P. 86–102.

3 Здесь и далее при цитации испанских источников по указанной в сноске 1 антологии Х.С.Сантойо используется сокращение А и дается номер страницы.

4 См., например, включенные в эту же антологию отрывки из прологов Хайме Конеса к переводу «Истории Трои» 1367 г., Педро Лопеса де Айала к переводу Ф.Моньера 1390 г., Энрике де Вильена к его переводам с латыни и каталанского 1417 и 1426 гг.

5 Жизнь и творчество этих – увы! – почти неизвестных в России выдающихся гуманистов эпохи Возрождения, без сомнения, должны стать темой отдельных и обстоятельных исследований. Подробнее о деятельности Вивеса и его работах о языке и переводе см.: Оболенская Ю.Л. Хуан Луис Вивес и европейская переводческая традиция //Ломоносовские чтения 1994. – М., 1994. С. 54–60.

6 Vives I.L. De Ratione Dicendi. – Lovaina, 1533.

7 О том, как восторженно она была встречена современниками, можно судить по письму Родриго Манрике (именитого ученика Вивеса) своему учителю из Парижа от 9 декабря 1533 г.: «...Todos los (los libros «De Ratione...» – Ю.О.) han recibido con gran aplauso... grande es la alabanza que has conseguido a juicio de los sabios...» en: Vives J.L. Epistolario. – Madrid, 1988. Р. 468. И Доле, и Лютер не могли не обратить внимание на это издание, поскольку к тому времени Вивес, один из членов признанного историками триумвирата, возглавившего европейское Возрождение (двумя другими были, как известно, его друзья и единомышленники – Эразм Роттердамский и Томас Мор), был особо почитаем не только выдающимися учеными, но и высшим духовенством и монархами.

8 Здесь и далее цит. по изд. в испанском переводе: Vives J.L. Obras completas. – Madrid, 1948. Однако в тех случаях, когда анализируются ключевые понятия концепции Вивеса, мы обращаемся к изданию на латыни указанному в сноске 6.

9 Сравним с определением св. Иеронима: «Не от слова к слову, а от значения к значению». Цит. по кн.: Федоров А.В. Основы общей теории перевода. – М., 1983. С. 25.

100 Судьба великого валенсианца удивительна и трагична. Родившись в Валенсии в 1492 г., в 1508 г. он уезжает на учебу в Сорбонну, там узнает, что по приговору инквизиции был сожжен его отец, а прах матери был сожжен и развеян 20 лет спустя после ее смерти. Постоянные странствия, творчество, слава и почитание монархов (к его советам прислушивался Карл V, Генрих VIII, он был наставником Марии Тюдор, преподавал в университетах Лувена и Оксфорда) завершаются десятилетием нищеты и болезней, а в 1840 г. он был похоронен с почестями за счет городской казны в Брюгге (Фландрия).

111 Кстати, ничего особенно нового в то время не было изобретено. Первый королевский указ о цензуре был издан еще в 1502 г. их королевскими величествами Изабеллой и Фердинандом «De los libros y sus impresiones, licencias y otros requisitos para su introducción y curso» Pragmática dada por los Reyes Católicos el 8 de julio de 1502. В нем под страхом потери всего имущества или огромных штрафов запрещалось издание, распространение и даже ввоз из-за границы книг (как на испанском, так и на иностранных языках) без разрешения специальных цензурных комиссий (Audiencias), в которых участвовали представители духовенства и светской власти.

122 Не могу согласиться с утверждением исследовательницы франко-испанских литературных и языковых взаимосвязей Брижит Лепинет, которая настаивает на отсутствии сколько-нибудь оригинальных концепций перевода в трудах испанских просветителей, по ее мнению, во всем следовавших за французами. В статье, посвященной первым испанским переводам «Приключений Телемака» Ф.Фенелона, Лепинет сама себе противоречит, приводя примеры оригинальных разъяснительных переводов названия выдающегося произведения: например, издание 1799 в испанском переводе обрело название «El espíritu del Telemaco o Maximas y reflexiones políticas y morales del celebre poema intitulado ‘Las aventuras de Telemaco’...(Quaderns de filologia Estudios linguistics. I. – Valencia, 1995. P. 63–82).

