Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
1 1 7 клас. Алгебра (3 год на тиждень у І семестрі -48 год, год на тиждень у ІІ семестрі -38 год. Разом 8 год) 1. Лінійні рівняння з однією змінною....полностью>>
'Методичні рекомендації'
На виконання наказу МОНМС України від 16.02.2011 №141 «Про проведення підсумкових контрольних робіт» та згідно з методичними рекомендаціями МОНМС Укр...полностью>>
'Программа курса'
У нас есть минимум три причины быть недовольными собой - морщины, целлюлит и усталость. Новое средство борьбы против них - озонотерапия. Она улучшает...полностью>>
'Документ'
Когда человек ест, то в его организм поступают различные питательные вещества. Часть этих веществ - углеводы - идут на энергетические нужны организма...полностью>>

Флибуста

Главная > Документ
Сохрани ссылку в одной из сетей:

1

Смотреть полностью

Флибуста

Книжное братство

  • Помощь и контакты

  • Книжная полка

  • Правила и ЧаВо

[Рекомендации сообщества]   [Книжный торрент]

|›‹|Россия и последние войны ХХ века (fb2)

- Россия и последние войны ХХ века 2932K скачать: - - - Ксения Григорьевна Мяло

Мяло Ксения Григорьевна Россия и последние войны ХХ века

«Чему, чему свидетели мы были…»

А.С. Пушкин

От автора

К написанию этой книги автора побудило острое ощущение того, что бурные события последнего десятилетия XX века, приведшие к крушению второй сверхдержавы и перекроившие политическую карту Сердцевинной Евразии в масштабах, сопоставимых с итогами двух мировых войн, все еще в нынешней России не осознаются таковыми. Да и сама их хронология, сам рисунок событий — несмотря на то, что развернулись они буквально на глазах у ныне живущих, — уже как-то стерлись, спутались; в год, когда исполняется десятилетие со дня гибели СССР, не будет преувеличением сказать, что в памяти у многих сохранились лишь смутные воспоминания о каких-то языковых спорах в бывших союзных республиках, о последовавших за ними погромах, драках на площадях, а затем — перестрелках и войнах, потоках беженцев и конце великой страны. И все это без внутренней связи между собой, равно как и без понимания — даже теперь! — связи малых войн на советском и постсоветском пространстве со своей жизнью, с войной в Чечне, с судьбой своих сыновей, тогда еще почти младенцев, а теперь едущих в Грозный и на Пяндж.

Случилось так, однако, что мне на протяжении тех, кажущихся теперь такими далекими, десяти лет довелось наблюдать изменившие карту исторической России события с близкого расстояния — в Прибалтике, Нагорном Карабахе, Ферганской долине, Приднестровье, Крыму, потом и в Чечне. И, подобно летописцу далеких времен, мне захотелось не дать этим горьким страницам выпасть из общей памяти.

Писать, когда история еще не остыла, когда она, как говорится, еще течет под пальцами, трудно. Но и откладывать нельзя — не то рискует порваться живая связь времен. К тому же мне хотелось ввести в оборот практически еще не освоенные историками материалы и документы — текущую, в том числе и региональную, печать, воспоминания живых участников событий, акты и постановления правительств непризнанных государств и т. д. Тщательно собранные и изданные, они пока, к сожалению, мало кого заинтересовали в России, хотя ее будущее в огромной мере станет определяться тем, что дальше случится на этих, уже забытых ею, землях недавней Империи.

Но главное — мне представлялось недопустимым позволить так просто кануть в Лету страданиям, слезам и крови людей, первыми и сполна заплатившими за то, что на языке политики было названо реструктуризацией Хартленда. Стремясь к объективности, я не принуждала себя к бесстрастности. Мое сочувствие — всем жертвам очередной кровавой мясорубки на евразийском пространстве; но моя любовь — тем, кто в трагическом одиночестве или ощущая за спиной измену, все-таки пытался преградить путь новому мировому порядку, все-таки верил в Россию.

Им я и посвящаю свою работу.

Глава I На рубеже тысячелетий: контур сдвига

Отступление

Конец XX века и наступление нового тысячелетия отмечены не просто исчезновением с политической карты мира одной из двух сверхдержав, после Второй мировой войны определявших его облик и создававших саму ось, вокруг которой развивался мировой исторический процесс. Речь о большем: налицо одновременный уход России и просто как великой державы, без мощного влияния и участия которой на протяжении нескольких веков не могли свершаться сколько-нибудь значимые изменения на континенте Евразии. А особенно — на его европейской части, в ходе II тысячелетия, а тем более же в Новое время, бывшей эпицентром всемирной истории.

Основы этой роли были заложены для России Петром I, укреплены и утверждены Екатериной II; апогей же всеевропейского влияния был достигнут после победы над Наполеоном.

Следующий, еще более высокий взлет исторической России как поистине мировой державы произошел в XX веке, после победы над Гитлером, и эта ее новая роль была зафиксирована Ялтинскими и Потсдамскими соглашениями. Именно они легли в основание послевоенного мироустройства, и именно их преодоление стало главной целью «холодной войны», о чем ее стратеги и идеологи высказывались достаточно откровенно как еще в бытность СССР, так и, особенно, после его разрушения. Пальма первенства, вероятно, принадлежит З. Бжезинскому, посвятившему вопросу «преодоления Ялты и Потсдама» несколько своих работ; однако речь, разумеется, вовсе не о случае некой индивидуальной мании. В той мере, в какой «холодная война» была именно войной, то есть преследовала цели стратегического поражения противника и устроения уже без участия побежденной стороны нового миропорядка, Бжезинский лишь с особой рьяностью и откровенностью выражал устремления Запада как целого. И когда сегодня сенатор Джон Уоррен, рассуждая об экспансии НАТО на Восток, говорит, что «железный занавес» следует сменить на «железное кольцо» вокруг шеи России , он лишь подтверждает, что главные цели «холодной войны» диктовались вовсе не идеологическим, а геополитическим соперничеством с Россией. И что, естественно, было бы странно ожидать, что теперь, когда главная цель достигнута, торжествующий победитель вдруг начнет устраивать с Россией «общий лад». Россия должна прекратить существование в качестве великой державы, а может быть, и вообще как державы — вот смысл «преодоления Ялты и Потсдама». Констатация этого становится на Западе, да и в мире общим местом — причем звучит она из уст как злорадствующих, так и сожалеющих, и образ Ялты становится ключевым для обозначения совершившихся в мире гигантских сдвигов.

Так, в 1997 году, после американо-российской встречи в верхах, на которой Россия уступила по вопросу о расширении НАТО, «Файнэшнл тайм» писала о «Ялте наоборот». А премьер-министр Польши Ежи Бузек прокомментировал: «Решение Сената США означает окончательное преодоление Ялты единственной оставшейся сверхдержавой» .

Корреспондент газеты «Гардиан» Дэвис Херст, напоминая о временах победы России над Наполеоном, отметил: впервые с Венского конгресса 1814 года карту Европы перекраивают без ее участия, перечеркивая решения Ялтинской конференции и лишая Россию статуса великой державы. «Такое положение создалось в результате геополитических уступок Западу, сделанных последним лидером Советского Союза, Горбачевым».

9 мая 1997 года германская левая газета «Юнге Вельт» так обрисовала новое положение России, создавшееся вследствие сделанных ею беспрецедентных геополитических уступок: «В 52-ю годовщину победы над фашизмом Россия посредством бывших союзников по оружию и вновь поднявшейся Германии поставлена в положение, напоминающее первые годы молодой Советской республики… Россия, которая убрала антагонизм двух систем путем саморазрушения своего порядка, отпихивается на край политической географии . Поскольку Россия разрушилась экономически, культурно и духовно, она перестала быть архитектором мировой политики и опустилась до роли глупого Вани для западных политических стратегов».

Характеристика кажется предельно жесткой, но вряд ли можно оспорить точность передачи ею положения дел. И, на мой взгляд, такая жесткость все же лучше и здоровее странного упорства, с которым иные отечественные политологи продолжают утверждать, будто «холодная война» закончилась неким общим сладостным примирением, а не крушением и ликвидацией СССР, то есть исторической России. Ликвидацией столь полной, какая, стоит заметить, происходит лишь в случае безоговорочной капитуляции, когда побежденная сторона полностью сдается на милость победителя. Такая ликвидация не была осуществлена даже в отношении Германии и Японии, хотя по юридическому смыслу формулы безоговорочной капитуляции победители — и главный из них, СССР, — имели на это право. С самим СССР история обошлась гораздо более жестоко.

И странно видеть, что Сергей Рогов, директор Института США и Канады, в том же 1997 году находил возможным писать: «Расширение НАТО ставит под сомнение представление о том, что «холодная война» завершилась без побежденных и победителей…» .

В подобных представлениях Рогов совсем не одинок. Так, Сергей Кортунов на страницах той же «Независимой газеты» и в том же 1997 году сетовал: «Ни договор «2+4», ни Парижская хартия, ни Договор ОБСЕ не были капитуляцией СССР или России, они были равноправными и равнообязательными соглашениями сторон о преодолении конфронтации…

Сейчас мы являемся свидетелями того, что вместо строительства Большой Европы со стороны Запада предпринимается попытка ревизии всего послевоенного мирового порядка, всей Ялтинской системы международных отношений».

Дорого же заплатила Россия за эти нелепые иллюзии «неконфронтационности», за веру в то, будто Запад и впрямь не имел иных целей в «холодной войне», кроме как организовать вместе с СССР-Россией мирный кондоминиум — если не всепланетный, то, по меньшей мере, всеевропейский. Нет, о таком кондоминиуме речь могла идти лишь на пике советской мощи, и в определенной мере его-то и устанавливали Ялтинские и Потсдамские соглашения. Но упадок этой мощи — вначале именно в сфере духовной, а не в военной, что нашло выражение в бессмысленной формуле «вхождения в мировое сообщество» , конечно же, выбил всякую почву из-под идеи кондоминиума. Зато с тем большей силой зазвучали на Западе речи о победе — о ней, а не о каком-то равноправном партнерстве , с иллюзиями которого все еще не в силах расстаться отечественные либералы-западники. Вехами же на пути к этой победе как раз и стали и объединение Германии на условиях Запада, и Парижская хартия 1990 года, которую Бжезинский называет именно актом капитуляции СССР в «холодной войне». А в 1992 году он уже назвал Россию «побежденной страной».

И Ельцин, заявивший на одной из встреч с американским президентом: «Мы вместе победили в «холодной войне»», был просто смешон, ибо в США никто и не думал скрывать ни того, о чьей победе идет речь, ни роли специфических организаций и приемов в достижении этой победы. Именно так — «Victory» назвал свою книгу бывший сотрудник ЦРУ Питер Швейцер, сформулировав проблему с подкупающей откровенностью: «Изучать крах Советского Союза вне американской политики почти равносильно расследованию внезапной, неожиданной и загадочной смерти без учета возможности убийства или, по крайней мере, изучения связанных с ним обстоятельств».

И он же цитирует шефа ЦРУ Джеймса Вулси, который заявил, вступая в должность: «Да, это мы прикончили Гигантского Дракона!» Тот же Вулси воздал должное и внутренней «пятой колонне», действовавшей в СССР: «Мы и наши союзники вместе с демократами России и других государств бывшего советского блока одержали победу в «холодной войне»».

И еще 8 января 1993 года Дж. Буш при посещении штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли особо подчеркнул заслуги данного ведомства в «преображении страны, из которой он только что вернулся», то есть России.

Разумеется, на фоне такой откровенности и при ретроспективном обзоре событий встает вопрос, где же был при этом вездесущий, как думали, КГБ; и хотя эта проблема еще ждет своего исследователя, ниже я затрону некоторые ее аспекты. А сейчас не могу не упомянуть, что, по словам В. Пруссакова, несколько лет назад в американских газетах появилась «любопытная информация относительно того, что пресловутая «перестройка» в течение длительного времени разрабатывалась на Лубянке и в конце концов была одобрена… в Лэнгли» .

Но если Буш благодарил Лэнгли в 1993 году, то один из шефов ЦРУ, Роберт Гейтc, прибыв в Москву в августе 1991 года, сразу же после поражения ГКЧП, прошелся по Красной площади с открытой бутылкой шампанского в руках, пояснив: «Я совершаю свой индивидуальный парад победы…» А по мнению Бжезинского, как я уже говорила выше, капитуляция СССР состоялась в 1990 году в Париже, и в 1994 году он довольно подробно развил эту свою мысль:

«…«Холодная война» окончилась победой одной стороны и поражением другой. Как и при окончании других войн, имеет место ярко выраженный момент капитуляции. Этот момент настал в Париже 19 ноября 1990 года. На совещании, которое было отмечено внешними проявлениями дружбы, предназначенными для маскировки действительности , Михаил Горбачев, который руководил Советским Союзом на финальных этапах «холодной войны», принял условия победителей, то есть Запада».

А затем говорится нечто принципиально важное для понимания всего последующего хода событий и, особенно, природы локальных войн, развернувшихся по периметру бывшего СССР, то есть исторической России, а теперь уже перенесенных и на территорию нынешней Российской Федерации . Итак: «Последствия «холодной войны» ставят перед Западом повестку дня, которая ошеломляет: Ее суть состоит в обеспечении того, чтобы распад Советского Союза стал и прочным концом Российской империи» .

Почти синхронно и в унисон, притом еще более резко, высказался Генри Киссинджер*: «Я предпочту в России хаос и гражданскую войну тенденции воссоединения ее народов в единое, крепкое, централизованное государство» .

Ссылка Бжезинского на Парижскую хартию особенно интересна в свете итогов Стамбульского саммита 1999 года, совпавшего с Парижским даже по датам. Стамбульский саммит ОБСЕ, в свой черед, знаменовал новый натиск Запада на Россию, теперь уже в урезанном ее виде, и новое отступление последней. Все попытки проправительственной российской прессы позолотить пилюлю и затушевать поражение казались несостоятельными в глазах мало-мальски внимательного наблюдателя.

Напомню: за «победу» российской дипломатии выдавалось то, что из 50 пунктов итоговой декларации лишь один был посвящен Чечне. Но не гораздо ли важнее то, что вопрос о Чечне вообще обсуждался в Стамбуле, причем в тоне недопустимо резком и вызывающем? Тем самым уже ставилось под сомнение, а точнее — отрицалось право России защищать свою территориальную целостность и противодействовать не просто терроризму, но прямой террористической интервенции большого числа наемников на ее суверенную территорию. К тому же оно ставилось под сомнение странами, только что совершившими жестокую агрессию против ничем не угрожавшей им Югославии.

Тем самым России грубо давалось понять, что ее место в мире коренным образом изменилось и что по отношению к ней действуют иные правила игры, нежели предназначенные для «великих», из разряда которых она сама вывела себя десятилетием «отступления до боя», если воспользоваться блестящей формулой адмирала Балтина .

Что касается Чечни, то о победе России в Стамбуле можно было бы говорить лишь в случае ее полного неупоминания в заключительной декларации, что означало бы признание суверенитета России над данной территорией. Именно поэтому Запад не пошел на столь принципиальную уступку, зато Россия отступила на нескольких направлениях. Как писала 20 ноября 1995 года лондонская «Таймс», русские уступили в Стамбуле, разрешив делегации ОБСЕ посещать зону военных действий и быть посредником в «политическом решении» конфликта.

Газета писала: «Под нажимом западных стран… Россия отступила от бескомпромиссного языка Ельцина и пошла на подтверждение права ОБСЕ на вмешательство во внутренние дела своих членов, если они угрожают региональной стабильности».

И это, подчеркивает «Таймс», — не единственное унижение России в Стамбуле. Западная печать почти единодушно рассматривает как поражение России подписанное в Стамбуле руководителями Грузии, Азербайджана, Турции и Туркменистана соглашение о строительстве двух линий нефтепровода из Средней Азии в Турцию, что создает перспективу дальнейшего ослабления влияния России в этом регионе.

Наконец, — и этому я придаю особое значение — под нажимом Вашингтона Москва согласилась на ликвидацию двух из своих четырех баз в Грузии и досрочный вывод остатков своей армии из Приднестровья, не дожидаясь того, как Кишинев и Тирасполь урегулируют свои отношения. А это значит, что регулировать их будет кто-то другой и что Москва, позволив Западу без помех осуществлять свой стратегический план на Балканах, теперь, с уходом из Приднестровья, закрывает для себя перспективу возвращения своих позиций на балкано-дунайском направлении — позиций, завоеванных для нее еще Суворовым. Подробнее я рассматриваю этот комплекс вопросов в главе «На западном рубеже». Однако и на основании столь краткого обзора итогов Стамбульского саммита можно сделать вывод о том, что на нем продолжился процесс самоликвидации исторической России, начавшийся за 9 лет до того в Париже.

И потому теперь для России особую актуальность, характер предупреждения получают слова, сказанные главой ОБСЕ, министром иностранных дел Норвегии Кнутом Воллебэком в разгар натовской агрессии летом 1999 года против Югославии. Когда журналисты спросили его, не живут ли уже НАТО и сербы в двух разных мирах, улыбающийся высокомерный Воллебэк ответил: «Да, может быть, и так. Только сербы должны понять, что теперь командует наш мир» .

Понять это, видимо, предлагается не только сербам. И хотя всем ясно, что даже и нынешняя, предельно ослабленная Россия — это все же не Югославия и что ее вряд ли удастся атаковать со счетом «5000:0», как цинично писала одна из американских газет, подводя итоги косовской операции НАТО, тем не менее, перспектива «мира без России»* уже не выглядит фантастичной; а то, что она стала реальностью на рубеже тысячелетий, бросает на нее особо зловещие отсветы.

Быть может, этим и объясняется упорное нежелание большей части отечественных политологов так называемого патриотического направления серьезно проанализировать такую перспективу, и они гонят прочь саму мысль об исторической смерти России, как человек гонит мысль о смерти своих родителей, да и своей собственной смерти. Психологически это понятно, но в сложившейся ситуации выглядит непростительным слабодушием. Ведь гипотеза «мира без России» уже становится рабочей как на Западе, так и на Востоке; Грэхем, надо признать, был прав, когда напомнил, что страны и народы, увы, смертны, как и люди, перечислив — также увы! — слишком очевидные признаки нынешнего упадка России с бесстрастием диагноста: «Упадок России, свидетелями которого мы являемся, вполне может быть лишь временным, но быстрые перемены в современном мире, нынешние тенденции политического и военного развития в Европе и Азии, по меньшей мере, увеличивают вероятность того, что этот упадок окажется окончательным. И поэтому нам следует серьезно и систематически думать о возможности мира без России».

От подобного вызова нельзя уклониться — его можно лишь мужественно принять. А для этого следует, прежде всего, ответить на вопрос, чем был для России распад СССР — предпосылкой ее гибели или пресловутого «возрождения», за разговорами о котором общественное сознание так и не сумело осмыслить грандиозные перемены, совершившиеся на протяжении последнего десятилетия XX века, понять их причины и некоторые тайные пружины. Оно не то, что не ответило, но даже не поставило перед собой вопрос: является ли нынешняя Российская Федерация наследницей и преемницей исторической России, даже самого имени, которое ведь прилагалось к существенно иной территории — либо она, быть может, и бессознательно, помимо своей воли, но стала соучастницей ликвидации своей предшественницы, то есть исторической России, которая продолжала существовать в форме СССР. Тем самым открыв путь к глобальной реструктуризации, к переделу не только постсоветского, но и поствизантийского наследства, одной из главных держательниц которого и была Российская Империя, после революции 1917 года принявшая форму СССР. Вопрос этот не праздный, ответить на него — значит, по крайней мере, преодолеть опасное отождествление России как активного, действенного субъекта исторического процесса, известного миру на протяжении веков, с тем усеченным ее остатком, на получение которого противниками России затрачивались огромные усилия и средства — также на протяжении веков.

Когда подобная аберрация, закодированная в слове «возрождение», преодолевается, становится ясно, что «холодная война» была лишь одним из звеньев стратегии ликвидации многовекового геополитического соперника. В качестве такого звена она была сплетена в одну цепь и с агрессиями Гитлера и Наполеона, и с «условиями конвенции» Вудро Вильсона, и с тем массированным выступлением Европы против России, которым была Крымская война. Так, историк В.В. Виноградов пишет: «…«Великая идея» друзей Турции состояла в том, чтобы загнать русских в глубь лесов и степей. Здесь речь шла… о попрании национальных и международных интересов России и возвращении ее ко временам Алексея Михайловича».

А «план Антанты» , по сути, членил Россию по тем же самым линиям, по которым намечено было членить ее еще во времена Крымской войны: «Англия требовала отторжения от России Кавказа и других земель, а также запрещения России иметь флот не только на Черном, но и на Балтийском море. Австрия претендовала на Молдавию, Валахию и южную часть Бессарабии» .

То, что сегодня план с лихвой перекрыт , а главными субъектами его реализации являются вовсе не Англия, Франция и Австрия, а США, выступающие в роли лидера всего западного мира, ничего не меняет в существе дела. А существо это составляет многовековая — почти тысячелетняя — война Запада как интегрального целого, как ощущающей себя единой, несмотря на бесчисленные междоусобные войны, цивилизации против Руси-России, тоже понимаемой как интегральное целое. Но не как цивилизация, а именно как анти-цивилизация и даже как олицетворение некой черной «варварской» силы, грозящей уничтожением основ всякой цивилизации вообще*.

В этом отношении Россия в глазах Запада всегда стояла ниже мусульманского мира, что в значительной мере и объясняет нынешний, столь многих ставящий в тупик, союз Запада с радикальными исламистами в борьбе против Сербии и России, но об этом подробнее в главах «На западном рубеже» и «Чеченский узел».

Разумеется, история не движется строго по прямой, а потому бывали и отклонения от этой основной линии, случались временные военные союзы западных держав с Россией против угрожавшего самому Западу врага. Но едва исчезала такая опасность, как враждебность к России и настойчивое стремление сокрушить ее мощь тут же возвращались вновь.

Так было после победы над Наполеоном, когда, еще в бытность последнего на о. Эльба, Меттерних вступил в переписку с Людовиком XVIII по поводу создания общеевропейского союза, направленного против слишком уж возвеличившейся России. Наполеон, с триумфом вошедший в Париж на свои последние сто дней, нашел эти бумаги на письменном столе бежавшего короля и переправил их Александру I. Когда русский император показал Меттерниху его собственное письмо, тот на мгновение лишился дара речи, но лишь получил великодушный ответ: «У нас с вами общий враг — Наполеон».

То же самое произошло и по окончании Второй мировой войны.

Когда начал формироваться набросок той коалиции, которая 24 марта 1999 года атаковала Югославию, и вообще НАТО конца II — начала III тысячелетия нашей эры, насущной задачей стало включение в нее Восточной Европы, в первую очередь. И как тут не вспомнить тезис Гитлера: «Польша является первостепенным фактором, защищающим Европу от России».

Впрочем, еще князь Сапега говорил, что поляки «должны стать форпостом Европы». А в прессе бытует рассказ о том, что зимой 1935 года Геринг во время совместной охоты с группой высокопоставленных польских военных в Беловежской Пуще предложил им «антирусский союз и совместный поход на Москву». Почему бы и нет? Ведь германофил полковник Юзеф Бек, министр иностранных дел Польши в предвоенные годы, прямо говорил немецкому послу в Варшаве фон Мольтке, что это он нанес Восточному пакту «смертельный удар».

А в январе 1939 года, уже после Мюнхена, тот же Бек, будучи лично принят Гитлером и Риббентропом, «не скрывал, — как пишет Риббентроп, — что Польша претендует на Советскую Украину и на выход к Черному морю».

Когда видишь такое зловещее сходство даже в деталях, то нелепость отождествления реализации подобных планов с возрождением России предстает особенно кричащей. Не говоря уже о том, что просто детской наивностью, выражаясь деликатно, выглядят все еще имеющие хождения рассуждения о том, будто «холодная война» обязана своим зарождением исключительно чрезмерной «агрессивности» СССР*.

И если в 1945 году замысел так и остался нереализованным, то отнюдь не в силу доброй воли западных союзников, но лишь по причине исключительной тогдашней военной мощи СССР, а также — не в последнюю очередь — глубокой ненависти к немцам в военной форме, которой тогда еще пылала вся Европа.

План не реализовался, но замысел остался — как затаенная мечта, весьма показательное воплощение получившая в увенчанном семью «Оскарами» американском фильме «Паттон»**. Это своего рода страстное объяснение в ненависти к навязанному судьбой союзнику, то есть к русским. Какими дебильными монстрами являются в фильме наши солдаты, какими мерзкими жабами — советские девушки в гимнастерках! И при виде их из уст генерала вырывается поистине вопль души: надо было «нам» соединиться с немцами и вышвырнуть эти «русские задницы» вон из Европы.

Разумеется, дело не ограничилось только фильмами. Сегодня ряд специалистов, и среди них — американский историк Артур Л. Смит, считает, что восстановление послевоенной Западной Германии, возможно, частично финансировалось за счет своевременно перекочевавших к нашим союзникам нацистских активов. Под благовидным прикрытием «плана Маршалла» они в начале 1950-х годов вернулись на родину и, как пишет Артур Смит, вновь замаячили на европейской сцене; немецкими миллионерами «во многих случаях были те же люди, что и прежде». Такое сотрудничество, далекое от каких-либо моральных озабоченностей, стало органической частью «холодной войны», а проработку ее стратегии и технологий США вели на протяжении всех послевоенных лет, о чем Буш заявил еще во время своего визита в Западную Германию в 1989 году, выступая в Майнце: «40 лет «холодной войны» были пробным камнем нашей решимости и силы наших общих ценностей. Теперь первая задача НАТО практически выполнена. Но если мы хотим осуществить наши представления о Европе, вызов следующих 40 лет потребует от нас не меньшего. Мы сообща последуем этому призыву. Мир ждал достаточно долго» . Эстафету сразу принял Г. Коль, тут же, в Майнце, заявивший: «НАТО — это нечто большее, чем военный союз, прежде всего, он является политическим союзом, верным принципам демократии, свободы личности и господства права…» .

Как видим, уже за два года до распада СССР и еще до объединения Германии, до «бархатных» революций в Восточной Европе и до окончательной капитуляции Горбачева на Мальте обрисовался контур той новой концепции НАТО, которая была предъявлена миру 10 лет спустя, на юбилейной сессии Североатлантического Союза, совпавшей с агрессией блока на Балканах. Полная сдача позиций советской стороной была к тому времени достаточна очевидной, а потому уже и речи не было о пресловутой конвергенции, популярной несколько лет назад. О ней для Запада имело смысл говорить в годы силы СССР; с его отступлением началось жесткое утверждение безусловного превосходства ценностей и интересов только одной стороны и их неуклонное продвижение «на Восток». И потому инструментом достижения подлинных стратегических целей Запада непременно должно было стать масштабное изменение границ в послевоенной Европе.

* * *

Как правило, когда говорят о «холодной войне», чаще всего цитируют известное выступление Аллена Даллеса, в котором откровенно и тщательно описаны приемы усмирения «самого непокорного народа» в мире. Однако не столь часто вспоминают, что сам Даллес был учеником и ставленником одной из самых таинственных и влиятельных фигур в новейшей истории США , полковника Эдварда Хауса. И такое «поставление» — факт исключительной важности, ибо сам Хаус был советником Вудро Вильсона, который доверительно писал ему в апреле 1917 года, вскоре после вступления Америки в европейскую войну: «Когда война окончится, мы сможем принудить их мыслить по-нашему, ибо к этому моменту они, не говоря уже обо всем прочем, будут в финансовом отношении у нас в руках» . Перед нами — эскиз нового мирового порядка, и Киссинджер пишет, заканчивая свою книгу: «Конец «холодной войны» породил еще большее искушение переделать мир по своему образу и подобию. Вильсона ограничивал изоляционизм во внутренней политике, а Трумэн столкнулся со сталинским экспансионизмом. В мире по окончании «холодной войны» Соединенные Штаты остались единственной сверхдержавой, которая обладает возможностью вмешательства в любой части земного шара» .

Подобное обозначение генезиса концепции нового мирового порядка обязывает несколько иначе, чем принято сейчас, взглянуть на белое движение в России и его союз с Антантой. На этом стоит остановится подробнее, так как специфическая пропаганда последнего десятилетия по каналам отечественных СМИ сумела внушить массе людей, что всю ответственность за разрушение России в 1917 году несут большевики. И что их противники — не только монархисты, но и февралисты — выступали, мол, как твердые сторонники «единой и неделимой».

Однако нет ничего более далекого от истины, нежели такое упрощенное представление. Вот что писал, например, более чем недоступный подозрению в каком-либо сочувствии большевикам, но патриотичный свидетель событий великий князь Александр Михайлович Романов: «…Главы союзных государств повели политику, которая заставила русских солдат и офицеров испытать величайшее разочарование в наших бывших союзниках и даже признать, что Красная армия защищает целостность России от поползновений иностранцев. Положение вождей белого движения стало невозможным. С одной стороны, делая вид, что они не замечают интриг союзников, они призывали своих босоногих добровольцев к священной войне против Советов, с другой — на страже русских национальных интересов стоял не кто иной, как интернационалист Ленин, который в своих постоянных выступлениях не щадил сил, чтобы протестовать против раздела бывшей Российской Империи, апеллируя к трудящимся всего мира» .

Правоту этих слов великого князя блестяще подтвердила зарубежная деятельность февралиста и либерала А.Ф. Керенского уже после Второй мировой войны, когда в 1951 году, в период резкого обострения отношений между США и СССР, он, выступая в ряде американских университетов, пророчил новую мировую войну, в которой Америка, как он надеялся, победит СССР. А затем, пророчествовал он, когда советская империя рухнет, русские демократические политики смогут на деле осуществить декларированное большевиками «самоопределение вплоть до отделения» национальных образований.

Подобный прецедент позволяет в более широкой исторической перспективе взглянуть на процесс, получивший наименование перестройки: по сути, речь шла именно о реванше Февраля над Октябрем*, парадоксальным образом сохранившим территориальную целостность исторической России. А скорость, с которой на первый план новыми либерал-демократами, наследниками Февраля, сразу же была выдвинута задача упразднения Империи, позволяет легко вычислить, какова оказалась бы участь России, победи февралисты еще в Гражданской войне. Отсрочка исполнения приговора почти на 70 лет ничего не изменила в его сути, и русский писатель-эмигрант Марк Алданов, проявив качества поистине политического ясновидца, так комментировал вышеприведенные откровения Керенского:

«Если им люди взглядов Александра Федоровича заранее говорят, что мы согласны на расчленение России, то нет сомнения в том, что Россию, в случае победы над ней, под самым демократическим соусом расчленят так, что от нее останется одна пятая территории…» .

И хотя победа досталась США не в «горячей» войне, как думалось в 1950-е годы, а в «холодной», или «бархатной», как именует ее адмирал Балтин, справедливо считающий «холодную войну» третьей мировой, в главном все случилось именно так, как и предсказывал Алданов.

На сегодня РФ, конечно, еще не составляет одну пятую территории исторической России, но точность прогноза, откровенность линии наследования феврализму, торжество идеи нового мирового порядка и беспрецедентная скорость процесса заставляют с особым вниманием относиться ко всем признакам, свидетельствующим о том, что он еще не завершен.

И речь не только о «ястребиной» откровенности Бжезинского, в «Великой шахматной доске» назвавшего Евразию «призом для Америки», Россию — «черной дырой»* и предложившего, по сути, расчленение России под видом превращения ее в конфедерацию из трех слабо связанных между собой регионов. И это отнюдь не только частная точка зрения, пусть и крупного политика.

Вот уже 40 лет существует и вполне реальный политический документ, географически конкретизирующий совместные программы февралистов и вильсонианцев. В 1959 году Конгрессом США был принят Закон о порабощенных нациях под номером 86–90. Закон был принят под давлением СМО**, что лишний раз подтверждает устойчивое преемство «борьбы с империей» по отношению к «идеям Вильсона и Хауса». Закон действует до сих пор; и когда в 1991 году один из конгрессменов предложил, ввиду распада СССР, отменить его, подобная инициатива не была поддержана. А ведь в нем как жертвы «империалистической политики коммунистической России» перечислялись народы не только Восточной Европы и союзных республик СССР , но и некие Казакия и Идель-Урал . Тогда казавшиеся экзотическими эти названия приобрели конкретность и актуальность в свете событий на Северном Кавказе и напрямую соотносятся с военными действиями в Чечне и Дагестане .

И здесь заслуживает быть отмеченной почти поголовная солидарность лидеров первой волны русской эмиграции с этим планом расчленения России — во имя, как они писали, борьбы с коммунизмом. Что тому причиной наивность или, что более правдоподобно, ослепление ненавистью к «Советам», — сегодня не столь уж важно. Важнее другое: то, что лидеры белой эмиграции не только не выступили против этого долгосрочного плана уничтожения России и обоснования возможной интервенции на ее территорию, но вполне поддержали его, посетовав лишь на то, что в перечень «порабощенных народов» не включены русские. И что, более того, именно они объявлялись виновниками порабощения остальных. Казалось бы, этого было довольно, чтобы внести в вопрос полную ясность. Но нет: уже в 1996 году председатель Конгресса русских американцев Петр Будзилович обратился к президенту Клинтону с предложением использовать ежегодно проводимую «неделю порабощенных наций» для чествования русского народа за то, что «путем демократических выборов он отказался от коммунизма» .

Инициатива весьма выразительная, ибо это снова возвращает нас к вопросу о связи перестроечного антисоветизма с состоявшимся расчленением исторической России. Если кто-то пытался оправдаться тем, что, мол, «метили в коммунизм, а попали в Россию», то это, увы, свидетельствует лишь о полном нежелании осваивать исторический опыт. И автор этих строк столь большое внимание уделяет этой связи в надежде внести свой вклад в то, чтобы, по крайней мере, опыт прожитого нами рокового десятилетия, когда сошлись концы и начала жестко прорабатывающейся на протяжении XX века стратегии, так и не остался неосмысленным.

В России ущербная психология этой части белой эмиграции оказалась воспроизведенной той частью патриотической оппозиции, которую, соответственно, тоже принято именовать белой, или монархической. Хотя и выступая под знаменем Великой России, она, ожесточенно сосредоточившись на сведении счетов с Октябрем 1917 года, тоже совсем забыла о Феврале того же года, тем самым сыграв роль «засадного полка» для нынешних февралистов и приблизив-таки осуществление мечты не только А.Ф. Керенского, но и других стратегов геополитического разгрома России, будь то лорд Пальмерстон, Альфред Розенберг или Аллен Даллес и Збигнев Бжезинский.

Разумеется, лидеры США, проигнорировавшие жалобный лепет «русских американцев» и так безжалостно растоптавшие чьи-то надежды на совместное строительство освобожденной от коммунизма «Великой России», в своей логике были совершенно правы. С началом перестройки в СССР сложилась такая ситуация, которая с головокружительной быстротой приблизила возможность осуществления того, что в 1945 году еще называлось «Немыслимое!»

Бывший посол США в СССР Томас Пикеринг в 1995 году высказался со всей определенностью: «Со строго геополитической точки зрения распад Советского Союза явился концом продолжавшегося триста лет стратегического территориального продвижения Санкт-Петербурга и Москвы. Современная Россия отодвинулась на север и восток и стала более отдаленной от Западной Европы и Ближнего Востока, чем это было в XVIII веке».

Констатация эта, масштабность которой очевидна с первого взгляда, предстанет еще более значительной, будучи соотнесена с той фундаментальной геополитической доктриной, которой США следовали на протяжении, по меньшей мере, столетия. Эта доктрина легла в основание самого замысла Pax Americana , и вне связи с ней ускользает глубинный смысл многочисленных локальных войн периода после Второй мировой войны. В том числе и последних войн XX столетия. Изъятые из этого макроформата, они предстают хаосом не связанных друг с другом мелких, хотя и трагических событий. А это, в свой черед, блокирует возможность выбора Россией целостной стратегии поведения и переводит ее в режим ситуативного реагирования — заранее обреченного на поражение.

Континент и Океан

«Главный геополитический приз для Америки — Евразия», — без всяких дипломатических тонкостей пишет З. Бжезинский в «Великой шахматной доске» и подробно обосновывает эту главную мысль своего сочинения. Европа, по его оценке, «служит трамплином для дальнейшего продвижения США в глубь Евразии. Расширение Европы на Восток может закрепить демократическую победу 90-х годов».

И снова — настойчиво: «Прежде всего, Европа является важнейшим геополитическим плацдармом Америки на евразийском континенте».

Плацдармом для чего? Бжезинский, давший своей книге подзаголовок «Господство Америки и его геостратегические императивы» и посвятивший ее своим студентам — «чтобы помочь им формировать очертания мира завтрашнего дня», — вовсе не скрывает, что речь идет об оттеснении России с того места, которое она занимала в Евразии и, соответственно, о весьма чувствительном урезании ее пространства. В этом американский натиск на Восток прямо наследует тому, который вела Европа на протяжении едва ли не целого тысячелетия. И об этом Бжезинский тоже пишет вполне откровенно: «На политическом и экономическом уровне расширение соответствует тем по своему существу цивилизаторским целям Европы, именовавшейся Европой Петра*, которые определялись древним и общем наследием, оставленным Европе западной ветвью христианства».

Хочется думать, что история гражданами России еще не забыта настолько, чтобы сразу же не припомнить, кто, от времен Карла Великого, вытеснившего славян с Лабы , и вплоть до Второй мировой войны был лидером и флагманом такого Drang nach Osten.

Да Бжезинский и сам называет имя, подчеркивая, что именно Германия является главным союзником США в созидании нового мирового порядка и их «субподрядчиком» в Европе. В награду ей обещается зона влияния, точно покрывающая ту, которая как раз и была предметом ее многовековых вожделений и«…может быть изображена в виде овала, на западе включающего в себя, конечно, Францию, а на востоке она охватывает освобожденные посткоммунистические государства Центральной и Восточной Европы республики Балтии, Украину и Беларусь, а также частично Россию».

На приложенной карте это «частично» охватывает русскую территорию почти до Волги. И здесь стоит напомнить, что кайзер Вильгельм II еще 8 ноября 1912 года говорил о необходимости конечного решения вопроса между немцами и славянами. «А в 1915 году, — пишет Никола Живкович, комментируя книгу Гельмута Вольфганга Канна «Немцы и русские», — 325 немецких профессоров подписали петицию своему правительству, в которой потребовали от него выдвинуть ультиматум: чтобы граница между Германией и Россией проходила по Волге!»

Продолжение и последовало под Сталинградом: как показали недавно открытые для изучения немецкие архивные документы*, еще при подготовке Первой мировой войны Германия в отношении России руководствовалась по существу такими же идеями и принципами, что и Третий рейх, который довел их до полного логического завершения. Так, главный тезис записки, озаглавленной «Новая земля на востоке», гласил: «Нынешняя война является решающей схваткой во имя становления культуры Европы». И далее еще интереснее и актуальнее: «Бездонная пропасть между азиатско-монгольской и европейской культурами разделяет германца и московита — здесь невозможно никакое взаимопонимание! Напротив, с нашими западными противниками налицо вероятность примирения в рамках единой культуры… Как только мы добьемся для себя свободы мореплавания, мы сможем упорядочить наши отношения с Англией; с Россией же примирения не будет никогда . В этом вся разница».

Все предпосылки нового контура НАТО уже наличествуют здесь, включая даже и такой поразительный факт, что России уже тогда клеился ярлык «коммунистической угрозы» — под каковой понималась преобладавшая в ту пору в стране общинная форма крестьянской собственности на землю**. Так что даже и в своем яростном антикоммунизме «холодная война» соотносилась не только с СССР, но прежде всего с Россией как особой и абсолютно неприемлемой для Запада формой организации исторической жизни входящих в нее народов.

Пересмотр итогов Второй мировой войны, обрушение баланса сил, основы которого были заложены в Ялте и Потсдаме, вернули в свет рампы эти было отодвинутые в тень планы. А объединить усилия США и Германии в русле единого и главного стратегического замысла было тем легче, что на протяжении почти целого столетия в Штатах шла усиленная разработка построения глобальной американской империи именно в партнерстве с Германией.

