Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
1.5. Не допускается прокладка магистральных трубопроводов по территориям населенных пунктов, промышленных и сельскохозяйственных предприятий, аэродро...полностью>>
'Документ'
Внедрение данного инвестиционного проекта по добыче и розливу питьевой воды из артезианского источника позволит удовлетворить потребности населения ра...полностью>>
'Рассказ'
В предлагаемой электронной тетради (часть 3) мы уже обращались к творчеству В. П. Астафьева, к его биографии и рассказу «Ангел-хранитель» (часть 1 эл...полностью>>
'Урок'
Продолжить работу творческого характера в группах (ответы на вопросы, выборочное чтение для уточнения действий героев, театрализованное представление)...полностью>>

Т. А. Ткачева (отв редактор), Е. В. Кузнецова (зам отв редактора)

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

Шарль де Бовель (1479-1566)

За почти две с половиной тысячи лет истории языкознания получили всеобщее признание имена одних мыслителей, пытавшихся проникнуть в тайны природы языка, и были надолго, а то и навсегда забыты имена других. К числу надолго забытых относится имя Шарля де Бовеля, французского гуманиста, научная деятельность которого приходится на первую половину XVI в. Лингвистическое наследие этого блестящего эрудита своего времени известно сравнительно узкому кругу специалистов, а между тем концепция, изложенная им в трактате «Liber de differentia linguarum et Gallici sermonis varietate», заслуживает пристального внимания, поскольку его идеи во многом созвучны положениям современной лингвистики.

В истории французской научной мысли Шарль де Бовель (1479 – 1566) известен, прежде всего, как философ, именно поэтому основное внимание традиционно уделялось его философскому наследию [6; 3; 9; 5; 10]. Философские воззрения де Бовеля получили свое отражение в серии трактатов, само название которых красноречиво говорит о многообразии интересов этого ученого: «Liber de Sapiente», «Liber de intellectu», «Liber de sensu», «Liber de nihilo», «Ars oppositorum», «Liber de generatione», «De duodecimo numerus». Написанные в разное время, эти работы отражают творческую лабораторию гуманиста эпохи Возрождения, которому было тесно в рамках небольшого круга проблем.

Бесспорны и хорошо известны сегодня заслуги де Бовеля в развитии геометрии. Его трактат «LArt et Science de Géométrie», опубликованный впервые в 1511 г., дал толчок развитию научной литературы и научной терминологии на французском языке. В фундаментальных работах по истории французского языка имя Шарля де Бовеля встречается именно в связи с тем, что он стал одним из первых французских ученых, обратившихся к родному языку как языку научного изложения. Менее известны достижения де Бовеля в области медицины, хотя его трактат «Liber de remediis vitiorum et eorum consistentia» (1531) в свое время имел успех у специалистов.

Что касается лингвистических воззрений де Бовеля, то в классических трудах по истории языкознания сведений о них нет. Внимание ученых, как правило, приковано к концепциям других представителей ренессансного знания о языке: Небрихе, Скалигеру, Рамусу, Санчесу, Библиандеру и др. В специальных исследованиях, посвященных лингвистическим воззрениям французских гуманистов, основное внимание уделяется работам таких авторов, как Дюбуа, Мегре, Робер и Анри Этьены, Мопа и др.

Впервые в западноевропейской историографии лингвистики воззрения де Бовеля на язык были исследованы в трудах К. Демезьер [7; 8] и К. Шмитта [11; 12]. Обращает на себя внимание то, что при всем пиетете к личности этого яркого представителя «республики ученых» XVI в. они подчас излишне суровы к его рассуждениям. Между тем его концепция была одной из первых в истории французской лингвистической традиции попыток объяснить изменчивую природу языка.