133 Так, по данным Юнеско, опубликованным в 1986 г., за один только 1981 в Испании опубликовано 3180 переводов художественной литературы; для сравнения в СССР – 2896, Франции – 1708, Японии – 1014, Италии – 770, Англии и США – соответственно 320 и 311.

1 См., например, работу Н.А. Ильиной «Диалог теоретической науки и великих географических открытий», где исследовательница отмечает, что Колумб «смело вступает в диалог с Тосканелли..., включает в него Жоана IV, католических королей... Кроме того, Колумб вовлек в диалог самый большой авторитет католического мира – «Слово Божие».

2 Так, наряду с известными высказываниями людей, писавших о Колумбе, им иногда приписываются и вовсе произвольные суждения. Ламартину, например, который всегда превозносил Колумба, в уста вкладываются обвинения; смысл инвектив Бартоломе де лас Касаса изменен; позиция Жюля Верна предстает в неожиданном свете. Все это – ловушки, в которые должен попасть доверчивый читатель и которые должен обойти недоверчивый автор комментариев.

1 Didier, Hugues. San Juan de la Cruz como «Consummatum est» de la Biblia en la historia de la latinidad cristiana. // Actas del Congreso Internacional Sanjuanista. Valladolid: Junta de Castilla y León, 1993, V.III (Pensamiento), P.344.

2 Didier, Op.cit., P.345.

3 Blecua, J.M. Introducción. // Fray Luis de León. Cantar de los Cantares de Salomón. Madrid, 1994, P.12.

4 Подробнее об Индексах запрещенных книг см. Sainz Rodríguez, P. Introducción a la historia de la Literatura Mística en España. Madrid, 1984.

5 Здесь и далее цит. по изданию Fray Luis de León. Cantar de los Cantares de Salomón. Madrid, 1994.

6 Fray Luis de León, Op.cit., pp.51-52. Далее фрай Луис указывает, что у него не всегда получалось дословно следовать оригиналу, и приходилось иногда добавлять «словечко–другое», но такое добавленное словечко он обязательно помечал: «Bien es verdad que trasladando el texto, no pudimos tam puntualmente yr con el original. y la qualidad de la sentencia y propiedad de nuestra lengua nos forço a que anadiesemos alguna palabrilla que sin ella quedara obscurissimo el sentido: pero estas son pocas, y las que son van encerradas entre dos rayas desta manera {}», Ibid, P.52-53.

7 Fray Luis de León. Op.cit., P.47-48.

8 Здесь и далее Cántico Espiritual Св. Хуана цитируется по изданию: San Juan de la Cruz. Obras completas. 5.a edición crítica. Madrid, Editorial de Espiritualidad, 1993.

9 Подробнее об образных и вербальных соответствиях между двумя произведениями см. Thompson, Colin P. El poeta y el místico. Un estudio sobre «El Cántico Espiritual» de San Juan de la Cruz. Madrid, 1985.

100 Didier. Op.cit., P.347.

111 Fray Luis de León. Op.cit., P.182-183.

122 О перипетиях инквизиционных процессов фрая Луиса см. подробнее P. Miguel de la Pinta Llorente. Estudios y polémicas sobre fray Luis de León. Madrid, 1956.

133 Цит. по Blecu, Op.cit., P.16.