Остановиться на истории доктрины такого партнерства тем более важно, что на протяжении последних семи лет в патриотической оппозиции, а затем и за ее пределами распространилась концепция будто бы извечного противостояния США и Германии, определяемых, соответственно, как Океан и Континент***. При этом автором ее называется немецкий геополитик Гаусгофер, одно время имевший заметное влияние на Гитлера.

А между тем авторство концепции глобального конфликта Океана и Континента принадлежит американскому адмиралу Мэхену. При этом, развивая ее, Мэхен подчеркивал, что оплотом континентальной мощи является Россия , Германия же включалась им в Океан. В соответствии с этим и формулировалась долгосрочная стратегия и выстраивались схемы долгосрочных союзов. Притом союзов прежде всего военных, определяемых исключительно национальными интересами.

А национальный интерес Америки диктовал такую вот стратегию: «Морские державы должны создавать противовес этой мощи , располагая превосходящими силами флота и оказывая на Россию давление с флангов» .

Это был зародыш той идеи, которая легла в основу НАТО и всей системы блоков, создававшихся США после 1945 года.

Но в еще большей мере это можно сказать о Халфорде Маккиндере, англичанине, в 1940-х годах переселившемся в США, в векторе которых он и скорректировал свои идеи, первоначально разработанные им для Англии. Главное в его концепции, помимо понятия «Хартленд» , — это идея создания благоприятного для США «баланса сил путем превращения морской мощи держав, окружающих социалистические страны Евразийского континента, в земноводную — с тем, чтобы контролировать главные морские коммуникации мира и в тоже время иметь твердую опору на континенте» .

Иными словами, речь шла о создании, после Второй мировой войны, двух «поясов сдерживания», из которых первый — пояс «земноводных держав», то есть Германии, Франции, Англии и некоторых других стран, — охватывал бы Россию с Запада, а второй — США, Индия и Китай — позволял бы делать то же самое с Востока. Во второй пояс сдерживания Маккиндер включал малые страны Азии, Африки и Латинской Америки, зависимые от западных держав. И зная все это, можно иными глазами взглянуть на внешнюю политику СССР эпохи «холодной войны»: при всех ее издержках, она строилась на правильном понимании диалектической связи отступления на дальних рубежах с отступлением на ближних.

В сугубо американоцентристском ключе примерно в то же самое время развил соответствующие идеи профессор Йельского университета США Н. Спикмен. Трансформировав маккиндеровскую карту мира, со срединным положением Евразии, в так называемую геоцентрическую, где в центр мира встали США, а все остальные страны и континенты являлись по отношению к ним «окраинными землями», он без всяких околичностей заявил: «Кто владеет зоной окраинных земель, господствует над Евразией: кто господствует над Евразией, тот управляет судьбами мира».

Примечательно, что эти мысли Спикмена были развиты еще в годы войны . Иными словами, еще тогда, когда немцы стояли на Волге и СССР кровью добывал победу, плоды которой теперь утрачены Российской Федерацией, еще тогда союзники, тянувшие с открытием второго фронта, были заняты тщательной разработкой планов послевоенного утверждения Америки в качестве всемирной империи, подобной империи Римской.

В 1944 году увидела свет книга Н. Макнейла «Американский мир», где это уподобление провозглашалось открыто: «Как Соединенные Штаты, так и весь мир нуждается в мире, основанном на американских принципах — Pax Americana … Мы должны настаивать на американском мире. Мы должны принять только его и ничего больше». Россия же должна добровольно принять «руководство Запада», нравится ей это или нет.

И наконец, Р. Страусс-Хьюппе заявил: «В интересах США достичь такого мирового порядка, который располагал бы одним единственным центром силы, откуда бы распространялся балансирующий и стабилизирующий контроль и чтобы этот контроль находился в руках США». Характерно и само название книги Страусса-Хьюппе: «Геополитика. Борьба за пространство и власть».

Даже этого краткого обзора предыстории вопроса, думается, довольно, чтобы понять: истоки «холодной войны» вовсе не в пресловутом «экспансионизме» СССР — хотя, разумеется, СССР в послевоенный период вовсе не был, да и не должен был быть, ягненком, — но в его нежелании подчиниться заранее предначертанным планам Pax Americana.

Да и сам Бжезинский вовсе не считал нужным скрывать истину, когда писал в предисловии к «Плану игры»: «В основу книги положен главный тезис: американо-советское состязание не какое-то временное отклонение, а исторически сложившееся и в будущем длительное противоборство. Это состязание носит глобальный характер». И далее: «Исходным пунктом в книге «План игры» является геополитическая борьба за господство в Евразии». И наконец, — самое главное, пожалуй, по Бжезинскому: американо-советское соперничество — «борьба не только двух стран. Это борьба двух империй» .

Надеюсь, еще не забылось — или, по крайней мере, не всеми забылось, что целенаправленное разрушение СССР в годы перестройки идеологически подкреплялось тезисом о необходимости «конца последней империи». Именно его развивал Сахаров в своем выступлении на знаменитом первом съезде Верховного Совета СССР в 1989 году. И, в свете всего изложенного выше, приходится предположить с его стороны либо полное незнание вопроса, либо сознательную ложь, сколь бы резкой ни показалась кому-то эта оценка.

Инструментом реализации идеи Pax Americana изначально был призван служить блок НАТО, который современные отечественные либералы-западники еще несколько лет назад почтительно именовали «феноменом культуры». А вот газета «Уолл-стрит джорнэл» еще 4 апреля 1949 года, на следующий день после подписания Североатлантического договора, оценила его как «триумф закона джунглей над международным сотрудничеством в мировом масштабе», который «сводит к нулю» принципы ООН.

«Сторонники Североатлантического договора, — писала газета, — будут возражать против сведения его к закону джунглей. Однако глубокий анализ показывает, что покров цивилизации, которым он окутан, тонок. Договор делает военную мощь решающим фактором в международных отношениях». Но — и это главное — «мы не сожалеем по поводу этих событий. Мы считаем, что закон джунглей, лежащий в основе Атлантического пакта, лучше отвечает действительности, чем идеально гуманный принцип ООН» .

Отсюда логично следует, что крах СССР как полюса сдерживания подобных амбиций и ликвидация, 1 июля 1991 года, Организации Варшавского договора отнюдь не приблизили и не могли приблизить торжество «вечного мира», но лишь позволили «оппоненту» действовать, уже неприкрыто руководствуясь лишь «законом джунглей». И либо граничащей с психопатологией неадекватностью ряда российских политиков и политологов, либо глубоким непрофессионализмом, либо уж действительно прямым предательством можно объяснить длящиеся до сих пор их попытки протащить идею вступления России в НАТО. Между тем известно, что когда год спустя после смерти Сталина Москва обратилась с подобной просьбой, то получила отказ. А ровно через год в Альянс была принята Западная Германия — факт более чем красноречивый. В мае 1990 года к теме вновь вернулись — на сей раз по инициативе М. Горбачева, во время его встречи с Дж. Бейкером в Москве. «Бейкер заверял меня, поведал Горбачев, — что политика его администрации не направлена на то, чтобы оторвать Восточную Европу от Советского союза. Прежде, признал он, у нас была такая линия. Но сегодня мы заинтересованы в том, чтобы построить стабильную Европу и сделать это вместе в вами… Возражая Бейкеру, я уже всерьез, а не в виде намеков, как прежде, поставил вопрос о вхождении Советского союза в НАТО. Тогда бы эта организация сразу бы потеряла и по существу, и по форме свое прежнее предназначение орудия «холодной войны», и можно было бы сообща строить общеевропейскую безопасность в контексте ОБСЕ.

Бейкер всячески уходил от этого прямо поставленного вопроса…» .

Казалось бы, все было ясно, однако такая ясность ничуть не изменила общую линию поведения Горбачева; а регулярное выволакивание на свет политиками самого разного калибра темы вступления России в НАТО, несмотря на неоднократный решительный отказ, ставит ее в унизительное положение зависимой просительницы и позволяет не церемониться в выражениях. Так, в начале 1997 года «Вашингтон пост» поместила статью Генри Киссинджера, в которой тот открыто издевался над «идейками ни рыбкиных, ни мяскиных» о вступлении России в НАТО. Ибо, откровенно писал он, не видать России членства в НАТО как своих ушей: не для этого блок создавался.

Сегодня как раз и реализуется то, для чего он создавался: сколько возможно большее продвижение на восток и «обволакивание» былого мощного противника с флангов, благоприятные условия для чего были созданы не только распадом СССР, но и серией локальных войн, развернувшихся на постсоветском пространстве. Ясно также, что оттеснение ООН на второстепенную роль Cевероатлантическим альянсом, ставшее реальностью во время косовской агрессии НАТО, было изначально включено в замысел блока.

* * *

Распад СССР и ликвидация ОВД впервые в истории сделали реальной для США, Запада перспективу овладения вожделенным Хартлендом, и, мне думается, наивно было бы полагать, что сейчас стратеги Pax Americana почему-либо отступятся от цели, на достижение которой потратили столько времени, средств и усилий, к которой шли жестко и планомерно. Однако в общественном мнении России — и, как я уже говорила, даже в среде профессиональных политологов — все еще живучи аберрации и иллюзии, связанные с переоценкой фактора объективности распада СССР. А между тем сейчас уже более чем достаточно материалов, позволяющих с основанием говорить о сценарности, прямой рукотворности тех главных событий последнего этапа «холодной войны», которые стали роковыми для исторической России. Бжезинский, как мы видели, датирует победоносное для Запада завершение «холодной войны» 1990 годом. Однако, на мой взгляд, ближе к истине Дж. Буш, зафиксировавший его годом раньше. Да и сам Бжезинский десять лет спустя почтил именно 1989 год статьей, озаглавленной так: «Соединенные Штаты превыше всего». Подзаголовок тоже не оставляет места для недомолвок: «Международные последствия 1989 года». Именно 1989 год, констатирует Бжезинский, сделал необратимым распад Советского Союза, который «возвестил о начале эры американской гегемонии» .

1989 год стал поистине рубежом; до него в мире еще существовала переживающая серьезный, но отнюдь не смертельный внутренний кризис сверхдержава, способная обеспечить неприкосновенность итогов Второй мировой войны и предотвратить наступление эпохи нового передела мира; после него на планете без малого два года агонизировал, как всем было ясно, смертельно больной гигант, которым уже можно было пренебрегать, что и показала война в Заливе 1991 года.

А потому, раньше, чем перейти к ней, открывающей эпоху после «холодной войны», — постсоветскую эпоху — следует панорамно взглянуть на узловые события рубежного1989, вместившего в себя вывод советских войск из Афганистана, «бархатные» революции в Восточной Европе, встречу Буша и Горбачева на Мальте и агрессию США в Панаме.

Все они увязаны между собой в системную целостность и, знаменуя разгромное отступление России и на Океане, и на Континенте, закладывали основы нового баланса сил на планете. Как писала в марте 1999 года газета «U.S. News and World report», подводя неутешительный для России итог десятилетия: «Почти мгновенно бывшая гордая сверхдержава потеряла имя, флаг, объединяющую идеологию и половину территории».

И, разумеется, сразу же стало ясно, что клич «Vae Victis!» для Pax Americana так же актуален, как и для Pax Romana. Никто и не собирался скрывать этого, а если СССР, а затем РФ так и не смогли освободиться из плена последней утопии, полагая, будто другая сторона вкладывает в слово «победа» сугубо олимпийский, спортивный смысл, то подобная неадекватность реакции противника лишь усиливала волю Pax Romana к господству — причем с применением всех средств.

Пацифистские иллюзии отечественных западников в отношении США столь безосновательны, что объяснить их можно лишь либо сознательной коллаборацией, либо полным невежеством, незнанием хрестоматийных известных заявлений и позиций, которых никто и не думал скрывать.

Напротив, откровенность, с какой в США не раз заявлялось о готовности использовать военную силу — и вовсе не во имя неких абстрактных «прав человека», а для реализации целей господства, — пожалуй, аналогии имеет только в милитаристской традиции Германии.

Так, Мэхен писал: «Военная сила — один из преобладающих политических элементов для оправдания политики… Конфликты на международной арене закаливают нации и способствуют их возмужанию» . И дистрофические «права человека» здесь решительно ни при чем: по мнению Мэхена, кроме национально-эгоистического интереса нет ничего, что двигало бы развитием отношений между странами, и незачем маскировать это.

Мне возразят: это конец XIX — начало XX века, когда ницшеански окрашенный милитаризм входил в моду. Но вот что писал Киссинджер уже после Второй мировой войны, тогда, когда исчезновение СССР до конца столетия, хотя и желанное, трудно было вообразить: «Война должна быть используемым инструментом политики… Неспособность использовать силу может увековечить международные споры» .

Уже в 1950-х годах, как об этом стало известно лишь в 1990-е, ЦРУ создало в нейтральной  Австрии более 80 секретных складов с вооружением, боеприпасами, взрывчатыми и химическими веществами. Некоторые из них не обнаружены до сих пор .

Однако с самого начала «холодной войны» в понятие такой силы включалось и ядерное оружие, вопрос о применении которого США и их союзники неоднократно переносили в сугубо практическую плоскость. Использование атомных бомб планировалось американцами еще во время войны в Корее. Кроме того, как стало известно из рассекреченных документов Пентагона, о чем первым сообщил американский научный журнал «Буллетин оф атомик сайентистс», с 1961 по 1963 годы американцы хранили на территории Кубы атомные бомбы. Ядерные удары был готов нанести Израиль в 1973 году. В 1982 году в англо-аргентинском конфликте из-за Фолклендских островов корабли британских ВМС имели на борту готовое к применению ядерное оружие. А в 1994 году из публикации Джеймса Гэлбрейта стало известно содержание «Записи заседания Национального совета безопасности 20 июля 1961 года» с грифом «Совершенно секретно, только для ваших глаз». Ее сделал полковник Говард Бэррис, военный помощник тогдашнего вице-президента Линдена Джонсона, для своего шефа. Речь на заседании шла о возможности нанесения упреждающего ядерного удара по СССР, а председательствовал на нем полгода назад вступивший в должность президент Джон Кеннеди. Последний не только не попытался противостоять этим планам военных, но, судя по записи, инициативу встретил благосклонно и даже готов был поторопить военных. Последние, несмотря на явное тогдашнее преимущество США над СССР в ядерных вооружениях , предлагали годичную или двухгодичную «оттяжку», с целью еще большего наращивания отрыва .

Вот что предшествовало «бессмысленной», согласно перестроечной идеологии, советской гонке за ядерным паритетом — достигнутым ценой немалых жертв и усилий всей страны и, начиная с Горбачева, пущенным под откос.

Немаловажен и факт председательствования Кеннеди, тогда буквально обожаемого советским общественным мнением. Между тем, любой американский президент остается связанным преемственностью крупных стратегических целей, в разряд которых никогда не входило долгосрочное дружественное партнерство с Россией. К сожалению, иллюзии такого партнерства до сих пор не изжиты у нас в стране и в известной мере возродились в эпоху Клинтона, который, однако, как сообщила газета «Вашингтон пост» в декабре 1997 года, в ноябре того же года подписал секретную директиву, в которой говорил о возможности нанесения ядерного удара по российским военным и гражданским объектам.

Дать объяснение такого решения Клинтон не счел необходимым. В том же 1997 году в документах по «стратегии национальной безопасности», подписанных Клинтоном, было заявлено, что США будут применять силу решительно и односторонне. В таком контексте высказанная несколько лет назад Мадлен Олбрайт надежда, что России «надоест тема НАТО» и что она «перестанет воспринимать мир в тонах «холодной войны»», несомненно, отзывается черным юмором, а «ястребиная» позиция Мадлен Олбрайт , которую некоторые стремятся представить неким исключением, как видим, напротив лишь является последовательным развитием магистральной линии. И делать это тем легче, что необходимость маскировки исчезла вместе с могущественным соперником.

Летом 1996 года журнал «Foreign affairs» порекомендовал ежегодно тратить на вооружения 60–80 млрд долларов, чтобы «сохранить роль Америки как глобального гегемона». Тогда же один из ведущих экспертов вашингтонского Центра стратегических и международных исследований заявил, что за годы «холодной войны» вооруженные силы США слишком уж размагнитились, обленились, так как не могли идти на широкое применение оружия. Теперь же, по его мнению, США «следует нацелиться» на боевое использование силы. Трудно более ярко обрисовать сдерживавшую роль СССР, которую миру, возможно, еще лишь предстоит оценить в полной мере!

Не менее откровенно высказалась годом ранее и Рэнд Корпорейшн при разработке вариантов стратегии США: если раньше США приходилось исходить из того, что «военная мощь является мечом, который нужно держать в ножнах», то ныне подход надо менять. США более не могут позволять себе «роскошь» неприменения силы .

Наконец, свой голос присоединила и Франция. Влиятельная «Le Monde diplomatique» тогда же, в 1996 году, внесла окончательную ясность: путем продвижения НАТО на Восток «западные страны берутся защищать, при необходимости всеми военными средствами, нынешнее фактическое территориальное положение, являющееся результатом расчленения бывшего Советского Союза» .

Я привела лишь часть подобных заявлений; но и их довольно, чтобы понять: никто на Западе, а особенно в США, и не думает считать окончание «холодной войны» прелюдией к осуществлению мечты философов о «вечном мире». И тем более удивительной предстает позиция М.С. Горбачева, в последней его книге «Как это было» считающего возможным писать, вспоминая о своих уступках при объединении Германии:

«Надо было выбирать — идти на открытый конфликт с ними и, по сути, со всей Европой, жертвуя всем тем, что было завоевано ради мира на Земле в ходе ликвидации холодной войны, или примириться с участием Германии в НАТО, что, откровенно говоря, имело больше психологическое значение , нежели военно-политическое. Реальной угрозы от включения всей Германии в НАТО в условиях необратимости холодной войны я не видел, да ее и не было уже на деле».

Грамматика сыграла здесь злую шутку с бывшим генсеком: ясно, что он имел в виду необратимость окончания «холодной войны». Но получилось то, что принято именовать симптоматической оговоркой, и она выдала то, что Горбачев пытался скрыть. А именно — необратимость поражения СССР в «холодной войне», что стало следствием выбранного генсеком-президентом способа закончить ее. Способа, преднамеренно-разрушительный характер которого предстает вполне очевидным при ретроспективном обзоре событий 1989 года.

* * *

Когда 15 февраля генерал Громов картинно прошел по мосту в Термезе, а следом за ним в стройном порядке, с развернутыми знаменами двинулись последние части ОКСВ, выводимые из Афганистана, многим, тогда еще согражданам еще единой великой страны, казалось, что открывается новая, более счастливая эпоха: настроения «последней утопии», утопии вечного мира, были в самом разгаре, а полагать главным — да что там, единственным! источником военной угрозы в мире собственную страну СССР считалось хорошим тоном.

За спиной оставался фантастический мир, так поэтично описанный шотландцем Дж. Н. Дугласом в книге «За высокими Гималаями», с его окрашенными в волшебные цвета горами.

Оставались товарищи — павшие и пленные; оставались союзники, не одного из которых ожидала лютая участь.

Оставалась, наконец, неразгаданная тайна этой десятилетней войны, так и не названной войной. Любая попытка разобраться в ней, не объявляя все подряд бессмыслицей и преступлением, пресекалась на корню — и не цензурой, нет, хуже: общественным мнением, возбужденной пацифизированной толпой, которая, под вопли СМИ о «цинковых мальчиках», уже уверовала, что надежнейший путь к миру лежит через полное собственное разоружение физическое, а еще более того духовное.

Кто помнит сегодня кадры телехроники о приезде тогда одного из лидеров моджахедов, а позже потерявшего контроль над Афганистаном Бурхануддина Раббани в Москву, где женщины передают ему на руки детишек? Мне тогда эти сцены крепко врезались в память, пародийно напомнив сцены братания с немцами на русско-германском фронте в 1917 году. Все знают, сколько крови пролилось потом. И вот сегодня, вспоминая ту хронику, я думаю: а не сложил ли свою голову в бою с моджахедами кто-нибудь из тех ребятишек, которых наивные матери так легкомысленно демонстрировали как «знамя мира» — только сложил уже не в Афганистане, а в Чечне?

То, что мы ушли из Афганистана, вовсе не значило, что Афганистан ушел от нас — не так просто и легко устанавливается баланс сил в стратегически важных регионах. Когда началась вторая чеченская кампания, генерал Дустум, один из лидеров моджахедов эпохи советского военного присутствия, прямо заявил, что Россия не покончит с терроризмом в Чечне, пока не будет подавлен очаг в Афганистане. Но в Афганистане ли главный очаг? Точнее насколько автономным является сам моджахедизм, это новое специфическое явление конца XX века, очевидно переходящее в век XXI, с которым именно России, еще в форме СССР, довелось встретиться первой?

Сегодня надо быть слишком уж закоренелым догматиком-правозащитником сахаровского толка, дабы продолжать веровать в подобную автономность. Литература изобилует, многие тайны ЦРУ рассекречены, в том числе известно, что как раз в Лэнгли, в штаб-квартире разведуправления США именно 15 февраля 1989 года был устроен настоящий праздник; и здесь никто, разумеется, не считал, что с выводом советских войск заканчивается война. Ведь двумя днями раньше США, по-своему истолковав подписанные 14 апреля 1988 года женевские соглашения как «создание условий к выводу ОКСВ, а не как формулу урегулирования афганского конфликта», и взяв на вооружение концепцию «положительной симметрии», обосновали свое право продолжать оказание военной помощи афганской оппозиции при расширении вмешательства со стороны Пакистана. Что и было зафиксировано в специальной директиве по национальной безопасности от 13 февраля 1989 года .

Таков был один из первых внешнеполитических шагов правительства Буша, и вряд ли он мог остаться неизвестным советскому руководству. Тем более, что еще в 1988 году МИД Афганистана издал «Белую книгу», где были изложены многочисленные факты нарушений женевских соглашений со стороны Пакистана и США. Так, в течение только первого месяца после их подписания афганской оппозиции было поставлено беспрецедентно большое количество вооружений. А 15 мая 1988 года, в день вступления в силу женевских договоренностей, была проведена своего рода демонстрация: в одну только приграничную деревню Тери-Мангал, расположенную в 137 км от Пешавара, прибыло около 100 грузовиков с оружием. Как и прежде, на территории Пакистана функционировали тренировочные центры для обучения боевиков афганской оппозиции, и все это вполне соответствовало той линии поведения, которую Р. Рейган выбрал еще в апреле 1985 года.

В ответ на первые миротворческие инициативы Горбачева в афганском вопросе он подписал директиву по национальной безопасности № 166, где при реализации целей США предлагалось на афганском направлении действовать «любыми доступными средствами». Об этих средствах достаточно откровенно пишет Питер Швейцер в своей «Победе», анализируя основные блоки увенчавшейся успехом стратегии подрыва СССР. В их ряду он особо выделяет «значительную военную помощь движению сопротивления в Афганистане, а также поставки для моджахедов, дающие им возможность распространения войны на территорию Советского Союза» .

Еще в годы президентства Картера и при активном участии Бжезинского на границах советских республик Средней Азии и внутри них создавалась разветвленная исламско-националистическая сеть. Одновременно в США, Пакистане, Саудовской Аравии была издана серия книг, воспевавших подвиги мусульман в войнах против России, а 15 января 1981 года шеф ЦРУ С. Тернер, встретившись с Рейганом, Бушем и Кейси, информировал их о тщательно засекреченной программе создания, при поддержке Пакистана, разветвленной сети исламского сопротивления в Афганистане.

Именно в период президентства Дж. Картера была, в главных своих чертах. сформулирована концепция использования «исламского фактора» в борьбе против СССР , в основу которой легли идеи З. Бжезинского.

Уже 19 января 1980 года дамасская газета «Тишрин» опубликовала большую статью своего военного комментатора полковника Аль-Хейсама Али-Аюби, озаглавленную весьма выразительно «Возвращение в регион под знаменем ислама». В ней говорилось, что администрация Картера намерена прикрыть трещины, возникшие в поясе окружения СССР с юга. А поскольку на юге с ним граничат мусульманские страны, то, следовательно, США должны «противопоставить ислам Москве» и развернуть активность на этом направлении.

В начале 1979 года помощник президента Картера по национальной безопасности Бжезинский поручил разведслужбам подготовить соответствующее исследование. Опорной страной для США при реализации «исламского проекта» стал Пакистан, однако к нему, так или иначе, присоединились Китай, Саудовская Аравия, Египет, Иран и даже Израиль. И уже в 1980 году издающийся в Вашингтоне журнал «Нью рипаблик» опубликовал статью «Оружие для Афганистана», где говорилось: «Центральное разведывательное управление занято координированием смежной, обширной программы обеспечения афганского движения сопротивления оружием для ведения современной партизанской войны» . И далее: «Распоряжение о разработке операции было отдано лично президентом Картером, ее планирование осуществлялось под непосредственным наблюдением помощника президента США по национальной безопасности З. Бжезинского и директора ЦРУ С. Тернера». При этом с союзниками США по НАТО вообще не консультировались, контакты же с мусульманскими странами решено было проводить посредством ЦРУ через разведслужбы этих стран, а не по обычным дипломатическим каналам.

Летом и осенью 1985 года в Конгрессе США состоялись слушания под названием «Исламский фундаментализм и исламский радикализм», на которых была разработана стратегия использования фундаменталистских группировок для подрыва позиций СССР. Иными словами, были заложены основы моджахедизма. Теория начала быстро применяться на практике. По некоторым данным, если в начале 1980-х годов в Афганистане сражалось около 3500 арабов, то в середине 1980-х их было уже около 18 000 у одного только Хекматиара. При этом США закрывали глаза на торговлю героином, уже тогда превращавшуюся в экономическую основу моджахедизма. Но, конечно, главным источником финансовых поступлений для лидеров афганской оппозиции оставались США, Пакистан и Саудовская Аравия — о чем, как пишет в своей книге «Спрятанная война» Артем Боровик, знал едва ли не каждый духанщик в Кабуле . Знал описанный Боровиком духанщик и другое: «что русские солдаты уходят на север, к себе домой. А потом они уйдут еще дальше на север, оставив свои мусульманские республики».

К сожалению, Боровик написал об этом только 10 лет спустя, в год же вывода 40-й армии из Афганистана из уст его звучали общеперестроечные штампы. А ведь уже в 1985 году Кейси посоветовал моджахедам начать попытки перенесения военных действий на территорию СССР, о чем тоже, конечно, должны были знать — и знали — не только афганские духанщики, но и советские спецслужбы, а стало быть, и советское руководство. Генерал Н. Овезов, заместитель председателя КГБ Туркмении, еще в 1982 году утверждал, что «саудовцы пользуются исламом как тлеющими углями мусульманского бунта против СССР» . И потому никакого «алиби» у Горбачева нет: он прекрасно знал, что оставляет за спиной выводимой 40-й армии и осуществлению чьих планов он открывает путь.

План действий тогдашний руководитель ЦРУ Уильям Кейси обсуждал с саудовским принцем Фахдом, «мусульманином и другом Запада», по характеристике П. Швейцера. И когда он сказал Фахду, что необходимо перенести войну на территорию СССР, тот с энтузиазмом ответил: «Святой джихад — это не знающая границ революция. Так же, как и коммунизм».

Афганцы, сообщает Швейцер, при поддержке созданных ими агентурных групп уже проводили широкомасштабные операции по минированию, но Кейси хотелось большего — хорошо спланированной подрывной кампании в Средней Азии. И как раз в регионе оказалось испробованным то самое оружие межэтнических конфликтов, которое затем с таким успехом было использовано для разрушения СССР, а ныне задействовано уже и на территории РФ. Не случайно в тот же вечер, когда Кейси беседовал с Фахдом о джихаде, состоялась встреча директора ЦРУ с Мусой Туркестани — историком, родившимся в Средней Азии, но жившим в Саудовской Аравии. Туркестани сообщил Кейси о волнениях в Алма-Ате в марте 1980 года и о том, что там есть подполье, профинансированное саудовцами.

Естественно, снова возникает вопрос, почему эта информация, которая не могла не быть известна руководству СССР и органам Госбезопасности, не была доведена до общественного мнения, а в особенности — почему сами события, первое дуновение грядущих бурь, были спущены на тормозах и так и не получили должного освещения. Разумеется, нельзя забывать о том, что в эту эпоху любая попытка властей заговорить о подрывных действиях ЦРУ встречалась в штыки либеральной диссиденствующей интеллигенцией, однако не вся интеллигенция была такова и уж, конечно, не все население огромной страны. Ясно также, что замалчивание этой стороны вопроса было еще опаснее: оно лишь открывало дорогу версии «спонтанных народных движений», что впоследствии говорилось и о Восточной Европе, и о «народных фронтах» в союзных республиках, хотя теперь-то достаточно хорошо известно, что за кулисами их действовали одновременно и западные спецслужбы, и советский КГБ, о целях которого можно лишь догадываться. Во всяком случае, сегодня можно с уверенностью говорить, что пласт антигосударственно настроенных людей здесь был достаточно плотен, как был он плотен и в высшем партийном руководстве, что и показал приход к власти горбачевской когорты.

Генерал Денисов, занимавшийся в Главпуре вопросами спецпропаганды, в одном из интервью заявил: «Наши службы располагали сведениями, что Гарвардский университет, Иллинойский и другие исследовательские центры США ведут активную разработку проблемы информационных войн. Докладывали об этом в ЦК КПСС, но реакция этого «мозгового центра», была, мягко говоря, иронической. Абсолютно не воспринимали информационную угрозу и аналитические службы разведки .

Видимо, и не только информационную: П. Швейцер цитирует заявление одного из достаточно высоких чинов КГБ о том, что «у нас никто не верил, будто «Солидарность» финансируется американцами», — заявление совершенно анекдотичное на фоне ставших теперь общеизвестными фактов и собственных заявлений Бжезинского об успешной реализации его доктрины одновременной поддержки «Солидарности» и афганских моджахедов. В очень откровенном интервью «Независимой газете» он, сообщив, что «сосуществования» никогда и не было, рассказал далее: в 1960-е годы «я сформулировал идею мирного сотрудничества с коммунистическими странами и стратегию подрыва их изнутри». А в 1970-1980-е годы была отработана тактика глобального противостояния Запада и Востока по теме прав человека с целью «заставить коммунизм перейти к обороне при одновременной поддержке любых движений сопротивления коммунизму, например «Солидарности» в Польше или моджахедов в Афганистане. И вновь мне удалось воплотить это в жизнь, работая непосредственно в правительстве и в Белом доме».

Что до Горбачева, то уже в 1988 году, то есть до вывода ОКСВ из Афганистана, он перешагнул черту, отделяющую реформирование от разрушения государства — и, по-видимому, вполне сознательного. Как пишет в своих весьма откровенных воспоминаниях его многолетний помощник А.С. Черняев, после выступления Генсека в ООН в конце 1988 года, где «он как бы получил «диплом» от международного сообщества государств и народов… начался повальный, я бы сказал, разгром всей нашей 70-летней советской истории, пересмотр всего и вся… И сама Октябрьская революция превращалась постепенно в историческую ошибку… уже появился термин «тоталитаризм» при оценке советской истории…»

И далее — самое важное, быть может, в контексте ретроспективного рассмотрения событий рубежного 1989 года: «Кстати, перед Новым Годом по ТВ выступил Гавриил Попов. Сказал он примерно следующее: в 1989 году возникшие уже тенденции будут набирать силу. Объективная логика, а может быть, и замысел Горбачева, предположил он, состоит в том, чтобы дать 70-летнему режиму распасться и только тогда общество «из чувства самосохранения» начнет создаваться заново…

Что это было: «объективная ли логика» или «замысел»? И то, и другое. Помните? «Пойду далеко!» — говорил мне раз Горбачев. Но идти надо было значительно быстрее. После Нью-Йорка, когда была обеспечена «внешняя среда» — Hic Rhodus, hic salta, как говорили древние и как повторял за ними Маркc» .

Одним из этапов такого ускорения и стал вывод советских войск из Афганистана в той форме, в какой он состоялся. Разумеется, Горбачеву было известно о продолжении американских военных поставок моджахедам , но позиция его оставалась непреклонной: «Любые наши действия должны быть подчинены поставленной цели — уходим, и афганцы пусть сами решают свои дела…» . В ситуации нарастающего потока вооружений в Афганистан слова о самостоятельном решении афганцами своих дел звучали, по меньшей мере, цинично. Но Горбачев, видимо, уже связал себя обязательствами, к «гуманитарным озабоченностям» не имеющим никакого отношения. Более того, как рассказывает генерал Шершнев, самые жестокие советские бомбардировки пришлись именно на это время и именно по кишлакам, прилегавшим к путям отхода 40-й армии. Кто-то в Москве очень боялся, что действия моджахедов осложнят вывод, не позволят уложиться в согласованные сроки и открыть США совершенно новые возможности для разыгрывания «исламской карты». Справедливость требует признать, однако, что в ответ на откровенную подрывную деятельность, направляемую из Афганистана на территорию СССР, адекватного ответа не было еще и в догорбачевский период, и это, разумеется, не осталось незамеченным заинтересованной стороной.

По словам Мохаммада Юсефа, начальника афганского отдела пакистанских спецслужб , с 1983 по 1987 год советское руководство в целом вело ту же «оборонительную политику», которая была характерной и для поведения ОКСВ в Афганистане.

И как ОКСВ становился все более уязвимым для энергичных наступательных действий моджахедов и стоящих за их спинами иностранных спецслужб, так и приходится сделать горький вывод — СССР в целом не решался энергично ответить на действия американской стороны, для которой именно 1980-е годы стали годами открытого наступления на СССР — о чем свидетельствует и целый ряд принятых в это время специальных директив*. Важнейшими из них были NSDD-32 и NSDD-55, разработанные еще при Рейгане. Первая прямо объявляла о цели пересмотра итогов Второй мировой войны. «В результате мы сочли Ялтинскую конференцию недействительной», — вспоминает Эдвин Мид, бывший член Совета Национальной безопасности США.

Увы, со стороны СССР не последовало никакой реакции — как, впрочем, не последовало ее и на другую директиву NSDD-55, суть которой известный советолог Ричард Пайпс определяет следующим образом: «Директива четко формулировала, что нашей целью является уже не сосуществование с СССР, а изменение советской системы с помощью внешнего нажима».

Упорное продолжение советского курса на сосуществование в этих условиях начинало все больше походить на коллаборацию, в каковую он и превратился открыто с приходом к власти М.С. Горбачева.

С Горбачевым открывается финальный этап «холодной войны» : вялая оборона сменяется открытым отступлением, которое, в свой черед, превращается в паническое бегство. И, разумеется, рассматриваемый в этом контексте вывод ОКСВ из Афганистана — к тому же и без создания надежного политического тыла в оставляемой стране — был шагом вовсе не к миру, а к перенесению «Афганистана», то есть разогревания военно-политической нестабильности на южной дуге, на территорию СССР, а затем России.

Падение дружественного режима Наджибуллы в 1992 году — падение, почти полностью спровоцированное предательским поведением руководства РФ, отказавшим правительству Наджиба в поставках авиационного керосина и дизельного топлива — окончательно открыло путь к превращению территории Афганистана в зону контролируемой нестабильности и центр моджахедизма как специфического симбиоза направляемой в русло экстремизма восходящей исламской пассионарности и глобальных интересов международной олигархии. Последняя, таким образом, получает мощный — и, надо прямо сказать, не совсем безопасный для самих западных стран  — инструмент для управления процессами, разворачивающимися в Хартленде, раз уж последний выпадает из ослабевших рук его трехсотлетней держательницы России.

Вот почему так понимаемый «Афганистан» вовсе и не думал расставаться с нами. Напротив, чем дальше, тем активнее он станет искать встреч с нами на нашей собственной земле. И, как видим, распад СССР, изменивший само понятие этой земли, вовсе не гарантировал население нынешней, урезанной России от подобных встреч.

А то давление, которое Запад сегодня оказывает на Россию по вопросу о Чечне, лишь воспроизводит в огрубленной, применительно к нынешней слабости России, форме его былое давление на СССР по вопросу об Афганистане. Такую аналогию нарочито педалируют и сами западные «протестанты» — например, парижские «новые философы», прямо проводящие параллель между Чечней и Афганистаном; и, разумеется, не только они. Выкрик лондонской «Гардиан» при начале второй чеченской кампании: «Господин Путин, отзовите своих собак!», — исчерпывающе красноречив.

* * *

Разумеется, аналогия не ограничивается только этим. Она глубже и существеннее и повторяет формат натиска 1980-х годов на СССР в главном: в применении приема клещей — одновременного сдавливания с запада и с юга. Так называемые революции 1989 года в Восточной Европе были столь же мало спонтанными, как и явление моджахедизма — хотя, как и последний, они, разумеется, имели свои серьезные причины в реальной ситуации. Однако как формы их, так и цели, а также разнообразное — от финансового до информационного — обеспечение были плодом хорошо продуманной и организованной деятельности все того же закулисного режиссера.

Еще директива NSDD-32 рекомендовала «нейтрализацию» советского влияния в Восточной Европе и «применение тайных мер и прочих методов поддержки антисоветских организаций в данном регионе». Вот почему в программах ЦРУ равное место с поддержкой моджахедизма обрела поддержка польской «Солидарности» — «тайная финансовая, разведовательная и политическая». Теперь это ни для кого не является тайной, и сравнительно недавно в США вышла книга «Его святейшество Иоанн-Павел II», в которой подробно рассказывается, как щедро тратили США деньги на столь романтизированную советской интеллигенцией «Солидарность».

Только в 1981–1982 годы ей, по каналам ЦРУ, было передано 50 млн долларов. Была создана сеть поставок полиграфического оборудования и радиоаппаратуры для организации подпольных типографий и радиостанций. Позже поляки передали это наследство дудаевцам, в расположившийся в Кракове чеченский информационный центр . И ведь не кто иной, как Лех Валенса, выступил с крайне резким заявлением на «круглом столе» по Чечне, созванном в августе 1996 года в Кракове по инициативе «Движения за восстановление Польши». Естественным продолжением этой генеральной линии предстает, конечно, и совещание чеченских ваххабитов с афганскими талибами, почти двадцать лет спустя проведенное накануне вторжения боевиков в Дагестан на территории Польши — заметим, теперь еще и члена НАТО. Разумеется, накал русофобии в Польше всегда был таков, что она неоднократно проявляла почти самоубийственную готовность быть закоперщицей в любых способных повредить России акциях. Но, разумеется, не до такой же степени, чтобы ослушаться своего нового и на сей раз обожаемого «старшего брата» — США.

И вот, однако же, иные сотрудники советских спецслужб считали возможным заявлять такое: «Мы, службы безопасности, на самом деле никогда не верили пропаганде, что Америка помогает «Солидарности»…» . Если это так, то налицо либо повальная профнепригодность, либо… Видимо, правы как генерал Денисов, так и китайский исследователь советской литературы Чжан Цзе, который сделал весьма обоснованный вывод: верхушка КПСС «защитным импульсам отнюдь не симпатизировала, усматривая в них, видимо, рецидивы сталинизма. Она, в лучшем случае, держалась нейтралитета, если же вмешивалась, то была по обеим сторонам» .

Что же до упомянутого «круглого стола» в Кракове , то связь «восстановления Польши» с Кавказом трудно усмотреть без учета как всей описанной выше истории отношения ЦРУ и «Солидарности», так и — особенно места, всегда отводившегося Польше всеми антироссийскими коалициями. Об этой ее роли помнил Пушкин, оставивший нам в наследие «Бородинскую годовщину». Об этом Сталин напомнил Черчиллю в Ялте; и, разумеется, это имел в виду и Валенса, на «круглом столе» выступивший с призывом к своим коллегам — лауреатам Нобелевской премии «остановить преступный геноцид», с пафосом добавив: «России нет места в семье цивилизованных народов» .