Шарль де Бовель принадлежит к блестящей плеяде французских гуманистов, прекрасных знатоков словесности, стараниями которых и были заложены основы французской лингвистической традиции. Выходец из Пикардии, де Бовель обучался в Париже, в коллеже Кардинал-Лемуен, где в то время преподавал Жак Лефевр д’Этампль (1450 – 1537) – один из самых известных ученых Европы конца XV - начала XVI вв., предтеча гуманизма во Франции. Биографы де Бовеля [7; 9; 12], ссылаясь на замечания его современников, отмечают незаурядные способности, проявленные им в пору ученичества, что сравнительно скоро позволило ему стать широко признанным, несмотря на молодость, ученым. Уже в двадцать два года он начал преподавать в одном из престижных в то время учебных заведений – в Коллеже Парижского университета. С 1503 по 1505 г. де Бовель много путешествовал, посетил Швейцарию, Германию, Бельгию, Испанию и, конечно, Италию, которая воспринималась гуманистами и как колыбель античности, и как средоточие интеллектуальной жизни тогдашней Европы.

К написанию своей книги о языке де Бовель приступил в 1530 г., будучи уже зрелым ученым. К тому времени н уже десять лет как оставил Париж и жил в Пикардии, в небольшом городке Нуайон, где вдали от столичной суеты и треволнений, порожденных наступлением Реформации, сосредоточился на научных занятиях. Период с 1530 по 1631 г. был чрезвычайно плодотворным для него, поскольку он работал тогда над тремя книгами: «Liber de remediis vitiorum et eorum consistentia», «Proverbiorum vulgarium libri tres» и «Liber de differentia linguarum et Gallici sermonis varietate». Две первые работы были опубликованы в 1531 г., а книга о языке вышла лишь два года спустя, в начале 1533 г. (на последней странице издания указана точная дата выхода ее из-под типографского пресса – 4 февраля 1533 г.).

Полное название работы де Бовеля о языке несколько тяжеловесно, что вполне соответствовало научной традиции того времени: «Liber de differentia linguarum et Gallici sermonis varietate; quae voces apud Gallos sint factitiae et arbitrariae vel barbarae; quae item ab origine latina manarint; de hallucinatione Gallicanorum nominum». По мнению Ф. Брюно, это три разные работы, собранные в одну книгу [4: 132]. В первой части трактата изложены рассуждения автора относительно изменчивой природы языка, во второй части представлен прообраз французского этимологического словаря, в третьей части работы предпринята попытка решить проблемы этимологии сквозь призму топонимики. В каждой из частей трактата преломляется и по-своему обосновывается понимание феномена изменчивой природы языка.

Общетеоретические воззрения де Бовеля на язык наиболее ярко представлены в первой части трактата. Здесь впервые в истории французской лингвистической мысли де Бовель обращается к решению вопросов, которые вскоре составят основу французской гуманистической программы в сфере знания о языке: это проблема происхождения французского языка, вопрос о его связи с латинским и другими европейскими языками, проблема взаимовлияния языков и некоторые другие. В то же время решение этих вопросов, система аргументации, богатый языковой материал, используемый для подкрепления излагаемых положений, выгодно отличает работу де Бовеля от гипотез, интуитивных догадок и предположений, не подкрепленных фактами, которыми так богаты были сочинения более позднего периода в развитии французской лингвистической традиции XVI в. Это касается, в частности, решения ключевой для той эпохи проблемы происхождения французского языка. Как известно, многие французские гуманисты возводили истоки родного языка к латыни, что было обусловлено значимостью этого языка для западноевропейской культурной и религиозной традиции. Де Бовель в этом вопросе занимает иную позицию: по его мнению, французский язык является «большей частью смешанным, поскольку имеет в своем составе большое число чужих слов» [2: 3].

В то же время идеи, которые де Бовель высказывает в своей работе, во многом созвучны идеям его современников. Прежде всего, это глубокое убеждение в том, что любое изменение языка есть не что иное, как его порча, и что поиски каких-либо правил в «вульгарных языках» бесполезны и бессмысленны. Именно потому, что в то время в среде гуманистов бытовало мнение о невозможности создания грамматических описаний для живых языков, в первой половине XVI в. была опубликована всего одна французская грамматика – грамматика Жака Дюбуа (1531), почти на двадцать лет опередившая другие грамматики, начавшие регулярно появляться во Франции лишь после 1550 г.

Ведущее место в трактате де Бовеля занимает поиск причин изменчивой природы языка, что дает основание говорить о нем как о теоретике, сумевшем не только обозначить, но и дать оригинальное решение проблем, к решению которых лингвисты вплотную подошли лишь в ХIХ в.