144 Ibid. P.18-19.

155 Fray Luis de León. Op.cit., P.46-47.

166 Официальное предупреждение прозвучало буквально так: «Fallamos atento los autos e meritos del dicho proçesso que devemos de absolver y absolvemos al dicho mro. frai Luis de Leon de la instançia deste Juizio, con que en la sala deste Sancto Off. sea reprehendido y adbertido que de aqui adelante mire como y adonde trata las cosas y matterias de la calidad y peligro que las que deste proçesso resultan, y tenga en ellas mucha moderaçion y prudençia como conviene para que çesse todo escandalo y occasion de herrores», цит. по Blecua. Op.cit., P.26.

177 López-Baralt, L. San Juan de la Cruz y el Islam. Madrid, 1990, P.35.

188 Ср.: «Ay, quam hermoso amado mio y {tambien} dulce. tambien nuestro lecho florido», Fray Luis de León. Op.cit., P.57.

199 В самом деле, почему Суламифь завоевывает сердце Соломона буквально «одним глазом своим»? О спорах среди библеистов касательно толкования этого места в «Песне» см. подробнее López-Baralt. Op.cit., P.43. Ср. также с русским синодальным переводом: «…пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих» (4, 9).

200 Fray Luis de León. Op. cit., P.91.

211 Об этом см. подробнее работу López-Baralt, L. San Juan de la Cruz y el Islam. Madrid, 1990.

1 Под диалектизмами имеются ввиду разноуровневые характеристики диалекта, которые лежат за пределами литературной нормы. Различаются диалектизмы фонетические, грамматические, словообразовательные, лексические. (Лингвистический Энциклопедический Словарь. М., 1990).

2 Об этом говорит М. Галеоте, исследуя функции диалектизмов в художественном произведении: «...es bien sabido que la utilización reflexiva de la lengua es importante para descubrir determinadas actitudes lingüísticas». См. Galeote M. Contribución al análisis sociolingüístico. // El habla andaluza. Actas del Congreso. Sevilla, 1977. P.479

3 Специфика диалектальной картины испанского языка, по мнению В. Гарсия Диего, заключается в следующем: «En todo estudio del castellano habrá que tener muy en cuenta su condición de complejo dialectal. El castellano solo tiene conciencia defensiva frente a los grandes dialectos conservados, como el gallego o el catalán. Sobre los dialectos inconsistentes barridos por el, y, en parte, solapadamente subsistentes, el castellano obra sin cautela, aceptando lo que encuentra. Esta es la paradoja de que el español es dialectalmente pobre frente al francés y el italiano y es más rico en dialectalismos.» García de Diego V. El castellano como complejo dialectal y sus dialectos internos//RFE,1950, p. 107.

4 Эта сфера функционирования диалекта в данном случае не рассматривается специально.

5 Г. В. Степанов отмечает: «С лингвистической точки зрения язык художественной литературы может быть более разнообразным и емким, нежели литературный язык: он может выходить за пределы норм литературного языка, включать в себя образцы иной языковой практики соответствующей страны и эпохи. Языковые явления художественного произведения, которые лежат вне литературной нормы речи, помимо коммуникативной функции, призваны выполнять особое задание эмоционального, художественного воздействия.» Степанов Г. В. О стиле художественной литературы. // Вопросы языкознания,1952, № 5, C.24.

6 Степанов Г.В. Там же, C.37

7 Galeote M. Op cit, P. 474.

8 Например: Cristóbal de Castro «Luna, Lunera», Luís Berenguer «El mundo de Juan Lobón», José Barriga Coronel «Perfiles de la vida de un sacerdote siempre joven», Manuel Barrios «Vida, pasión y muerte en Río Quemado» и т. д.

9 В качестве примеров можно привести: Javier de Burgos «La boda de Luís Alonso o la noche del encierro», López Pinillo «A tiro limpio», Serafín y Joaquín Alvarez Quintero «Los borrachos» и др.

100 Calderón M. El interés por las variedades locales en la reproducción literaria de las hablas andaluzas. // El habla andaluza (Actas del congreso) Sevilla, 4 -7 marzo, 1997, p.418-419.