Однако, сколь бы ни была велика роль Польши в разрушении «Ялты и Потсдама», центральное место принадлежало, разумеется, Германии. Все понимали, что от того, когда и, главное, как произойдет ее объединение, решающим образом зависит коренной перелом в соотношении сил между Западом и Востоком такими, как понимались эти термины в эпоху близившейся к завершению, победоносному для Запада и разгромному для Востока, «холодной войны».

* * *

9 ноября 1999 года, принимая из рук канцлера ФРГ главную немецкую награду, Большой Крест, Горбачев вел себя так, словно бы «на дворе» все еще стоял год 1989 и делал хорошую мину при плохой игре, продолжая настаивать на том, что не совершил никаких роковых и позорных уступок. Той же позиции он придерживается и в своей книге «Как это было», однако выглядит она крайне неубедительной, чтобы не сказать — откровенно лживой.

Потому что не один ведь Горбачев был участником событий, и не он один делится воспоминаниями о них, и в этих, других, воспоминаниях король предстает голым…

Еще два года назад бывший посол США в Москве Джон Мэтлок признал, что Запад во время объединения Германии просто-напросто обманул Россию . Однако в нашем обществе, в том числе и среди политологов, при том самых разных направлений, до сих пор живуча версия, согласно которой США вовсе не стремились к объединению Германии и приняли его лишь как спонтанный результат неких самостоятельно развернувшихся событий.

Так, Анатолий Солуцкий сообщает, что он еще в клубе В. Семаго, действовавшем под эгидой бывшего советского премьера Николая Рыжкова, предупреждал Джеймса Бейкера о германской угрозе для США .

Вл. Кара-Мурза в программе еще старого НТВ «После полуночи» даже счел возможным «поправить» президента Клинтона, сказавшего во время своего пребывания в Берлине, что весть о воссоединении Германии вызвала радость в Вашингтоне — мол, известно, какую тревогу возбудило это объединение в США, сулившее им «появление сильного геополитического противника». Откуда почерпнуты такие сведения, остается загадкой. Ведь еще в ноябре 1989 года канцлер Коль с похвалой отозвался о позиции посла США в Бонне, Вернона А. Уолтера, «большого друга немцев», по оценке канцлера*. Сам же Уолтер так прокомментировал события: «Семья снова собралась в одном доме. Поэтому я верю в объединение. Кто выступает против, тот будет сметен с политической сцены».

Это и еще многое другое можно узнать из вышедшей в начале 90-х годов книги Хорста Теплица «329 дней. Как ошкуривали грушу». Загадочный подзаголовок представляет собою парафраз слов Коля, произнесенных им 11 ноября 1989 года, после известия о согласии Горбачева на проведение «реформ» в ГДР: «Грушу ошкурили!»

«В этот момент, — пишет Теплиц, — мы знали, что Горбачев не будет вмешиваться и в ход событий внутри ГДР».

А вот запись от 22 ноября 1989 года, которую, ввиду ее важности, стоит воспроизвести целиком:

«Из Вашингтона поступила информация о вчерашних переговорах Геншера с Бушем и Бейкером. США поддерживают стремление немцев к самоопределению и единству. По их мнению, однако, этот процесс может ускориться. Буш намерен выудить у Горбачева в ходе предстоящих переговоров у берегов Мальты границы и возможности его действий и определить, насколько тот может и хочет продвигаться в германском вопросе. Горбачев якобы очень встревожен возможным объединением Германии. Бейкер подтвердил: объединение есть и остается приоритетным в американской политике . Таким образом, США первыми и одназначно , и без оговорок высказались за объединение Германии».

Именно с этих позиций и строго следуя доктрине Мэхена о фундаментальном единстве интересов США и Германии в их глобальном противостоянии России, решали американцы важнейший вопрос о членстве объединенной Германии в НАТО. 31 мая 1990 года Буш во время официального визита Горбачева в Вашингтон заявил, касаясь этой проблемы: «У нас с вами тут фундаментальное расхождение». Его, однако, на диво быстро удалось преодолеть, о чем свидетельствует приводимая самим Горбачевым стенограмма исторических переговоров:

«Горбачев: Значит, так и сформулируем: Соединенные Штаты и Советский Союз за то, чтобы объединенная Германия, по достижении окончательного урегулирования, учитывающего итоги Второй мировой войны , сама решила, членом какого союза ей состоять.

Буш. Я бы предложил несколько иную редакцию: США однозначно выступают за членство объединенной Германии в НАТО, однако, если она сделает другой выбор, мы не будем его оспаривать, станем его уважать.

Горбачев. Согласен. Беру вашу формулировку».

Итак, важнейшая формулировка, которая все же увязывала новое устройство Европы с итогами Второй мировой войны и в значительной мере блокировала путь к объявлению СССР «побежденной страной», была сдана без боя. Последствия оказались трагическими; что означало включение Германии в НАТО, прекрасно понимали на Западе, как понимали и то, что для советского упорства в этом вопросе, буде СССР пожелал бы упорствовать, были неотразимые основания. Так, бывший премьер-министр Великобритании Джеймс Каллаген 7 января 1990 года писал в «Times»: «На Потсдамской конференции Советский Союз стремился добиться того, что бы создать как можно более обширное пространство между собой и любыми силами вторжения на Западе. Воссоединенная Германия, которая выбрала бы членство в НАТО, нарушила бы существующее в настоящее время равновесие, поскольку потенциально передовая линия НАТО приблизилась бы непосредственно к польской границе».

Сегодня эта линия приблизилась уже к Белоруссии, однако и сегодня Горбачев комментирует вышеприведенный фрагмент с олимпийским спокойствием: «С этого момента можно считать, что германский вопрос, оставленный нам результатами Второй мировой войны, перестал существовать как проблема истории».

В действительности же никакой вопрос — в особенности такой, как имеющий тысячелетнюю историю Drang nach Osten, — не может исчезнуть, он может лишь приобрести новое звучание. Уступки Горбачева освободили Германию от того чувства вины, которое, как думалось, было накоплено послевоенным временем, а формировалось у иных еще раньше, как о том свидетельствует запись в дневнике одного из немецких офицеров от 4 августа 1943 года: «Во всяком случае, 22 июня 1941 года сделало Германию на десятилетия, если не на столетия, неоплатным должником России».

Теперь «ветер перемен»* уносил клочья этого так и не состоявшегося покаяния прочь, и в дверь стучались настроения иные. Гельмут Коль вспоминает, рассказывая о своей встрече с Горбачевым на Северном Кавказе в июле 1990 года, когда был окончательно решен вопрос о вступлении Германии в НАТО и выводе советских войск: «В тот момент я думал о том, что первые солдаты Красной армии перешли границы Германской империи в ноябре 1944 года. А в конце 1994 года, ровно через полвека, последние советские солдаты покинут Германию» .

Как видим, канцлер — на лирическом, так сказать, уровне — вовсе не стеснялся возводить преемственность вновь объединяющейся Германии к гитлеровскому рейху. А такие вещи, разумеется, никогда не остаются в области чисто лирической. Уже тогда стало ясно, что Россия утрачивает плоды самой великой Победы в своей истории, и объединение Германии — такое, каким оно произошло, сопровождаемое позорным, ускоренным выводом советских войск, — именно так и воспринималось повсюду в мире. Уже в августе 1994 года Россия не была приглашена на празднование 50-летия высадки союзников в Нормандии *. В декабре 1992 года Россия, в угаре иллюзий партнерства, по сути, предала интересы граждан СССР — жертв нацизма, согласившись принять от Германии в качестве компенсации 1 млрд марок, которые были поделены между РФ и Украиной и Белоруссией, которой, непонятно почему, было выделено всего 200 млн.

А в конце 1994 года, как то и мечталось канцлеру Колю, русские войска оставили Берлин в одиночестве, за неделю до почетных проводов войск западных союзников СССР по антигитлеровской коалиции.

Предложение России о совместных проводах было отвергнуто, дабы подчеркнуто отделить «западных освободителей» от «советских оккупантов». Газета «Дейли телеграф» назвала российский парад в Берлине «второсортным прощанием с третьесортной армией». Победа 1945 года была поругана.

«Зеленый свет» такому развитию событий был окончательно зажжен во время встречи Буша и Горбачева у берегов Мальты — встречи, которую теперь, вслед за Алексеем Громыко, принято именовать «Мальтийским Мюнхеном».

Она состоялась в первых числах декабря 1989 года и сопровождалась буйством стихий: волна была так высока, что долго не позволяла сблизиться кораблям. Мне случилось тогда быть на Капри, и я прекрасно помню, что иные итальянцы усматривали в этом некое зловещее предзнаменование. Многое еще остается здесь тайной, однако и того, что известно теперь, достаточно, чтобы подтвердить правоту слов бывшего замминистра иностранных дел СССР А. Бессмертных: «Если бы не Мальта, то Советский Союз никогда не сдал бы так гладко свой контроль над Восточной Европой и Прибалтикой. По свидетельству С. Тэлботта, Буш «давил» на Горбачева по трем направлениям, настаивая:

1} чтобы Горбачев реформировал свое общество;

2} чтобы «дал сателлитам идти своим путем»;

3} чтобы «вывел советские войска отовсюду».

Горбачев же был готов идти навстречу, неоднократно заявляя в своем кругу: «Да, далеко пойду…» .

В том, куда именно пойдет Горбачев, у американской стороны не было ни малейших сомнений: ведь еще в 1988 году помощник президента Буша по национальной безопасности, Скоукрофт, заявил, выступая на пресс-конференции: «Запад победил в «холодной войне»…»

На Мальте же от Горбачева было получено обещание не применять силу также и для защиты территориальной целостности Союза. Что касается Прибалтики , то Буш просто аннулировал «Хельсинки», заявив: США никогда не признавали ее присоединения к Советскому Союзу, и если Москва применит силу, то она рискует изоляцией. При этом Горбачев даже не нашел нужным напомнить ни о статусе Прибалтики до 1917 года, ни об истории возникновения этих государств, обязанных своими появлениями на свет исключительно Брестскому миру, ни о профашистских режимах кануна Второй мировой войны. Тем самым Бушу легко удалось, уже в плане конкретной политики, увязать цели одновременной ликвидации Советов и Российской империи, да к тому же получить согласие Горбачева на дальнейшее пребывание американских войск в Европе — при уже решенном вопросе о выводе советских войск отсюда. «Горби» заявил буквально следующее: «…Для будущего Европы важно, чтобы вы были здесь. Поэтому не думайте, что мы хотим вашего ухода».

Бейкер счел это заявление Горбачева самым важным из сделанных на Мальте. И, действительно, так оно и было: СССР, в лице своего руководителя, сам отрекался от статуса сверхдержавы. Здесь же состоялась важная лексическая замена понятия «западные ценности» понятием «демократические ценности», что придало первым значение универсальных. Позже, когда камуфляж станет уже ненужным, это позволит Мадлен Олбрайт летом 1999 года говорить о «защите западных ценностей» как об одной из главных задач НАТО, а лидерам ведущих стран блока просто-напросто отождествлять некие абстрактные «требования мирового сообщества» с интересами собственного доминирования.

И хотя знаменательные слова: «Глобализация — это Америка» Клинтон произнесет позже, в 1996 году, на встрече стран «семерки» в Денвере, путь к такому отождествлению был открыт на Мальте.

Но, разумеется, триумф США не был бы полным, если бы не была выдернута давно терзавшая их заноза советского присутствия в Латинской Америке — в западном полушарии, которое США издавна привыкли считать безраздельно своей сферой влияния. Помимо того, что советское влияние здесь придавало СССР необходимое для сверхдержавы «океаническое» измерение, вопрос о Кубе был тем более болезнен для США, что именно поглощение Штатами Кубы, Филиппин и большей части Карибских островов вследствие испано-американской войны принято считать началом формирования Pax Americana*.

Давление на Горбачева по вопросу о Кубе и Никарагуа резко усилилось еще до встречи на Мальте. Как теперь стало известно со слов бывшего начальника штаба службы правительственной охраны во времена Горбачева генерал-майора запаса Валерия Величко, 27 марта 1989 года, накануне состоявшегося в апреле визита советского руководителя на Кубу, последний получил секретное письмо от президента Буша, в котором прямо и недвусмысленно было заявлено: «Инициатива Советского Союза и Кубы по прекращению помощи… окупится серьезными дивидендами доброй воли Соединенных Штатов» . Горбачев принял это как руководство к действию и, по воспоминаниям Величко, несмотря на пышную встречу, «был на редкость невесел и молчалив. Периодически он пытался затеять разговор о нецелесообразности поддержки кубинцами сандинистов и сальвадорских повстанцев».

Куба, однако, давлению не поддалась, и прощание Кастро с Горбачевым было очень сухим: если при встрече они обнялись, то, прощаясь, лишь холодно пожали друг другу руки. Провожали на улицах Гаваны Горбачева не полмиллиона, как это было при встрече, а всего 150 тысяч. Каждой из сторон предстояло получить свои «дивиденды» от занятой позиции, и здесь история тоже не поленилась создать эффектную мизансцену, совместив во времени саммит ОБСЕ в Стамбуле , на котором РФ пошла на новые уступки, и IX встречу лидеров ибероамериканских государств в Гаване .

В Гаване такая встреча прошла впервые, что само по себе достаточно красноречиво. А присутствие на ней короля и главы правительства Испании, премьер-министра Португалии подчеркивает, насколько удалось Кубе укрепить свои международные позиции за истекшие 10 лет и как недальновидны были те, кто прогнозировал быстрое ее крушение, как только СССР, обзаведшийся «новыми друзьями», откажет в своей поддержке Фиделю Кастро.

Принятая на встрече «Гаванская декларация» содержит призыв к Вашингтону отказаться от блокадного закона Хелмса-Бертона.

Но еще более показательно, что в ходе состоявшейся незадолго до того Генеральной Ассамблеи ОАГ «была отвергнута инициатива США о создании «группы друзей», которые могли бы приходить на помощь различным странам в случае возникновения в них угроз демократии» — вариант косовского сценария для Западного полушария. И параллель, которую проводит российский латиноамериканист Карэн Хачатуров, выглядит впечатляющей: «…В то время как Вашингтон объявляет зоной своих жизненных интересов бассейн Каспия, латиноамериканцы отказываются жить по нормам Pax Americana…» *.

Но путь к Каспию был открыт для Вашингтона у берегов Мальты, где Буш вновь вернулся к вопросу о Гаване и Манагуа, связав отмену советской поддержки им с отменой дискриминационной для СССР поправки Джексона-Вэника. Принятая еще в 70-е годы, она увязывала предоставление Советскому Союзу режима наибольшего благоприятствования со свободой выезда евреев из СССР. Разумеется, несмотря на исчезновение СССР и полную, «без берегов», свободу эмиграции из РФ, поправка продолжает действовать до сих пор.

Горбачев и в этом вопросе уступил давлению — к тому же, по своему обыкновению, пойдя даже дальше, нежели ожидали от него. Именно здесь генсек заявил: «Доктрина Брежнева мертва», — заявил в дни, когда США со своих баз вмешивались в дела Филиппин и готовились к вторжению в Панаму.

О событиях в Панаме конца декабря 1989 года не часто вспоминают в контексте краха СССР, считая их не увязанными с общими процессами гибели второй сверхдержавы. Однако это далеко не так, и те события, к тому же синхронно совпавшие с последней — и на сей раз алой от крови — волной «бархатных революций», с переворотом в Румынии, имели стратегическое значение в этом процессе, знаменуя уход исторической России из своего апогея, точки своего наивысшего, поистине планетарного влияния на события в мире.

Начало же истории можно отнести к 1980 году, когда в авиакатастрофе как предполагают, совсем не случайной — погиб тогдашний президент Панамы, генерал Омар Торрихос, сумевший добиться от президента Картера решения о передаче всего канала в управление местных властей.

Чуть менее десяти лет спустя Вашингтон сверг путем вооруженной агрессии преемника Торрихоса генерала Норьегу, обвиненного в причастности к наркобизнесу. Вопиюще противоправная акция, проведенная без какой-либо санкции СБ или ООН, при которой погибли и гражданские лица, не только осталась безнаказанной, но и не вызвала сколько-нибудь внятной реакции со стороны СССР. А сравнительно недавно появилась сенсационная, на мой взгляд, хотя и мало кем замеченная информация, согласно которой накануне агрессии США Норьега искал поддержки в Москве.

Направленному в СССР эмиссару панамского президента Нильсу Кастро было поручено предложить СССР обосноваться на берегах канала, что в былое время являлось, разумеется, мечтой советского руководства — как то и подобает сверхдержаве: ибо «положение обязывает». Разумеется, речь не шла непременно о военном присутствии, о формах можно было договариваться. Но договариваться никто не собирался — при Горбачеве СССР уже переставал быть не только сверхдержавой, но и просто великой державой. Переводчик Нильса Кастро Александр Кузьмищев вспоминает: «Мне довелось… стать свидетелем, как его «отфутболивали» и в ЦК, и в МИД, и… везде» .

Акция США против Панамы прошла беспрепятственно, придясь как раз на дни западного Рождества, и журнал «Time» писал тогда: не являемся ли мы свидетелями того, что в США «обретает очертания новая внешняя политика, политика после холодной войны , когда Вашингтон берет на себя качественно иную роль мирового жандарма, который действует скорее во имя спасения демократии, чем в целях сдерживания советского экспансионизма?»

А «Вашингтон пост» цитирует генерала Колина Пауэлла, председателя Комитета начальников штабов и будущую звезду войны в Заливе, в частной беседе сказавшего, что на «дверях» США следует повесить табличку: «Здесь живет сверхдержава».

Путь к окончательному оформлению новой схемы «Центр силы НАТО — ООН…» был расчищен, оставалось произвести небольшие доработки, и они как раз в то же самое время завершались в Румынии.

Здесь подрывной организованный характер «бархатных» революций обозначился вполне откровенно и очень кроваво, а окончательное пришествие демократии в Восточную Европу было ознаменовано апофеозом произвола: бессудной, «по законам революционного времени», казнью четы Чаушеску. Уже 24 декабря Мэтлок зондирует в Москве возможность советского вмешательства в Румынии на стороне «антикоммунистических сил»; имеет хождение версия, согласно которой чета Чаушеску просила воздушного коридора и убежища в Москве, но ей было отказано.

И десять лет спустя румынская пресса, осмысляя события, уже нередко описывает их как следствие прямого сговора между СССР и США. «Очевидно, что Москва осуществила заблаговременно спланированную акцию, чтобы разблокировать ситуацию в Румынии, — считает публицист Эмиль Хурезяну. Такие планы существовали в Москве для всего коммунистического блока и для каждой страны-участницы…»

Это вполне согласуется с тем, что поведал еще в начале 1991 года Ян Рума, тогда заместитель министра внутренних дел Чехословакии, а ранее член диссидентского движения «Хартия-77», поддерживаемого Соросом, как о том поведал и сам миллиардер. «Москва, — по словам Румы, — еще в 1988 году наметила проект замены коммунистами-реформаторами тогдашних руководящих групп в Чехословакии, Болгарии и Румынии. У нас эта смена должна была быть спровоцирована грубым обращением полиции с участниками демонстрации по случаю какой-либо годовщины. Первоначально эта операция планировалась на 21 августа 1989 года , но тогда оказалось не слишком много демонстрантов. Ну, а 17 ноября ожидалось много молодежи». Правда, события перехлестнули замысел и смели самих режиссеров , однако нет никаких оснований утверждать, что и это не входило в замысел горбачевского руководства. Развитие событий в Румынии — лишнее тому подтверждение.

«События в Румынии были следствием переговоров Горбачева с Рейганом в Рейкьявике и с Бушем в 1989 году на Мальте, — полагает Дору Брая. — Стороны договорились, чтобы холодная война завершилась в пользу США, и решили разойтись мирно. Ну, а кровопролитный характер событий в Румынии объясняется цинизмом сотрудников Секуритате, которые воспользовались разрядкой, чтобы рассчитаться по старым векселям и закрепиться в новой системе».

Существуют и другие версии — например, главный военный прокурор Румынии генерал Дан Войня, изучивший сотни дел, недавно вынес свой приговор: никаких «террористов» не было, а была диверсия, организованная теми, кто пришел к власти, и, в частности, армейским командованием.

Следует напомнить также, что именно в Румынии в эти декабрьские дни был впервые разыгран отвратительный спектакль, сходный с тем, что позже Запад цинично разыграет в Косово, безбожно преувеличивая число жертв «этнических чисток», с целью обосновать военное вмешательство НАТО. А во время фарсового «суда» над Чаушеску он был объявлен виновным в смерти 60 000 человек в Тимишоаре, городе на западе Румынии. Смешанное румынско-венгерское население позволило спровоцировать здесь жестокие этнические столкновения, однако ни о каких «десятках тысяч» не было и речи. Те 100 тел, которые были предъявлены прессе и общественности, были взяты в анатомическом театре медицинского института. Иону Илиеску и Петре Роману требовались сильные аргументы, чтобы заставить общество принять казнь Чаушеску, а выполнение мрачного замысла взяла на себя Секуритате, успевшая «сменить ориентацию». И хотя две недели спустя истина стала известной западным медиа, это не мешает им, как и российским, по сей день муссировать миф о стихийной демократической революции.

Очевидно, с течением времени многое еще будет проясняться в этой мрачной и запутанной истории; но в том, что касалось СССР, то есть исторической России, очень быстро наступила полная и окончательная ясность. 7 февраля 1990 года в Москву прилетает госсекретарь США Бейкер и проводит с Шеварднадзе беседы, которые, по свидетельству американцев, имели «из ряда вон выходящий характер». А именно: госсекретарь США и министр иностранных дел СССР, как едко пишет А. Громыко, координируют свои усилия в деле освобождения Восточной Европы от советского контроля. Бейкер от имени Буша выдвигает предложение, чтобы Западная группа советских войск в Германии была урезана до 195 тысяч человек. А 9 февраля госсекретарь при встрече с Горбачевым сразу же заявил, что США выступают за объединенную Германию как члена НАТО, но отнюдь не нейтральную. Правда, при этом Бейкер обещал, что НАТО не продвинется на Восток «ни на дюйм от своих настоящих позиций», и был готов обсуждать вопрос о международно-правовых гарантиях от такого продвижения. Готовность Горбачева даже не требовать подобных гарантий стала сюрпризом и для Бейкера, который 10 февраля через западногерманского посла письменно информировал об этом прибывшего в Москву канцлера Коля — к вящей радости последнего.

11 февраля Шеварднадзе прилетает в Оттаву на совещание ОБСЕ и тут же, на встрече с Бейкером, сообщает что, от имени Горбачева, готов согласиться с отказом от требования о симметричном уровне войск НАТО и СССР в Европе.

Бейкер, о «просвещении» которого так трогательно заботились члены клуба Семаго, был поражен легкостью капитуляции; разумеется, США не замедлили развить успех. 27 февраля Буш позвонил Горбачеву и поставил его в известность, что на совместной встрече он и Коль приняли решение о полноправном членстве Германии в НАТО.

Это было уже настоящее унижение, на которое Горбачев не только не сумел ответить должным образом, но, кажется, даже и не понял, что означал переход к такому «уведомительному» порядку отношений. Как не понял и того, сколько издевки было в пышных торжествах, устроенных по случаю его последнего официального визита в США, в узких кругах названного «Рождеством в июне». Позиции были сданы бесповоротно, и с президентом СССР можно было уже не считаться. Год спустя, в июле 1991 года, во время визита Горбачева в Лондон «семерка» отказала ему в предоставлении финансовой помощи. Позже стал известен циничный комментарий Буша к этой развязке: «Парень, похоже, разбит в пух и прах, не так ли? Чудно. Он всегда был неплохим «продавцом», но не на этот раз. Думается мне, не потерял ли он чувство реальности» .

Советская мощь была окончательно обездвижена в августе 1991 года. Осенью влиятельный американский журнал «Форин аффейрс», который, по мнению многих, в значительной мере выражает точку зрения Госдепартамента, опубликовал статью Бжезинского, где победа над СССР в «холодной войне» описывалась в выражениях — и образах — предельно конкретных и узнаваемых: «Это было функциональным эквивалентом капитуляции в железнодорожном вагоне в Компьене в 1918 году или на американском линкоре «Миссури» в сентябре 1945 года». Следующий этап был обозначен не менее конкретно: «Единство собственно России может скоро тоже оказаться под вопросом».

Одновременно бывший представитель США в ООН Дэвид Эбшайр, бывший посол США в ФРГ Роберт Бэрт и директор ЦРУ Джеймс Вулси представили доктрину «преображенного Атлантического Союза», сопроводив ее более чем недвусмысленным комментарием: «Сторожевой пес нужен, и НАТО является логическим кандидатом на эту роль». Сторожить «псу» отныне предстояло, однако, не только историческое западное пространство. Генсек НАТО Манфред Вернер, «отец» программы «Партнерство во имя мира», расширил задачи: «Ключевым моментом трансформации НАТО является распространение его влияния на страны Центральной и Восточной Европы и новые независимые республики Советского Союза».

А французский политолог Пьер Беар в работе «Геополитика для Европы» дал обобщающий прогноз: «Отныне разрушение постсоветского пространства пойдет «концентрическими кругами».

Наступала эпоха передела советского наследства, и локальные войны, очаги которых к тому времени уже загорались на территории бывшего СССР, обретали свой истинный смысл и значение как инструменты реструктуризации Хартленда, все больше увязываясь в единое системное целое с событиями на Ближнем Востоке, в Югославии и Афганистане.

Глава II Схождение лавины

Смерч

Общеизвестные истины не становятся менее верными от повторения. Но, к сожалению, нередко сама частота повторения, вызывая эффект привыкания, затрудняет понимание их истинности. И тогда требуется определенное психологическое усилие для того, чтобы вновь осознать важность некоторых вещей. Именно так и обстоит дело сегодня в России с проблемой энергоресурсов в новом веке и тысячелетии и напрямую сопряженной с ней концепцией «золотого миллиарда».

Кажется, она не сходит со страниц печати, подробно исследована и описана в том числе и российскими учеными ; само понятие «золотой миллиард» стало штампом. И тем не менее, почти полностью отсутствует понимание системных связей «золотого миллиарда» с серией войн последнего десятилетия XX века и теми тектоническими сдвигами, которым открыло путь крушение СССР. Наше общество все еще — в немалой своей части и вопреки горькому опыту истекшего десятилетия — готово видеть в этом крушении торжество демократии, наивно веруя, что и Запад, добиваясь победы в «холодной войне», руководствовался именно и прежде всего целями глобального утверждения этой самой демократии. А между тем, еще в 1990 году, когда Союз доживал последние месяцы, в США вышла очередная книга знаменитого футуролога А. Тоффлера «Сдвиг власти», в которой он писал: «Подобно сдвигу тектонических плит перед землетрясением, надвигается одно из уникальных событий в мировой истории — революция самой сущности власти» .

Суть этого сдвига — в отказе Запада от самой идеи равенства, которая лежит в основании принципов представительной демократии. Страны «золотого миллиарда», теснимые океаном требующего своей доли, но оставшегося за пределами благосостояния человечества, неизбежно, для защиты своего уровня жизни, будут искать методы управления иного рода. Локальные войны конца XX века по многим параметрам могут считаться полигоном отработки и испытания таких методов.

Профессор одного из институтов Принстонского университета Питер Кэнен прогнозирует: будущий мир «может быть разделен на богатые, стабильные государства и море государств-неудачников. Возможна даже холодная война». Другие более откровенны. Так, американские военные высокого ранга писали еще в 1970-е годы: «Мы стоим перед мрачной перспективой мира, в котором слишком много людей и слишком мало ресурсов . Обостряется противоречие между стремлением высокоразвитых стран поддерживать свой высокий уровень жизни и стремлением других стран просто выжить. Это будет мир, где силой и только силой можно будет обеспечить неравное распределение ресурсов, которых не хватает» .

«Только силой!» Яснее не скажешь; курс же на одностороннее разоружение, а затем и самоликвидацию СССР, составивший, за вычетом уже безнадежно устаревшей и потому смешной квазидемократической риторики, самую суть, сухой остаток процесса, названного перестройкой и в этой своей части описанного в первой главе, резко увеличил возможности подобного силового обеспечения неравенства и соответствующего перераспределения энергоресурсов как его необходимейшей основы.

Генерал Пьер-Мари Галуа, автор книг «Солнце Аллаха ослепляет Запад», «Кровь: Запад, Ирак», «Кровь нефти. Босния», одним из первых зафиксировал переход от теории к практике и, резко осудив войну в Заливе, обозначил связь новой реальности с поражением России в «холодной войне». В дни, когда Россия, поддавшись либерально-капиталистическому соблазну, семимильными шагами уходила со сцены всемирной истории не только как сверхдержава, но и просто как великая держава, Галуа, ярый русофил, вынужден был констатировать печальную очевидность: «В наши дни либерализм, капитализм не приобрели необходимой мудрости и не стали человечными, гуманными, на что всегда на словах претендовали. Капитализм при своей изощренности, закамуфлированности стал еще более агрессивным, алчным. Усилился авторитаризм, жестокий, без сердца. Большая часть населения осталась за чертой бедности. Либеральные амбиции, экономические и политические, вылились в войны». А ведь этого не случилось бы, добавлял Галуа, если бы Россия не потерпела крах.

В условиях такого краха для США, на долю которых приходится 5 % населения Земли и 40 % производимой в мире энергии и которые давно сформулировали доктрину своего глобального господства , открылись новые головокружительные возможности — не только стратегически выгодной для них реструктуризации пространства, но также и овладения контролем над источниками энергоресурсов и путями их транспортировки.

Разумеется, проблема не нова; как центральная для Запада она обозначилась еще в начале XX века, и это президенту Франции Жоржу Клемансо, знаменитому «Тигру», принадлежат слова: «Наступает время, когда капля нефти значит для государства и народа столько же, сколько капля крови»*. Но в конце столетия актуальность этих слов возросла многократно, особенно если учесть, что в III тысячелетие человечество, несмотря на все разговоры об альтернативных источниках энергии, вступает с преобладанием традиционных углеводородных энергоносителей: нефти, газа, угля. И кровь последних войн XX столетия — от Ирака до Чечни — оказалась густо перемешена с нефтью.

Первой войной нового типа, войной XXI века стала война в Заливе, и эту констатацию можно считать уже общим местом. Однако до сих пор под этой новизной подразумеваются, в основном, технологические особенности войны; между тем с точки зрения некоторых экспертов как раз такая «новизна» далеко не столь бесспорна, как представлялась в дни войны в Заливе и сразу же после нее, когда общественное сознание было подавлено телевизионными образами будто бы точечных ударов. Реальность же, скрытая за фасадом блестяще сконструированного пропагандистского мифа, оказалась несколько иной, на чем я подробнее остановлюсь ниже.

Но до сих пор за рамками внимания большинства пишущих о войне в Заливе остается другой ее аспект, с которым и соотносится, на мой взгляд, ее подлинная новизна. А именно: то, что она стала первой в XX веке войной, развязанной сверхдержавой при отсутствии сколько-нибудь соизмеримого геополитического соперника. СССР, хотя формально и продолжал еще существовать, не только не использовал своих возможностей для того, чтобы осадить США, но и реально способствовал расширению сферы влияния своего бывшего противника и обретению войной совершенно нового качества: войны коалиции стран Запада , осуществляемой как карательная операция против энергоресурсной страны Третьего мира. А формальная опора на ООН и СБ показала, что, с концом «Ялты и Потсдама», началась неизбежная эволюция этих международных организаций, отражавших структуру и баланс сил, сложившихся после Второй мировой войны и с изменением этого баланса неотвратимо меняющих свои функции.

Прежде всего по этим своим характеристикам, а не только по числу вовлеченных в конфликт стран, произведенным разрушениям и числу жертв война эта и заслуживает данного ей определения субмировой. Ведь после 29 ноября 1947 года, то есть после принятия резолюции ООН о разделе Палестины, в этом регионе уже состоялось несколько арабо-израильских войн, а также ливанский кризис и иракско-иранская война, именуемая иногда первой войной в Заливе; по числу жертв и длительности последняя превзошла каждую из арабо-израильских войн. И в иных условиях, то есть при сохранении СССР как сверхдержавы, вторая война в Заливе, несомненно, осталась бы просто иракско-кувейтской, то есть локальной войной, и не приобрела бы черты войны миров, которые столь впечатляющим образом зафиксировал в своем дневнике, найденном в окопе на окраине Кувейт-сити, безвестный иракский солдат. «На второй день наземной войны бои и налеты тяжелых бомбардировщиков интенсивно продолжались в небывалых масштабах. Они применили все виды техники: самолеты, танки, артиллерию, бронемашины, ракеты дальнего действия и все разновидности наступательных и оборонительных вооружений, которые ранее были разработаны в Европе и повсюду в мире для использования их армиями коалиции в Третьей мировой войне с Восточным блоком … Да погибнет Запад! Да погибнут и трусы, которые объединились с ним» .

Парадоксальным образом эту интуитивную догадку сброшенного в бездну отчаяния рядового разгромленной армии подтверждает холодный анализ одного из американских генштабистов: «Мы всего лишь применили военную доктрину, разработанную для войны с советскими вооруженными силами. На протяжении всей своей карьеры я готовился к этой войне, и разница заключалась лишь в том, что изменилась территория. Мы готовились сражаться в Европе» .

* * *

Активизация соперничества великих держав в зоне Персидского залива, именуемого «великим водным путем древности», относится к началу XX века. До этого здесь безраздельно господствовала Англия, и русский консул в Багдаде А.Ф. Круглов писал в апреле 1900 года: «Порты Персидского залива не видят почти никаких военных судов, кроме английских, претендующих на какое-то особое право наблюдать за водами, которые они, досконально изучив, стали считать как бы своими» . И он же, чуть позже: «Все изменилось до неузнаваемости; точно электрический ток прошел по всей Европе, направлявшей свои взоры на этот теплый залив, роль которого в общегосударственной мировой политике получила уже другое значение, другой смысл… И нам, русским, придется, вероятно, выступать со всею своею энергиею, чтобы быть в состоянии отстоять право на преимущественное участие в делах южноперсидской окраины».

Одна за другой державы, претендующие быть великими, стремились показать здесь свой флаг. Показала его и Россия — и как! В декабре 1901 года в Залив вошел легендарный «Варяг», произведший настоящий фурор, — не только широтой и приветливостью команды, так резко контрастировавших с английским типом поведения, но и сиянием электрических огней, каких еще не было у британских военных судов. Этому образу блистательного могущества, сияющего величия России суждено было продержаться целое столетие, чтобы рухнуть в конце его и явить позорное зрелище американского десанта, высаживающегося на палубу российского танкера, обвиняемого в незаконной, в обход международных санкций, транспортировке иракской нефти.

То, что подобные санкции и подобный контроль США стали возможны, и есть главный итог войны в Заливе, для получения которого Россия, еще в форме СССР, приложила недюжинные усилия. Противоборство начала века сменилось добровольной капитуляцией и сдачей даже региональной роли, что было зафиксировано как на Западе, так и в странах Персидского залива — как, впрочем, и повсюду в мире, за исключением России, переживавшей эйфорию утопического партнерства с Западом.

Между тем для Запада и, в первую очередь, для США речь шла вовсе не о партнерстве, а о доминировании в регионе, к своему извечному значению «великого водного пути» добавившем значение наибольших в мире разведанных запасов нефти. Уже в 1989 году США закупили здесь более 44 % потребляемой ими нефти. А между тем захват Ираком Кувейта означал бы переход под его контроль примерно 1/4 мировых запасов нефти, а при захвате части территории Саудовской Аравии — половины .

И о том, что США давно и тщательно готовились к защите именно своих нефтяных интересов, а не абстрактных демократических ценностей в этом регионе, свидетельствует, в частности, тот факт, что Норман Шварцкопф и Колин Пауэлл в основу плана действий сил Коалиции положили секретный план 90-1002, разработанный еще администрацией Картера на случай военного вмешательства в Заливе для массированной защиты Саудовской Аравии. Как заявил Колин Пауэлл на докладе Дж. Бушу в Кемп-Дэвиде: «Хусейн должен знать, что нападение на Саудовскую Аравию равнялось бы нападению на американцев» .

Однако план 90-1002 был разработан еще задолго до появления Саддама Хусейна в той роли мирового злодея, которую он получил им в 1990 году и которую затем разделил с Милошевичем.

О том, что страны Европы вовсе не считали Хусейна «демоном», говорит, например, и то, что в различных оборонных проектах Ирака до войны в Заливе принимали участие 208 иностранных фирм . А в ходе самой войны удары по Израилю и Саудовской Аравии были произведены вовсе не ракетами «Скад» , хотя СССР и поставлял их Ираку, а произведенными с помощью западноевропейских фирм в Ираке ракетами «Аль-Хусейн» и «Аль-Аббас». Дальность их полета превышала дальность полета Р-300.

Особенно тесным было сотрудничество Ирака с Францией, которая с 1974 года и вплоть до войны в Заливе, то есть на протяжении 16 лет, была главным поставщиком оружия для него и союзником. Французами же была разработана и современная сложная система управления и связи иракских ПВО , полностью выведенная из строя после первых ударов по Багдаду.

Тогда роль «демона» безраздельно принадлежала СССР как «империи зла», две сверхдержавы активно соперничали и на Ближнем Востоке, а потому есть все основания заключить, что план 90-1002, как и гипотетическое нападение на Саудовскую Аравию, предполагал несколько иной сценарий событий и несколько иных действующих лиц. Очевидный после Мальты отказ СССР от роли сверхдержавы* и от своей устойчивой линии поведения в различных регионах мира, в том числе и на Ближнем Востоке, позволил адаптировать старый план не только в военном, но и в политико-идеологическом смысле, для чего региональному внутриарабскому конфликту, далеко не столь разрушительному, как предшествовавшая ему ирано-иракская война, было придано совершенно новое измерение.

Основные черты иракско-кувейтской коллизии уже достаточно подробно описаны, и здесь стоит лишь напомнить их вкратце. Вторжение иракских войск в Кувейт 2 августа 1990 года и последовавшая за этим аннексия Кувейта вовсе не столь однозначно трактовались в мире, как это подавала пропаганда Коалиции и следовавшая в ее русле советская либеральная печать. Позиции разделились, и хотя сам акт нападения в целом осуждался, Кувейт в объективных исследованиях вовсе не выглядел хрестоматийно наивной овечкой, на которую ни с того ни с сего набросился свирепый волк Саддам.

Уже 9 августа 1988 года, то есть на следующий же день после прекращения огня на фронтах ирано-иракской войны, Кувейт принял решение увеличить добычу нефти и, что особенно важно, сделать это на скважинах Северной Румейлы, расположенных в пограничной с Ираком зоне, где существовали территориальные споры, восходящие еще к эпохе пребывания всей этой территории в составе Османской ( Оттоманской) империи.

Разумеется, свою роль играла и давняя незаживающая рана Ирака: узость полосы выхода к Персидскому заливу , доставшейся ему при реорганизации западными державами пост-Османского пространства. Было естественно ожидать, что после ирано-иракской войны, обладая, по общему мнению, сильнейшей армией в регионе, Ирак будет как-то пытаться использовать ее для исправления того, что считал «исторической несправедливостью». Ничего необычного для турбулентного Ближнего Востока в этом не было, ничто, стало быть, не позволяло и предполагать масштабов последовавших событий. Разумеется, из этого же исходил и Саддам Хусейн, которого нет смысла ни идеализировать, ни демонизировать. Однако как опытный политик он все же решил прозондировать возможную реакцию США. Такой зондаж и состоялся 25 июля 1990 года во время встречи посла США Глэспи с Саддамом Хусейном, в ходе которой, когда речь зашла о концентрации иракских войск на границе с Кувейтом, был получен ответ Глэспи: «Нам особенно нечего сказать по поводу арабо-арабских разногласий, таких, как ваши разногласия с Кувейтом по вопросу границ» . Когда же в США поднялась критика в адрес Глэспи, конгрессмен Ли Гамильтон заявил: «Она является послом, который действует на основе полученных инструкций».