Стремление показать «многообразие и различие языков» и «углубить и раскрыть причины разнообразия французского языка» приводит де Бовеля к пониманию того, что сегодня принято называть «человеческим фактором в языке». Так, уже в предисловии к трактату он пишет: «Употребление звуков и имен, из которых создана ткань языков и наречий, не имеет иного происхождения, чем человеческий произвол в его стихийности и разнообразии» [2: 3]. В дальнейшем он неоднократно возвращается к этой мысли и находит многочисленные примеры, ее подтверждающие.

В качестве других причин многообразия языков де Бовель указывает на такие факторы, как «место, время и расположение планет» [2: 3]. За исключением последнего положения это объяснение содержит указание на важнейшие с позиций современной научной парадигмы факторы языковой вариативности – время и пространство. Оно красноречиво говорит о том, что задолго до появления работ по общему языкознанию, диахронической лингвистики и лингвогеографии отдельным ученым не чуждо было понимание феномена территориальной и исторической изменчивости языка.

В трактате представлен достаточно скрупулезный очерк истории французского языка, насыщенный сведениями по истории и географии, истории культуры и этнографии, грамматики и этимологии, что по-своему отражает особенности эрудитского гуманизма, представителем которого был де Бовель.

Пытаясь объяснить характер «разнообразия и изменчивости языков», де Бовель поднимает новую для своего времени проблему – проблему взаимовлияния языков. На страницах его работы представлено немало вполне убедительных примеров, свидетельствующих о понимании последствий межъязыковых контактов, имевших место на территории Галлии и Европы в разные периоды истории. Де Бовель оперирует обширным языковым материалом, опирается при рассмотрении выявленных им закономерностей на совокупность методов, ведущим из которых является этимологический, обращается не только к исследованию словарного состава французского языка, но и к особенностям произношения, не ограничиваясь отдельными наблюдениями, а, пытаясь выявить закономерности системного порядка. Вторая и третья части трактата представляют собой своего рода приложение к основному тексту, в них содержится внушительный список слов, подтверждающий сделанные автором наблюдения и обобщения.

Нельзя не увидеть того, что в трактате де Бовеля затрагиваются актуальные для своего времени вопросы, используется широкий пласт научных данных, задействуется внушительный языковой материал, ни до, ни после де Бовеля не подвергавшийся рассмотрению. Более того, нельзя не заметить общности ряда высказываний французского гуманиста с тем, что принято считать достижением исключительно сравнительно-исторического языкознания.

По-своему парадоксальным является то, что лингвистическое наследие одного из ярчайших представителей республики ученых эпохи Возрождения не только не получило должного признания у его современников, а затем надолго было забыто, но и продолжительное время оставалось вне поля зрения историографов лингвистики.

В истории научной мысли лингвистическое наследие де Бовеля оказалось основательно забытым в связи с тем, что после публикации в 1533 г. его трактат о языке ни разу не переиздавался. Одна из вероятных причин этого кроется в том, что он был написан в жанре «рассуждений», о котором сам автор не был высокого мнения, свидетельством чему является ремарка в авторском предисловии к трактату: «<…> это дело, всецело требуя упорного труда, не имеет большой пользы» [2: 3]. По всей видимости, именно поэтому де Бовель не стремился переиздать этот свой труд, хотя, как видно из библиографии его работ, о канонике из Нуайона в столице не только не забыли, но и регулярно печатали его новые сочинения по различным вопросам и переиздавали старые. Причем многие из его работ были опубликованы в типографии Робера Этьена, т.е. там, где в свое время была напечатана его книга о языке.

Другая, более веская причина, по которой трактат де Бовеля так и не был переиздан, связана с изменением языковой ситуации во Франции во второй половине XVI в. Становление французского национального литературного языка привело к необходимости создания грамматик «народного языка», против чего на страницах своей работы де Бовель высказывался не без сарказма. В частности, он писал, что такого рода занятие является «бесполезным и бессмысленным» [2: 44 – 45]. Иначе говоря, изменение направления лингвистической программы французского гуманизма вскоре после публикации книги де Бовеля привело к тому, что отдельные из изложенных в ней положений оказались «вне фокуса» ренессансной парадигмы знания о языке. Появление логического и философского направлений в языкознании XVII-XVIII вв. в еще большей степени способствовало тому, что идеи де Бовеля были преданы забвению.