111 Juán Ramón de Moguer. La carbonerilla quemada // Poesías selectas, Madrid, 1987.

122 Alvar M. Poesía española dialectal, Madrid, 1980, P.7.

133 Carracosa J.- L. El habla en Canal Sur Satélite. // El Habla Andaluza (Actas del Congreso), Sevilla, 4-7 marzo, 1997, P. 421-432. Для проведения исследования языка передач спутниковых каналов андалусийского радио и телевидения автор статьи пользуется лично собранными данными – записями приблизительно сорока пяти часов программ теле- и радиовещания.

144 Алексеев П. М. Корреляция лексических групп в газетных текстах. // Иностранные языки, ч. II. Ленинград, 1973, C. 243.

155 Frago García J. A. Rasgos de la fonética dialectal en textos perodísticos andaluces.// LEA, 1, 1987, pp. 153-154.

1 См., например: V. García Yebra. La traducción en España durante el reinado de Juan II. En: V. García Yebra. Traducción: historia y teoría. Madrid: Gredos, 1994; его же: La traducción en el Siglo de Oro. Там же, с. 135-151; его же: Un teórico de la traducción hispanoflamenco. Там же, с. 171-186; А.В. Садиков. Лекции по истории перевода. Рукопись. Гл. 6. Перевод в Испании: от арабского вторжения до конца XVII века; Е.С. Сыщикова. Перевод в Испании в «Золотом веке». Дипломная работа. М.: Московский гос. пед. университет, 1998.

2 Цит. по: J.-C. Santoyo. Teoría y crítica de la traducción: Antología. Bellaterra (Barcelona): Publicacions de la Universitat Autónoma de Barcelona, 1987, P. 54-57.

3 См.: E. Coseriu. Vives y el problema de la traducción. En: E. Coseriu. Tradición y novedad en la ciencia del lenguaje. Madrid, 1977, P. 86-102.

1 Santana Arribas, A. «Reflexiones y Apuntes Teórico-Prácticos sobre la Situación Actual de la Traducción Poética en España» // Мир на северном Кавказе через языки, образование, культуру / (Тезисы докладов II Международного Конгресса 15-20 сентября 1998 года) / Симпозиум III / Языковые контакты: междисциплинарный анализ (Часть II) ─ Пятигорск 1998.

1 Molina A. Arte de la lengua Mexicana y castellana. Madrid, 1945 (1546); Olmos A. Grammaire de la langue nahuatl… Paris, 1875 (1547); Nebrija A. Gramática de la lengua castellana. Oxford, 1926 (1492); Villalón C. Arte breve y compendiosa para saber hablar y escribir en la lengua castellana. 1558.

2 См. Бокадорова Н.Ю. Принципы грамматического описания в период формирования национальных литературных языков. АКД. М., 1975, C. 13-14.

3 Подробнее см.: Сулимова Н.Г. Появление термина «подлежащее» (supuesto) в испанских миссионерских грамматиках. // Терминоведение. Выпуск 1-3. М., 1998.

4 Santo Tomás D. Gramática o arte de la lengua general de los Indios de los Reynos del Perú. Leipzig, 1891 (1560).

5 Valdivia L. de. Arte y gramática general de la lengua que corre en todo el Reyno de Chile. Leipzig, 1887 (1606); Torres Rubio D. Arte de la lengua aymara... Lima, 1967 (1616); Lugo B. de. Gramática de la lengua general del Nuevo Reyno llamada Mosca. Madrid, 1978 (1619).

6 Torres Rubio, D. de. Op.cit., p.40.

7 Restivo P. Linguae guarani grammatica hispanice … Stuttgart, 1892 (1724).

8 Подробнее см.: Сулимова Н.Г. Концепция синтаксической структуры пассива в испанской миссионерской грамматике. // В сб.: Функциональные исследования. Вып. 6. М., 1998, с.46-51.