Именно как должностному лицу Госдепартамент запретил Глэспи какие-либо публичные выступления на тему ее последнего разговора с Хусейном. Но ведь она была не единственной, кто подавал успокоительные сигналы Саддаму. Так, 31 июля, то есть за два дня до нападения Ирака на Кувейт, помощник госсекретаря США по делам Ближнего Востока и Юго-Западной Азии Дж. Келли заявил: «Мы не имеем отношений, основывающихся на договорах по обороне ни с одним из государств Залива. Исторически мы воздерживались занимать позицию по пограничным спорам или разногласиям внутри ОПЕК. Но мы самым определенным образом, как делали все другие администрации, призывали к мирному урегулированию споров и разногласий в регионе».

Все это очень напоминает предысторию корейской войны, точнее, закулисную ее сторону, еще в 1952 году описанную американским журналистом Ирвином Стоуном. Как доказывает Стоун, опираясь на документы, США фактически подталкивали оба корейских государства к вооруженному конфликту. А в тот момент, когда уже было ясно, в каком направлении развиваются события на полуострове, они заявили об исключении Южной Кореи из числа стран, которые США намеревались защищать в Азии. О том, что это было сознательной уловкой, позже откровенно говорил тогдашний госсекретарь США Дин Ачесон. «Впоследствии, — отмечает российский историк Федор Лидовец, достоянием гласности стал еще один странный факт: проект резолюции ООН, осуждающий агрессию со стороны Северной Кореи, был подготовлен чиновниками госдепа еще за несколько дней до начала боевых действий». Теперь нечто подобное происходило в Персидском заливе.

Буквально за несколько дней до вторжения иракской армии в Кувейт представитель госадминистрации США Маргарет Тэтуайлер и уже упомянутый Дж. Келли вновь подчеркнули, что у США нет каких-либо соглашений или особых обязательств по обороне Кувейта. А ведь говорилось все это после того, как Саддам уже потребовал в феврале 1990 года вывода американских ВМС из Залива, а в апреле того же года пообещал «сжечь пол-Израиля» в случае его нападения на Ирак или иную арабскую страну . Так почему бы иракский лидер отнесся с недоверием к подобным заявлениям американских должностных лиц? Ведь и сами отношения Ирака и США — о чем у нас совершенно забыли складывались весьма благоприятно, приближаясь в эпоху ирано-иракской войны к партнерству. Тогда Саддам получал от США оружие, ценные разведданные о перемещении иранских войск, а также вооруженную поддержку в противостоянии иранским ВМС.

«Иракско-американские отношения были столь близкими, — пишет саудовский генерал, принц Халед, — что, когда 17 мая 1987 года иракская управляемая ракета «Экзосет» по ошибке поразила американский военный корабль «Старк», убив 37 американских моряков, инцидент быстро замяли, а Ирак уплатил США 27 миллионов долларов компенсации».

Можно думать также, что Ирак исходил из того, что стратегический характер присутствия американских ВМС в Заливе целиком определяется соперничеством двух сверхдержав, тем более что так ставился вопрос и высокими должностными лицами США. Еще в 1980 году бывший командующий СЕНТКОМ Дж. Крист заявил: «США находятся в Заливе с 1949 года, и пока здесь присутствуют русские, мы вряд ли закроем свои цейхгаузы».

А в феврале 1990 года, во время своих визитов в страны Персидского залива Дж. Келли специально прозондировал отношение прибрежных аравийских государств Залива к длительному нахождению здесь американских ВМС — значит, дело было не в «агрессоре Саддаме». Речь шла о подлинной армаде; уже к 17 января 1991 года американская группировка в зоне Залива насчитывала 441 тысячу человек, более 2930 танков, около 1950 орудий и реактивных систем залпового огня, более 1700 современных боевых самолетов и 94 боевых корабля, включая 6 многоцелевых авианосцев.

Российское присутствие в этом регионе и ранее не было соразмерно американскому, но это ничего не меняло в общем контексте эпохи соперничества двух сверхдержав. В контексте же ее окончания версию о сознательной провокации со стороны США можно считать более чем обоснованной. А то, что в ряду американских мотивов безраздельно господствовали «нефтяные», всерьез отрицалось разве что «демократически» взбудораженным советским общественным мнением. По крайней мере, в самих США в начале кризиса согласно опросу, проведенному газетой «Вашингтон пост» и телекомпанией Эй-Би-Си, 63 % респондентов считали, что отправка американских войск в Персидский залив вызвана стремлением Дж. Буша установить контроль над крупнейшими нефтяными регионами, чтобы не допустить резкого подъема цен в условиях уже начавшегося спада в американской экономике.

Решающую роль нефтяные соображения сыграли и в выборе тактики мощных, непрекращающихся и деморализующих противника воздушных налетов. США вовсе не были уверены в легкой, а главное, скорой победе на суше. Ведь уже после того, как Ирак был разрушен беспрецедентной войной с воздуха и речь шла о переходе к завершающей сухопутной операции, Нормана Шварцкопфа, по его собственному признанию, мучил по ночам кошмар «массовых потерь». А на театре военных действий Коалицией уже было подготовлено 18 тысяч госпитальных коек. Но главное — 15 января 1991 года, при обсуждении вопроса в узком кругу, когда Буш изрек: «Наше превосходство в воздухе станет решающим элементом», словам этим предшествовали сложные финансово-экономические выкладки, неопровержимо доказавшие, что затяжная война неизбежно приведет к повышению цен на нефть.

Один из британских министров заявил тогда же: «Мы добиваемся гарантий того, чтобы цены на нефть были низкими на протяжении 10 лет».

Словом, бессмертная операция «Лиса на рассвете», регулирующая цены на бананы.

* * *

То, что целью США было вовсе не урегулирование конфликта, уже в начале 1991 года было совершенно очевидно. Об этом говорили как практическое их неучастие во всех попытках найти мирное решение, так и, в особенности, армада, направленная в зону Залива — самая крупная со времен войны во Вьетнаме. А это могло означать одно: что грядущую операцию США и их союзники изначально моделировали как призванную решать глобальные проблемы, как это было и во Вьетнаме. С той лишь разницей, что если тогда речь шла о противостоянии «мировому коммунизму» и СССР как его персонификации, то теперь, ввиду явного ухода СССР ( и России) с арены мировой истории как соперничающего центра силы, на передний план выдвигалась иная задача: овладения высвобождающимися сферами влияния (а там и — поэтапно — частями самого советского наследства). А также — придания новых функций международным организациям, прежде всего ООН и СБ, с целью превращения их во вспомогательные инструменты регулирования, в желаемом направлении, энергоресурсных потоков и обслуживания глобальных проектов США, возникающих в новых условиях.

Кстати, о том, что целью войны был вовсе не разгром «чудовища» Саддама Хусейна, достаточно откровенно пишет и представитель династии Саудидов, принц Халед ибн Султан ибн Абд Аль-Азиз, в 1990–1991 годы занимавший пост командующего Объединенными вооруженными силами и театром военных действий и считающийся одним из архитекторов победы сил Коалиции: «Откровенно говоря, победа над Саддамом не была главной задачей, поставленной перед нами кризисом. Учитывая огромную мощь Коалиции, это было легко сделать. Эта война явилась одной из немногих в истории, когда мы были абсолютно уверены в исходе еще до ее начала.

На мой взгляд, главное, что требовалось доказать, — ведь на наш провал именно в этом и рассчитывал Саддам, — это возможность обеспечения слаженной работы всех членов Коалиции без трений и раздоров…» . Иными словами, главным фактом и следует считать, впервые со времен окончания Второй мировой войны, возвращение на авансцену самого феномена Коалиции, причем на сей раз не имеющей хоть приблизительно равного соперника и, через ООН и СБ, получившей некие псевдосакральные полномочия на вершение «правосудия» и осуществление селекции в масштабах планеты. Со времен Древнего Рима и классической Pax Romana человечество еще не сталкивалось ни с чем подобным, а прецеденты Наполеона и Гитлера предстают на этом фоне лишь весьма приблизительными набросками.

Эту специфику войны в Заливе, которая в нашей историографии до сих пор остается как-то в тени, генерал Халед настойчиво подчеркивает и в эпилоге своей книги: «…Война в Заливе, — пишет он, — представляла собой явление уникальное. Она совсем не походила на конфликты, сотрясавшие наш регион и прилегающие районы за последние десятилетия… Кризис в Заливе не был похож ни на классические, ведущиеся в традиционной форме, войны между государствами, ни на национально-освободительные войны, ни на борьбу на этнической или религиозной почве, ни на конфликты малой интенсивности, опустошившие многие части «третьего мира».

Война в Заливе представляла собой нечто совсем иное. На стороне Коалиции главным действующим лицом была сверхдержава и были задействованы новейшие технические средства . На другой стороне находился абсолютный диктатор, правитель относительно небольшой страны «третьего мира», обладавший благодаря предшествующей войне с Ираном неоправданно большой — хотя и не слишком современной — военной машиной, которую он использовал для совершения опрометчивого акта агрессии…» .

Эту, вторую часть пассажа можно оставить без комментариев, ввиду ее очевидной банальности и стереотипности портрета Хусейна. А вот указание на сверхдержаву как главное действующее лицо всей коллизии исключительно важно. Да, именно война в Заливе — в той форме, которую она приняла и которая стала возможна только вследствие капитуляции СССР, — позволила США сделать первый и важнейший шаг к разворачиванию проекта пирамидальной глобализации, с единственной сверхдержавой на вершине этой пирамиды как генератором и координатором всего процесса.

Одновременно не прошла проверки практикой только что провозглашенная теория Хантингтона, согласно которой грядущие войны должны были пройти по линиям цивилизационных разломов, более или менее совпадающих с линиями конфессиональных размежеваний. Между тем Коалиция объединила как христианские , так и мусульманские страны .

И в каких бы парадоксальных формах ни «отмывался» идеологически факт союза с христианами против мусульман в той же Саудовской Аравии, сам по себе он прекрасно иллюстрировал вторичность конфессиональных различий по отношению к более важным, стратегическим и экономическим, задачам.

Война в Заливе, ставшая первой войной арабов против арабов, показала, что в мире возникает новая доминанта, по отношению к которой и определяются все остальные субдоминанты — или, если угодно, одна определяющая ось, по отношению к которой и будут выстраиваться все остальные силовые линии. И это — превращение США в единственную сверхдержаву.

Генерал Халед может сколько угодно золотить пилюлю, всячески подчеркивая в эпилоге, что США вовсе не собираются играть роль «международного полицейского»; все прекрасно понимали, о чем идет речь. И в самих США вопрос ставился гораздо откровеннее. Так, журнал «Тайм» в номере за 11 марта 1991 года, отметив решающую роль той поддержки, которую СССР «оказал антисаддамовской коалиции», писал далее: «Нужно срочно расшифровать идеи Джорджа Буша в отношении нового мирового порядка. До какой степени Америка готова принять на себя роль мирового полицейского? Более точно, при каких обстоятельствах США и некоторые их союзники могут опять предпринять действия, сравнимые с теми, что были осуществлены в Заливе? Конечно, это не может быть сделано в ответ на любое проявление агрессии где бы то ни было. Но как Вашингтон будет определять и выбирать?»

А 9 апреля, выступая в Вашингтоне с речью о своем видении роли Соединенных Штатов на международной арене в условиях, складывающихся после войны в Заливе, министр обороны США Р. Чейни прямо сказал: «На мой взгляд, совершенно очевидно, что США утверждаются как единственная реальная сверхдержава в мире». Все аналогии из эпохи присутствия в мире двух сверхдержав мгновенно перестали работать, и есть основания думать, что одним из первых это понял сам Хусейн. Первоначально он, как о том свидетельствуют его беседы с Ясиром Арафатом и президентом Йемена, был склонен осмыслять ситуацию в «формате Вьетнама», уповая на хорошо известную слабость американцев в сухопутных сражениях, при непосредственном боевом контакте с противником. Однако, помимо громадной разницы в ландшафтах двух стран , в отказе Саддама от «Вьетнама», видимо, сыграло свою роль понимание принципиально нового качества войны и новых международных условий.

В этих новых условиях сверхдержава получала карт-бланш на свои действия, но, главное, — перестало существовать общественное мнение, столь мощное во время войны во Вьетнаме. Крах СССР означал и распад всей сложившейся идеологии антиимпериалистического сопротивления, направленного против Запада, утрату опор и ориентиров для сил, все еще желающих протестовать. Их было немало, но, перечитывая прессу и различные протестные заявления того времени, нельзя отделаться от впечатления хаоса, вызванного стремительной утратой смыслового центра. Хаоса и бессилия. Возникающий из «холодной войны» монополярный мир предлагал свои правила игры; и по этим, новым, правилам становилось возможно, используя разом военную мощь Запада и механизмы международных санкций, погружать выбранную жертву в недоразвитие, не только уничтожая ее экономический потенциал, но и блокируя пути к его восстановлению, что естественным образом происходило в истории после самых разрушительных войн.

Ни помощи, ни поддержки, ни сочувствия, ни — тем более! — возможности выстроить контркоалицию уже не было. И, думается, осознание этой новой реальности, с которой первым столкнулся Ирак, многое объясняет — например, тот до сих пор загадочный факт, что Хусейн не атаковал муляжную, совершенно фиктивную дивизию Коалиции на саудовской границе. Пластмассовые танки и артиллерия были установлены здесь вокруг казарм, где суетились четыреста солдат, изображая видимость присутствия 16 тысяч морских пехотинцев. То и дело на площадку садилось несколько одних и тех же вертолетов, чтобы добавить правдоподобия. По словам бригадного генерала Тома Дранда, командовавшего операцией, в случае нападения у них не было ни малейшего шанса, — «у нас не было даже ни одной противотанковой ракеты». Однако что бы это изменило в целом?

Возможности были несопоставимы, а соотношение сил описано уже так подробно, что нет необходимости останавливаться на этом лишний раз. Вот только одна характерная деталь: после первой ночи бомбардировок один из журналистов на пресс-конференции офицеров Коалиции в Саудовской Аравии спросил офицера, ведущего брифинг: «Участвовали ли Б-52 в бомбардировках? Офицер ответил утвердительно, вызвав ужас у журналиста: — Но не думаете ли вы, что это несоразмерно? Это как если бы хотели убить комара с помощью молотка. — На что офицер ответил, широко улыбаясь: — Но ведь это исключительно приятно — убить комара» .

Разумеется, этот хорошо информированный офицер сам не верил в мощно нагнетаемый всеми СМИ Коалиции миф о чудовище, у которого уже «на низком старте» стоит химическое и бактериологическое оружие. Никто из лазутчиков Коалиции, засланных накануне решающего дня в расположение иракских войск, не смог подтвердить наличие такового, и ее командование было совершенно уверено в том, что подобная опасность войскам не угрожает. И тем не менее, ужасающий удар был нанесен: 150 ракет «Томагавк» были выпущены в первую же ночь с линкора «Висконсин» и других американских судов, вошедших в Залив, а затем последовали страшные налеты бомбардировщиков Б52 , имевших самую мрачную и дурную славу со времен войны во Вьетнаме. Во Вьетнаме же была опробована тактика «Arclight» , по которой действовали Б52 и здесь, в Ираке. Суть ее состояла в том, что, летя на высоте 35 тысяч футов, экипажи их абсолютно синхронно выпускали бомбы , что вызывало на земле эффект всеуничтожающего огня и создавало полную иллюзию ядерного взрыва — за вычетом радиации.

Генерал Халед приводит такие данные: за первый час войны произошло 200 налетов, за первый день — 900, за первую неделю — 4000. Налеты продолжались с той же интенсивностью, несмотря на то, что в первые же часы была разрушена система ПВО, считавшаяся самой мощной на Ближнем Востоке . Разумеется, генерал Халед прав, когда пишет, что Саддам готовился к длительной сухопутной войне, а не к «самой ужасной воздушной кампании, которую мир когда-либо видел». Но кто вообще мог быть готов к ней — за исключением второй сверхдержавы, которая теперь уходила в небытие? И здесь был жестокий урок на будущее для многих.

«Если уж приходится воевать, то в союзники бери сверхдержаву», — так осмыслил опыт войны в Заливе принц Халед со стороны Саудовской Аравии, которая сделала правильный выбор. Тем же, чей выбор в предшествующую эпоху был иным, теперь надлежало делать выводы. И потеря Россией своих традиционных союзников повсюду в мире, в том числе и на Ближнем Востоке, разве не следствие этих выводов, сделанных в те дни, когда, по словам безвестного автора «Дневника иракского солдата», реальность для жителей Ирака стала похожа на устрашающий галлюцинаторный бред?

Однако иракские системы поражения на малых высотах, неуязвимые для средств радиоэлектронной борьбы, примененных Коалицией, даже в этих условиях, по оценке противника, добились немалых успехов, сбив, в частности, шесть британских «Торнадо». Правда, как система иракские ПВО перестали существовать, а вместе с ней война окончательно утратила то, что единственно отличает ее от бойни, — характер поединка более или менее равных, по степени риска для жизни, противников.

Была ли у Саддама Хусейна возможность адекватного ответа, то есть перехода тоже к бойне? Если верить пропаганде — да, ведь вопрос о химическом оружии муссировался постоянно. Однако и при обстреле Саудовской Аравии, и при обстреле Израиля ракетами «Скад»* оно так и не было применено, и вряд ли только по той причине, что — и это не могло не быть известно всем участникам войны — на применение Ираком химического оружия Израиль готовился ответить применением тактического ядерного оружия.

Но возникает естественный вопрос: если лидеры Коалиции верили в подобную возможность, зачем же они избыточными бомбардировками подводили страну к такому порогу отчаяния? Ответ напрашивается сам собой: разумеется, не верили.

И хотя американским и британским военнослужащим Коалиции делались даже специальные инъекции на случай химической войны, а также выдавались специальные таблетки, генерал Халед, по должности не самый неосведомленный человек в ней, признает: «Насколько я знаю, химическое оружие ни в каких количествах не поступило в иракские войска в районе боевых действий».

Миф же предназначался исключительно для внешнего употребления — как инструмент, призванный этизировать и легализовать новый способ действий единственной отныне сверхдержавы в принципиально новых международных условиях.

Разумеется, риск для Запада был — но риск не применения Ираком оружия всеобщего уничтожения, а риск распада Коалиции, выхода из нее арабских стран в случае вступления в войну Израиля. Этого как огня боялся Запад, и США потратили немало сил и времени на «воспитательную» работу с Израилем еще до начала «Бури в пустыне». 16 января 1991 года Бейкер провел специальную встречу с послом Израиля в США Залманом Шовалом и, сообщив ему о неотвратимости войны, обозначил американские цели. Прежде всего — в первые же часы бомбардировок разрушить весь военный потенциал Ирака, угрожающий еврейскому государству. И действительно, волны бомбардировок обрушились именно на западную часть Ирака, наиболее опасную для Израиля. Тем самым решалась важнейшая для Израиля задача — ликвидация Ирака как региональной державы, бескомпромиссно настроенной на скорейшее разрешение арабо-израильского конфликта. И, думается, сама жестокая мощь ударов, наносимых Коалицией по Ираку, должна была, помимо всего прочего, продемонстрировать Израилю эффективность, с которой защищаются его интересы, и тем самым обеспечить достижение второй цели американцев, обозначенной Бейкером в его беседе с Шовалом: во что бы то ни стало удержать израильтян от втягивания в конфликт.

Соответственно, политически демонстративный характер носили и обстрелы Ираком израильской территории, преследовавшие обратную цель: втянуть Израиль в конфликт и, как следствие, добиться выхода арабских государств из Коалиции, что придало бы войне в Заливе совершенно иной — на сей раз действительно «хантингтоновский» характер. Обратной, то есть ничтожной, была и сила иракских ударов по Израилю. Какое уж там химическое оружие: на фоне того, что происходило в это время в терзаемом непрекращающимися налетами Ираке, — так, легкое касание. И шумиха, поднятая западной и советской прессой именно вокруг обстрелов Израиля, выглядела едва ли не безнравственно, к тому же очевидно преследуя цели этизации усиления террористического давления на Ирак. Она занимала свое место в целостной системе информационного обеспечения войны, которое, с точки зрения поставленных задач, может считаться блестящим. В сущности, таких задач было две: предельная демонизация Саддама Хусейна, преувеличение его военной мощи и, одновременно, тиражирование по каналам СМИ образа сверхэффективной, но «гуманной» мощи Запада, удары которой, в силу технологических достижений, наносятся по точно обозначенным целям и, поражая объекты, не трогают субъектов, то есть людей.

«Война третьего типа», «война кнопок», «война космической эры» и прочее в том же роде — все эти определения появились именно после войны в Заливе и применительно к ней. Но каково было соотношение реальности и пропагандистских клише?

Один из ведущих военных экспертов США скажет позже: «Совершенно необходимо было сделать так, чтобы этот конфликт стал первым, в котором каждый день считали бы не трупы, как это было во Вьетнаме, но лишь самолеты, танки, артиллерийские установки». Разумеется, речь шла прежде всего о том, что американцы должны были видеть не трупы американских солдат, но лишь победоносно наступающую технику — что, в общем, было не так трудно сделать при подавляющем превосходстве в бесконтактных вооружениях и при полностью разрушенных ПВО противника.

Однако не были забыты и те, кого могли заботить также и трупы со стороны этого самого противника, в особенности жертвы среди гражданского населения страны, не совершившей никакого акта агрессии против какой-либо из западных стран Коалиции, хотя именно эти страны обрушивали на нее всю технологическую мощь, монополистами которой являлись. И в дни, когда Россия, ведущая войну с международными террористами, подвергается жестокому остракизму со стороны Запада, а «дело журналиста Бабицкого» становится символом и чуть ли не олицетворением ее извечной тоталитарной сущности, тем более уместно напомнить, как работала пропагандистская машина Коалиции во время войны в Заливе.

Правила поведения для прессы были разработаны лично министром обороны США Ричардом Чейни и начальником Комитета Объединенных штабов Колином Пауэллом, и их без преувеличения можно назвать драконовскими. Каждый текст и каждая отснятая пленка подлежали строжайшей цензуре, а право на информационное освещение операции давалось лишь узкому кругу тщательно отобранных журналистов. Но и они лишь очень редко получали возможность на краткое посещение военных баз и позиций, причем всегда в строжайшем сопровождении. Разумеется, журналисты бурно протестовали против подобных ограничений «гласности», но их протесты оставляли совершенно равнодушными официальных лиц, озабоченных, как позже скажет один из военных, исключительно «сохранением тотального и постоянного контроля над ходом войны».

Именно военные, а не журналисты создавали тот образ «войны будущего века», который журналисты лишь тиражировали по всемирным СМИ. Для создания такой fiction, в духе «Звездных войн», большая часть американских бомбардировщиков была оснащена кинокамерами, и в ходе ежедневных пресс-конференций журналистам непрерывно демонстрировали якобы точнейшие попадания в цель, что должно было укреплять в обществе иллюзию технологического совершенства, несовместимого с массовой гибелью людей, особенно среди гражданского населения.

Зловещим исключением были Б52: кассеты с них вообще не демонстрировались, ибо, как сказал в доверительной беседе с одним из экспертов некий представитель объединенного командования, «эти бомбардировщики метят в людей, а не в сооружения».

По оценке Пентагона, более 100 тысяч иракских солдат было убито и ранено именно вследствие налетов Б52. Эти данные — 100 тысяч погибших привел и Норман Шварцкопф на одной из пресс-конференций по окончании войны в Заливе, однако многие эксперты считают, что погибших со стороны Ирака было гораздо больше, притом большие жертвы были среди гражданского населения. Генерал Галуа говорит даже о полумиллионе человек, и цифры того же порядка называла французская организация «SOS-расизм» еще до формального окончания войны.

Во всяком случае, количество бомб, сброшенных на Ирак, поражает воображение: ведь по данным, которые привел уже в январе 2000 года в иракском еженедельнике «Аз-Завра» руководитель гражданской стороны Ирака генерал Касем аш-Шамри, количество неразорвавшихся бомб и иных взрывных устройств, сброшенных на Багдад и другие города страны, превышает 372 тысячи. Однако же и те, что разорвались, то есть подавляющая часть, метались далеко не с такой компьютерной точностью, как это подавалось на пресс-конференциях в ходе войны. Сегодня картина предстает иной.

На протяжении 43 дней Ирак подвергался бомбардировкам, не имеющим прецедента в истории, но в ходе этих бомбардировок бомбы с лазерным наведением и другие высокотехнологичные средства составили всего лишь 7 % от общего числа бомб, сброшенных на иракские цели, — то есть 6520 тонн из общего количества 88500 тонн. Эти данные Эрик Лоран приводит в своей книге «Секреты Белого дома», ссылаясь на конфиденциальные источники в Пентагоне. Согласно тем же источникам, 81980 тонн «классических», то есть неуправляемых бомб, имели точность попадания примерно в 25 %.

Другие цифры еще более ошеломительны. Тогда как высокоточное оружие поразило цели в 90 % случаев, 70 % обычных бомб, сброшенных на Ирак и Кувейт американскими самолетами, в цель не попали.

Стоит ли удивляться после этого, что специальная комиссия ООН, оценивая состояние Ирака после войны, пришла к выводу: в результате бомбардировок, обстрелов, наземных сражений Ирак находится в состоянии, близком к «апокалипсическому» и отброшен в «доиндустриальную эпоху».

Не следует думать, однако, что такое разрушение потенциала развития страны, ставшей первой — но отнюдь не последней — жертвой карательных акций безнаказанно действующей сверхдержавы, явилось следствием лишь случайных попаданий. Случайно не могли быть разрушены не только все мосты, автомобильные и железнодорожные трассы, но и все электростанции, вследствие чего перестали работать системы водоснабжения и канализации, а страна оказалась под угрозой парализации всей жизнедеятельности.

Здесь скорее можно говорить о новом типе военного воздействия, а именно: об обеспеченной как техническим превосходством, так и полной правовой и нравственной бесконтрольностью возможности манипулировать историческим временем, искусственно моделируя те цивилизационные разрывы, которые существовали между белыми и «туземцами» в эпоху первого колониального раздела мира. Выражение «вбомбить в каменный век» как раз и родилось после войны в Заливе, и это вовсе не метафора.

К 28 февраля, когда в обращении к нации Буш объявил о прекращении войны, стало совершенно ясно, что Коалиция может действительно выполнить подобную угрозу, поставив страну и ее армию в положение едва ли не более беспомощное, нежели туземцы эпохи колониальных завоеваний: те, по крайней мере, оставались в привычной для себя среде обитания. Генерал Халед зафиксировал это, даже будучи союзником сверхдержавы, — так что же говорить о ее жертве? Саудовский принц пишет: «Для военных, вроде меня, этот кризис имел еще один аспект — открыл глаза на произошедшие революционные изменения в области методов ведения современной войны, ярко высветил расширяющуюся пропасть, отделяющую наши возможности от возможностей развитых стран , несмотря на большие усилия с нашей стороны дотянуться до их уровня».

И далее: «С сугубо военной точки зрения самая большая ошибка Саддама состояла в том, что он не учел огромный разрыв между возможностями его армии и изощренными, новейшими видами вооружений, имеющихся в руках сверхдержавы».

Думается, все было сложнее. Разумеется, Саддам понимал эту разницу, но не предполагал, что сверхдержава не только безнаказанно, но даже при поддержке и одобрении как ООН, так и другой, теперь уже бывшей, сверхдержавы применит свою многократно превосходящую мощь против одной из стран «третьего мира». В этом-то, а отнюдь не в «дурном» поведении Саддама Хусейна и заключалась абсолютная новизна ситуации. США жаждали продемонстрировать миру как набранную в 1980-е годы военную мощь , так и волю к господству. А потому, не будь Саддама, нашелся бы какой-нибудь другой повод как для подобной демонстрации, так и, в особенности, для перехода к утверждению того нового мирового порядка, о котором — как о главной цели США — Дж. Буш объявил именно после войны в Заливе.

Национальным суверенитетам, как и самой идее сообщества равнодостойных наций, положенной в основание ООН, всей системе международных норм, выработанных за десятилетия тяжких совместных трудов, приходил конец, и это стало особенно очевидно именно по окончании войны — а скорее, уже в процессе ее окончания, так не похожем на общепринятые процедуры окончания войн. Теперь, при панорамном обзоре всех событий, ясно, что классической процедуры окончания войны * не последовало не только потому, что Буш поддался соблазну формулы «сточасовой войны», по аналогии с «шестидневной войной», — хотя версия эта имеет широкое хождение. Главное, на мой взгляд, заключается в другом: именно сама «аморфность и неопределенность» финала становилась мощным инструментом дальнейшего разрыхления всей системы сложившихся международных норм и сколь угодно длительного, никак не оформленного юридически вмешательства в дела региона, не говоря уже о давлении на побежденную сторону. Этим целям предназначено было служить также сохранение Саддама как предельно демонизированной фигуры, само присутствие которой позволяет произвольно отменять действующее право в отношении граждан целой страны. Позже по этой же болванке будут отливаться образы Радована Караджича, Ратко Младича, не говоря о Слободане Милошевиче.

И вот к этому, похоже, действительно никто не был готов, включая самого Саддама Хусейна. Во всяком случае, об этом свидетельствуют события 15 февраля 1991 года, когда Совет революционного командования в Багдаде сообщил, что Ирак готов выполнить резолюцию Совета Безопасности № 660 и вывести свои войска из Кувейта без всяких предварительных условий. Ирак, однако, попытался увязать свой уход с аналогичным уходом Израиля с оккупированных территорий и потребовал также, чтобы, в случае отказа, на Израиль были наложены такие же санкции, что и на Ирак. И в самом Ираке, где люди высыпали на улицы, да и повсюду в мире это заявление вызвало радость и было воспринято как достаточное основание для прекращения огня.

В самой же увязке не было ничего экстраординарного — во всяком случае, для довоенного периода. Так Саддам пытался ставить вопрос еще осенью 1990 года , и тогда такой подход нашел сочувственный отклик не только у министра иностранных дел Великобритании и президента Франции, но даже, в известной мере, и у самого Буша. Несомненно, важнейшую роль должна была сыграть позиция СССР, и останься линия его поведения прежней, события в Заливе могли бы развиваться иначе. Основания же для жесткой увязки дополнительно дал сам Израиль, когда 8 октября 1990 года израильская полиция в Иерусалиме расстреляла 21 палестинца. В ответ на принятую ООН резолюцию и ее намерение прислать экспертную комиссию для расследования инцидента Ицхак Шамир заявил, что члены комиссии могут посетить Израиль исключительно как туристы. Это переполнило даже чашу терпения Джеймса Бейкера, который сравнил такую реакцию на резолюцию ООН с позицией самого Саддама Хусейна.

Но эмоции одно, а прочные союзнические отношения — другое. Разумеется, с головы Израиля не упал ни один волос, и, более того, для защиты от пресловутых «Скадов» американцы поставили в Израиль перехватные установки «Пэтриот», избежав таким образом главной опасности: втягивания Израиля в войну и, как следствие, выхода арабских государств из Коалиции.

Что до предложения Саддама, то оно было с порога отвергнуто: не помогли и запоздалые, притом весьма робкие попытки СССР поддержать подобную постановку вопроса. Американцы даже не сделали перерыва в бомбардировках, а переходя к наземной операции, вообще не контактировали с ООН, по поводу чего немало сокрушался тогдашний ее генсек Перес де Куэльяр.

К этому времени, по оценке одного из представителей командования Коалиции, «все, что можно было разрушить, было разрушено». А согласно конфиденциальному заявлению одного из сотрудников Роберта Чейни, союзная авиация получила приказ бомбить любого, кто будет передвигаться на танке, БМП или на грузовике. «Единственное спасение для иракских солдат — это все оставить и уходить пешком хоть на север, хоть на юг».

Еще раньше бомбовые удары разрушили до основания иракскую систему СЗ руководства, управления и связи. Иракские войска оказались изолированы друг от друга даже на поле боя, а с разрушением мостов, автомобильных и железных дорог «практически прервалась связь Багдада с фронтом, в результате чего поток поставок снизился до размеров скромного ручейка».

К тому же нависала еще одна угроза: еще в ходе встречи Джеймса Бейкера с Тариком Азизом в Женеве 9 января госсекретарь США дал понять, что, в случае применения Ираком химического оружия, США «пойдут на все». Что могло означать это «все» после уже учиненного разгрома, оставалось только догадываться. А поскольку было ясно, что хотя и сами США прекрасно понимают мифический характер химической угрозы, им не составит труда объявить о ее реализации Ираком, были все основания предполагать, каким может оказаться ответ Коалиции на упорство иракских войск в наземной, то есть грозящей ей наибольшими человеческими потерями, операции. Думается, именно это, именно понимание безнадежности сопротивления объясняет легкость, с какой были разбиты две лучшие дивизии Республиканской гвардии Ирака — «Медина» и «Хамураппи». 26 февраля радио Багдада передало войскам приказ командования вернуться на позиции, которые они занимали до 1 августа 1990 года, то есть до вторжения в Кувейт, детонировавшего всю цепь событий. Формально война был закончена.

* * *

Теперь предстояло разворачиваться ее последствиям, иные из которых спустя годы затронут стратегические интересы России куда серьезнее, нежели это представлялось в угаре иллюзий перестроечных лет. Разумеется, широкое общественное мнение быстрее и легче всего схватывает проблемы ущерба, нанесенного экономическим интересам России, и он, в результате введения санкций против Ирака, оказался весьма чувствительным. Долг Ирака бывшему СССР, вследствие санкций оказавшийся замороженным, превышает 6 млрд долларов; кроме того, как сообщил председатель правления ОАО «Центральная топливная компания» Юрий Шафраник, около 10 млрд долларов составлял ежегодный двусторонний товарооборот, до 70 % нефтегазового оборудования, которое использовалось в Ираке, было советского производства .

По данным ЦТК, с которыми согласен и МИД, прямые убытки России за период 1990–2000 годов составили около 30 млрд долларов, причем это только без учета потерянных рабочих мест и смежных производств. Кроме того, Россия потеряла возможность контролировать добычу около 20 млн тонн нефти , от цен на которую так зависит ее экономика. В настоящее же время нарастает тенденция вообще к выдавливанию российских компаний из Ирака, чему последний, по ряду признаков, не склонен противодействовать, убедившись, что ориентация на нынешнюю Россию, с ее собственной зависимостью от Запада, не поможет ему избавиться от бремени санкций. И здесь перед нами дальнейшее развитие того, быть может, главного последствия войны в Заливе, которое обозначилось сразу же и выпукло: стало ясно, что СССР утратил значение равновеликого США полюса силы, лишился своего авторитета в арабском мире — как и в «третьем мире» вообще. А это, в контексте быстро развивающегося процесса глобализации, подъема мусульманской пассионарности и нарастания взрывных противоречий между Севером и Югом, ставит Россию перед перспективой утраты своих способов влияния на весь этот комплекс проблем XXI века.

Последствия ощутятся в Чечне, как в Чечне же скажется и другое, на чем особенно настаивают некоторые арабские политологи. Скажется активизация экстремистских фундаменталистских течений в арабском мире и усиление их роли в политической жизни региона.

Наконец, война в Заливе сформировала на Ближнем Востоке политический смерч, который стремительно начал затягивать в себя, придавая им новый вид и новую конфигурацию, не только традиционные для этого региона конфликты, но и процессы, развивающиеся на близлежащих территориях слабеющего и рассыпающегося СССР. Как справедливо отметил профессор Л. Медведко, само «арабо-израильское направление стало лишь одним из компонентов узлового ближневосточного конфликта, затягивающего в свою зону и курдскую, и кавказские проблемы» .

О таком затягивании говорит, кстати, и само уже входящее в оборот понятие Большой Средний Восток. Оно по-своему столь же выразительно, как и превращение бывшей Восточной Европы в Центральную , и говорит о масштабах начавшихся с исчезновением СССР геополитических сдвигов. Большой Средний Восток включает в себя Закавказье, Каспийский регион и западную часть Центральной Азии, что возвращает ситуацию к началу XX века, когда прорабатывались проекты железнодорожной связи Европы с Багдадом и ослабления позиции России в Закавказье, в частности в Армении.

Заново задача была сформулирована Строубом Тэлботтом, который, выступая в бостонском совете мировых проблем, заявил о намерении США дотянуть НАТО до «шелкового пути». Если эту экспансию осуществить грамотно, подчеркнул он, то это «позволит проложить дорогу через всю Европу вплоть до Армении и Азербайджана на Кавказе, до Казахстана и Киргизии в Средней Азии, то есть до границ Китая. Услышав об этих дальних экзотических странах на том конце «шелкового пути», меня могут спросить, где же географические пределы расширения НАТО? На это я отвечаю: давайте не спешить с обозначением пределов, давайте держать открытыми двери НАТО».

В контексте Большого Среднего Востока подобная связка вовсе не принадлежит к миру фантастики, а хронологически первые тектонические толчки на Кавказе восходят к той же эпохе, что и война в Заливе, даже чуть-чуть опережая ее. Турбулентность по всей южно-европейской дуге страны, которая пока еще называется СССР, стремительно возрастала.

Разлом

В марте 1989 года, когда я ехала из Шуши в Лачин, один из моих военных спутников невесело пошутил: «Знаете, как ребята уже называют эти места? Наш Нагорный Афганистан!»

Шуша и Степанакерт к этому времени уже «разменялись» беженцами, то есть произошел сгон, соответственно, армян из Шуши и азербайджанцев из Степанакерта. Рейсовые автобусы больше не ходили, да и такси отказывались ехать: машины с «вражескими» номерами забрасывали камнями.

Разделяющие два города десять с небольшим километров — в мирной жизни ничто — на глазах обретали характер архаического дальнего пути, исполненного опасностей и угроз. Санаторий в Шуше обезлюдел, пустынно было у целебного источника: на теле Союза возникали очаги гангрены, которая через два с половиной года убьет его. Она не щадила и семейные очаги. Не забыть мне молодую женщину-армянку в общежитии для беженцев, которая, мерно ударяя себя по голове, повторяла: «Как я могла выйти за этого человека?» К ней жались двое сыновей, дети азербайджанца. Семья рухнула, но как заменить в жилах детей вражескую кровь? Веяло от этой сцены какой-то древней жутью, словно из времен Медеи. Как и от пожилого почтальона, который сказал мне, что почти ослеп после сгона — нет, его не били, просто «сердце зашлось».

Как происходят подобные сгоны, я уже знала: видела это осенью 1988 года в Баку, когда сюда хлынула масса беженцев-азербайджанцев, согнанных армянами из нескольких районов республики.

Такие же душераздирающие сцены: молодая азербайджанка с крошечной девочкой на руках, мальчик цепляется за подол. Шли трое суток через заснеженный перевал. Старый учитель, у которого, кроме общего для всех ошеломления случившимся, еще какое-то особое выражение горечи на лице ведь он-то говорил детям о неких основах жизни, которые в мгновение ока рухнули у них на глазах. Крестьяне-азербайджанцы из сел Лермонтово и Фиолетово, где их соседями были русские молокане, от которых они переняли и староверские окладистые бороды, и даже склад речи. Лица, лица — людей, неведомо за что и кем гонимых на заклание. Начиналось великое жертвоприношение на погребальный костер Союза.

А на бакинском вокзале в это время на скамьях и на полу теснились армяне, жаждущие покинуть азербайджанскую столицу, где уже дохнул ветер предпогромья — предвестник кровавых событий января 1990 года. И уже был Сумгаит.

28 февраля 1988 года погромная толпа, имея на руках заранее составленные списки с адресами армян, учинила в этом городе неслыханное за все советское время зверство. Жертвами, причем погибшими в страшных мучениях, стали по меньшей мере 53 человека. А когда новый погромный шквал, в декабре 1988 года лишь краем задев Баку, обрушился на Кировобад и другие населенные пункты, стало ясно, что Сумгаит был не единичным инцидентом, пусть страшным и кровавым, но звеном в целой цепи сходных событий, кардинально меняющих все условия жизни сотен тысяч людей и отменяющих самые элементарные гарантии их безопасности — и что центральная власть не может оборвать эту цепь насилия.