Что касается историографии языкознания, то, вплоть до сегодняшнего дня лингвистическая мысль эпохи Возрождения остается сравнительно слабо изученной, что в определенной мере объясняет отсутствие имени де Бовеля на страницах классических работ в этой области. Как не без сожаления замечает Л.Г. Степанова, тенденция игнорировать этот период в истории науки под тем предлогом, что в нем не было ничего оригинального и достойного внимания, продолжает оставаться почти неизменной [1: 145 – 147].

Вне поля зрения историографов лингвистики научное наследие де Бовеля оказалось еще и потому, что в данной области исследования внимание ученых изначально было приковано к грамматическим сочинениям, а трактат де Бовеля ни по жанру, ни по затрагиваемым в нем проблемам, ни по подходу к их решению, к числу грамматик не относится.

Наконец, долгое время без должного внимания лингвистические идеи де Бовеля оставались в связи с тем, что им использовалась система аргументации, которая на фоне достижений науки XIX-XX вв. выглядела кое в чем наивно. Это касается, в частности, довольно широко употребляемой им формулировки «под влиянием небес» (ab horoscopo caeli) для объяснения изменчивой природы языка, его глубоким убеждением в невозможности создания грамматики для живых языков, примерами ложной этимологии, установленной им для некоторых французских слов, отсутствием развернутых объяснений по поводу выявленных им фонетических преобразований, непоследовательности в употреблении некоторых терминов (например, смешение терминов «звук» и «буква») и др. Между тем все эти так называемые «слабости» и «заблуждения» есть не что иное, как отражение научной картины знаний своего времени, а потому они не могут рассматриваться и тем более оцениваться с высоты достижений более поздних этапов развития языкознания.

При знакомстве с трактатом де Бовеля нельзя не увидеть того, что предложенная им концепция языка содержит идеи и гениальные прозрения, которые получили научное подтверждение в рамках таких направлений современной лингвистики, как диалектология, фразеология, топонимика, этнолингвистика. Несомненно, настало время для того, чтобы имя этого французского гуманиста заняло достойное место в истории языкознания, ведь им были не только обозначены, но и глубоко осмыслены многие положения, ставшие прописными истинами современной лингвистики.

БИБЛИОГРАФИЯ

  1. Степанова, Л.Г. Итальянская лингвистическая мысль XIV-XVI веков (от Данте до позднего Возрождения) [Текст] / Л.Г. Степанова. СПб., 2000.

  2. Bovillus Carolus. Liber de differentia linguarum et Gallici sermonis varietate; quae voces apud Gallos sint factitiae et arbitrariae vel barbarae; quae item ab origine latina manarint; de hallucinatione Gallicanorum nominum [Текст] / Carolus Bovillus. – P., 1533.

  3. Brause, K.-H. Die Geschichtsphilosophie des Carolus Bovillus [Текст] / K.-H. Brause. – Borna, Leipzig, 1916.

  4. Brunot, F. Histoire de la langue française dès origines à nos jours [Текст] / Рh. Brunot. Т. 2. – P., 1913.

  5. Cassirer, E. The individual and the cosmos in Renaissance philosophy [Текст] / E.Cassirer. – Oxford, 1963.

  6. Dippel, О. Fersuch einer systematischen Darstelung des Philosophie des Carolus Bovillus [Текст] / O. Dippel. – Würzburg, 1865.

  7. Demaizière, C. Charles de Bovelles. Sur les langues vulgaires et la variété de la langue française [Текст] / C. Demaizière. – P., 1973.

  8. Demaizière, C. Les grammaires françaises au XVIe siècle : Les grammairiens picards [Текст] / C. Demaizière.: Thèse. – P., 1983.

  9. Groethuysen, B. Antropologie philosophique [Текст] / B. Groethuysen. // NRF. – 1952. 

  10. Lubac, H. de. Le Sage, d’ après Charles de Bovelles [Текст] / H. Lubac. – Vrin, 1967.

  11. Schmitt, C. Charles de Bovelles, Sur les langues vulguaires et la variété de la langue française (1533), une source importante pour l’histoire du vicabulaire français [Текст] / // Traveaux de linguistique et de littérature (14). – P., 1976. – P. 129 – 156.