9 Olmos A. Op.cit., p.100.

10 Olmos A. Op.cit., p.137.

11 Lopez F. Compendio y methodo dela suma de las reglas del arte del idioma ylocano. Manila, 1792 (1627).

1 Gramática descriptiva de la lengua española. Dirigida por Ignacio Bosque y Violeta Demonte. Preámbulo de Fernando Lázaro Carreter. Indices a cargo de M.ª Victoria Pavón Lucero. – Madrid, Editorial Espasa Calpe, 1999, 3 tomos, 5351 pág.

2 Характерный пример – появление в 1999 г. нового издания академической «Орфографии», в работе над которым приняли участие Академии Языка всех стран Латинской Америки.

3 “…la obra que el lector tiene en sus manos constituye la gramática más detallada que se haya escrito nunca sobre nuestra lengua, y –si descontamos algunas gramáticas francesas clásicas- una de las más exhaustivas que se hayan publicado nunca para cualquier idioma.”(op.cit., pág. XIX)

1 “…la mayor empresa gramatical acometida en este siglo, llamada a tener una trascendencia enorme en nuestra cultura”. (op.cit., pág. XIII)

5 “Se le asigna, además, una función normativa llamémosla oficial, ajena a averiguaciones como las que siguen, las cuales no ponen sus miras en el bien hablar y el bien escribir.” (op.cit., pág. XIII)

6 “…en el sentido en que describir significa mostrar o representar un objeto «explicando sus distintas partes, cualidades o circunstancias» (DRAE)”. (op.cit., pág. XXI)

7 “El resultado es una composición múltiple, sinfónica, de la que surgen melodías que pretendemos armónicas.” (op.cit., pág. XXIV)

8 “La gramática es la disciplina que estudia sistemáticamente las clases de palabras, las combinaciones posibles entre ellas y las relaciones entre esas expresiones y los significados que puedan atribuírseles.” (op.cit., pág. XIX)

1 Кроме того, что в оригинальной цитате одно понятие вольно заменяется другим, сама цитата не выделена, поэтому не вполне ясно, где мнение А.Ф.Лосева дополняется рассуждениями автора статьи.

2 Ant. O mesmo que pranto (то же, что плач).

3 Вполне правдоподобно, что у аллегории звезда – судьба есть и древний семантический «фундамент»: в «Сравнительном словаре мифологической символики в ндоевропейских языках – Образ мира и миры образов» М.М. Маковского (Маковский, 1996) читаем: 3. Слова со значением «судьба» могли соотноситься с астральной символикой (звезда, небо): ср. др.-англ. sid «судьба», но лат. sidus «звезда»; и.-е. *dhugh- «судьба», но гот. peihsv»гром».

1

Смотреть полностью


Скачать документ

Похожие документы:

  1. От составителя (3)

    Документ
    «Публичные библиотеки обеспечивают городским и сельским жителямсвободный доступ к информации, образованию, культуре.Они предоставляют услуги и оказывают помощь всем гражданам.
  2. От составителей (1)

    Документ
    Настоящий сборинк посвящен юбилею крупнейшего российского иберо-романиста, заслеженного деятеля науки, члена Союза Писателей России, выдающегося переводчика испанской и латиноамериканской литературы, известного общественного деятеля, профессора В.
  3. От составителей (3)

    Документ
    Проблемы становления христианства, возникновения его учения, различных внутренних течений представляют интерес не только для специалистов историков и философов, но и для достаточно широкого круга читателей.
  4. От составителей (2)

    Документ
    Классический труд С.Л. Рубинштейна «Основы общей психологии» относится к числу наиболее значительных достижений отечественной психологической науки. Широта теоретических обобщений в сочетании с энциклопедическим охватом исто­рического
  5. От составителя (1)

    Документ
    От миллиарда к миллиарду: история нефтедобычи в Ханты-Мансийском автономном округе – Югре : рек. библиогр. список / Гос. б-ка Югры, Отд. краевед. лит.

Другие похожие документы..