Почему? Сегодня, в общем, не составляет большого труда ответить на этот вопрос: повсюду в СССР к власти шла капитализирующаяся номенклатура в союзе с криминально-теневым подпольем. В национальных республиках ее становление неизбежно обретало форму этнократии, и кровь первых жертв погромов была частью той цены, которую страна начинала платить за столь желанный ей капиталистический поворот. «Мафия — это вооруженная буржуазия», — услышала я от одной политэмигрантки-колумбийки во время своего пребывания на Кубе; и теперь сходный сценарий начинал разворачиваться на Кавказе. С той только разницей, что советская специфика неизбежно предполагала особо высокую роль участия спецслужб в этом процессе.

Тогда-то, в Баку и Сумгаите, я впервые и достаточно близко — как говорится, в «полевых условиях» — познакомилась и с технологией сгонов , и с организацией погромов, которые потом, летом 1989 года, увидела в Ферганской долине. И уже тогда, на основании этого страшного опыта, опираясь на почасовую хронику событий и свидетельства многочисленных жертв и очевидцев, я сделала до сих пор остающийся для меня никем не опровергнутым вывод: массовый погром, с большой кровью и леденящими душу сценами насилия , всегда не спонтанен, а организован. За ним всегда кроются достаточно мощные политические силы, использующие его как эффективный способ приведения в действие оружия особого рода — оружия межэтнических конфликтов. В таких масштабах и на таком обширном пространстве, как в распадающемся Советском Союзе оно, похоже, не задействовалось еще нигде — кроме, примерно в то же время, в Югославии.

Известной аналогией могут быть разве что события 1947 года в Индии, однако различия и социально-политического, и культурного контекста делают ее весьма приблизительной. Особенно несопоставимы начальные стадии: ведь так называемые «межнациональные конфликты» в СССР развернулись в достаточно стабильном, упорядоченном обществе и в условиях вполне приличного достатка, а также — что немаловажно — достаточно высокого уровня образованности подавляющей части населения. Чтобы из той тяжеловесной статики, которая отличала эпоху пресловутого «застоя», мгновенно перейти к острой динамике, следовало применить весьма сильнодействующие средства, и они были найдены.

Это, в первую очередь, широкое и сознательное привлечение к проведению погромных акций уголовников — причем из разряда тех, кого именуют «отморозками»; в их задачи входит пустить первую кровь, причем способами, которые должны заставить массы людей оцепенеть от ужаса. Так было в Сумгаите, Фергане, Оше, а позже, во время грузино-абхазской войны, Шеварднадзе, по сути, узаконит использование уголовников в качестве ударной силы государства.

Широко применяются наркотики — для формирования возбужденных погромных толп и для привлечения в них молодежи, почти подростков .

Повсеместно эти толпы вооружались загодя изготовленными орудиями насилия , и эти массовые заказы кем-то же оплачивались! В немалой мере финансирование погромов происходило из теневых источников, и эти же теневые структуры присваивали немалые ресурсы вследствие операций сгона, при которых изгоняемым предлагали оформлять фальшивые документы о продаже ими имущества; позже это имущество просто экспроприировали. По советским масштабам то были весьма немалые деньги ; из этого-то грязного и кровавого источника финансировались не только погромы, но и, есть основания полагать, оплачивались труды идеологов и тех, кто давал информационное прикрытие, поднимая крик о каждой жертве милиции среди погромщиков. И в то время как последние делали свою работу, националистическая интеллигенция не менее усердно трудилась на своем поприще, выковывая новые исторические мифы о чьих-то первородных правах и вырабатывая лозунги, которыми можно было бы привлечь широкие слои населения, совершенно непричастные к погромам, но, напротив, движимые самыми благородными чувствами: патриотизмом, оскорбленностью за извращение национальной истории и негодованием по поводу насилий, учиненных над соплеменниками.

Между тем страдания беженцев и жертв погромов, и без того тяжкие, а зачастую ужасные, становятся предметом специфической пропагандистской разработки: фабрикуются соответствующие видеокассеты, распускаются, нередко специально сочиненные, жуткие слухи — например, о ведрах с отрезанными детскими ушками или отрубленными ручками, которые я сама слышала и в Ферганской долине, и на Кавказе . И вот на этом этапе уже можно говорить о разогреве ситуации до стадии межэтнического конфликта, с реальной перспективой перерастания его в вооруженный, то есть в войну.

Дальнейшее его протекание, затихнет ли он или все-таки разовьется в войну, зависит от множества условий, из которых главное — это общая геополитическая ситуация конфликтного региона и, особенно, сила государства, наличие у него воли погасить конфликт в самом зародыше. Разумеется, в обезволенном, распадающемся государстве конфликт неизбежно разрастается даже без внешнего подталкивания; в случае же наличия такового — а именно так обстояло дело в гибнущем Союзе — его амплитуда увеличивается еще больше, а сам он становится дополнительным фактором дестабилизации ситуации во всей стране в целом. На определенном этапе в него, в той или иной форме, уже открыто втягиваются внешние силы, происходит его интернационализация, и он, в конечном счете, как один из элементов входит в общий процесс реструктуризации огромного пространства в нашем случае Срединной Евразии.

Именно такова динамика армяно-азербайджанского конфликта, в котором ярко и масштабно обозначились все описанные стадии и который стал первым в цепи аналогичных, переходящих в войны конфликтов на территории СССР, создал прецедент, а в немалой мере послужил и детонатором общего взрыва. При этом, если пальма первенства в использовании акций уголовного террора для решения этнотерриториальных проблем принадлежит Азербайджану , то Армения зато была застрельщицей процесса превращения остро развивающегося конфликта в инструмент прямой атаки на Союз как таковой и его демонтажа.

Этот тезис, несомненно, требует комментария, ибо за 12 миновавших с тех пор лет подросло поколение тогдашних детей; а для этого поколения и Сумгаит, и все последовавшее за ним — «преданья старины глубокой», к тому же преданья о событиях, случившихся в совсем другой, не их стране. Уловить связь между теми, совсем недавними и такими далекими событиями и «железным кольцом вокруг шеи России» для этого поколения мудрено; и уж тем более невозможно представить, какой острой травмой для общественного, еще инерционно державного сознания стал тот факт, что первый толчок к разрушению державы пришел из Армении. Ведь ее привыкли считать традиционно русоцентричной, и это, в целом, соответствовало основной исторической тенденции, однако не отражало всей сложности вопроса.

Но именно другую его сторону проницательно исследовал молодой русский философ Владимир Эрн. Именно он, почти одновременно с Сергеем Сазоновым, министром иностранных дел Российской Империи, в 1916 году представившим Совету министров Докладную записку по армянскому вопросу, которая исходила из концепции ничем не омраченного русско-армянского союза, отобразил иной аспект проблемы в своем — к сожалению, забытом и с должным вниманием не прочитанном — очерке «Автономная Армения» .

Рассматривая вынашивавшийся частью армянской интеллигенции проект не включения турецкой Армении в состав Российской Империи , а предоставления ей особого автономного статуса, Эрн пришел к выводу, что этот довольно коварный замысел выражал затаенное желание части армянской интеллигенции увеличить свою независимость от России, не теряя, однако, возможности в случае необходимости защититься ее силой. При этом весьма мало задумывались о том, сколь разрушительными для самой русской спасительной силы могут оказаться подобные игры, и руководствовались отнюдь не интересами жертв жестокого геноцида.

«Конечно, не этим несчастным нужна «автономия», — писал Эрн. — Если их перестанут грабить, насиловать, жечь и уничтожать в самом буквальном, физическом смысле слова, — то это предел их желания. «Автономия» нужна для тех, кто не довольствуется сравнительно очень широкими правами, которыми пользуются русские армяне. Армяне имеют в России: безусловную свободу вероисповедания, совершенную церковную автономию, преподавание в школах на своем родном языке и полное политическое равенство с коренным русским населением. Приверженцы «автономии» не довольствуются и этим. В таком случае они хотят больше прав, чем те, коими пользуется в русском государстве само русское население».

Именно такая тенденция заявила о себе в карабахском движении, когда реальная, но частная проблема в ряду многих, с которыми сталкивалось огромное многонациональное государство, стала поводом и предлогом для раскачивания антиимперских и антирусских настроений. Именно карабахское движение дало толчок формированию национальных Народных фронтов, для которых — в период, когда они еще рассматривали вариант сохранения, в той или иной форме, Союза, — стало характерным требование бульших прав для титульной нации, нежели те, которыми пользовались все остальные, и прежде всего русские, сразу ставшие олицетворением «имперского зла». Ничто не могло быть более разрушительным для целого. Как писал Эрн, «стремление к такому плюсу, которым не обладает все население Империи, является по замыслу своему антигосударственным и сепаратистским… Рост и развитие новых государственных форм должны быть делом всероссийским и общероссийским, проходить через коренное население России к окраинам, а не наоборот».

К сожалению, тогдашнее руководство СССР не только ничего не делало, чтобы воспрепятствовать деятельности грубо этнократичных и, стало быть, по определению антидемократичных Народных фронтов, но, напротив, поощряло ее причем не только на авансцене, но и за кулисами. Сегодня материалы, свидетельствующие о связях «героев» борьбы за национальную независимость с госбезопасностью, пестовавшей их в своих многозначных целях, появились в открытой печати; они никем не опровергнуты, но в обществе вызвали отклик небольшой — процесс уже состоялся, и сегодня мы имеет дело с его результатами. И на пути к этим результатам огромное место принадлежало Законам о языках, триумфально принятым в 1989 году практически во всех союзных республиках и утверждавшим исключительные права языков «титульных наций». Так закладывались мины будущих конфликтов.

В Армении же чистота эксперимента усугублялась тем, что в этой, самой мононациональной из всех республик бывшего СССР, не было, соответственно, и почвы для реальных противоречий между русскоязычными и, если можно так выразиться, «титульноязычными» , и гонения на русский язык осуществлялись, так сказать, из принципа. Газета «Голос Армении», характеризуя ситуацию, писала 29 марта 1991 года: «…«Гоненье на язык», — так, перефразируя слова Грибоедова, можно, очевидно, определить отношение к русскому языку, сложившееся в последнее время в нашей республике… Все чаще раздаются возмущенные голоса иных депутатов: зачем у нас столько памятников русским писателям?»

И в другом месте: «…Мерилом патриотических чувств становится степень неприятия всего русского: то есть чем больше я ненавижу русский язык, русские книги, русские передачи, русские газеты и т. д., тем больший я патриот» .

Была ликвидирована русская редакция в ведущем государственном издательстве республики, да и первый политически окрашенный акт вандализма в отношении памятника Пушкину был совершен в Армении; почти одновременно был снесен памятник Чехову.

А по обретении независимости нигде, даже в Прибалтике, русские школы не закрывались столь массово и безусловно, как в Армении .

В эту общую тенденцию оказался вписан и Карабахский конфликт; а беженцы, счет которым уже шел на сотни тысяч, жертвы погромов, которых были уже сотни, позволяли относить их также на счет «империи», Москвы, России, обманувшей армян, бросившей их на растерзание «туркам» и т. д. и т. п.

Между тем реальному турецкому фактору еще только предстояло вступить в игру, однако позже и притом в форме далеко не столь примитивной, как это живописали идеологи карабахского движения, бередившие больную память о геноциде 1915 года и одновременно усиленно разрыхлявшие СССР . И как бы ни показался неприятен такой вывод иным из моих армянских друзей, исследовательская объективность заставляет констатировать: в тот период Армения и НКАО, оседлав перестроечную риторику, сознательно выбрали вектор разрушения своих связей с Союзом, видя себя в будущем фаворитами Запада.

Ни Армения, ни НКАО не участвовали в референдуме 17 марта 1991 года по вопросу о сохранении Союза. Впрочем, уже 20 сентября 1990 года Левон Тер-Петросян обратился к Ельцину с требованием о выводе союзных войск из НКАО, мотивируя это тем, что Советская армия используется здесь Союзным центром и Азербайджаном в качестве репрессивного органа. Само это пренебрежение Союзом, выразившееся в выборе адресата , говорило о многом. А словечко «оккупанты», обращенное к советским солдатам и офицерам, я сама слышала из уст карабахских детей. Разумеется, оно было вложено взрослыми, и эти взрослые в вопросе требований о выводе союзных войск опережали даже Прибалтику. Этого, кстати, и не скрывают тогдашние лидеры армянского общественного мнения. Так, поэтесса Сильва Капутикян уже в 1995 году напомнила — без сожалений и даже, похоже, с гордостью, — что в Армении лидеры «призывали к выходу из Союза чуть ли не первыми из всех других республик» .

И, надо заметить, в общей враждебности к СССР и Советской армии лидеры АОДа и азербайджанского Народного фронта сходились настолько, что армянская печать соглашалась даже микшировать факты, касающиеся погромов армянских сел, таким образом, чтобы единственным виновником их представал «общий враг», то есть Союз.

Так, 8 мая 1991 года «Республика Армения» опубликовала интервью с лидером азербайджанского движения «Мусават» Ниязи Ибрагимовым, весьма выразительно подтверждающее это сходство позиций. Ибрагимов, в целом, согласился с данной Левоном Тер-Петросяном квалификацией событий в селах Геташен и Мартунашен как «государственного терроризма» не более, не менее. Что же до прямых насилий именно азербайджанцев над армянами, то их с общего согласия тоже отнесли на счет «империи», — в лице азербайджанского президента Аяза Муталибова, свержения которого добивался Народный фронт.

Свой голос подал и «третий участник» — московский КРИК , тогда же выступивший с заявлением, в котором говорилось, в частности: «Ответственность за новое чудовищное преступление против армянского народа несет государственное руководство СССР», будто бы предпринявшее эти действия с целью насильственного удержания Армении в составе СССР.

«Хор» был услышан, и войска выведены, что стало прологом уже к настоящей войне в Нагорном Карабахе. Но прежде, нежели перейти к ней самой, следует хотя бы вкратце напомнить предысторию вопроса, суть рокового «спора о Карабахе».

* * *

Разумеется, нет смысла уходить в дебри казуистики и тонуть в океане аргументов, посредством которых каждая из сторон стремилась доказать свое «исконное» право на него. Однако, в общем, можно считать доказанным древнеармянское принадлежание Карабаха еще, по крайней мере, с V века н. э.; об этом пишут не только армянские историки, но и С.М. Соловьев в «Истории России с древнейших времен». Вместе с тем исторически достоверно и то, что активное заселение территории тюрками также шло уже, по крайней мере, с XII века. Но для понимания существа вопроса в интересующем нас контексте последних войн ХХ века как инструментов самого масштабного за последние 300 лет реструктурирования Хартленда гораздо важнее другое. А именно: то, что еще в 387 году Великая Армения, утратив самостоятельность, частично была поделена на сферы влияния между Византией и Сасанидской Персией, причем Арцах оказался в сфере Персии, а затем, с IX века, перешел под арабское владычество.

Иными словами, здесь на протяжении почти целого тысячелетия проходил стыковочный шов крупных империй , что программировало его общую нестабильность и статусную неопределенность. Равно как и неустойчивость ориентации, естественную при такой зависимости от мощных протагонистов истории. Эта специфика задала, если можно так выразиться, алгоритм всех последующих событий.

Период довольно высокой, более чем вековой стабильности наступил здесь после 1813 года, когда близ села Гюлистан был подписан Гюлистанский мирный договор между Россией и Персией, по которому Арцах , равно как и ряд других территорий Закавказья, «на веки вечные» перешел от Персии к России. Стоит напомнить, однако, что внутреннее противоречие не ушло, но лишь «притонуло» на время: ведь и в состав Российской Империи арцахские княжества, управляемые армянскими меликами, вошли, будучи объединенными в Карабахское ханство, да и само имя, под которым Россия приняла и знала эту территорию, было тюркским.

После распада Российской Империи и возникновения, в 1918 году, никогда ранее не существовавшего государства Азербайджан споры возобновились с новой силой. Тогда же Армения согласилась признать спорный статус Нагорного Карабаха и передать территориальный спор на решение международного сообщества — с учетом, однако, права народа Нагорного Карабаха на самоопределение. Каковое и было признано Азербайджаном в 1920 году; но уже 5 июля 1921 года решением Кавказского бюро ЦК  (Кавбюро ЦК РКПб) Нагорный Карабах был включен в состав новообразованной Азербайджанской ССР «на правах широкой автономии со столицей в Шуше». Оно-то и станет позже отправной точкой разрушительных для СССР событий конца ХХ века.

В 1923 году на части территории края была образована АОНК , при этом за пределами автономии остался ряд карабахских районов с преимущественно армянским населением и значительные территории, включенные в состав Ханларского, Физулинского, Агдамского, Дашкесанского, Кедабегского, Бардинского, Джебраильского, Кубатлинского районов Азербайджана. Именно здесь развернутся наиболее активные боевые действия.

Разумеется, в приглушенном виде межэтнические противоречия существовали здесь на протяжении всего советского времени. Однако они не достигали уровня взрыва, покуда сильным было само союзное государство, самой своей безусловностью гасившее не только эти противоречия, но, еще более, интриги тех, кто — как внутри страны, так и за ее пределами — хотел бы использовать заложенную здесь историей взрывчатку в своих целях.

Но стоило ему зашататься, как «шов» разошелся и лава вырвалась наружу. И, разумеется, совсем не безучастными — и непричастными — остались к этому внешние силы, тотчас же усмотревшие здесь возможность дальнейшего разогрева ситуации и подрыва геополитического соперника. Об этом неопровержимо свидетельствует та горячая поддержка, которую лидеры ведущих стран Запада, равно как и пресса, на первых порах оказывали карабахскому движению, при этом даже не чураясь антиисламских выпадов. Что, конечно, особенно впечатляет на фоне резко выраженной происламской позиции, позже занятой теми же странами и теми же изданиями по отношению к событиям в Боснии, Косове и Чечне, и лишний раз говорит о том, сколь откровенно конъюнктурными соображениями руководствуется Запад в своих кампаниях по «защите прав человека».

Так, американский «Тайм» писал 23 октября 1989 года в связи с событиями в Нагорном Карабахе и вокруг него: «Одна сторона справедливо требует вернуть то, что по праву принадлежит ей, а другая, просто сопротивляясь, возводит горы лжи, ничем не брезгует, вплоть до политического преступления — блокады*. Но, как ни странно, судья до сих пор благосклонен к боксеру, сидящему в зеленом углу с символом полумесяца».

Джордж Буш уже тогда позволил себе беспрецедентное вмешательство во внутренние дела СССР, резко отозвавшись о состоявшемся 18 июля 1988 года рассмотрении Президиумом Верховного Совета СССР решения областного Совета НКАО от 20 февраля 1988, согласно которому область выходила из состава Азербайджана и переподчинялась Армении. Президиум Верховного Совета СССР отменил решение областного Совета НКАО, и Буш заявил по этому поводу: «Дешевый фарс… в СССР нет и не может быть народовластия», присовокупив к этому еще и свои суждения о «присущем коммунизму цинизме».

В 1988–1990 годы ряд парламентов, в том числе Конгресс США и Европарламент, потребовал от союзного руководства «такого решения карабахского вопроса, которое учитывало бы волеизъявление населения края» . А в 1989 году в ФРГ вышла книга Тесы Хофман под совсем уж откровенным названием «Танки против перестройки», столь же грубо и конъюнктурно трактовавшая одну из самых сложных и запутанных проблем региона. Все это указывало на очевидную вписанность провинциального, на первый взгляд, конфликта в «макроформат», в сценарий приближающегося финала «холодной войны» и событий в Восточной Европе — что, впрочем, вовсе и не скрывалось армянской стороной.

Так, Шаген Мкртчян, автор книги «Арцах» , прямо проводит параллели: «Великий гуманист Сахаров также побывал в Карабахе и его столице. Он не сделал различия между Чехословакией 1968 года и Карабахом 1988 года — между Берлинской стеной и Лачинской дорогой, между правом на самоопределение Прибалтики и Арцаха» .

Разумеется, у столь тождественных концепций должны были существовать и тождественные «спонсоры»; и в том, что касается высшего советского руководства, то армянская сторона позже сама назвала одного из них: А.Н.Яковлев. Выпасавший самое радикальное, каунасское, крыло литовского «Саюдиса», что известно со слов первого министра охраны края Литвы г-на Буткявичуса, он не оставил своим вниманием и Карабах. «Голос Армении» писал 18 мая 1993 года, когда московские опекуны уже бросили Карабах на произвол судьбы, ибо «мавр сделал свое дело»: «…Для нас полезно вспомнить, что именно Александр Яковлев и его окружение сыграли большую роль в стимулировании карабахского процесса , и они же потом, когда уже произошли Сумгаит, Кировобад и Баку, резко переменили позицию и выступили против законного требования армян, подтвержденного результатами карабахского референдума».

Они, как и Маргарет Тэтчер, выступали за целостность Азербайджана прекрасно понимая, что теперь подобное решение вопроса в форме возвращения к status quo уже невозможно, и, стало быть, преднамеренно толкая регион к настоящей войне. Ибо уже пролилась кровь, и немалая, забыть погромы в Сумгаите и Баку было невозможно; не могли, в раскаленной атмосфере, вернуться на прежние места своего проживания и сотни тысяч беженцев — ни армяне, ни азербайджанцы. Предлагать в этих условиях детсадовское «замирение» значило лишь сознательно бередить открытые раны. И «процесс пошел», развиваясь из стадии каких-то почти первобытных столкновений толп людей, вооруженных примитивными орудиями крестьянского хозяйства, а в лучшем случае охотничьими ружьями , до перестрелок из автоматического оружия. А там дело дошло и до тяжелых вооружений — распад СССР предоставил в распоряжение союзных республик, ставших независимыми государствами, целые арсеналы; и это уже была настоящая война, в ходе которой на поле боя на основе начальных примитивных групп самообороны родилась карабахская армия, по мнению ряда экспертов, самая боеспособная в регионе.

Формирование ее началось параллельно с операцией «Кольцо», с апреля по август 1991 года проводившейся силами МВД и МО СССР. Операция эта — одна из самых мрачных страниц в истории конфликта, многие ее эпизоды остаются неясными до сих пор, однако в целом она имела антиармянский характер, явив собою грубую попытку решить вопрос простейшим образом — посредством депортации армянского населения из ряда «острых» районов: Ханларского, Шаумянского, Шушинского и Гадрутского. Было изгнано население 24 сел , общее число беженцев превысило 100 тысяч, а особо грубой зачистке в апреле-мае 1991 года подверглись армянские села Геташен и Мартунашен , что вызвало ожесточение против России уже среди армянского крестьянства — впервые в истории.

Однако было бы ошибкой рисовать армянскую сторону исключительно в ангельски страдательном образе, да этого и не бывает в межэтнических конфликтах. Со слов людей, служивших в это время в Карабахе и хорошо знакомых с ходом операции «Кольцо», картина предстает еще более мрачной и отталкивающей, нежели была бы она в случае пусть односторонней и ошибочной, но все же честной и принципиальной поддержки СА одного из участников конфликта. В действительности же иные офицеры, и таких было немало, соглашались — за плату, разумеется, — сдавать военную технику в «аренду» и армянам, и азербайджанцам; так что, случалось, один и тот же взвод в один и тот же день стрелял и по армянским, и по азербайджанским селам. Увы, в распадающемся государстве неизбежно распадается и армия, а дни жизни СССР были сочтены.

Но не только проявления низости и корысти отметили закат великой армии великой страны. Были те, кто самоотверженно — «душу свою за други своя» становился меж враждующих сторон, свято веруя, что защищает Советский Союз, уже приговоренный за их спиной к смерти соучастниками небывалого в истории сговора. Так погиб один из последних настоящих героев Советского Союза полтавчанин Олег Бабак, лейтенант 21 бригады особого назначения МВД РФ , которая с июня 1989 года по июль 1991 года выполняла боевые задачи в Баку, Нагорном Карабахе, в районе армяно-азербайджанской границы. 7 апреля 1991 года, в Светлое Воскресение, лейтенант Бабак, начальник заставы в крохотном горном селе Юхары Джибикли на границе Азербайджана и Армении, погиб в бою на участке дороги Горис-Кафан — по всем признакам, от пули армянских боевиков-федаинов. Русская армия уже не была неприкосновенной и для них.

На этом фоне группы самообороны, возникшие в Карабахе еще осенью 1988 года , начали сливаться во взводы и роты, и уже в конце 1991 — начале 1992 года в Карабахе их было образовано около 10, и они объединили более тысячи добровольцев. Так Карабах — первым среди всех так называемых «самопровозглашенных государств» — сделал шаг к формированию регулярной армии, создав прецедент, которому вскоре последовали и Приднестровье, и Абхазия. Опираясь пусть на маленькую, но уже организованную военную силу, руководство Нагорного Карабаха сделало важнейший после 20 февраля 1988 года политический шаг: 2 сентября 1991 года в Степанакерте состоялось совместное заседание Нагорно-Карабахского и Шаумянского районных советов. Оно-то и приняло постановление, в соответствии с первым пунктом которого была провозглашена Нагорно-Карабахская республика. В ее состав вошли территории НКАО и Шаумянского района.

Азербайджан, разумеется, воспринял это как вызов, и 25 сентября того же года Степанакерт впервые был обстрелян из Шуши ракетной установкой типа «Алазань», что в дальнейшем обрело систематический характер. При этом город подвергался ракетному обстрелу с четырех сторон, хотя в нем еще размещался личный состав 336 мотострелкового полка, и армянская сторона до сих пор укоряет «русских» за невмешательство. Однако Советская армия после распада Союза была уже окончательно обездвижена. Апеллировать теперь следовало к России, но Нагорный Карабах, где референдум по вопросу о государственной независимости состоялся 10 декабря 1991 года, сразу после Беловежья, в отличие от других «непризнанных» , ни разу за все время не подтвердил формально желания следовать Гюлистанскому договору, то есть остаться в составе России, и было бы странно, в атмосфере разогретой «антиимперскости», России самой настаивать на этом.

Кроме того, напомню, что Левон Тер-Петросян потребовал вывода советских вооруженных сил еще в марте 1990 года, и потому довольно странные впечатления производят сетования Сенора Асратяна по поводу вывода, 10 марта 1992 года, 336-го полка: «Тем самым с повестки дня был снят вопрос защиты народа, проживающего на южных рубежах некогда «единой родины»… Все было брошено на произвол судьбы. Оставалась только надежда на собственные силы».

Для укрепления этих сил карабахцы не останавливались даже перед такими акциями, как разоружение выводимых советских частей. Так, в декабре 1991 года при выводе Саратовского полка МВД они заполучили около 1000 автоматов, пулеметов; при выводе 336-го полка им досталось примерно треть вооружений, в том числе около 30–40 единиц БМП .

Если это действительно имело место , то вряд ли можно сомневаться, что подобное было возможно лишь при достаточно вялом сопротивлении «разоружаемых». И такова была та единственная форма, в которой армия переставшего существовать государства еще могла оказать поддержку «народу, проживающему на южных рубежах».

Отныне ему предстояло выстаивать самостоятельно — и это в условиях, когда Азербайджан располагал теперь и авиацией , и частью Каспийской флотилии . Разумеется, Карабах в какой-то мере опирался на поддержку Армении . По многим признакам, была поддержка и более серьезная. И хотя Армения отрицает участие своих вооруженных сил в войне НКР с Азербайджаном, многим западным обозревателям это кажется совершенно невероятным — с учетом того факта, что на стороне армяно-карабахских войск в наступлении участвовало немалое количество тяжелой техники, в том числе танки Т-72, штурмовые вертолеты МИ-24.

Правда, карабахцы, участники военных действий, уверяли меня, что первые танки и первые «Грады» появились у них как трофеи и лишь в ходе боев за Шушу. И это сходно с тем, что происходило и в других «непризнанных», начинавших войну со стрелковым оружием, — в Абхазии и Приднестровье. Но, во всяком случае, Армения поставила вертолеты МИ-24 и снабдила карабахские войска своими инструкторами, выделила финансы в бюджет Карабаха, а правительство Армении координировало всю армянскую военную помощь Карабаху. Однако главная тяжесть войны ложилась исключительно на него самого. И, надо сказать, боеспособность карабахских новорожденных частей, равно как и уровень стратегического мышления здесь оказались на несколько порядков выше, чем в Азербайджане, неготовность которого к эффективной обороне удивила экспертов и стала главной причиной неблагоприятного для него исхода войны.

Впрочем, счастье, особенно на первых порах, вовсе не всегда улыбалось армянской стороне. Более того: после успешной ликвидации карабахцами опорной базы азербайджанского ОМОНа в районе Кркжан города Степанакерта и ликвидации огневых точек в прилегающих к столице селах Малибейлу и Чушчилар , 23 февраля город вновь подвергся артобстрелу из Шуши, и, что еще больше осложнило обстановку, азербайджанцам удалось легко захватить агдамский окружной склад боеприпасов бывшей Советской армии, а это: 728 вагонов артиллерийских и 245 вагонов реактивных снарядов, 131 вагон боеприпасов к стрелковому оружию.

С этого момента начинают работать дальнобойные орудия из огневых точек, расположенных по всему периметру азербайджанско-карабахской границы. А наиболее мощные обстрелы велись из окружающих Степанакерт сел, в том числе — Ходжалы, где в феврале произошли трагические и до сих пор запутанные события. Карабахское командование стремилось во что бы то ни стало ликвидировать расположенный здесь азербайджанский плацдарм и тем самым разблокировать дорогу, соединяющую Степанакерт с пригородными селами. 15 февраля 1992 года карабахцы, заняв позицию в западной части села, потребовали от азербайджанцев покинуть его, обещая предоставить коридор.

О том, что произошло дальше, а особенно в ночь с 26 на 27 февраля, стороны рассказывают по-разному. Согласно армянской версии событий, всю ответственность за массовую гибель мирных жителей несут азербайджанские военные, использовавшие их в качестве живого щита, под прикрытием которого они возобновили обстрел Степанакерта. По азербайджанской же версии — армяне нарушили свое обещание предоставить свободный коридор и расстреляли поверивших им людей, число жертв среди которых заметно превысило цифру 20, называемую армянами.

Армяне полагают, что здесь имела место кровавая провокация со стороны азербайджанского Народного фронта, использовавшего события в Ходжалы для свержения президента Аяза Муталибова и прихода к власти самой радикальной части народофронтовцев во главе с Абульфазом Эльчибеем. И, в общем, того же мнения придерживается и сам Муталибов — лицо, безусловно, не заинтересованное в демонизации своей страны и своего народа, образ которых и так пострадал вследствие погромов в Сумгаите и Баку. А ведь Ходжалы потрясало воображение прежде всего уголовным характером примененного здесь террора. Муталибов в своем интервью, данном «Независимой газете» по горячим следам событий , не только не отрицал этого, но и объяснил потрясающую жестокость убийц именно внутриазербайджанской политической мотивацией.

«Вопрос. Что вы думаете о событиях в Ходжалы, после которых вы ушли в отставку? Трупы ходжалинцев были найдены недалеко от Агдама. Кто-то сначала стрелял в ноги, чтобы они не могли уйти дальше. Потом добивали топором. 29 февраля мои коллеги снимали их. Во время съемок 2 марта эти же трупы были скальпированы. Какая-то странная игра….

Ответ. Как говорят те ходжалинцы, которые спаслись, это все было организовано для того, чтобы был повод для моей отставки. Какая-та сила действовала для дискредитации президента. Я не думаю, чтобы армяне, очень четко и со знанием дела относящиеся к подобным ситуациям, могли позволить азербайджанцам получить разоблачающие их в фашистских действиях документы. Можно предположить, что кто-то был заинтересован в том, чтобы потом показать эти кадры на сессии ВС и все сфокусировать на моей персоне…»

К тому же, напомнил Муталибов, еще до событий в Ходжалы он отдал и по нему, и по Шуше распоряжение немедленно вывозить женщин и детей в случае угрозы оккупации или блокады. Однако в Ходжалы оно почему-то не было исполнено.

«Рука из тени» здесь слишком очевидна — как была она очевидна в Сумгаите и Баку, Тбилиси и Вильнюсе, как позже будет очевидна в Самашках, Буденновске и Алхан-Юрте. Именно эта «рука» всегда пожинает урожай подобных акций, и в Азербайджане он оказался богатым. С приходом к власти откровенно протурецкого Народного фронта война неизбежно приобрела более ожесточенный характер, нападки на Москву, будто бы поддерживающую армян, стали просто оголтелыми, и все это, вместе взятое, позволило сломать наконец ту «имперскую» лояльность, которая в массах азербайджанского населения была куда сильнее нежели, например, в православной Грузии — парадокс, который отмечал А.И. Деникин еще во времена Гражданской войны и который лишний раз ставит под сомнение слишком линейную схему Хантингтона. Резко выраженный курс Алиева на сближение с Западом и вхождение в НАТО вряд ли бы стал возможен без шока Ходжалы и последовавшего за ним промежуточного народофронтовского этапа, приведшего Азербайджан к военному поражению.

Сама же по себе победа Народного фронта, вполне вероятно, не стала бы возможна без кровавой недели 13–20 января 1990 года в Баку. События тех дней так сложны и запутаны, что требуют отдельного исследования. Однако без упоминания хотя бы их основных вех невозможно понять переход кризиса, пусть и острого, в войну.

Итак, 13 января 1990 года, в субботу начался массовый, в основном армянский погром. Ему предшествовал многотысячный митинг, на котором, в соответствии с уже описанной мною технологией организации погромов, говорились зажигательные речи и распространялись страшные слухи об избиении азербайджанцев армянами. Речи эти сильно действовали еще и потому, что в Азербайджане вообще и в Баку, в частности и в особенности, уже находилось множество азербайджанских беженцев ; и эти люди, выбитые из жизненной колеи, отчаявшиеся, а порою уже полубезумные, самими собой свидетельствовали о том, что не все в звучавших речах может быть неправдой. Кстати, часть беженцев была задействована как «актив» погромщиков. Как и в Палестине, была продемонстрирована крайняя взрывоопасность этого явления, но Россия, похоже, не сделала никаких выводов для себя.

После митинга, по данным МВД СССР, около пяти тысяч человек рассеялись по городу, имея на руках адреса армянских квартир. Так было и в Сумгаите, и уже там это указывало на организованность, а не стихийность акции. Так что же говорить о Баку, большом, современном столичном городе? Погром в нем был явлением еще беспрецедентным в новейшей истории, и тут уж можно говорить о супер-организованности, о мощной «руке из тени», которая всю свою беспощадность явила 20 января 1991 года, в день ввода частей Советской армии в Баку. Он сопровождался таким «стечением обстоятельств», которое просто не могло быть случайным, но имело своей целью организацию максимально жестокого массового кровопролития.

Об организованном характере погромов говорит хотя бы тот факт, что незадолго до бакинских событий из заключения был освобожден некто Панахов, который еще в декабре 1988 года был «мотором» агрессивных, с призывами к резне, митингов. Еще тогда группа, в составе которой я ездила в Баку, пришла к выводу о специфической роли самого Панахова, полуобразованного рабочего 26 лет, и его небольшой организации в развивающемся процессе. Их функцией было осуществление смычки криминальных и субкриминальных слоев с «высоколобыми» интеллектуалами . Мне хорошо известно, что представленный нами отчет попал тогда на высокие уровни власти в Москве, но выводы сделаны не были. Впрочем, судя по развитию событий, они, возможно, и были сделаны, но прямо противоположные тому, на что мы рассчитывали. Между прочим, уже тогда в группе Панахова, с учетом афганского — и не только — опыта, разрабатывались приемы уничтожения танков, БТР, БМП в условиях города. Так что когда, по воспоминаниям генерала Лебедя, тульским и рязанским десантникам, входившим в Баку в январе 1990 года, через каждые два-три километра приходилось преодолевать капитально возведенные баррикады, когда на их пути наливники заливали дорогу бензином, поджигаемым затем летящими из виноградников факелами, это, конечно, не было импровизацией.

Никакого внятного объяснения не получило до сих пор и бездействие 35-тысячного контингента внутренних войск, с 3 января того же года уже находившегося в Баку, а также дислоцированных здесь частей Советской армии. Особенно, коль скоро не могло не быть известно, что, как сообщит позже в своем докладе министр обороны СССР Язов, «накануне бакинских событий бандиты ограбили целые арсеналы пограничных застав… В другом месте они похитили 133 автомата, 500 гранат, огромное количество боеприпасов… В Агдаме азербайджанцы напали на радиолокационный взвод. Связали солдат, похитили 40 автоматов и вывели из строя радиолокационную станцию…»

Молчание — недельное! — Москвы в этой ситуации непостижимо. Для нормальной логики рассуждения, конечно. Как для нее же непонятно, почему столь большая толпа людей оказалась ночью на пути продвижения войск. Но это, повторяю, для нормальной логики. Действовали же законы теневой игры, и множество гражданских лиц оказалось там, где оно оказалось, потому что кто-то знал о маршруте движения войск и кто-то специально вывел людей. Нечто подобное уже было в Тбилиси, год спустя будет в Вильнюсе, а потом — в августе того же 1991 года — повторится в Москве. К счастью, без таких человеческих жертв, но с ужасающими последствиями для самого СССР.

Неуклонная и нарастающая повторяемость подобных ситуаций, разворачивающихся по одному и тому же сценарию, конечно, не была спонтанной — напротив, здесь впору говорить о том, что именуется характерным «почерком преступления». И, разумеется, правы те, кто говорит о «руке Центра». Но только рука эта действовала в январе 1990 года в Баку вовсе не во имя сохранения СССР — как до сих пор продолжают твердить и в Армении, и в Азербайджане, — а во имя его разрушения. Десятилетие бакинских событий ознаменовалось обменом горькими упреками, но ни одна из сторон так и не обратилась с вопросами к М.С. Горбачеву, несомненно, способному лучше других объяснить стоившие столькой крови загадки минувших дней.

20 января 1990 года привело к падению первого секретаря ЦК КП Азербайджана Абдурахмана Везирова, которого сменил Аяз Муталибов, в свою очередь низвергнутый трагедией в Ходжалы. В марте 1992 года вооруженная оппозиция заставила его уйти в отставку, а в июне 1992 года президентом Азербайджана стал один из лидеров НФА Абульфаз Эльчибей, ярый пантюркист. Он пробыл у власти год — как полагают некоторые, и был выбран промежуточной фигурой, предназначенной вернуть к власти Алиева . Но за этот год Азербайджан потерпел ряд сокрушительных поражений в войне.

Решающий перелом в ходе военных событий создала шушинско-лачинская операция , которой предшествовал также большой военный успех: овладение аэропортом Степанакерта, удерживавшегося азербайджанскими омоновцами еще с 17 октября 1990 года.

7 мая 1992 года азербайджанская пехота и бронетехника, а также три боевых вертолета МИ-24 предприняли неудачную попытку штурмовать армянские оборонительные позиции на юго-востоке Степанакерта, а утром 8 мая карабахцы перешли в контрнаступление. К полудню оборона хорошо укрепленного, к тому же расположенного на возвышенности города была прорвана, а отряды, действующие в направлении горы Кирс, сумели взять под свой контроль магистраль Шуша-Лачин. Это был огромный успех, так как отныне Степанакерт получал прямой выход на Армению.

К 17 мая был установлен полный и окончательный контроль над всем Шушинским районом; 18 мая карабахцы вошли в Лачин и вышли к государственной границе Республики Армения. По сути, военными средствами оказался решенным вопрос, поднятый Верховным Советом НКАО 20 февраля 1988 года и сыгравший столь роковую роль в судьбах СССР. Однако война на этом не была закончена. Она продолжалась еще более года, на протяжении которого Азербайджан задействовал все свои возможности, в том числе и силы дислоцированной в Гяндже бывшей 4-й армии. Массированное контрнаступление азербайджанских сил было развернуто по линии фронта протяженностью почти 120 километров и сопровождалось частичным успехом: так, армянам пришлось оставить большую часть Шаумяновского района, а во второй половине июня под артобстрелом оказался город Мардакерт, который, после массированной бомбардировки с использованием СУ-25, также был оставлен армянами.