  12. Schmitt, C. Bovelles linguiste [Текст] / Charles de Bovelles et son cinquième centenaire 1479-1979: Actes du colloque intrenational tenu à Noyon les 14 – 16 septembre 1979. – P., 1982. – P. 247 – 263.

Асп. Ю.С. Подосинникова

Астраханский государственный университет

Астрахань, Россия

Метафора как объект лингвистических учений

на рубеже XX-XXI веков

В лингвистике метафора – и как процесс, в результате которого создаются новые значения языковых выражений путем их переосмысления, и как уже готовое метафорическое значение – рассматривается скорее как стилистическое средство или художественный прием, реже – как средство номинации, еще реже – как способ создания языковой картины мира, возникающей в результате когнитивного манипулирования уже имеющимися в языке значениями с целью создания новых понятий, особенно для тех сфер отражения действительности, которые не даны в непосредственном ощущении [10: 8].

За тысячелетнюю историю в науке накопилась обширная, практически необозримая литература по самым разным вопросам, связанным с определением сущности метафоры, ее структуры, функций, типологии. Л. Балашова обращает внимание на то, что (при всех корректировках, уточнениях, дополнениях) современные теории восходят к классическому определению метафоры, данному еще Аристотелем [1: 6].

В своей «Поэтике» он впервые описал метафору как способ переосмысления значения слова на основании сходства. «Создавать хорошие метафоры, значит подмечать сходство» [1: 6].

В известной книге «Французская стилистика» Ш. Балли исследовал метафору, связывая ее с образностью речи. Он характеризовал метафору следующим образом: «Метафора – это не что иное, как сравнение, в котором разум под влиянием тенденции сближать абстрактное понятие и конкретный предмет сочетает их в одном слове… Подобные сближения обычно основываются на смутных аналогиях, порой совершенно нелогичных; однако они достаточно ясно показывают, что же именно во внешнем мире привлекает внимание человека, и в каких образах рисуется ему то, что ум его не может постичь в чисто абстрактной форме» [2: 222].

В последние десятилетия XX-го века многие исследователи отходят от риторико-стилистических представлений в сторону семантического и когнитивного анализа. По мнению Л. Балашовой, это обусловлено общей ориентацией языкознания на исследование содержательной стороны языка. В науке явно обозначилась необходимость выделить метафору в самостоятельный объект лингвистического анализа, причем не в рамках стилистики, а в рамках общей семантической теории языка [1: 8].

Сегодня в лингвостилистике существует огромное количество направлений, которые занимаются всесторонним изучением сущности метафоры, что можно объяснить многоаспектностью данного языкового явления, различными типами и функциями метафор.

Согласно Е. Чепановой, комплексное рассмотрение различных точек зрения на метафору принадлежит М. Блэку [9: 27].

М. Блэк определил три основных подхода в современной теории метафоры [3]:

1.субституциональный (substitution view of metaphor);

2.сравнительный (comparison view of metaphor);

3.интеракционистский (interaction view of metaphor).

Любую теорию, согласно которой метафорическое выражение всегда употребляется вместо некоторого эквивалентного ему буквального выражения, М. Блэк считал проявлением субституционального взгляда на метафору [3: 158].

Согласно субституциональной точки зрения М. Блэка, фокус метафоры (т.е. явно метафорическое слово или выражение, вставленное в рамку прямых значений слов) служит для передачи смысла, который в принципе мог бы быть выражен буквально [3: 159].

Если считать, что в основе метафоры лежит демонстрация сходства или аналогии – значит придерживаться теории, которую М. Блэк называет сравнительной точкой зрения на метафору. Исследователь отмечает, что поскольку, согласно сравнительной точке зрения, метафорическое утверждение может быть заменено эквивалентным ему сравнением, она является разновидностью субституциональной концепции метафоры [3: 161].

Необходимо отметить, что возникновение и дальнейшую разработку интеракционистской теории метафоры или теории взаимодействия связывают с именами М. Блэка и А. Ричардса.