Успехи были достигнуты азербайджанской стороной и на Кельбаджарском направлении, что привело к потере важнейшей автомагистрали Мардакерт-Кельбаджар, однако главная цель — овладение Лачинским коридором так и не была достигнута. А на новую ситуацию Карабах ответил вначале введением чрезвычайного положения , а затем созданием, 15 августа, Государственного Комитета Обороны, который и довершил строительство регулярной армии, создав шесть оборонительных районов со структурой батальонов, рот, взводов и отделений. Завершение полупартизанского, «ополченческого» периода и окончательный перевод военных операций под единое командование укрепили в Нагорном Карабахе чувство самодостаточности, что позволило ему проигнорировать итоги проведенных без его участия 19 сентября 1992 года в Сочи закрытых переговоров министров обороны Азербайджана, Армении, Грузии и России, где было принято решение о прекрашении огня, выводе из Нагорного Карабаха всех войск и направлении туда наблюдателей.

Здесь сказалось полное непонимание — в первую очередь Россией — новых реалий, возникших после распада СССР, того, что суверенизовавшаяся номенклатура бывших союзных республик в глазах «непризнанных» потеряла остатки легитимного авторитета, которым еще могла обладать в рамках СССР. С его крушением речь шла лишь о дележе оставшегося после него наследства, в том числе и властных полномочий, а такие вопросы всегда решались силой, какие бы нюансы ни привносило в способы таких решений подвижное время. И чем больше Россия, в глазах многих — главная виновница крушения Союза, пыталась давить своим былым авторитетом, тем более очевидной становилась его утрата — до полной фиктивности. В перспективе это открывало путь к интернационализации конфликтов на территории СНГ, к широкому привлечению к их урегулированию международных организаций, но поскольку последние все больше превращаются в инструменты Рах Americana, то тем самым Россия, вольно или невольно, именно этой Рах Americana и делегировала верховные полномочия и высшую легитимность.

Но это, так сказать, макроформат и глобальная перспектива. Что же до микроформата конкретной карабахско-азербайджанской войны, то Нагорный Карабах не счел обязательными для себя условия перемирия, принятые на переговорах без его участия, и уже в сентябре военные действия возобновились с новой силой. Решающие бои развернулись в районе Лачинского коридора, именуемого в Карабахе «дорогой жизни»*, ставшего в середине октября основным театром военных действий; 12 октября карабахским силам удалось овладеть горой Топагуч, где расположилась основная огневая точка противника, а два дня спустя — находившейся севернее горой Гочаз.

Затем решающей стала линия Кичан-Вагуас, где 17 ноября произошел решительный перелом в войне в пользу НКР.

В международном плане репликой этим военным успехам Карабаха явилась очередная попытка мирного урегулирования , к которой на сей раз были привлечена как НКР, так и США и Турция. Однако и она оказалась безрезультатной. 25 марта 1993 года началась операция по окружению азербайджанских войск в Кельбаджарском районе, 3 апреля кольцо окружения сомкнулось.

24-25 июня 1993 года азербайджанские войска оставили город Агдам, именуемый в Степанакерте «гнездом агрессора», где были сосредоточены крупные боевые силы азербайджанцев, объединенные в укрепрайон, и силовые структуры. Важность его усугублялась тем, что отсюда начинается важная трасса через НКР к иранской границе, что приобретало особое значение в контексте закрытия Турцией выхода Армении во внешний мир через свои границы.

После успеха в Агдаме оставалось провести еще одну крупную военную операцию — ликвидировать два пехотных полка АЗР, сосредоточенных в Кубатлинском и Зангеланском районах. По меркам карабахского конфликта это было немало и создавало перманентную угрозу Лачинскому коридору, для снятия которой военное руководство в Степанакерте разработало тактику создания «зон безопасности» вокруг столицы. Под номером третьим были определены четыре района юго-западного Азербайджана, так называемая Зангеланская дуга. Успех на этом направлении определился взятием райцентров Физули и Джебраила ; 31 августа войска НКР вошли в Кубатлы и на ряде участков фронта оказались на расстоянии 4–5 километров от государственной границы Ирана, а это создавало качественно новую международную ситуацию, особенно с учетом бурных политических событий, совершавшихся за этот период в Азербайджане.

В июне 1993 года мятежный полковник Сурет Гуссейнов вошел в Баку во главе верных ему отрядов и сверг президента Эльчибея. Последний бежал в родную Нахичевань, успев, однако, осуществить главное: после бегства Абульфаза Эльчибея к власти пришел опытный политик со спецслужбистским прошлым Гейдар Алиев, мастер интриги и маневра, который продолжил протурецкий и пронатовский курс Народного фронта, однако при этом сумел оживить в России иллюзии стратегического партнерства с Азербайджаном у многих достойных и опытных людей, включая покойного генерала Рохлина.

Между тем Турция зашла в своем неравнодушном отношении к событиям в соседних республиках так далеко, что уже в апреле 1993 года направила в районы границы с Арменией свои танковые части, механизированные и другие войска.

ВС Турции были приведены в повышенную готовность к действию «в любой чрезвычайной ситуации» после активизации армянских наступательных операций. То же самое повторилось в сентябре 1993 года, когда падение Зангелана создало непосредственную угрозу для Нахичевани , которую Турция, ссылаясь на ст. 3 советско-турецкого договора от 1921 года, считает в известной мере объектом своих гарантий. Тогда премьер-министр Турции Тансу Чиллер заявила даже, что она запросит разрешение парламента на ведение военных действий в случае, если Армения затронет какую-либо часть Нахичевани. Вопрос Нахичевани стал одним из главных и в ходе состоявшегося тогда же визита Чиллер в Москву.

Одновременно произошли инциденты с обстрелами с турецкой стороны российских пограничников, вместе с армянскими охранявших границу этой бывшей союзной республики с Турцией. И тогда же со стороны Азербайджана впервые на официальном уровне была озвучена мысль о приглашении в Нагорный Карабах сил НАТО в качестве миротворцев. Инициатива не получила развития и не встретила особой поддержки с американской стороны — думается, не в последнюю очередь в силу большого влияния армянской диаспоры в США. Кроме того — и это главное, — ситуация для подобных радикальных и весьма небезопасных действий еще не созрела. Политическая атмосфера в России бродила, а пуповина, связующая ее с СССР, еще не была перерезана окончательно. А потому, с учетом полной нелегитимности упразднения СССР, была реальная возможность того, что окажись шумно заявлявшая о себе патриотическая оппозиция субъектом подлинной политической воли — изменится и сам формат постановки вопроса.

Однако мысль была брошена, реакция России прозондирована, и возникла новая ситуация, когда перспектива ввода в регион иностранного миротворческого контингента, пусть и гипотетическая, уже не отвергалась с порога. Иными словами, был создан прецедент, и он приоткрыл, каков может быть конечный результат нарастающей интернационализации «горячих точек» на постсоветском пространстве и прогрессирующей утраты Россией своей роли. Карабахский вопрос первым стал объектом такой интернационализации, и уже в феврале 1992 года Совещание по Безопасности и Сотрудничеству в Европе постановило созвать так называемую Минскую конференцию для определения статуса Нагорного Карабаха.

ОБСЕ — один из важнейших элементов сложной системы международных организаций, развивавшейся и разветвлявшейся после Второй мировой войны. В эпоху противостояния блоков каждая из двух сверхдержав, разумеется, стремилась, так или иначе, реализовать через эту систему свои собственные цели и интересы. Однако США делали это более бескомплексно и напористо, о чем еще в 1994 году откровенно поведал Б. Клинтон. В его ежегодном президентском докладе умелое использование Штатами международных организаций как своей опоры в «холодной войне» трактовалось с нескрываемым восхищением: «После Второй мировой войны мы учли уроки прошлого. Перед лицом новой угрозы тоталитаризма наша великая нация приняла вызов времени. Мы выбрали путь развития международных связей, перестройки структур безопасности и лидерства. Решимость предыдущих поколений одержать победу над коммунизмом путем формирования новых международных структур позволила создать мир, который является более прозрачным, безопасным и свободным. Именно этот успешный пример вдохновляет нас на новый этап давней трудной борьбы — закрепить мир, завоеванный в холодной войне».

Здесь как раз будет уместно напомнить о различии понятий мiр и мир , которого, к сожалению, не передает современная русская орфография. Какой мир пришел к ним, уже узнали сотни тысяч людей на том самом постсоветском пространстве, которое США намеревались более плотно перевести под свой контроль как часть мiра. Возможности России регулировать переговорный процесс, который избавил бы народы от каждодневных обстрелов, похорон, толп беженцев, по каналам тех же самых или их дочерних международных организаций чем дальше, тем больше обнаруживали себя как полностью несоразмерные возможностям США, резко возросшим с крахом СССР. И это — пусть не сразу — не могло не изменять баланс сил и геополитическую ситуацию отнюдь не в его пользу.

А потому еще тогда, когда в Карабахе шла война, в январе 1992 года была предпринята первая попытка увязать урегулирование конфликта с весьма конкретными американскими интересами. Последние же напрямую увязаны со всем весьма сложным блоком отношений США с Турцией и Ираном. Турция — союзник и партнер по НАТО, Иран, — в особенности в начале 1990-х годов, демонизируемый противник; и такое различие отношений продиктовало первый план решения карабахской проблемы путем территориального обмена между Арменией и Азербайджаном, известный как план Пола Гобла. Гобл, бывший специальный советник Госдепартамента США по проблемам бывшего СССР, выдвинул идею «обмена территориями, главным образом «коридорами» Лачинским и Мегринским . Тем самым Карабах напрямую соединялся с Арменией, Азербайджан же — с Нахичеванью. А поскольку последняя на северо-западе имеет небольшой , однако стратегически чрезвычайно важный участок общей границы с Турцией, с последней непосредственно соединялся бы и Азербайджан; и план, де-факто уже поддержанный вашингтонской администрацией, был категорически отвергнут и Ереваном, и Степанакертом. Последним — даже несмотря на то, что план Гобла решал проблему неанклавного существования НКР. Армян страшила опасность того, что стали называть «гигантизацией тюркского мира», особенно грозной в условиях потери общей границы с Ираном: это позволило бы сделать абсолютно глухой блокаду Армении и Карабаха со стороны Турции и Азербайджана.

Наконец, корыстный интерес США, стремившихся таким образом усилить нажим на Иран был слишком очевиден, и план был отложен до лучших времен; однако от него не отказались, так как он исключительно благоприятен для реализации дальних целей реструктуризации Большого Среднего Востока; он создает условия для функционирования газопровода Азербайджан — Нагорный Карабах — Армения — Нахичевань, который может обеспечить весьма удобный маршрут транспортировки азербайджанского газа в Турцию, на важность чего недавно прямо указал Вашингтон. Сделано это было в ходе очередного визита сопредседателей Минской группы ОБСЕ по Нагорному Карабаху в регион конфликта летом 2000 года, и представитель США Кэри Кэвин заявил, что американская администрация реально надеется на реконструкцию этого газопровода с помощью международного сообщества сразу же после установления мира. Разумеется, без решения карабахской проблемы нельзя полноценно выстроить Великий шелковый путь.

Здесь, может быть, как раз и будет уместно уточнить это столь значимое для политических игр на постсоветском пространстве понятие. Речь идет, разумеется, не о конкретной тропе или колее, которую можно линией изобразить на карте. Российский историк А.М. Петров определяет его как «историко-культурный коридор международного общения, который тянулся от Китая до Черного и Средиземного морей» . И далее: «Это огромное, подвижное во времени историко-культурное пространство, по которому в древности и в средние века шло сухопутное и международное общение от крайних пределов Азии до стран Запада» . Свое место в этом коридоре занимали в древности и страны Малой Азии, исторически тесно связанные с Арменией, и весь Кавказ как таковой, то есть Большой Кавказ. Но еще до начала эпохи Великих географических открытий океанические перевозки, по целому ряду причин, в том числе и климатических, начали теснить сухопутные, и к началу Нового времени «Великий шелковый путь как сквозной массив международного общения Евразии исчез». Попытки восстановить его предпринимали, в частности, Петр I, а затем Александр I, но они не увенчались успехом. Как считает Петров, по причинам, главным образом, климатическим и экономическим .

Однако, на мой взгляд, свою роль сыграли и причины политические: держательница, на протяжении 300 лет, Сердцевинной Земли , Российская Империя, а за ней СССР так и не смогли связать западную и восточную оконечности пути, хотя и проложили в Причерноморье, на Кавказе и в Средней Азии мощную транспортную сеть, а затем и линии нефте- и газопроводов. Тем не менее им не хватило полноты политического и, тем паче, финансового контроля над древним «коридором». Средиземноморье всегда оставалось вне этого контроля, а нынешняя геополитическая конфигурация РФ, равно как и общий ее упадок вывели нашу страну из числа потенциальных держателей Великого шелкового пути .

Напротив, для США, которые от РФ отличает комплексный, глобальный подход к региональным конфликтам на постсоветском пространстве, наступает звездный час.

Семь лет выжидания не изменили принципиально такого подхода, и в 1999 году ситуация была сочтена благоприятствующей возвращению модифицированного плана Гобла, о чем речь пойдет чуть ниже.

* * *

5 мая 1994 года при посредничестве России, Киргизии и Межпарламентской Ассамблеи СНГ в Бишкеке Азербайджан, Нагорный Карабах и Армения подписали Бишкекский протокол, на основании которого была достигнута договоренность о прекращении огня. Трехсторонняя договоренность о таком прекращении огня была подписана 12 мая 1994 года. Линия соприкосновения войск, сформировавшаяся на этот момент, стала фактической границей НКР. Под контроль последней перешло 9 % территории Азербайджана, и новое положение позволило карабахцам в три раза сократить фронт противостояния, довести до уровня необходимой достаточности обороноспособность, а также — что особенно важно — исключить анклавность НКР. Соответственно, Азербайджан частично контролирует Мардакертский и Мартунинский районы бывшей НКАО. Огромное число беженцев покинуло территории, прилегающие к линии огня: азербайджанцев — 420 000, армян — 61 000, что составляет примерно одну треть населения НКР на 1998 год.

В этом неустойчивом равновесии и застыла ситуация, так и не разрешенная за прошедшие с тех пор шесть лет. И хотя хрупкий мир сохранился, несмотря на спорадические и довольно бурные перестрелки, отмечавшие первые его годы, Минский процесс продолжает буксовать, и все попытки урегулирования разбиваютcя об утопичность исходной посылки о возвращении к status-quo накануне войны. Нельзя не понимать, что НКР никогда больше не согласится на анклавное существование; а до полного урегулирования вопроса беженцы — ни армяне, ни азербайджанцы — не вернутся к покинутым очагам ни под какие гарантии сопредседателей Минской группы ОБСЕ. Покинутые ими районы, где, в основном, шли жестокие бои, обезлюдели, и даже исторический Гюлистан теперь является пустынным, заброшенным памятником былой исторической активности России на этом направлении.

Впрочем, таким ли уж пустынным? В прессу просочились слухи, что азербайджанские власти активно заселяют Шаумяновский район, граничащий с НКР чеченцами. Говорят, что речь идет о беженцах, но ни подтвердить, ни опровергнуть это не представляется возможным — как, впрочем, и самый факт заселения. Но если он и впрямь имеет место, то вряд ли район и впрямь заселяют беженцы: зачем бы последние потянулись из одной конфликтной зоны в другую? Скорее всего, это боевики, и в Карабахе извлекают отсюда свои выводы. Тем более, что уже в 1992–1993 годы, когда бои на карабахских фронтах были в самом разгаре, Шамиль Басаев заявил, что поведет своих бойцов на Карабах, чтобы освободить его от «захватчиков-армян!». Действительно, чеченцы появлялись тогда на северном участке противостояния, но были разгромлены, а сам Басаев вернулся в Чечню — «бежал через оставленный коридор», как пишет в своих любезно предоставленных мне заметках участник почти всех карабахских сражений, бывший зам. командира 63-го СБ по воспитательной части старший лейтенант Артур Багдасарян. Артур сокрушается сегодня: знать бы тогда, кто перед нами, навсегда бы остался Басаев «где-нибудь в карабахской земле, и никто бы сейчас имени его не помнил». Но — не остался, а дальнейшее известно. Так почему бы чеченским боевикам не объявиться здесь вновь, хотя бы и в Гюлистане?

Закрепляя итоги Гюлистанского мира, Ермолов когда-то проявлял чудеса одновременно дипломатической изворотливости и столь присущей ему жесткости — какая ирония судьбы! Как, впрочем, и то, что именно здесь, на фронтах карабахской войны, впервые был опробован союз чеченских и афганских моджахедов, а также произошло массовое вхождение последних на территорию бывшего СССР: около полутора тысяч, в основном, боевиков из рассыпавшихся отрядов Хекматиара.

Сегодня ситуация армяно-азербайджанского противостояния чем-то напоминает израильско-палестинскую — не в плане стереотипных оценок участников конфликта, но по жесткости проблем, для решения которых требуются нестандартные подходы, а быть может, и перемена всей «оптики» вопроса. Ход событий в Закавказье явно подготавливает эту смену; и в любом случае ясно, что политическая конфигурация пространства будет не такой, какой была в СССР.

Ясно также, что, при всей остроте описанных противоречий, сфокусированных в проблеме Нагорного Карабаха, уже сегодня они предстают как всего лишь один из аспектов более масштабного процесса. Да и сам разлом между Арменией и Азербайджаном, как бы ни был он глубок, есть фрагмент разлома еще более глубокого, который грозит до неузнаваемости изменить политический и военный контур Закавказья в ХХI веке. А тем временем «съеживается» присутствие здесь России, и масштабы такого процесса тем более впечатляют, что — в отличие от событий десятилетней давности — сегодня он идет почти спонтанно, с роковой необратимостью процесса естественного.

Вакуум, оставляемый ею, ощутим почти физически — вакуум политического, военного, экономического и, что особенно важно, культурного и человеческого присутствия. И если сегодня на улицах Степанакерта вам — уже достаточно нередкий случай — не ответят на вопрос, заданный на русском языке, то это будет выражением не политической позиции, как, например, в Прибалтике, а просто свидетельством новой ситуации, ситуации отдельного от России бытия. После стольких лет совместной жизни, а не просто политического партнерства, это не может не поражать и не восприниматься как факт большого политического значения, хотя последнее еще мало осознается в России.

Между тем попытка превратить членов семьи в партнеров реально обернулась быстрым расширением круга претендентов на партнерские и, весьма вероятно, более интересные для них связи, нежели утратившие свой особый облик отношения с Россией. Одним из первых и в самой грубой форме продемонстрировал это автор идеи евразийского союза, президент Казахстана Н. Назарбаев. Еще в 1994 году он высказался за военное присутствие США в регионе Каспийского моря и, как писала газета «Техран таймс», тем самым «открыл путь к усилению влияния США в регионе Средней Азии и Закавказье». Таким образом перечеркивалось также одно из важнейших положений Гюлистанского мирного договора между Россией и Персией, по которому за Россией закреплялось исключительное право иметь военный флот на Каспийском море; тезис же о жизненных интересах США в этом регионе получал весомую поддержку.

Россия на постсоветском пространстве стала заменимой , и если это по каким-либо практическим причинам еще невозможно сегодня, то вполне может стать реальностью завтра — но желанно-то для многих уже сейчас. Таково новое качество общей складывающейся в СНГ ситуации, Закавказье же не только не является исключением, но, напротив, быстро формирует такой набор партнеров, который еще вчера можно было отнести к области чистой фантастики.

Об этом откровенно высказался министр иностранных дел Армении Вардан Осканян, комментируя тенденции, заявленные Россией при проведении в начале 2000 года «Кавказского саммита», когда Москва попыталась — не слишком успешно — создать единую систему безопасности с республиками Закавказья. Но, похоже, поезд уже ушел, и даже Армения, официально заявляющая о военно-стратегическом партнерстве с Россией, сочла нужным слегка дистанцироваться от ее новой инициативы. По словам Осканяна, Ереван не намерен отказываться от своей формулы общекавказской безопасности, которая слагается из закавказского ядра и двух колец. Первое, согласно этому варианту, должны сформировать «региональные тяжеловесы» — Россия, Турция, Иран, а второе — «заинтересованные стороны», то есть США и Евросоюз. Таким образом, России предлагается место значительное, но вовсе не исключительное; включение же в схему Турции показывает, какой путь пройден здесь за минувшие 10 лет. Это, конечно, результат работы США, и в Армении сегодня прекрасно понимают, что в новой геополитической ситуации, сложившейся в мире вообще и в данном регионе в частности, после крушения СССР, гарантом безопасности в отношениях со столь всегда опасным для нее соседом никак не может быть исключительно Россия — как то бывало раньше. Осканян формулирует это очень четко: «Отношения Армении с РФ и США основываются на принципах взаимной выгодности и партнерства. Чаша весов склоняется в ту сторону и в той степени, в какой та или иная ситуация будет отвечать интересам Армении» .

Яснее не скажешь, а образ склоняющейся то в ту, то в другую сторону чаши весов отлично характеризует поведение в Закавказье и самого Запада, особенно США. Это очень наглядно проявилось как раз накануне «Кавказского саммита». В те дни Ереван, а затем и другие закавказские столицы посетили секретарь Госдепартамента США по делам СНГ Стивен Сестанович и представитель Вашингтона в процессе переговоров по Нагорному Карабаху в рамках Минской группы ОБСЕ Кэри Кэвин. Одновременно в посольстве США в Баку прошел форум по проблемам реализации энергетических проектов и урегулированию конфликтов в регионе Большого Кавказа. Американские послы в странах Закавказья, Каспийского региона, в России и Турции за закрытыми дверями обсудили координацию дальнейших действий США по обозначенным проблемам. Одновременно был принят меморандум о перспективах расширения транспортно-энергетического сотрудничества между Азербайджаном и США. Таким образом, яйца снова были положены в две корзины, и это было продолжением магистральной линии, выбранной сразу же после крушения СССР.

Один из обозревателей справедливо отмечает: «Общая картина так называемой Большой Игры на Большом Кавказе отличается непостоянством приоритетов и общей беспринципностью провозглашаемых и реализуемых «игроками» внешнеполитических курсов».

Разумеется, такая характеристика в полной мере относится и к России, о чем чуть ниже. Но и Запад, чьими фаворитами Армения и Карабах надеялись видеть себя у истоков процесса, конечно же, не нашел нужным ограничиваться только одним партнером, обеспечивая свои многообразные и отнюдь не идеалистические интересы в регионе, громадное геополитическое и ресурсное значение которого известно с древности. Наибольшую последовательность проявила Англия, которая, начиная с визита Маргарет Тэтчер в Баку осенью 1992 года, явно склоняет свою чашу весов в сторону Азербайджана. В 1992 году Тэтчер, прибыв в Баку , открыто и твердо выступила в поддержку территориальной целостности Азербайджана, что было холодным душем для Армении и Карабаха. Но чему было удивляться? Великобритания вела себя, с точки зрения своих интересов, вполне логично, усмотрев в новых условиях возможность реализации тех планов, которые не осуществились в 1919 году. И уже осенью 1994 года президент «Бритиш Петролиум» Джон Браун высказался об этой своеобразной «каспийской ностальгии» вполне откровенно: «Можно отметить возвращение международных кампаний в Азербайджан впервые за последние три четверти века».

Число британских компаний, работающих в Азербайджане, растет. Вложено более 1,5 млрд долларов. А в ходе визита Гейдара Алиева в Лондон в конце июля 1998 года британский премьер Тони Блэр заявил, что англо-азербайджанские отношения должны иметь характер стратегического партнерства, так как Азербайджан играет ключевую роль в регионе. В итоговой декларации было зафиксировано, что премьер-министр подтверждает позицию Великобритании в отношении суверенитета и территориальной целостности Азербайджана в рамках ОБСЕ. Алиев даже пошутил, что двум странам удалось создать конкуренцию между США и Великобританией. Разумеется, это преувеличение: сегодня у Англии не тот масштаб, что был в начале XX века. Но главное, вполне возможная экономическая конкуренция между ними ничего не меняет по существу: как и Блэр, Бжезинский считает Азербайджан одной из ключевых стран на постсоветском пространстве . И США, лидер Запада, конечно же, не откажется от обретенных здесь позиций, не оттолкнет Баку, хотя и применяет по отношению к нему политику кнута и пряника. В Ереване сегодня, в отличие от эйфории первых лет, это понимают — как и то, что строить отношения с Турцией так или иначе придется. Сколь бы неприятным сюрпризом ни явилось это для тех, кто еще в Союзе разыгрывал карту «турецкой опасности» и одновременно заигрывал с Западом, в своей одержимости генералом Поляничко словно напрочь забыв, что Турция является членом НАТО, теперь предстоит иметь дело с новой реальностью, возникающей на руинах СССР.

Томас Авенариус писал в декабре 1996 года в «Зюддойче цайтунг»: «После распада СССР Запад также рассматривал Турцию как естественного поводыря для ставших независимыми центральноазиатских государств. Являясь партнером НАТО, она должна была стать противовесом России в данном регионе, а также не допустить здесь реализации амбиций Ирана». Турецкие радикалы усмотрели здесь свой шанс, и уже летом 1991 года лидер пантюркистской организации «Серые волки» А.Тюркеш в одном из своих интервью прямо увязал падение тогда еще дышавшего, но явно «на ладан», СССР с грандиозными перспективами, открывающимися перед «тюркской нацией». «Мы помним: в былые времена такие исконно тюркские регионы, как Казань, Астрахань, Крым и Туркестан, подвергшись кровавой агрессии царского империализма, были превращены в колонии». И даже более конкретно и адресно: «Армяне не должны забывать, что они с трех сторон окружены тюрками и судьбой обречены жить по соседству с ними. И так будет вечно».

Альпарасан Тюркеш выступил и на состоявшемся в 1994 году в Измире курултае «тюрок всего мира», и было бы наивно и недальновидно усматривать в его заявлениях лишь проявление экстремистской линии «Серых волков». Напротив, они, по сути, не заключали в себе ничего «экстремистского» по отношению к декларациям официальных лиц, отличаясь от них разве что более резкой лексикой. Тургут Озал в том же 1991 году заявил о «Великом Туркестане от Средиземного моря до Китайской стены».

А президент Турции Сулейман Демирель, будучи с официальным визитом в Молдавии, заявил: «Турция создает вокруг себя мирное кольцо, протянувшееся через Балканы, Черное море, Кавказ и Ближний Восток» . В общем контексте конца ХХ столетия, а особенно после агрессии НАТО в Косово это «мирное кольцо» похоже на часть «железного кольца» сенатора Уоррена. Ведь соединение военной мощи Запада с геополитическим положением Турции всегда было необходимым элементом планов масштабного геополитического окружения и разгрома России. Эталоном является Крымская война, а членство Турции в НАТО, военно-техническая мощь Запада и резкое ослабление России, при утрате ею ряда важнейших стратегических позиций на Черном море, в устьях впадающих в него крупных рек и на Кавказе, придало старой схеме совершенно новые масштабы и актуальность.

Уже в начале 1990-х годов в Турции стали распространяться плакаты, на которых огромное пространство от Балкан до Китая было окрашено в цвета турецкого государственного флага, а пресса заговорила о «периоде великих чувств», переживаемом турками.

Разумеется, эти «великие чувства» не могли бы проявляться столь откровенно и на столь высоком, даже официальном уровне без ощущаемой за спиной поддержки Запада. И еще в 1994 году руководители стран НАТО отметили возрастание военно-стратегической роли Турции в связи с событиями на Балканах и в Карпатах. Это прекрасно понимают в Армении, основная ориентация которой остается прозападной, хотя, разумеется, и без той экзальтации, которая отличала начало борьбы за Карабах. В прошлом осталась и вызывающая антирусскость, однако те, кто поспешил сделать, исходя из очевидного усиления позиций Турции в Закавказье, слишком прямолинейный вывод о готовности Армении к новому тесному союзу с Россией , получили холодный душ. Из реально действующих в Армении политических сил безусловной сторонницей такого вступления является компартия. Официальные же лица дистанцировались от высказанного Егором Строевым пожелания увидеть в скором времени Армению третьей участницей Российско-Белорусского союза. Роберт Кочарян счел даже нужным уточнить, что «на сегодняшний день подобный вопрос на повестке дня не стоит».

Конечно же, следует учитывать, что такое дистанцирование от слишком тесного сближения с Москвой было продемонстрировано президентом Армении вскоре после трагических событий 27 октября 1999 года в парламенте республики, относительно которых есть немало оснований полагать, что они были ответом самых влиятельных мировых сил на попытки убитых в тот день армянских лидеров Вазгена Саркисяна и Карена Демирчяна проводить слишком независимую политику в регионе. Тем не менее, подобное заявление на фоне летнего визита самого Кочаряна в США на празднование 50-летия НАТО , прекрасно иллюстрирует ту реальность «множественности партнеров», которая сложилась на сегодня в СНГ и которая, видимо, устраивает и Армению, несмотря на понятные опасения, внушаемые усилением Турции. Армения, однако, надеется , что США сумеют удержать своего союзника по НАТО под достаточным контролем для того, чтобы не позволить истории армяно-турецких отношений повториться в самой мрачной их форме. Именно полагаясь на это, Армения ни разу не выступила против привлечения Турции к урегулированию конфликта в качестве посредника.

А весной Пол Гобл организовал встречу Левона Тер-Петросяна и Гейдара Алиева в Стамбуле — примерно тогда же, когда газета «Джорнэл оф коммерс энд коммершл» сообщила о сенсационном американском предложении послать подразделения американских миротворческих сил на Кавказ с тем, «чтобы положить конец войне между Арменией и Азербайджаном» . Примерно тогда же и тот же Гобл сумел организовать поездку старшему брату армянского президента Тельману Тер-Петросяну, директору одного из крупнейших предприятий Армении, в Восточную Анатолию, куда турецкие власти вообще-то армян не пускают.

Соответственно, даже в самый разгар войны, в 1993 году, несмотря на большое возбуждение общественного мнения в Турции, резкие выступления националистов и исламистов в меджлисе и даже решительные требования «незамедлительного вывода армянских войск с оккупированных азербайджанских территорий», звучавшие на самом высоком уровне, Сулейман Демирель заявил, что военного вмешательства со стороны Турции не будет, поскольку к этому отрицательно относится «мировое сообщество».

Все это порождает в Армении чувство безопасности, достаточное для того, чтобы не бросаться обратно в объятия России, чьи возможности глобального и даже регионального влияния здесь сегодня оценивают достаточно трезво. При этом, разумеется, не могут не вызывать тревоги особые отношения Турции и Азербайджана, проявившиеся не только во взаимном награждении глав государств , хотя такие символические жесты всегда чрезвычайно значимы; однако еще важнее та реорганизация азербайджанских вооруженных сил, которая активно идет под опекой Турции. Азербайджанская армия переводится на бригадную основу и турецкие стандарты ведения боевых действий. В ее подразделениях действуют турецкие военные советники. А в сфере военного обучения по различным специальностям, организованного на базе бывшего Бакинского общевойскового училища, где еще в первые годы независимости преподавали бывшие офицеры СА, в основном славяне, сейчас преобладают турки. В Пакистане, а также в Турции, США и других странах НАТО прошли офицерскую подготовку тысячи азербайджанских военнослужащих, боеспособность и вооруженность армии АР повысились. Уже к середине 1997 года военный потенциал Баку, по некоторым экспертным оценкам, в два раза превысил потенциал Еревана, а с карабахским стал просто несоизмерим. И даже если отнестись к таким оценкам с обоснованным скептицизмом, ясно, что ситуация почти полной беспомощности азербайджанской армии периода 1991–1994 годов вряд ли повторится.

На этом фоне не пустой фанфаронадой прозвучало заявление министра обороны Азербайджана генерал-полковника Сафара Абиева, сделанное летом 1999 года во время визита делегации вооруженных сил Пакистана в Баку, о возможности восстановления территориальной целостности Азербайджана силой. Вряд ли подобные заявления делаются без предварительного зондирования почвы в Анкаре или даже Вашингтоне. Но целью своей они имеют скорее не прямое развязывание военных действий, а поддержание нужного градуса напряженности в регионе, позволяющей США, умело лавируя между сторонами конфликта, наращивать свое присутствие здесь, что на сегодняшний день, по многим признакам, является для единственной сверхдержавы задачей номер один, подчиняющей себе даже «нефтяную» политику. Такую позицию открыто обозначил посол США в Азербайджане Стенли Эскудеро, заявивший летом 1999 года, что Азербайджан представляет большой интерес для США не только ввиду своих энергозапасов, но и как «ключевая в геостратегическом плане страна региона, обеспечивающая надежную связь центральноазиатских государств с Западом» .

А на упомянутом форуме, состоявшемся в Баку в начале 2000 года, спецпредставитель президента и госсекретаря США в регионе Каспийского бассейна Джон Вулф, назвав самым большим успехом только что подписанное в Стамбуле соглашение по нефтепроводу Баку-Джейхан, особо подчеркнул, что «проект не только имеет целью наладить экономическое сотрудничество стран региона, но и является вспомогательным средством для укрепления там безопасности».

* * *

Общей стратегией США после распада СССР стал захват как можно большего числа его ресурсных территорий, и притом — вовсе не обязательно с целью немедленной эксплуатации, но для создания «заделов» на будущее, а также в целях более прочного привязывания соответствующих государств к северо-атлантической колеснице с параллельным отчуждением их от России. Для этого со странами СНГ заключались и заключаются многочисленные контракты на освоение нефтяных и газовых месторождений в Каспийском регионе и странах Центральной Азии. Никто, однако, не стремился ни к быстрому их освоению, ни к вложению крупных инвестиций. Ресурсы «столбятся» на будущее, но, главное, возникает повод к объявлению соответствующих территорий зоной жизненных интересов США. Аналогичный взгляд на значение Азербайджана для обеспечения «господства Америки» развивает Бжезинский в «Великой шахматной доске»: «Несмотря на ограниченные территориальные масштабы и незначительное по численности население Азербайджан с его огромными энергетическими ресурсами также в геополитическом плане имеет ключевое значение. Это пробка в сосуде, содержащем богатства бассейна Каспийского моря и Средней Азии… Независимый Азербайджан, соединенный с рынками Запада нефтепроводами, которые не проходят через контролируемую Россией территорию, также становится крупной магистралью для доступа передовых и энергопотребляющих экономик к энергетически богатым республикам Средней Азии» .

Иными словами, нефть, помимо значения, которым она обладает сама по себе, становится еще и мощным инструментом политической игры, а потому и мифотворчества, где реальные цифры и факты входят в некое виртуальное поле, которым каждый из участников «Большой Игры» манипулирует в своих целях и в меру своих возможностей. Отсюда — множественность «проектов века», возникающих, словно мыльные пузыри, отсюда же жесткая игра вокруг путей транспортировки «черного золота», самым ярким и масштабным примером чего является победа варианта Баку-Джейхан на саммите ОБСЕ в Стамбуле. Но это финал, которому предшествовала сложная и продолжительная интрига, не миновавшая также и Нагорный Карабах.

Так, когда в сентябре 1994 года был подписан нефтяной контракт между Азербайджаном и западным консорциумом по освоению месторождений в Каспийском море и встал вопрос о ее доставке в Западную Европу, Вашингтон, Лондон и Анкара предложили вариант транспортировки через НКР, Армению и Турцию — в противовес «российскому» варианту. Прибывший осенью в Ереван и Степанакерт лорд Шеннон заявил в беседах с армянскими политиками: «Если вы согласитесь на транспортировку нефти через вашу территорию — наступит мир, а Карабах станет независимым». По имеющейся информации, аналогичные предложения поступали и по неофициальным каналам, в том числе через Баку , и нельзя сказать, что руководство Армении оставалось к ним безучастным. Именно на этот период приходится пик «протурецкого» курса Левона Тер-Петросяна. И тогда же армянские власти провели ряд акций, явно имеющих характер примирительных жестов в адрес Турции, в частности осуждение армянским судом группы курдов и армян за попытку переправить из Армении в Турцию оружие для курдских партизан, а также запрет президентом Тер-Петросяном партии «Дашнакцутюн» с ее резкой антитурецкой направленностью.

Эксперт Госдумы РФ по бывшим республикам Закавказья Амаяк Оганесян отметил тогда, что новая политическая элита Армении и прежде всего Левон Тер-Петросян, проторяя дорогу для нового мирового порядка, провозглашает курс на отход от России, а также на историческое примирение с Турцией как «демократическим», «цивилизованным» и «миролюбивым» государством .

«Карабахский» вариант прокладки трубопровода уже давно мирно почил — и не только по причине неуступчивости армянской стороны в вопросе возвращения Азербайджану захваченных в ходе войны территорий, но и потому, что своим появлением на свет он был обязан царившей в Грузии нестабильности. С тех пор ситуация изменилась, отношения Грузии и Турции переживают медовый месяц, и консенсусное решение было принято в Стамбуле. Оно еще раз подтвердило, что политическое значение нефти сегодня в процессах, разворачивающихся на территории СНГ, едва ли не превосходит ее энергетическое значение. Специалисты считают, что запасы азербайджанской нефти не превышают 1 млрд баррелей ; а себестоимость ее добычи многократно превосходит аналогичные показатели Саудовской Аравии и Ирака.

Занижение? Совет по национальной безопасности США запасы каспийской нефти оценивал много выше, но и США не торопятся с инвестициями в нефтедобычу, что подтверждает исключительную политизированность проблемы нефти на переломе тысячелетий.

Азербайджан, эта, по выражению Гейдара Алиева, «нефтяная академия», стал страной, где такой процесс развернулся почти в лабораторно чистом виде — не только потому, что он обладает «впечатляющими нефтяными запасами», но и потому, что занимает стратегическое положение на пути транспортировки нефти и газа в западном направлении с территории всего Каспийского бассейна. А это определяет судьбы всей «Большой Игры», одна из важнейших стратегических целей которой — связать «новым шелковым путем» Европу, Закавказье , бывшую Среднюю Азию и Китай в обход России. А старую истину о том, что торговые пути легко превращаются, в случае необходимости, в военные, напомнил Строуб Тэлбот, как мы видели, прямолинейно увязавший проекты «нового шелкового пути» с расширением НАТО на Восток — вплоть до Великой китайской стены. А в 1995 году турецкий журнал «Ипекйолу» конкретизировал план «Великого шелкового пути» как прокладку стратегической железнодорожной магистрали от Тираны до Пекина , обозначив глобальные политические цели проекта: «ослабить влияние Греции на Балканах» и «уменьшить зависимость республик Центральной Азии от России». «Но это, — напомнил уже тогда российский комментатор материала в «Ипекйолу», — лишь повторение прежнего плана создания «Великой Турции» , соглашений 1918 года между Турцией и «демократическими» Грузией и Азербайджаном о «керосинопроводе» Баку-Батум и об использовании грузинских железных дорог» .

После событий в Боснии и Косове, после апробации проекта Баку-Джейхан такие аналогии обрели еще большую актуальность.

За этой стратегией стоят бывшие советники президента США по национальной безопасности Брент Скоукрофт и Збигнев Бжезинский, бывший секретарь Джеймс Бейкер и многие другие знаменитости эпохи «холодной войны», что связывает ее, Великий шелковый путь, Каспийский бассейн и всю «горячую дугу» — от Балкан, через Кавказ, до Афганистана — в единое системное целое.

Сегодня контур ее в основных чертах оформлен, а Россия же за 10 лет утратила не только те права, которые давались ей международно признанными договорами и которым она могла наследовать как историческая преемница Российской Империи и СССР, но и реальный авторитет и силу культурного влияния, бывшего одним из главных инструментов ее исторического расширения. Это прекрасно понимают все участники процесса, что и определяет поведение равно Армении и Азербайджана. Оно, по сути, описывается одним словом лавирование между НАТО и Россией, с остаточной военной мощью которой приходится считаться. Учитывая ее, каждая из сторон делает свои выводы. Армения, нынешнее геополитическое положение которой, разумеется, является для нее и источником перманентного риска, активно развивает сотрудничество с Россией в военно-оборонной сфере — ибо, как сказал премьер-министр Арам Саркисян, одновременно с президентом Кочаряном дистанцируясь от идеи вступления Армении в Российско-Белорусский союз, «стабильность Армении однозначно зависит от России».

Для укрепления своей стабильности Ереван укрепляет связи также и с Минском. Однако при этом Армения тщательно следит за тем, например, чтобы влияние русского языка не вышло в стране за очень строго обозначенные границы*; можно даже сказать, культивирует определенный холодок в русско-армянских отношениях как нормальную отныне для них температуру. В сущности, возобладала тенденция, еще на заре XX века угаданная Эрном, а это придает российскому присутствию здесь специфический гарнизонный характер. Причем, в отличие от гарнизонности времен расширения влияния России, подобные островки ее военного присутствия сегодня вовсе не являются предвестниками ее более широкого, хозяйственного и культурного, пришествия. Они означают лишь то, что означают, то есть точки военно-стратегической опоры РФ за пределами ее собственной территории и более ничего. Это не мало, и этим следует дорожить, но для маниловских мечтаний о восстановлении прежнего формата отношений нет абсолютно никаких оснований.

Еще более утопическими выглядят надежды тех , кто все еще полагают возможным тесное стратегическое партнерство с Азербайджаном. По целому ряду причин, в том числе и в силу выбранного им курса на не просто тюркскую, но турецкую идентичность, практически все политические силы Азербайджана сочли нужным для себя с той или иной степенью резкости заявить о разрыве исторического союза с Россией. Говорит Лейла Юнусова, сопредседатель партии «Вахтат» : «В Азербайджане нет ориентирующихся на Россию политических сил. В Азербайджане нет партий, выступающих за тесные отношения с Россией, но есть призывающие к сотрудничеству с Турцией. Население Азербайджана и России, несмотря на длительное пребывание в составе одного государства и сложившиеся связи, это не тяготеющие друг к другу общности.

Напротив, народы Азербайджана и Турции тянутся друг к другу. В Азербайджане турок считают кровными братьями… Туран всегда поддержит, а Иран оттолкнет — вот главная мысль «Легенды о Сиявуше»…» .

Такое напоминание об исторической, а скорее даже историософской оппозиции Ирана и Турана вносит в вопрос дополнительную ясность: оно обязывает Россию покончить с рудиментами примитивных представлений первых лет перестройки о проиранской ориентации Азербайджана , которая никогда, несмотря даже на провокационные прорывы ирано-советской границы в годы буйства Народного фронта, не имела здесь глубоких корней.

Народофронтовское движение в Азербайджане было одновременно прозападным и пантюркистским. Близкий к демократам-пантюркистам член редколлегии журнала «Центральная Азия» Хикмет Гаджизаде отмечает, вспоминая атмосферу десятилетней давности: «Общество было в восторге от капитализма, который должен был наступить сразу после того, как парламент примет соответствующее решение. Приезд в страну Маргарет Тэтчер осенью 1992 г. вызвал бурю восторга. Общество почти единодушно считало иранский режим рассадником мракобесия» .

Но уже в 1988 году, когда в Москве очень многие были убеждены, что в Баку чуть ли не все стены оклеены портретами Хомейни, приехав в республику, можно было сразу же убедиться в ошибочности такого представления. И в своем уже упоминавшемся докладе наша группа отметила это, равно как и тяготение Народного фронта к светской тюркистской модели: «По данным аналитической группы, идеологема объективно оказывается в русле тюркизма в виде концепции объединения на принципах социально-культурной и традиционной общности без особого значения в этой идеологеме религии и идей ортодоксального ислама.

В базисном плане идеологема «тюркизма» подкрепляется идеей «вестернизации» экономики республики, ее отхода от центра».

И хотя с тех пор иллюзии родственного сближения с Турцией успели потускнеть , а успехи «капитализации и вестернизации» заставили более 60 % населения республики покинуть ее, новая элита вряд ли сойдет с уже проложенной колеи.

Кроме того, еще в октябре 1997 года в Страсбурге, во время сессии Совета Европы, оформилась структура ГУАМ, названная так по первым буквам наименований составивших ее государств: Грузия, Украина, Азербайджан, Молдова. В апреле 1999 года ГУАМ трансформировался в ГУУАМ, вследствие присоединения Узбекистана. Нельзя не обратить внимания на то, что структура объединила все три страны, которые Бжезинский называет ключевыми на постсоветском пространстве. Не зря же он отметил, что со временем ГУУАМ «может стать системой безопасности». От кого? Гадать не приходится — Киев и Баку выразили готовность предоставить свою территорию под базы НАТО, а Азербайджан, Грузия и Узбекистан вышли из Договора о коллективной безопасности .

«ГУУАМ — первая группа, которая была создана на постсоветском пространстве без участия России. Это очень важно для будущего этого региона. Мы рассматриваем ГУУАМ как важный вклад в региональную стабильность. Мы поддерживаем усилия стран, направленные на более тесное сотрудничество в региональных вопросах. И когда я говорю «мы» — я имею в виду высочайшие уровни правительства США. Мы поддерживаем дальнейшее развитие ГУУАМ именно как региональной организации. Мы также приветствуем углубление связей между ГУУАМ и евроатлантическими структурами», утверждает начальник отдела Совета национальной безопасности США Фрэнк Миллер .

Все это в немалой мере объясняет положение фаворита, занятое Азербайджаном в кавказской политике США, которые, удерживая его от прямой агрессии против НКР, тем не менее регулярно напоминают о своей поддержке территориальной целостности РА, как это сделал в ходе своего визита в Баку весной 1999 года специальный советник США по новым независимым государствам Стивен Сестанович.

Азербайджан отвечает взаимностью, не раз устами самого президента Алиева заявив о нежелательности российского присутствия в Закавказье. Такое заявление прозвучало и на Стамбульском саммите ОБСЕ 1999 года. А еще раньше, в декабре 1996 года, Алиев выразил желание видеть Азербайджан в НАТО, которое вновь подтвердил в ходе февральского визита 2000 года в Вашингтон. Одновременно он обозначил иерархию отношений: с Россией «нормальные», с Соединенными Штатами — «партнерские и союзнические», а также «выразил сожаление» в связи с сохранением в Армении российского военного присутствия.

Если Россия решит пойти навстречу и сократить свое военное присутствие в Армении, то это будет с ее стороны роковая ошибка. Ибо есть все основания сделать вывод, что в Азербайджане, в сложившемся ныне его политическом формате, у России нет перспективы даже и гарнизонного присутствия. Единственная точка такового мощная Габалинская РЛС, несущая боевое дежурство с 1985 года, переживает нелегкие времена. На конец 2000 года межправительственное соглашение так и не было заключено, поскольку Баку выдвигает неприемлемые требования. Ощутимых сдвигов в этом вопросе не принес и визит президента РФ Путина в Баку, состоявшийся в январе 2001 года. А не далее как в сентябре 2000 года глава азербайджанского оборонного ведомства Сафар Абиев категорически опроверг сообщение ИТАР-ТАСС, согласно которому Азербайджан намерен войти в объединенную систему ПВО стран СНГ. По словам Абиева, «Азербайджан не изменил своей позиции и по-прежнему намерен сам охранять свои воздушные рубежи».

Более того, как сообщило агентство «Caspian», в Азербайджане вызывает протест развернутая в российских СМИ кампания по поводу будто бы грядущей смены геополитической ориентации Баку, которая остается протурецкой, прозападной и пронатовской. Перспективы расширения турецкого присутствия на Кавказе более чем реальны. 19 января 2000 года в Анкаре прозвучало экстравагантное заявление министра Турции по связям с тюркоязычными республиками бывшего СССР Абдулхалука Чея: «Россия слишком слаба, чтобы противостоять нам»; и потому, подчеркнул министр, следует переходить к созданию содружества тюркских государств. Ибо Турецкая Республика «преемница Великой Османской империи». Впервые подобное преемство было обозначено столь откровенно , а оно диктует контуры расширения, далеко выходящие за пределы одного лишь тюркского ареала. Называются и Украина, и даже Иран, и трудно предположить, что Турция член НАТО, делает подобные заявления, не оставляющие камня на камне от нынешней конфигурации Сердцевинной Евразии, без хотя бы самой формальной предварительной консультации и согласования позиции. Да и международного скандала не последовало, а ведь можно себе представить резонанс аналогичного заявления кого-либо из российских официальных лиц!

Молчание в ответ на подобные заявления вполне согласуется с выбранной США тактикой создания «субимперий» как инструментов строительства глобальной империи Рах Americana. Обкатываются же такие проекты очень часто как раз в виде заявлений политиков не первого ранга.

Прагматичная американская политика отводит Турции на южных рубежах России примерно ту же роль, которая отводится Германии в Центральной и Восточной Европе. Согласно З. Бжезинскому, ее «доминирующая роль неоспорима», и покуда Германия удерживает в узде старых демонов национализма, она может выполнить огромную долю работы в интересах расширения Европы на восток, не ставя под сомнение первенство США.

Что до Турции, то она «стабилизирует регион Черного моря, контролирует доступ из него в Средиземное море, уравновешивает Россию на Кавказе, все еще остается противоядием от мусульманского фундаментализма и служит южным якорем НАТО» .

Тем временем уже прозвучало предложение Турции к НАТО создать в Стамбуле штаб сил быстрого реагирования Альянса, в зону ответственности которых будут входить Балканы, Кавказ и Средняя Азия. В состав СБР Турция готова выделить 3-й и 4-й армейские корпуса, дислоцирующиеся в Стамбуле и Анкаре. При этом первый будет находиться в состоянии повышенной боевой готовности. Основу СБР могут составить около 1,5 тысяч офицеров из стран блока, а при возникновении кризисных ситуаций их поддержат еще 50–60 тысяч военнослужащих. Считается, что такой группировке вполне под силу взять под охрану нефтепровод Баку-Джейхан. Однако это — крайний случай, и основной упор делается на превентивную работу: взаимодействие спецслужб Грузии, Азербайджана и Турции. В Грузии уже есть президентский указ, который определяет задачи национальной спецслужбы в этой сфере, подобный законопроект готовится и в Азербайджане .

Сегодня, когда задача «уравновешивания России на Кавказе» ставится в официальных заявлениях турецкого правительства, речь идет уже о Большом Кавказе в целом. Премьер-министр Турции Бюллент Эджевит в одном из своих интервью прямо заявил, что считает Демиреля «отцом Кавказа», а сам Демирель в ходе визита в Тбилиси выступил с инициативой создания «Кавказского пакта» по безопасности и сотрудничеству в рамках ОБСЕ.

Как это ни парадоксально на первый взгляд, здесь на лицо развитие уже упомянутой инициативы, с которой еще 15 марта 1999 года выступил в Лондоне в Королевском институте международных отношений министр иностранных дел Армении Вардан Осканян, заявивший о необходимости создания в регионе принципиально новой организации по безопасности и сотрудничеству с участием Москвы, Анкары, Тегерана и трех закавказских республик. Затем об этом же официально заявил Роберт Кочарян в начале ноября на встрече с французским сопредседателем Минской группы ОБСЕ по Нагорному Карабаху Жан-Жаком Гаярдом. Именно эта идея легла в основу выступления главы армянского государства на декабрьском саммите ОБСЕ. Одновременно Гейдар Алиев предложил подписать Пакт безопасности на Южном Кавказе правда, исключив Иран и предложив включить США, на что, разумеется, Армения не возразила, тем более что США настаивали на скорейшем разблокировании армяно-турецкой границы. Не зря же на страницах прессы уже возник образ «армяно-турецкого танго», в котором Азербайджан претендует на «роль третьего» .

В самом деле, единство основного вектора предстает гораздо более важным, нежели сохраняющиеся острые противоречия между Арменией и Азербайджаном по проблеме Нагорного Карабаха.

И как бы ни была неприятна России такая позиция ее былых исторических союзников, по-своему они правы и действуют, учитывая огромный опыт, накопленный регионом, где, по сути, историческую жизнь в III тысячелетии надеются продолжить остатки древних царств Большого Среднего Востока. А этот опыт показал, что накопленные здесь веками противоречия «засыпают», подобно притихшему на время вулкану, лишь в рамках тех громадных надрегиональных структур, которые принято именовать империями — независимо от того, называют ли они сами себя таковыми. В нашу эпоху превращенных форм такую роль все более очевидно играет вся центрированная на США система международных организаций и региональных пактов безопасности. Суетливость же России в том, чтобы «застолбить» за собой место лишь одного из участников глобального проекта, на авторство которого она даже и не претендует, лишь делает очевидной для всех утрату ею былых масштабов исторического творчества, со всеми вытекающими отсюда следствиями.

* * *

В конце XX века, 12 лет спустя после того, как на армянском плоскогорье прозвучали первые раскаты грома, ситуация здесь изменилась неузнаваемо. Отделение, притом многоаспектное, Закавказья от России стало совершившимся фактом. Очевидно также, что ни одна из сторон армяно-азербайджанского конфликта уже не считает ее исключительной держательницей ключей к его решению, и Роберт Кочарян, по оценкам наблюдателей, на саммите в Стамбуле открыто исходил из того, что главные рычаги процессов, разворачивающихся в Закавказье, находятся в руках Запада.

И словно бы для того, чтобы внести в вопрос полную ясность и покончить с иллюзиями, если они у кого-нибудь еще оставались, Москва продемонстрировала подчеркнутую холодность по отношению к своему «стратегическому партнеру» в ходе официального визита президента Армении в сентябре 2000 года. Многие газеты отметили почти вызывающее пренебрежение России официальным протоколом: при встрече в аэропорту Внуково-2, и особенно — на официальном приеме в честь Роберта Кочаряна, где не присутствовали ни президент Путин, ни премьер-министр Касьянов, ни даже министр иностранных дел Игорь Иванов. А в день встречи Путина с Кочаряном секретарь Совета безопасности РФ Сергей Иванов объявил о намерении президента Путина в обязательном порядке посетить в 2000 году Баку. Визит был перенесен на январь, а потому заявление С. Иванова оставляет впечатление «пиара», намеренно рассчитанного на то, чтобы дистанцироваться и от Армении, и от всего карабахского узла проблем.

Окончательно точки над «i» расставил сам российский президент, комментируя итоги своих переговоров с армянским коллегой. По мнению Путина, Армения вообще не нуждается в льготах . Но главное — по словам Путина, «Россия не обладает какими-либо особыми правами в процессе карабахского урегулирования», и заявления о наличии у Москвы эксклюзивных рычагов влияния на ситуацию являются всего лишь «рудиментами имперского влияния».

Эти слова российского президента многообразно комментировались — в особенности в том, что касается определения их наиболее вероятного адресата. Кое-кто, в том числе и среди карабахцев, счел таковым Азербайджан, однако большинство наблюдателей все-таки склоняется к тому, что президент Путин адресовался по преимуществу к Армении. Я также склоняюсь к такой оценке; в ее пользу говорит и весь контекст, в котором Россия подчеркнуто отказалась от наследственных прав, предоставляемых ей Гюлистанским миром.

Незадолго до визита в Москву президента Армении министр иностранных дел НКР Наира Мелкумян выступила с заявлением о необходимости придания нового дыхания «несколько замороженным», по ее выражению, отношениям между Степанакертом и Москвой, а также о возможности размещения российских войск в Карабахе на основе постоянной дислокации. Разумеется, подобные заявления и в подобное время не делаются случайно — как не случайно незадолго до визита Кочаряна в Москву на территории Нагорного Карабаха прошли военные учения армянских вооруженных сил. Комментируя их итоги, министр обороны Армении Серж Саркисян заявил, констатируя высокий уровень военно-стратегического партнерства между Арменией и Россией, что официальный Ереван подтверждает готовность расширить и укрепить армяно-российское сотрудничество в оборонной сфере. На фоне таких заявлений подчеркнутое дистанцирование Москвы от Еревана в ходе сентябрьского визита армянского президента в российскую столицу, конечно, было воспринято как «холодный душ» и как подтверждение слухов о возможном развороте Москвы в сторону Баку. По мнению осведомленных источников, импульсы этой новой линии поведения исходят от секретаря Совета безопасности РФ Сергея Иванова , а также топливно-энергетического лобби РФ.

Разумеется, в свете визита президента РФ в Баку специфический привкус приобретает тот факт, что за все десять лет глава российского государства первой посетил не столицу страны, именуемой «стратегическим партнером». Такой же специфический привкус этому визиту придал и ритуальный поклон В. Путина в Аллее шахидов: это выглядело так, как если бы российский президент полностью предал забвению весь контекст событий января 1990 года, армянский погром тех дней и продуманные атаки азербайджанских экстремистов на части Советской армии.

Наконец, Москва продолжает вести себя так, словно бы НКР как самостоятельного субъекта если не международного права, то реальной политики вообще не существовало; однако это далеко не так. И сама республика, независимо от того, какую линию поведения выберет Ереван, конечно, не отдаст без сопротивления столь дорого доставшуюся ей независимость.

Тем временем Баку, похоже, по-своему истолковал поощрительные жесты Москвы, что даже побудило летом 2001 года сопредседателей Минской группы ОБСЕ выступить со специальным заявлением, в котором выражалась тревога по поводу участившихся в последнее время в Азербайджане призывов к военному решению конфликта. Оно было довольно холодно встречено официальными лицами республики, а это говорит как об уверенности Баку в своем военном и экономическом потенциале, так и — главное — в том, что Запад отнесется к подобному развитию событий «с пониманием» и что судьба Милошевича вряд ли будет грозить Алиеву. К тому же Баку опирается на четыре резолюции СБ ООН, требующие немедленного освобождения всех оккупированных армянами территорий и решения конфликта на условиях сохранения территориальной целостности Азербайджана, а за резолюции эти голосовала и Россия.

Но если Россия и впрямь намеревается сменить свои приоритеты в Закавказье, что, повторяю, на мой взгляд, будет серьезнейшей стратегической ошибкой, то Армения вряд ли останется только страдательной стороной, пассивно созерцающей столь опасную для нее переориентацию. И есть все основания полагать, что, как только Москва сделает шаг назад от Еревана, тотчас же шаг вперед будет сделан Соединенными Штатами и, соответственно, стоящим за ними НАТО, включая Турцию. «Давить» на последнюю, в том числе и в важнейшем для Армении вопросе признания геноцида 1915 года, у Вашингтона возможностей несравненно больше, нежели у Москвы, которая практически никак не может воздействовать на Анкару. А тем временем озвучена новая версия плана Гобла, на сей раз передающая Армении узкую полосу нахичеванско-турецкой границы. Предлагается же ни много ни мало, как признание независимости НКР — для чего, как и для признания ряда других «непризнанных», сформировавшихся в период распада СССР, существуют достаточно серьезные основания.

И хотя США, коль скоро они пойдут на признание НКР, будут руководствоваться вовсе не «духом закона», а своими национальными интересами, и станут действовать избирательно, сам по себе такой шаг резко изменит всю ситуацию в Закавказье к еще большей невыгоде России. Последняя же, пытаясь подражать им, окончательно разрушит свой алгоритм исторического поведения, свой способ обеспечивать собственные национальные интересы, опираясь на тяготеющие к ней и ищущие у нее защиты народы. Но с опорой на этот алгоритм ее возможности, хотя и сильно пошатнувшиеся за 10 лет, прошедшие со времени распада Союза, все еще сохраняются. Сама противоправность разрушения СССР и провозглашения независимости союзными республиками, при котором оказались грубо нарушены Закон СССР от 3 апреля 1990 года «О порядке решения вопросов, связанных с выходом союзной республики из СССР»*, а также ст. 15 Всеобщей декларации прав человека о недопустимости произвольного лишения кого-либо гражданства, объявление всеми руководителями союзных республик утратившими силу всех законодательных актов советского времени, вследствие чего становились нелегитимными в том числе их прочерченные советской властью границы, — все это давало России возможность, отнюдь не нарушая ни духа, ни буквы международного права, широко раздвинуть поле своего маневра на пространствах СНГ, в том числе и в Закавказье. Здесь, последовав примеру Карабаха, заявили о себе талыши, провозгласившие в Ленкорани Талышско-Муганскую республику , и все острее обозначалась проблема разделенного народа лезгин. Однако Россия даже не попыталась сказать своего слова, тем самым обозначив фактическое прекращение своего преемства на Кавказе как преемства не только прав, но и ответственности.

Теперь же шансы ее на возвращение своих позиций в Азербайджане крайне малы по причинам, о которых уже говорилось выше, зато потерять она может, пойдя на рискованные игры, и свои позиции в Армении.

Разумеется, при таком геополитическом развороте по-новому сможет встать и вопрос о трех российских военных базах на территории Армении. По формуле двусторонних соглашений, подписанных между Россией и Арменией 6 сентября 1997 года, они должны оставаться здесь на протяжении 25 лет; документ ратифицирован парламентами обеих стран. Кроме того, российские ПВО охраняют воздушное пространство Армении, а согласно Договору о дружбе и сотрудничестве между Россией и Арменией, Москва в случае военного нападения на Ереван обязуется оказать ему военную помощь. Последнее очень важно, учитывая нерешенность карабахского вопроса и общую нестабильность в регионе. Понятно, когда такие обязательства берутся по отношению к стратегическому партнеру; а, несмотря на свою «политику комплементарности», Армения в марте 1999 года подтвердила, что «взаимоотношения носят характер стратегического партнерства и исходят из интересов обоих государств».

Но если делаются такие заявления, как во время сентябрьского визита Роберта Кочаряна в Москву и январского — В. Путина в Баку, то возможная линия поведения последней предстает совершенно невнятной. К тому же более половины военнослужащих на российских базах в Армении — армяне, весьма добросовестно, по общим отзывам, несущие свою службу. Все прекрасно понимают, что эти базы призваны служить противовесом базам НАТО в Турции. На турецком берегу разделяющей Армению и Турцию реки Аракс развернуты по штатам военного времени и находятся в полной боевой готовности части турецкой армии. А из пригорода Еревана, рассказывает очевидец, «ночью хорошо видны огни американской военной базы радиоэлектронной разведки, расположенной на пологом склоне горы Арарат. Она имеет аппаратуру, позволяющую контролировать большую часть территории Армении».

Какую петлю описало время с тех пор, как Пушкин запечатлел в «Путешествии в Арзрум» первое мощное приближение России к месту священной памяти о начале послепотопной истории человечества: «…«Что за гора?» спросил я, потягиваясь, и услышал в ответ: «Это Арарат». Как сильно действие звуков! Жадно глядел я на библейскую гору, видел ковчег, причаливший к ее вершине с надеждой обновления и жизни — и врана и голубицу излетающих, символы казни и примирения…»

Разумеется, Россия продвигалась в эти пределы не только памятуя о ковчеге, хотя без таких священных преданий не трогаются в опасный путь народы, да и вряд ли существует история вообще. Но, конечно же, было и другое: Россия укрепляла — казалось, навеки, — свои южные рубежи, и это прекрасно понимали во встревоженной Европе. «Для России Арарат — ворота в Малую Азию, а Малая Азия, соприкасающаяся с пятью морями, представляла собой пять готовых путей во все концы мира. Вот почему все европейские кабинеты не могли не ударить в набат, когда туркменчайский мир передал Арарат во владение русским» . И когда русский ученый, немец по происхождению, Иоганн-Фридрих Паррот в сентябре 1829 года совершил — первым в истории — восхождение на Арарат, один из европейских политиков, цитируемый Потто, произнес знаменательные слова: «Величайшая опасность для независимости будущего человечества и для его цивилизации со стороны России заключается не в том, что она в Европе расположена только в двадцати часах парового пути от Берлина и Вены, но в том, что в своем поступательном движении в Западной Азии — она уже стоит на Арарате».

С тех пор отношение Запада к России как к «угрозе для цивилизации» не претерпело существенных изменений, зато роль России в Малой Азии за последние 10 лет второго тысячелетия умалилась настолько же, насколько возросло значение последней. И потому нет никаких оснований полагать, что вакуум, оставленный Россией в Армении, коль скоро она пойдет на дистанцирование от Еревана, не будет сразу же заполнен так, что сама перспектива ее возвращения в этот, геополитически не менее значимый, чем Азербайджан, регион в обозримом будущем станет совершенно нереальной.

Разумеется, речь вовсе не идет о том, чтобы ей вновь двинуться в поход за Карс и Арарат. Но теми позициями, тем влиянием и теми союзниками, которые у нее еще есть, следовало бы дорожить. В противном случае вполне возможным станет расширение ГУУАМа по «модели Бжезинского», то есть включение в него Армении — помимо Румынии, Польши и Турции, что полностью отсечет Россию как от Европы, так и от Малой Азии, не говоря уже об утрате выходов к морям.

Прошедшие в июне 2001 года крупномасштабные учения НАТО на Черном море, по первоначальному плану — в не слишком приветствовавшей это Аджарии, где расположен российский военный полигон Гонио , в известной мере можно рассматривать как своего рода «пробу пера». Ключевая роль принадлежит Грузии, откровенно прозападная и резко антироссийская линия поведения которой, равно как и ее быстрое сближение с Турцией создают исключительно благоприятные условия для формирования новой конфигурации Закавказья.

Между тем такая роль вообще не стала бы возможной для нее, коль скоро Россия в период распада СССР и в первые годы после него в том пространстве, которое ныне очерчено границами республики Грузия, а по сути разорвано анклавами непризнанных государственных образований, руководствовалась духом закона и своего исторического правопреемства. Тем более, что именно такая линия поведения более всего соответствовала ее долгосрочным национальным интересам.

В краю соколиных гнезд

События, развернувшиеся на протяжении последних десяти лет в бывшей Грузинской ССР, наиболее ярко высветили опасный парадокс в общественном сознании современной России . Утвердившись на отрицании своего былого формата как «империи», став определяющей силой в распаде СССР, она не просто закрывает глаза на самые грубые действия в отношении входящих в них «нетитульных» народов со стороны бывших союзных республик, стремящихся стать мини-империями, но нередко и поощряет их. Резче всего это сказалось в случае Грузии, воспринимаемой под знаком романтических мифов и миражей эпохи Российской Империи и Советского Союза. И эти мифы, полностью игнорирующие сложность и мрачные подвалы истории древнего царства, все еще имеют власть над политиками самых разных направлений.

Первый и главный из них — это миф об особой исторической близости, почти двухвековой ничем не омраченной нежности в отношениях Грузии и России. Так, на страницах газеты «Завтра» в статье Александра Чачия «На холмах Грузии» можно было почерпнуть такие вот удивительные исторические сведения: «Первая брешь в русско-грузинском братстве образовалась, по-моему, в 1956 году».

Между тем достаточно открыть «Очерки русской смуты» А.И. Деникина, те страницы, где он рассказывает о новообразованных республиках Закавказья, чтобы узнать о лидерстве Грузии в самой оголтелой русофобии. «Правительство бывших российских социал-демократов, — пишет Деникин, — …теперь задалось целью вытравить всякие признаки русской гражданственности и культуры в крае — прочно, «навсегда» — прежде всего путем устранения из Грузии русского элемента» . Причем, как свидетельствует один из немногих не захваченных общим потоком грузин, подобные настроения вовсе не были уделом одиночек, но проникали в самые широкие слои и, по его словам, захватили даже «большинство грузинского народа».

В мои задачи не входит ни анализ причин этой ненависти, ни, тем более, ее оценка с позиций «заслуженно — незаслуженно». Речь о другом: о том, что не желая — в который раз! — учиться на опыте собственной истории и даже изучать ее, руководствуясь примитивными обветшалыми стереотипами, российское общество — а не только российское правительство — совершило ряд грубейших ошибок, сильно ухудшивших геостратегические позиции России на Кавказе к исходу века и тысячелетия. Дикая русофобия перестроечных лет, охватившая Грузию и легшая в основание всей идеологии борьбы за национальную независимость, была, без дальних размышлений, отнесена на счет «проклятых 70 лет» — в то время как на страницах грузинской печати речь шла о «мерзостности» именно России как таковой и русских как таковых. Из Москвы умильно взывали к «мудрости грузинской интеллигенции», а журнал «Литературная Грузия», ставший рупором именно этой интеллигенции, прямо возводил истоки охвативших ее умонастроений к 1918 году и ссылался на главу тогдашнего грузинского правительства Ноя Жордания. Так, в одном из номеров за 1990 год можно было прочесть: «В свое время Ной Жордания во весь голос заявил: восточному варварству мы предпочитаем западный империализм. Это означало, что он отвергает ориентацию на советскую Россию».

Здесь же цитировались слова Виктора Нозадзе, бывшего социал-демократа, основателя зарубежной грузинской организации «Тэтри Гиорги» о выводе английских войск из Закавказья 4 июля 1920 года: «Этот день подвел черту под европейской ориентацией Грузии». Теперь речь шла о возвращении к ней. И такая «европейская ориентация» предполагала отрицание не только Советской, но и вообще России. В другом месте можно было прочесть: «Овладеть богатствами Грузии, нагреть за ее счет руки, посредством ее завладеть ключами всего Закавказья — вот что двигало Москвой, когда она захватывала Грузию».

Эта ненависть к Москве распространялась и на русскую культуру, а ведь именно на прочность русско-грузинских духовных связей уповали романтики «русско-грузинской дружбы». И напрасно. Им популярно объясняли: «Дух русского быта — деспотия… русская культура породила зараженного сервилизмом человека, зараженного великорусским шовинизмом раба; пока грузины не освободятся от иллюзий насчет «приносящей добро России», Грузии спасения не будет». Ни разу среди грузинской интеллигенции не прозвучал сколь-нибудь внятный голос протеста против подобных заявлений. Зато на страницах журнала увидел свет и предельно антирусский роман командира отрядов «Мхедриони» и известного «вора в законе» Джабы Иоселиани «Санитарный поезд». Кстати, тот же Иоселиани в интервью «Независимой газете», незадолго до начала грузинско-абхазской войны, чрезвычайно высоко оценил вклад Э. Шеварднадзе в разрушение СССР: «Шеварднадзе разрушил империю «изнутри и сверху», «прокравшись» туда» .

К этому времени Иоселиани был уже известен своими жестокими карательными походами против Южной Осетии; и, казалось бы, очевидная органическая связь между программной русофобией, «европейской ориентацией» и террором против не желающих уходить из «империи», то есть исторической России, народов могла и даже должна была определять поведение России нынешней, то есть РФ, претендующей на правопреемство. Однако случилось иначе: вопреки своим собственным интересам союзное, а затем российское руководство приложило недюжинные усилия, чтобы оттолкнуть своих союзников отнюдь, разумеется, не приобретя союзницы в лице Грузии.

Председатель ВС Абхазии Станислав Лакоба позже будет иметь все основания сказать: «Такое впечатление, что Россия готова пожертвовать своими национальными интересами ради… территориальной целостности Грузии» .

По аналогии с душевной жизнью отдельного человека, мы вправе говорить здесь о неадекватном поведении страны — в той мере, в какой ее олицетворяет ее руководство и выражают СМИ. А неадекватность эта во многом диктовалась вторым, весьма распространенным мифом: уверенностью в том, что Грузинская ССР по своей конфигурации и составу входящих в нее народов тождественна Картлийско-Кахетинскому царству, которое в 1783 году заключило «Дружественный договор» с Российской Империей, а в 1801 году вошло в ее состав. И, стало быть… далее каждый делал свои выводы, в зависимости от собственных политических предпочтений. Одни полагали, что именно в этом составе она должна быть отпущена на свободу, желающие же остаться «в империи» не заслуживают снисхождения. В самой крайней форме эту позицию высказывала лидер ДС Валерия Новодворская.

Их оппоненты, упрощая проблему распада СССР до пьяной сходки «на троих» в Беловежской Пуще, уповали на скорое восстановление Союза, куда все республики вернутся с теми же границами и с тем же составом народов.

В основе же этого общего мифа лежала причина самая банальная; увы, еще Пушкин писал, что «мы ленивы и нелюбопытны». Только лень и отсутствие любопытства могут объяснить незнание простейших фактов истории — того, например, что и абхазы, и осетины вошли в Российскую Империю совершенно самостоятельно, а вовсе не как часть дряхлеющего и распадающегося Грузинского царства. Кстати, осетины сделали это почти на 30 лет раньше Грузии — в 1774 году, причем как единый народ, разделенный лишь Кавказским хребтом, а не государственными границами. Это географическое положение в дальнейшем сыграло роковую роль в судьбе народа: входя до февральской революции 1917 года в состав, соответственно, Владикавказской и Тифлисской губерний единого государства, он после февраля оказался брошен в водоворот жестоких событий; это касается более всего Южной Осетии, оказавшейся в составе независимой Грузинской республики. К тому времени в Южной Осетии и относят первый геноцид, устроенный здесь правительством Ноя Жордания в 1918 году . Он оживил память о далеко не идиллических отношениях осетин и грузин еще задолго до вхождения тех и других в Россию*; и память эта оказалась гораздо более цепкой, нежели представлялось тому же Потто, полагавшему, что в составе Российской Империи южные осетины все же слились с грузинами. Уже события первых послереволюционных лет показали, что это далеко не так. И как только в Грузии вновь подняли на щит имя Ноя Жордания, старые раны открылись.

Именно Южная Осетия стала первой жертвой националистического правительства Звиада Гамсахурдия, пришедшего к власти в октябре 1990 года; и она же может делить с Нагорным Карабахом первое место в перечне территорий бывшего СССР, где межэтнические столкновения дали толчок к формированию непризнанных, но от того не менее реальных государств, вследствие чего межэтнические столкновения стали войной. Начало их можно отнести все к тому же, столь роковому в истории СССР 1989 году; однако обычно за точку отсчета берут 23 ноября, когда национал-экстремистские организации попытались провести митинг в Цхинвали . Со всей Грузии было стянуто около 50 000 человек, но войти в юго-осетинскую столицу колонне не удалось, и после суточного противостояния она повернула обратно. Это было уже мощное дуновение грядущей грозы, реальное же начало процесса относится к апрелю того же года и тесно увязано с получившими мощнейший резонанс событиями в Тбилиси.

В июне 1990 года Верховный Совет Грузии, решивший восстановить свое преемство от правительства социал-демократов, принял решение об упразднении всех законодательных актов СССР, по одному из которых 20 апреля 1922 года была образована Юго-Осетинская АО в составе Грузинской ССР. В ответ на это 20 сентября 1990 года сессия областного Совета Южной Осетии приняла Декларацию о Юго-Осетинской Республике, опираясь на апрельское решение Верховного Совета СССР о повышении статуса автономных образований до республиканского. Принятое в разгар борьбы между руководством СССР и РСФСР с целью ослабления последней, оно в данном конкретном случае давало легитимное основание руководству и народу Южной Осетии для принятия собственной Конституции и, стало быть, самоопределиться в условиях крушения союзного государства в соответствии со своими национальными интересами.

К этому времени напряженность в отношениях между Грузией и Юго-Осетинской АО достигла уже крайне высокой степени, что в огромной мере было спровоцировано событиями 9 апреля 1989 года в Тбилиси. Они до сих пор большей частью общественного мнения и в России и, тем более, в мире воспринимаются в формате примитивного мифа о невинных жертвах и свирепых чудовищах, крошащих их на куски саперными лопатками. Образ этот был закреплен в отчете А.А. Собчака как руководителя комиссии первого Съезда народных депутатов СССР. В своей митинговой недобросовестности юрист Собчак тогда оказался едва ли не большим католиком, чем сам папа римский, то есть в данном случае Э.А. Шеварднадзе, на пленуме ЦК Грузии 14 апреля 1989 года все же не пытавшийся рисовать организаторов митинга невинными агнцами. «Никак не могу отделаться от такого чувства, — поведал он тогда, — будто кое-кто из лидеров так называемых неформальных организаций совершенно сознательно вел доверившихся им людей к закланию».

Но так ли невинны и доверчивы были без исключения все те, кого вели лидеры, которым, для эскалации движения, нужна была кровь? Ведь на митинге, начавшемся, по сути, 7 апреля, меньше всего молились и взирали на лик Христа — нет, взоры были устремлены совсем в иную сторону, и иные из выступающих столь дальновидно предсказывали последующее развитие событий в Закавказье вообще и в Грузии особенно, что сам митинг и последовавшие за ним события предстают первой и необходимой ступенью реализации тщательно разработанного плана. «В Грузии, — требовал И. Церетели, — должна быть незамедлительно отменена власть марионеточного грузинского правительства… должны войти армейские подразделения ООН… Далее Грузия должна войти в НАТО как военный союзник . Это позиция всех неформальных организаций Грузии. Независимая Грузия должна брать ориентацию на США. Мы должны встать и бороться».

8 апреля руководство республики решило провести демонстрацию военной техники. И это, несомненно, было ошибкой, ибо уже имеющийся опыт такого рода — например, в декабре 1988 года в Баку — выявил, что подобное пассивное «показывание брони» лишь раздражает и возбуждает толпу, ведомую экстремистами, давая последним повод переходить к «обороне» и провоцировать кровопролитие. Именно так и произошло в Тбилиси: технику и военнослужащих стали забрасывать камнями, начался захват грузовиков, городских автобусов и троллейбусов. Почти три десятка их были перегнаны в район проспекта Руставели и перекрыли доступ к нему, что в дальнейшем возымело самые роковые последствия. Наготове оказались обрезки арматуры, ножи, бутылки с горючей смесью. В итоге пострадало 189 военнослужащих, среди которых были получившие черепно-мозговые травмы, переломы костей и колото-резаные раны.

Эти данные, приведенные Генеральным прокурором СССР А.Ф. Катусевым, никем не опровергнуты, и можно лишь поражаться не «зверству» армии и милиции, а тому, что даже и при таких обстоятельствах они не применили ни огнестрельного оружия, ни даже брандспойтов. Однако, несмотря на это, советские вооруженные силы, вследствие откровенного манипулирования общественным мнением, были ославлены и обездвижены в результате сформировавшегося у них «тбилисского синдрома» . Теперь руки у экстремистов были развязаны для более масштабных действий, и первой ощутила это Южная Осетия.

Вскоре же после апрельских событий в Тбилиси в столицу АО Цхинвали направились 400 автобусов с «добровольцами» под руководством З. Гамсахурдия и сменившего Джумбера Патиашвили на посту первого секретаря ЦК КП Грузии Гумбаридзе, что привело к первым столкновениям. А уже 23 ноября 1989 года, после того, как колонна отошла от Цхинвала, члены неформальной организации «Белый легион» обосновались в окружающих его грузинских селах, через которые проходят все трассы, так что проезжающие по ним осетины превратились в объект систематического террора. Для контроля над обстановкой был введен батальон советских войск, однако избранный 10 октября 1990 года председателем ВС Южной Осетии Торез Кулумбегов оценивает позицию командовавших армейскими частями генералов Маслюшкина и Воронова как, мягко выражаясь, протбилисскую, и возлагает на них немалую долю ответственности за дальнейшее кровопролитие.

«Мы их предупредили, — говорит Кулумбегов, — что имеем информацию о готовящемся нападении, но они словно не слышали нас». Более того, после событий весны 1989 года Цхинвал был практически разоружен, обезоружена была даже милиция под предлогом чрезвычайного положения, введенного на территории всех районов компактного проживания осетин. Тем самым осетинское большинство было поставлено в дискриминированное положение по отношению к грузинскому меньшинству, что, при общей эскалации «антиимперских» и антисоветских настроений в Грузии, заставляло опасаться самых крайних акций с ее стороны. Кулумбегов пытался довести до сведения высшего союзного руководства в Москве, в частности министра обороны Язова, предсовмина Рыжкова, спикера ВС СССР Нишанова, председателя КГБ Крючкова, что ситуация сложилась опасная; и хотя с Горбачевым личной встречи не было, совершенно исключается, чтобы последний не был в курсе дела.