Суть интеракционистской теории изначально была представлена в работах А. Ричардса.

А. Ричардс стремился показать, что метафора есть результат взаимодействия мыслей, а не примитивной подмены слов, используемых для украшения речи [10: 16].

Употребляя слова «содержание» (tenor) и «оболочка» (vehicle) в качестве двух смысловых компонентов, А. Ричардс сопоставил отношения, в которые в разных случаях вступают друг с другом два этих компонента метафоры. Согласно А. Ричардсу, взаимодействие этих компонентов и порождает значение метафоры: «Если мы не можем разграничить «содержание» и «оболочку», мы будем условно считать, что слово употребляется в буквальном значении; если же возможно различить хотя бы два взаимодействующих друг с другом употребления, мы имеем дело с метафорой» [7: 60].

В свою очередь М. Блэк рассматривает метафору как фильтр. В высказывании «Человек – это волк» (“Man is a wolf”) он выделяет два субъекта: главный субъект (principal subject) – человек (или люди) и вспомогательный субъект (subsidiary subject) – волк (или волки). А. Блэк считает, если читателю известно стандартное словарное значение слова «волк», и он способен употребить это слово в буквальном значении, он обладает системой общепринятых ассоциаций (the system of associated commonplaces) [3: 163 – 164].

Эффект (метафорического) использования слова «волк» применительно к человеку состоит в актуализации соответствующей системы общепринятых ассоциаций. Если человек – волк, то он охотится на остальных живых существ, свиреп, постоянно голоден, вовлечен в вечную борьбу и т.д. Согласно М. Блэку, все эти возможные суждения должны быть мгновенно порождены в сознании и тотчас же соединиться с имеющимся представлением о главном субъекте (о человеке). В рассматриваемом случае слушатель, чтобы построить нужную систему импликаций относительно главного субъекта, будет руководствоваться системой импликаций о волках. Как справедливо отмечает М. Блэк, полученные импликации не будут совпадать с общепринятыми ассоциациями, вызываемыми буквальными употреблениями слова «человек». Новые импликации детерминированы системой импликаций, актуальных для буквального употребления слова «волк». Те «волчьи» черты, которые присущи человеку, сразу окажутся важными, а другие отойдут на задний план. Таким образом, метафора человека-волка устраняет одни детали и подчеркивает другие, организуя наш взгляд на человека [3: 164 – 165].

Вслед за М. Блэком, мы считаем, что такое использование «вспомогательного субъекта» в целях более глубокого понимания характера «главного субъекта» – особая интеллектуальная операция, требующая одновременного наличия в сознании представлений об обоих субъектах, но не сводимая к простому их сравнению.

Однако далеко не все современные исследователи считают интеракционистскую теорию достаточной для понимания сути этого сложного явления [9: 30]. Критика интеракционистской теории имеет место в трудах В. Телия. Не отвергая полностью теорию интеракции, она дает свою трактовку этой теории и создает интерпретативную теорию метафоры, в центре внимания которой – человеческий фактор [8: 35 – 36].

Согласно исследователю, модель метафорического процесса состоит из сущностей и интеракции между ними, понимаемой как отношение, устанавливаемое субъектом метафоризации между сущностями, точнее – их признаками и ассоциативными комплексами, и нацеленное на синтез релевантных для метафорического замысла признаков и ассоциаций. В качестве сущностей выступают: замысел, цель, основание, т.е. формирующаяся мысль о мире (предмете, явлении, свойстве, событии, факте), вспомогательное понятие – уже вербализированная в форме «буквального значения» мысль о мире. Каждой из этой сущностей сопутствует ассоциативный комплекс – энциклопедическое, национально-культурное знание или собственно личностное представление. В качестве процессов В. Телия выделяет: 1) допущение о подобии гетерогенных сущностей, лидирующее во всем смыслопроизводстве; 2) процесс фокусировки, в котором участвуют средства, создающие контекст для актуализации тех признаков и ассоциаций в формирующемся понятии (мысли о мире) и «буквальном значении», которые существенны для данного замысла и цели; 3) процесс фильтрации, т.е. совмещение сфокусированных признаков и ассоциаций нового понятия и «буквального значения», приводящего к созданию нового концепта [8: 37].

После работ А. Ричардса, М. Блэка возрос интерес к метафоре со стороны философов, лингвистов и исследователей в области истории и методологии наук. В книгах “Metaphor and thought”, “Metaphor: Problems and Perspectives”, “Metaphors in the history of psychology” авторы проводят исследования тропов, в частности метафоры, в семантическом, психолингвистическом и прагматическом аспектах [10: 17].

Так, особенно важной стала представляться роль метафоры в понимании, аргументации и других когнитивных процессах в связи с развитием исследований в области логики естественных рассуждений [10: 17].

В настоящее время нет достаточно полной когнитивной теории метафоры, но существует множество частных теорий. На наш взгляд, одна из работ, написанных с когнитивных позиций – это работа Дж. Лакоффа и М. Джонсона «Метафоры, которыми мы живем». По их мнению, метафора пронизывает всю нашу повседневную жизнь, причем не только язык, но и мышление, и деятельность. Наша обыденная понятийная система, в рамках которой мы думаем и действуем, по сути своей метафорична [5: 25]. Метафоры как языковые выражения становятся возможными именно потому, что существуют метафоры в понятийной системе человека [4: 390].

Суть метафоры исследователи видят в понимании и переживании сущности одного вида в терминах сущности другого вида [5: 27].

Современная когнитивистика рассматривает метафору как основную ментальную операцию, как способ познания, структурирования и объяснения мира. Человек не только выражает свои мысли при помощи метафор, но и мыслит метафорами, создает при помощи метафор тот мир, в котором он живет [6: 23].

Таким образом, изучив современные подходы к определению метафоры, мы пришли к выводу, что когнитивная теория метафоры возникла на основе предыдущих концепций метафоры. Вслед за В. Лапшиной, мы считаем, что общим для всех рассмотренных концепций метафоры является определение ее как средства непрямой номинации, а также выделение двух ее смысловых компонентов (главный субъект (principal subject) и вспомогательный субъект (subsidiary subject) у М. Блэка, содержание (tenor) и оболочка (vehicle) у А. Ричардса, область-цель (target domain) и область-источник (source domain) у Дж. Лакоффа и М. Джонсона, область-цель и область-источник у В. Телия и Н. Арутюновой) с составляющими их системами ассоциаций и импликаций. Основное различие между когнитивным подходом и предыдущими теориями метафоры, по мнению В. Лапшиной, состоит в выделении единицы метафорического анализа (слово или выражение – у Аристотеля, предложение в теории интеракции и широкой взгляд на метафорическую единицу в когнитивной теории – от выражения до фрагмента текста или целого текста) [6: 25].



Скачать документ

Похожие документы:

  1. "Горе от ума" на русской советской сцене

    Документ
    Айтматов Ч.Т. Ранние журавли. Алексин А.Г. В тылу как в тылу и др. повести. Дубов Н.И. Мальчик у моря. Кузнецова А.А. Земной поклон. Лиханов А.А. Мой генерал.
  2. Майн, Рид.     Соб сочинений в 6-ти томах, т Бунин И. А

    Документ
    Баруздин С.А. Большая Светлана. Ее зовут Елкой. Гончар А.Т. Бригантина. Крапивин В.П. Оруженосец Кашка. Межелайтис Э. Человек. Токмакова И.П. Сосны шумят.
  3. Конференции (6)

    Регламент
    Проректор по научно-исследовательской работе, д.ф.-м.н., проф. Булдаев А.С. (председатель); начальник НИЧ, к.ф.-м.н., доц. Дамдинов Б.Б., отв. по НИРС БГУ, к.
  4. Л. Д. Синькова Редакционная коллегия

    Документ
    Русская и белорусская литературы на рубеже XX—XXI вв.: сборник научных статей. В 2 ч. Ч. 1 / под ред. С. Я. Гончаровой-Грабовской. — Минск: РИВШ, 2010.
  5. История России с древнейших времен до конца XX века в 3-х книгах (3)

    Книга
    Эта книга охватывает период истории России с начала XVIII в., со времени знаменитых петровских преобразований, и до рубежа XX в., когда нарастание глубокого экономического, политического, социального, национального кризиса в стране

Другие похожие документы..