Напротив, есть все основания думать, что полученная от Кулумбегова информация была использована самым коварным образом. На рассвете 6 января 1991 года генералы Маслюшкин и Воронов, сняв посты, впустили в безоружный спящий город 6 тысяч вооруженных людей, представлявших разномастные военные формирования Грузии. «А я, — рассказывает Кулумбегов, — еще вечером лично сообщил Маслюшкину, что в Гори, для вступления в Цхинвал, готовится спецконтингент из уголовников». Они-то, вооруженные и с собаками , и вошли в 4 часа утра в Цхинвал — с согласия Москвы, как об этом неопровержимо свидетельствовали и приглашающее снятие постов, и, в особенности, получение на следующий день телеграммы от Горбачева с требованием одновременной отмены постановления Верховного Совета ЮО АО от 20 сентября и аннулировавшего его решения грузинского парламента от 11 декабря 1990 года. Что касается Грузии, то было ясно, что она требование проигнорирует. А вот Южная Осетия подставлялась под удар. Так союзное руководство ответило на выраженное осетинским народом стремление остаться в Союзе. Именно в те дни в Южной Осетии заявил о себе тот, в дальнейшем ставший определяющим и для новой России тип поведения, аналога которому не сыскать, пожалуй, во всей мировой истории: силой, не останавливаясь даже перед жертвами и кровопролитием, гнать от себя не желающие расторгать исторический союз народы.

Обращает на себя внимание также дата вторжения «спецконтингента» в Цхинвал: сочельник православного Рождества. Именно в этот, священный для верующих, день православные грузины, по легенде так истово молившиеся на площади в Тбилиси в ночь с 8 на 9 апреля 1989 года, совершили жестокое нападение на православных же осетин. И это лишний раз подтверждает абсолютную вторичность конфессионального фактора в конфликтах, сопровождавших распад Советского Союза.

17 осетин погибли в первый же день, среди них — и несколько работников правоохранительных органов. Однако Южная Осетия попыталась и в этих обстоятельствах не идти на конфронтацию с Москвой и подтвердить свою общегосударственную лояльность. В тот же день, 7 января, была проведена сессия представителей депутатов советов всех уровней в здании Цхинвальского горкома партии — здания Верховного Совета и Совмина уже были захвачены полууголовной толпой. На сессии было выражено согласие отменить принятые ранее постановления в случае, если и Грузия отменит свои решения, которые противоречат Конституции ССР и Конституции Грузинской ССР. Соответствующие телеграммы были посланы в Москву на имя Горбачева и Лукьянова , однако ответ от них так и не пришел.

Тем временем в Цхинвале утверждалась атмосфера террора, спасаясь от которого часть жителей — в основном старики, женщины и дети — пряталась на территории военных городков. Другие переходили к сопротивлению, первым шагом к чему было, конечно, раздобыть хоть какое-нибудь оружие. В этих целях, используя знание города, цхинвальцы, в частности, разоружили роту грузинских курсантов, также введенных в юго-осетинскую столицу. Это самовооружение помогло 28 января освободить город, а 29 января, при прямом соучастии генералов Маслюшкина и Воронова и срочно прибывшего в Цхинвал полковника Павлюченко Торез Кулумбегов был обманным путем вывезен из Цхинвала, доставлен в Тбилиси и помещен в тюрьму, где, парадоксальным образом, оказался в одной камере с еще отбывающим заключение Джабой Иоселиани, который в начале следующего 1992 года, уже свободный, заявит в интервью грузинскому ЦТ: «…Если в Цхинвали будут упорствовать, мы будем применять силу. И это будет настоящая война, а не то, что было до сих пор. Будет один, но окончательный удар».

Об этой опасности вышедший 7 января 1992 года из тюрьмы Кулумбегов пытался предупредить ВС, теперь уже РФ, но не был услышан и, вернувшись 20 января в Цхинвал, узнал о выводе из него российского полка МВД, а также о передаче Грузии 90 вертолетов из стоявшего в Цхинвале вертолетного полка. Цхинвал уже днем и ночью обстреливался из Горийского района, продолжались террор на дорогах и самовооружение народа Южной Осетии, предоставленного собственной судьбе. 20 мая, когда грузинскими боевиками были убиты 36 жителей Южной Осетии, пробиравшихся в Северную, начались активные боевые действия. Они не имели характера «правильных» военных операций, как это было в Нагорном Карабахе, однако оказались жестокими и разрушительными для крошечной республики. Всего с ноября 1989 года по 14 июля 1992 года, когда, согласно Сочинским договоренностям, в республику вошли трехсторонние миротворческие силы, республика потеряла 1500 человек, в том числе среди мирных граждан вследствие многомесячного обстрела Цхинвала, а также полного уничтожения 111 деревень. Около 2500 человек были ранены. Огромное число людей стали беженцами. Такого народы бывшего СССР не видели со времен Великой Отечественной войны, и безнаказанность этих акций со стороны Грузии особенно впечатляла на фоне показательной расправы, вершившейся в это же время над Ираком, и взволнованности западного общественного мнения по поводу «сербских зверств».

К сожалению, равнодушной осталась и общественность России, хотя в Цхинвал и прибыло некоторое число добровольцев. А между тем трагические события на этой крошечной, затерянной в горах территории увязывались с событиями в Персидском заливе и на Балканах, не говоря уже о Нагорном Карабахе, в единый целостный процесс передела советского наследства передела, образующего квинтэссенцию «пост-Ялты». И в этом контексте геостратегическое значение Южной Осетии намного превосходит ее размеры. По территории республики проходит Транскавказская магистраль, соединяющая Россию с Арменией , на нее приходится большая часть Военно-Грузинской дороги. В немалой мере здесь ключ к Кавказу, которым Россия овладела с такими трудами и усилиями; на рубеже тысячелетий она отбрасывает его — вместе с народом, за судьбу которого когда-то приняла на себя ответственность. Южная Осетия приняла самое активное участие в референдуме марта 1991 года по вопросу о сохранении Союза, в отличие от собственно Грузии, где он не проводился вообще.

В 1992 году Кулумбегов как официальный глава республики направил Павлу Грачеву, тогдашнему российскому министру обороны, письмо с предложением разместить в Южной Осетии войска РФ численностью до дивизии — что очень много для горной республики с территорией 4000 кв. км и немногочисленным населением. Ответ МО РФ гласил: подобные вопросы находятся в ведении политического руководства России. А оно практически вывело Южную Осетию на глубокую периферию своей кавказской политики со всеми вытекающими отсюда для России следствиями.

За годы, прошедшие со времени прекращения огня, Россия, как и в случае НКР, далеко продвинулась по пути интернационализации переговорного процесса по РЮО. Сегодня он ведется при посредничестве ОБСЕ и, согласно Владикавказским договоренностям , является четырехсторонним: в нем участвуют Россия, Грузия, Северная Осетия, Южная Осетия. Кроме того, осуществляется проект под эгидой Гарвардской группы по урегулированию конфликтов , и в РЮО считают, что сотрудничество с американцами следует продолжать. Очевидно, сегодня вопрос о воссоединении осетин в лоне России уже не стоит, хотя РЮО остается в рублевой зоне и правовом поле РФ. Ушла эпоха тех горячих чувств, надежд и слез радости, с которыми в июле 1992 года здесь встречали колонну российского МЧС с миротворцами.

До сих пор в Цхинвале нет российского консульства, а пост-Стамбульская ситуация и начавшийся вывод российских баз из Грузии заставляют опасаться и вывода российского миротворческого батальона из Южной Осетии, хотя по формуле действующих соглашений это не может быть сделано без согласия обеих сторон конфликта. Но все уже усвоили, что Россия мало считается с этим. Однако такой вывод может возыметь самые тяжкие последствия — от нового исхода юго-осетинского населения на север до весьма резкой реакции Северной Осетии, фактор которой сохраняет огромное значение и которая не примет такого варианта урегулирования, который разорвал бы контакты двух частей разделенного Главным Кавказским хребтом народа либо создавал опасность нового военного давления на РЮО. С учетом тлеющего здесь осетино-ингушского конфликта, взрывная сила которого уже однажды обнаружила себя вспышкой 1992 года, не будет преувеличением сказать, что от России требуются максимальная гибкость и отказ от ельцинской линии на одностороннюю поддержку Грузии, дабы не позволить сдетонировать накопившейся в самом сердце Кавказа взрывчатке.

И, разумеется, в огромной мере дальнейшее развитие событий здесь станет определяться тем, как будет развязан — или разрублен — абхазский узел.

Кавказ — это целостная сверхсложная система, из которой нельзя произвольно изымать целые этнические, исторические и смысловые блоки, надеясь удержать другие в том же порядке и равновесии. Между прочим, на понимании этого строилась русская политика в XIX веке, и Паскевич исходил, например, из того, что следует прежде закрепиться среди лезгин и в Осетии, «стать твердой ногой в Абхазии, и только тогда уже пройти по всем направлениям Чечню и земли закубанских народов».

Современная Россия действует «с точностью до наоборот» и, параллельно с добровольной сдачей своих позиций в Южной Осетии, столь же добровольно, но в форме еще более вызывающе-жестокой, на протяжении почти 10 лет сдавала свои позиции в Абхазии.

* * *

Исторически Абхазия всегда была местом, соединявшим Закавказье, Северный Кавказ и области Южного Причерноморья. А потому неудивительно, что Россия во времена, когда ее внешняя политика была более адекватной, по крайней мере с XVIII века, проявляла пристальный интерес к Абхазии, сталкиваясь здесь с Турцией и Ираном . Но ни в коей мере не с Грузией, чье право распоряжаться судьбой абхазского народа, неожиданно обретенное ею в конце XX века, является исключительно продуктом советской истории, а также целого ряда нарушений Конституции СССР. Разумеется, судьбы Грузии и Абхазии тесно переплетены историей, но для полного отождествления их нет оснований.

Абхазское царство предшествовало Грузинскому, которое окончательно оформилось после пресечения абхазской национальной династии и перехода власти к грузинской династии Багратиони. Однако в результате монгольского нашествия Грузинское царство распалось, и в состав России Абхазия вступила самостоятельно, после длительного периода вполне автономного существования, к началу XIX века став, по свидетельству генерала П.Д. Цицианова, вполне независимой «от блистательной Порты Оттоманской». Тем не менее, независимость эта была шаткой и ненадежной, что и побудило владетельного князя Абхазии Келешбея Шервашидзе искать сближения с Россией. Именно Абхазией, в лице ее владетеля, был в 1803 году сделан первый шаг к такому сближению. В 1806 году Келешбей Чачба вновь обратился с просьбой о принятии Абхазии в российское подданство, за что поплатился жизнью: в 1808 году он был убит «с воли султана» агентами Турции и представителями местной оппозиции, в числе которых был и его сын Арслан-бек.

После смерти Келешбея российское правительство по ходатайству генерала Тормасова решило поддержать другого сына Келешбея, Георгия, в борьбе за абхазский престол, взяв его под свое покровительство. Георгий составляет новые «Просительные пункты» о принятии Александром I Абхазии под его державную длань, и в 1810 году просьба наконец оказалась удовлетворенной. 17 февраля 1810 года Георгию Чачба была выдана подписанная Александром I грамота, где говорилось: «…Утверждаем и признаем Вас наследственным князем Абхазского владения под Верховным покровительством, державою и защитою Российской империи, и включая Вас и дом Ваш, и всех абхазского владения жителей, в число Наших верноподданных, обещаем Вам и преемникам Вашим Нашу имперскую милость и благоволение…» . Соответственно, под российское покровительство переходил и абхазский народ, «по всей силе на вечные времена нерушимо».

Нарушение Российской Федерацией этих своих наследственных обязательств не только лишает ее права называться правопреемницей Российской Империи и Советского Союза, но, в перспективе, может иметь весьма негативные для нее последствия в виде полного разрушения той пророссийской ориентации, за которую князь Чачба когда-то заплатил собственной жизнью. Исторически она не была здесь единственной и соседствовала с протурецкой. Обычно их называют, соответственно, северной и южной, и с их противостоянием связана этническая катастрофа, пережитая абхазами в 1870-х годах.

Укоренение России на этом побережье вовсе не было идиллическим, несмотря на добровольный характер вхождения Абхазии в Империю, и сопровождалось восстанием «немирных горцев». Сложно складывались отношения российской администрации с абхазским крестьянством. Петербург не слишком хорошо понимал сложную систему взаимосвязей между местной знатью и крестьянами, не сводимых к простой привычной схеме «господа» — «люди», и это вызывало бурные протесты. Одно из восстаний, совпавшее с Русско-турецкой войной 1877–1878 годов, привело к тяжелейшим последствиям: обвиненные в поддержке Турции все абхазы были Указом 31 мая 1880 года объявлены «виновным народом», что привело к тяжелейшим последствиям для этноса. До половины его численности оказалось вынуждено покинуть родину . Изгнанники получили имя махаджиров, а события этого времени нашли отражение в повести В.И. Немировича-Данченко «Соколиные гнезда». После исхода здесь остались в основном «северяне», прочно связанные с Россией.

То, что сегодня этот, сильно ослабленный эмиграцией остаток некогда абсолютно преобладавшего на своей исторической территории народа оказался отвергнут Россией, не только ущербно с нравственной точки зрения, но и в исторической ретроспективе как бы подтверждает правоту «южан»: «Смотрите, вот что значит довериться милости России!» Так почему бы отвергнутому народу не сменить свою недавнюю ориентацию на другую, исторически тоже свою?

Признаки этого уже появились, и на них я остановлюсь ниже. А пока, для понимания непосредственных причин, равно как и сложности жестокого конфликта начала 1990-х годов стоит напомнить еще несколько драматичных эпизодов из истории абхазско-грузинских отношений.

После распада Российской Империи первый договор, определявший новое положение Абхазии, был заключен между Грузинским Национальным Советом и Абхазским Народным Советом 9 февраля 1918 года. Он фиксировал границу Абхазии с Грузией по реке Ингури и констатировал, что «форма будущего политического устройства единой Абхазии должна быть выработана в соответствии принципа национального самоопределения на Учредительном Собрании Абхазии». Однако в июне 1918 года территория Абхазии была оккупирована грузинской армией; оккупация оставила в памяти абхазского народа такие же жестокие следы, как и в Южной Осетии. «Северная» ориентация усилилась, что также было отмечено Деникиным, Добровольческая армия которого, подчеркивает он, следовала «традиции заступничества за элементы, тяготеющие к русской государственности». Такая политическая линия выглядела тем более естественной, что Грузия в те годы открыто претендовала на Сочи и Туапсе. Даже в условиях жестокого оккупационного прессинга Абхазия пыталась отстоять свою независимость от Грузии. 20 марта 1919 года Абхазский Народный Совет принял «Акт об автономии Абхазии», где, хотя и провозглашалось вступление Абхазии в Грузинскую Демократическую республику в качестве автономной единицы, заявлялось о необходимости образовать специальную комиссию для выработки конституционных основ взаимоотношений с центральной властью. Однако Грузия, уже на пороге крушения меньшевистского правительства, в одностороннем порядке приняла «Положение об автономии Абхазии», делавшее эту автономию, по сути дела, фиктивной.

Как только в Закавказье была установлена Советская власть, Абхазия попыталась вернуть себе самостоятельную государственность, и уже через 10 дней, 31 марта 1921 года, провозгласила себя ССР. Однако под давлением Кавбюро ее самостоятельность была ограничена в пользу Грузии, и процесс этот завершился в феврале 1931 года заменой статуса «договорной республики» в составе Грузии на статус «автономной республики».

Дальнейшие годы не были легкими для Абхазии, в частности, и по причине проводившейся под эгидой Л.П. Берии миграционной политики, снижавшей удельный вес абхазов от общей численности населения республики , а также тенденцией к грузинизации.

Абхазский язык был исключен из программы средней школы и заменен обязательным изучением грузинского языка, абхазская письменность была переведена на грузинскую графическую основу , множество абхазских топонимов было заменено грузинскими, поощрялась замена абхазских фамилий их грузинизированными формами, шла грузинизация кадров. Одновременно формировалась миграция грузин на территорию Абхазии путем подселения в абхазские села, а также заселения грузинами греческих сел, освободившихся после депортации греков из Абхазии в 1949 году . Неоднократно происходили волнения среди абхазов, самые крупные из которых приходятся на 1978–1979 годы.

Разумеется, бурный 1989 год, с его повсеместным утверждением этнократических тенденций и разгулом шовинизма в Грузии, оживил недобрые воспоминания в памяти абхазов и, соответственно, побудил их к попыткам вернуть утраченное. 18 марта 1989 года в селе Лыхны Гудаутского района состоялся митинг-сход, участники которого приняли Обращение к руководящим органам страны с требованием вернуть Абхазии статус Социалистической Советской Республики, каковой она была с 1921 по 1931 год. Именно это обращение и стало непосредственным поводом для апрельского митинга в Тбилиси, приведшего к столь драматичным последствиям. Тогда удар ярости, направленный против Абхазии, приняла на себя Южная Осетия . Однако летом 1989 года, когда правительство ГССР без согласования с властями Абхазии приняло решение открыть в Сухуми филиал Тбилисского университета, на что абхазы — приняв это как вызывающую реакцию на Лыхненское обращение — ответили протестом, силы грузинской оппозиции, в союзе с уголовниками, совершившими массовый побег из следственного изолятора в Зугдиди и захватившими оружие охраны, блокировали уже Абхазию. Тогда же пролилась первая кровь: в Сухуми и прилегающих регионах произошли первые столкновения.

А уже через год пути Грузии и Абхазии окончательно разошлись. Летом 1990 года Чрезвычайная Сессия Верховного Совета ГССР, созванная по требованию студентов Тбилисского университета, признала аннексией ввод в Грузию войск Советской России в феврале 1921 года, объявила не имеющим силы для Грузии Договор 1922 года об образовании СССР и приняла постановление о создании правового механизма для восстановления государственной независимости Грузии.

Тем самым Абхазия получала законное право на самостоятельное решение своей судьбы, а союзное руководство — не только право, но и обязанность гарантировать свободу такого решения для народа, некогда вверившего свою судьбу России и положившегося на ее державное слово. 25 августа 1990 года сессия ВС Абхазии приняла Декларацию о государственном суверенитете Абхазской АССР, согласно которой Абхазия объявлялась «суверенным социалистическим государством, обладающим всей полнотой власти на своей территории вне пределов прав, добровольно переданных ею Союзу ССР и Грузинской ССР на основании заключенных договоров».

Признание Абхазией в сложившейся ситуации своего пребывания в составе Грузии, несомненно, было жестом доброй воли. Его, однако, не оценили в Тбилиси. Президиум ВС Грузии признал Декларацию недействительной, а союзное руководство отвергло и эту попытку сохраняющего «имперскую» лояльность народа реализовать свои права и интересы через абсолютно легитимную и, по букве Конституции СССР, единственно имеющую право на выражение общественной воли форму Советов.

Приход к власти национал-радикалов во главе со Звиадом Гамсахурдиа в октябре 1990 года, а затем и распад СССР придали острый и драматический характер процессу, разворачивающемуся на той части Черноморского побережья, которая в России вообще, а в советское время в особенности стала едва ли не главным олицетворением роскошной природы юга и курортной неги. «О, море в Гаграх, о, пальмы в Гаграх…», «Веселые ребята», «Зимний вечер в Гаграх», смесь патриархальности и фривольности на улицах Сухуми, красная «Изабелла» и — «…я в Абхазии… Природа удивительна до бешенства и отчаяния»  — видимо, под властью всех этих образов все еще пребывали те, кто, несмотря на распад СССР, привычно приехал в «мандариновый рай» в августе 1992 года. Они предвкушали обычные радости, но история уже переворачивала страницу, и «курортный» период в истории этой древней земли заканчивался. В воздухе снова запахло порохом и кровью войн, которых столько прокатилось здесь!

Абхазия, однако, не отказывалась искать ту или иную форму государственного единства с Грузией, и, одновременно с постановлением о возвращении республики к Конституции 1925 года, ВС Абхазии создал рабочую группу по выработке проектов единого абхазско-грузинского федеративного государства, состоящего из двух равноправных субъектов.

14 августа 1992 года проекту Договора предстояло быть рассмотренным на сессии ВС Абхазии, но на рассвете этого же дня грузинские войска вступили на территорию республики. Тем самым был почти в деталях повторен формат «решения» абхазской проблемы правительством Ноя Жордания в июне 1918 года. И повторил его не Звиад Гамсахурдиа, как ожидалось, а Эдуард Шеварднадзе, один из живых символов перестройки, с приходом к власти которого после свержения Гамсахурдиа многие в Абхазии еще наивно связывали надежды на возвращение Грузии к более цивилизованным способам решения этнотерриториальных проблем. Перестроечная вера в «цивилизованный Запад» подогревала эти иллюзии в отношении Шеварднадзе.

Но именно с Запада в первые же дни войны последовало очень внятное и очень циничное объяснение причин, по которым Грузии было выгодно осуществить агрессию именно под руководством авторитетного там Шеварднадзе, а не «парвеню» Гамсахурдиа. Майкл Доббс писал на страницах авторитетной «Вашингтон пост», что повышало весомость его слов: «Что же касается позиции Запада, то я не думаю, что он как-то отреагирует даже на расширение конфликта в Абхазии. Надо сказать, что на Западе Эдуард Шеварднадзе имеет хорошую репутацию . Поэтому вряд ли можно ожидать каких-либо мер воздействия на Грузию. Кроме того, для западных политиков аргументы Грузии о необходимости защитить свой территориальный суверенитет звучат достаточно убедительно. У нас считают, что Абхазия — это часть Грузии».

Разумеется, дело было не в уважении к «территориальному суверенитету» Грузии, на который никто и не покушался, а в том, что в случае Абхазии, как и в случае Южной Осетии, речь шла о попытке самоопределения народа не через отделение от России, а через сохранение союза с ней: во время референдума по вопросу о целостности СССР Абхазия поддержала сохранение единого государства, тогда как Грузия выступила против союзного договора. И это поведение Абхазии в глазах Запада, сокрушающего «империю зла» и только что демонстративно перешагнувшего через «территориальный суверенитет» Югославии, было главным. Лавина страшных свидетельств о чудовищных нарушениях прав человека в Сухуми, Гаграх, Очамчири, жестокой блокаде Ткварчала оставила его глубоко равнодушным. А ведь всего лишь 4 августа 1992 года Грузия была принята в ООН.

Более того, миссия доброй воли ООН во главе с Густавом Фейсалом, директором департамента политики, с 12 по 20 сентября находившаяся в Грузии, не только приняла официальную версию грузинской стороны, но и целиком возложила ответственность за обострение обстановки в этом регионе на абхазскую сторону.«…Этот кризис, — говорилось в докладе миссии, возник из-за действий этнического абхазского руководства, которое объявило бывшую Абхазскую Автономную Социалистическую Республику независимой Республикой».

При этом Фейсал сообщает, со слов Шеварднадзе, что последний будто бы «препятствовал продвижению грузинских войск через всю Абхазию насквозь» и даже подвергался за это критике со стороны радикальных национальных политиков*. Все это настолько не соответствовало реальности, что, даже зная о двойных стандартах, задаешься вопросом, как возможна была столь откровенная дезинформация со стороны официальных представителей ООН. Быть может, ответом на него следует считать откровения, прозвучавшие 2 ноября 1992 года в утренней программе грузинского телевидения, где выступил первый заместитель министра иностранных дел Грузии Тедо Джапаридзе? Касаясь результатов работы миссии ООН, побывавшей в Грузии и Абхазии, Джапаридзе не скрыл, что доклад, представленный Фейсалом, составлялся при его, Джапаридзе, участии. «При этом он заметил, что вопросы лучше всего решать не на официальных встречах, а в частных беседах за завтраком и так далее» . На улицах же абхазских городов и сел в эти самые дни щедрой рукой разливали другое вино — человеческую кровь.

14 августа 1992 года войска Госсовета Грузии, пройдя через Гальский, Очамчирский и Гульрипшский районы, вышли к восточным пригородам Сухуми. В городе начались уличные бои. А ведь всего несколько дней назад в телефонном разговоре с абхазским руководством Шеварднадзе уверял, что ввода войск на территорию Абхазии не будет, что все опасения такого рода совершенно безосновательны. При этом бронеколонна, сопровождаемая артиллерией и вертолетами, уже готовилась пересечь Ингур. Появление вертолетов у грузинских вооруженных сил — прямая заслуга бывшего командующего ЗакВО генерала Патрикеева, которого считают инициатором передачи Грузии 90 вертолетов, ранее стоявших в Цхинвале. Свои действия грузинская сторона мотивировала необходимостью охраны железнодорожных магистралей и, в особенности, главной из них, протянувшейся из конца в конец приморской зоны и для Абхазии никогда не имевшей серьезного экономического значения. Что же до диверсий, то они составили лишь 3 % от общего числа по Грузии, да и то в отдаленном от моря Гальском районе, где 9/10 населения составляли грузины. Так что предложенное «за завтраком» объяснение не выдерживало критики с точки зрения элементарного здравого смысла. Да и сам наплыв отдыхающих в Абхазию летом 1992 года говорит о том, что никто из них не слыхал о разгуле террора в республике вообще и на железной дороге в частности. Настоящему разгрому она подверглась как раз после грузинской агрессии, когда абхазские ополченцы начали разбирать железнодорожное полотно на противотанковые ежи, мотивируя это тем, что «Россия дала Грузии танки, а нам противотанковых средств не дала».

О том, кто реально готовился к войне и был ее инициатором, говорит и кричащий диспаритет сил. Если бы не сформированная летом «абхазская гвардия» , Сухум, подобно Цхинвалу, встретил бы нападение абсолютно безоружным, а город пал в первый же день.

Пять бойцов МВД Абхазии, дежурившие на мосту через Ингур и первыми встретившие грузинские танки, были разоружены практически без боя. Абхазия была застигнута врасплох. Напротив, все говорит о том, что операция под кодовым названием «Меч» была тщательно подготовлена грузинской стороной. На момент вторжения грузинская группировка насчитывала порядка трех тысяч человек и имела на вооружении пять танков Т-55, несколько боевых машин БМП-2, три бронетранспортера БТР-60, БТР-70, установки залпового огня «Град», вертолеты Ми-24, Ми-20 и Ми-8 . Абхазская сторона могла первоначально противопоставить лишь силы МВД, поддерживаемые добровольцами, чье вооружение состояло из самодельных и охотничьих ружей, бутылок с бензином и даже просто холодного оружия.

В тот же день, 14 августа, прозвучало экстренное сообщение пресс-службы Верховного Совета Республики Абхазия, в котором говорилось, что численность вторгшейся группировки — 1000 человек , а действия Госсовета Грузии определялись как «подготовленная оккупация территории суверенной Абхазии». Одновременно Президиум Верховного Совета Республики Абхазия издал Постановление о мобилизации среди взрослого населения . Командиру полка Внутренних Войск предписывалось сформировать на его базе 5 батальонов по 500 человек каждый. Война началась — и, как и следовало ожидать, обращения Председателя Верховного Совета Республики Абхазия В. Ардзинба к «К парламентам, президентам и народам мира» от 16 августа и Обращение в ООН, Международную Хельсинскую федерацию по правам человека СБСЕ, подписанное председателем Комиссии по правам человека и межнациональным отношениям ВС Республики Абхазия Ю. Вороновым и его заместителем Н. Акаба, оставили «мировое сообщество» совершенно равнодушным.

* * *

Война, начавшаяся 14 августа 1992 года, соединила в себе черты почти всех локальных войн, уже развернувшихся к тому времени на территории бывшего СССР. Стремительность и жестокость агрессии, с применением мощной военной техники, придавала ей сходство с только что закончившейся войной в Приднестровье ; разгул уголовного террора по отношению к гражданскому населению, формат действий грузинской стороны по образцу 1918 года уже имели прецедент в Южной Осетии; многомесячная оккупация, растянутость военных действий более чем на год имели аналогию в Нагорном Карабахе.

Чрезвычайно резко оказалась выражена в Абхазии и общая, родовая, черта этих войн: узаконенное союзным, а затем российским руководством кричащее неравноправие в вооружениях. Республики «первого» сорта получали свою долю при разделе Советской армии, автономии, а тем более народы, не имевшие по Конституции СССР никакого статуса, не получили ничего и должны были решать проблемы собственной безопасности уже в разгар конфликта. А это одним из самых тяжких, но неизбежных последствий возымело быстрый рост нелегального рынка вооружений, что превращало горячие точки в один из крупнейших факторов общей криминализации социально-экономической жизни на всем постсоветском пространстве и дестабилизации. Особенно резко это сказалось в Абхазии ввиду ее исторической связанности с народами Северного Кавказа и того резонанса, который вызвало здесь нападение Грузии на нее.

По совокупности всех этих признаков война 1992–1993 годов в Абхазии до сих пор занимает особое место в цепи войн, вызванных распадом СССР. Парадоксальное сочетание в ней разных, казалось бы, взаимоисключающих элементов не имеет аналогов. Здесь ее называли отечественной, и это самоназвание имело два плана. Первый, очевидный, — конечно, защита своей маленькой родины. Но вполне явственно обозначался и второй: смысловая и душевно-эмоциональная связь с тогда еще всеобщей и живой в стране памятью о Великой Отечественной войне. Это нашло выражение во множестве черт: имени маршала Баграмяна, данном армянскому добровольческому батальону, обещаниях встретиться в «шесть часов вечера после войны», уподоблении Ткварчала блокадному Ленинграду, слове «фашисты», применительно к войскам Госсовета Грузии, и других приметах, неповторимых и узнаваемых с первого взгляда, как семейные реликвии. Наконец, здесь вовсе не было атмосферы отторжения «советскости», которая в это время заливала не только Грузию, но и саму Россию. Напротив, Абхазия, подобно Южной Осетии и Приднестровью, была территорией, пытавшейся защитить Союз как всеобщую ценность, и это самым причудливым образом сочеталось с широким участием в абхазском ополчении добровольцев из Конфедерации горских народов Кавказа , весьма не чуждой и сепаратизму, и общим антисоветским настроениям эпохи, и русофобии.

Именно КГНК первой откликнулась на призыв Абхазии о помощи, выступив с обращением к мировой общественности и постановлением «О ситуации в Абхазии и отпоре агрессивным действиям войск Госсовета Грузии». Известие о войне в Абхазии всколыхнуло трехмиллионную абхазо-черкесскую диаспору. В те же дни прозвучало обращение Международной Черкесской Ассоциации: «Мы не оставим в беде Абхазию». Эти события вызвали отклик в Кабардино-Балкарии, о чем, выступая на заседании Совета Национальностей РФ 30 апреля 1993 года, говорил председатель Верховного Совета Кабардино-Балкарской Республики Х.М. Кармоков: «Война продолжается, гибнут люди, льется кровь. Буквально десять дней назад в г. Нальчик привезли сразу десять погибших молодых людей. Количество граждан Кабардино-Балкарии, погибших в Абхазии, уже превысило количество погибших в Афганистане».

Заявив, что и ВС РФ следует «занять твердую и четкую позицию» в отношении конфликта, Кармоков, от имени одной из горских республик, по сути, уже на официальном уровне предложил России исключительно выигрышную для нее роль защитницы подвергшегося агрессии и не желающего уходить от нее народа. Точнее — народов, так как Кармоков не ограничился одной только Абхазией, но обозначил всю проблему в комплексе. «Я должен сказать, что Россия имеет на это самые законные основания. Правопреемник распавшегося СССР — Россия. Мы все жили в едином государстве, именуемым СССР, все были братья, все были друзья-товарищи. Сегодня, после распада Союза, люди, братья оказались по разные стороны границ. Посмотрите на Приднестровье и Гагаузию в Молдавии. Посмотрите на Крым, который остался в составе Украины. Посмотрите на Абхазию, посмотрите на Южную Осетию. Вспомните проблему лезгинского народа, половина которого остается в Азербайджане. Хотите вы того или нет, но от проблемы наших соотечественников за рубежом нам с вами не уйти. И решать ее надо, наверное, в комплексе».

Прозвучи такая речь, особенно семь лет назад, еще в пору разогретых в обществе настроений борьбы с «империей», из уст кого-либо из руководителей России и даже просто русского политика аналогичного ранга, она была бы неизбежно воспринята, и теми же горцами, как проявление неискоренимого русского «империализма и шовинизма». Однако тот факт, что с ней выступил руководитель одной из национальных республик внутри России, давал ее высшему руководству возможность, прислушавшись к голосу одного из национальных меньшинств, расширить поле своего маневра в отношениях со странами СНГ. А закипающую энергию Кавказа сосредоточить вокруг общего дела защиты прав отторгнутых от общего государства народов. Юридические основания — и здесь Кармоков был совершенно прав — для этого были неоспоримы, а выбор форм, не обязательно предельно резких и жестких, оставался за руководством России.

Оно, однако, выбрало другую линию поведения, не остановившись даже перед конфронтацией с КНК — причем, парадоксально, не столько по причине ее позиции по отношению к России, сколько из-за активной поддержки Абхазии конфедератами. От предложенной ей почетной роли Россия уклонилась и, более того, приняла безумное — иначе его трудно определить — решение об уголовной ответственности за наемничество; хотя ни для кого, хоть мало-мальски интересовавшегося реальностью происходящего, не было тайной, что Абхазия просто не имела денег для расплаты с «наемниками». Речь действительно шла о добровольцах, как бы неуместно-выспренно ни звучало это в принявшей моду на цинизм и искушенность современной России.

Принятие такого закона меняло всю атмосферу: для горцев, особенно чеченцев, тем самым снималось противоречие между поддержкой рвущейся в Россию Абхазии и их собственной антироссийскостью; напротив, эта поддержка теперь становилась одним из элементов вызова России, тем «отблеском кавказской войны», о котором заявил Шамиль Басаев в интервью известной журналистке Татьяне Шутовой.

Вторым смыслом наполнились и слова гимна конфедератов:

В краю, где зверствуют бандиты,

Горит свободная земля,

Проходят мстители-джигиты

Тропой Мансура, Шамиля…

Врага отвага поражала

В лихих отчаянных делах,

В бою на лезвии кинжала

Напишем кровью: «Мой Аллах»…

После двух чеченских войн, после Буденновска и Кизляра трудно поверить, что эти строки принадлежат перу русского человека, поэта Александра Бардодыма, погибшего 8 сентября 1992 года и похороненного в Новом Афоне. Для ополченцев, независимо от их национальности, он, несмотря на краткость его участия в войне, был и остался личностью легендарной, олицетворением некой идеальной «русскости», которой охотно, по сердцу, вручают лидерство. Но, как и все добровольцы, Бардодым оказался нелегалом, «наемником», что не могло не вести к дальнейшему расщеплению образа России в глазах конфедератов. А сама нелегальность участия в абхазских вооруженных силах объективно вела и к расширению нелегального рынка вооружений, и к расширению возможностей действия самых разных спецслужб. Давление России на Абхазию давало известное моральное оправдание притоку волонтеров из-за рубежа — из Турции, Сирии, Ирака, Иордании, а они, вступая в контакты с бойцами КНК, формировали протоядро того, с чем России вскоре предстояло встретиться в Чечне.

Сегодня достаточно сказать, что первый и главный отряд конфедератов прибыл в Абхазию под командованием Шамиля Басаева, именем которого там называли новорожденных, чтобы вызвать у многих в России отторжение и самой Абхазии. Это сегодня активно использует грузинская сторона в своей антиабхазской пропаганде, заодно относя широкое распространение наркоторговли и нелегальной торговли оружием на Северном Кавказе исключительно на счет мифической поддержки Абхазии Россией, которая, по этой версии, сама действуя через ГРУ, направляла сюда «шамилевцев».

Очень одностороннее освещение тема конфедератов получила и в устах тогдашнего замминистра иностранных дел РФ Бориса Пастухова, в течение трех лет возглавлявшего группу посредников по урегулированию грузинско-абхазского конфликта и известного своей пристрастной прогрузинской позицией. Давая в мае 1995 года, то есть уже во время первой чеченской войны, интервью «Известиям», он нарисовал весьма ущербную с нравственной точки зрения и грубо упрощенную картину гораздо более сложного реального процесса и сделал попытку выработать у российского читателя отрицательный рефлекс на само слово «Абхазия». «Именно в Абхазии, — заявил он, — получили первый боевой опыт чеченские боевики. Оружие и наркотики гуляют по всему району».

На последнее обвинение тогда же ответил Анри Джергения, личный представитель президента Республики Абхазия в России. Он напомнил, что «еще задолго до событий в Абхазии, в течение нескольких лет «звиадисты», незаконные формирования «Мхедриони» грабили склады и воинские части ЗакВО… что в 1990–1991 годах было освобождено 18 с половиной тысяч из двадцати тысяч заключенных, а боевики проходили обкатку в Карабахе и что основные наркотрассы проходят отнюдь не через Абхазию» . К этому следует добавить, что резко антирусский режим Дудаева, при полной поддержке Москвы, утвердился осенью 1991 года, то есть за год до начала войны в Абхазии. И, рассуждая последовательно, придется признать, что если кого-то из конфедератов и «вели» российские спецслужбы, то преследуя отнюдь не великодержавные цели укрепления России, а скорее наоборот: цели подготовки кадров и проработки сценариев для дальнейшей раскачки Северного Кавказа.

Подобное предположение подтверждается как последующим развитием событий в Чечне, так и упорной поддержкой Грузии со стороны России, вопреки прямым декларациям последней о войне с Россией, звучавшим из уст официальных или весьма известных лиц. Так, 23 июля 1993 года премьер-министр Грузии Тенгиз Сигуа в интервью тбилисской «Новой газете» заявил: «Пора в открытую говорить о войне с Россией… Грузия не исключает разрыва дипломатических отношений с Россией». А Джаба Иоселиани публично пообещал уничтожить семьи неугодных ему российских генералов Г. Кондратьева и Ю. Сигуткина, но никакой официальной реакции со стороны России не последовало даже на это. Дислоцированная в Эшере воинская часть, потом стоявшая на линии разделения конфликтующих сторон, регулярно подвергалась обстрелу с грузинской стороны, для чего последняя даже специально перебросила сюда тяжелую технику, но военным было запрещено отвечать на огонь.

Ниже я еще вернусь к фактам агрессии грузинских вооруженных сил против российских военных, но и сказанного, думается, довольно, чтобы увести проблему из области мифа о российско-абхазском партнерстве. Миф же этот до сих пор игнорирует два определяющих факта:

— то, что именно Россия спасла осенью 1993 года блокированного в Сухуми Шеварднадзе, не остановившись перед обстрелом абхазских позиций ;

— то, что именно Союз, а затем Россия оставили Абхазию совершенно безоружной при разделе имущества ЗакВО. А полагаясь на мощь полученных при этом разделе вооружений, Грузия и начала 14 августа 1992 года операцию «Меч», рассчитанную на три дня. Если три дня превратились в 13 месяцев, а война закончилась поражением Грузии на поле боя, то это отнюдь не результат военной помощи России, которой, по крупному счету, не было — как не было и политической и моральной поддержки на уровне исполнительной власти. Тогда как Шеварднадзе получал ее с первых же дней войны — и это несмотря на его откровенные, с тех же первых дней, апелляции к НАТО.

И это несмотря на провокационную, в самых зловещих традициях, акцию грузинской стороны: обстрел, 27 августа 1992 года, вертолетом без опознавательных знаков гражданского судна типа «Комета» с отдыхающими и беженцами на борту, следовавшего из Батуми в Сочи. В результате обстрела 11 человек были ранены, один погиб, а Грузия начала обвинять Россию в попытке вооруженного вмешательства в конфликт.

В этой связи Министерство обороны Российской Федерации провело специальное расследование. По итогам его 18 сентября пресс-служба МО РФ выступила с заявлением, в котором говорилось: «Министерство обороны РФ на днях получило доказательство, неопровержимо свидетельствующее, что вертолет действовал по распоряжению грузинской стороны. Известна и фамилия летчика Майсурадзе. Он не мог не видеть и не знать, что применяет боевое оружие против мирных граждан». И далее: «Провокационные обстрелы воинских частей, военных санаториев, городков и объектов, вооруженные налеты, захват заложников — все это тревожная реальность последнего времени. Грузинские вертолеты все чаще появляются над местами компактного проживания русскоязычного населения, ведут их обстрел . Стало известно, что грузинской стороной на аэродроме Сухума сосредоточено большое количество авиабомб различного калибра, в том числе и 250-килограммовых.

Министерство обороны РФ заявляет: российские войска, находящиеся в зоне конфликта, держали и будут держать нейтралитет. Однако, если бандитские акции против русскоязычного населения с использованием вертолетов не прекратятся, Минобороны России оставляет за собой право принимать меры по пресечению воздушного пиратства».

Все это осталось в области «тысяча первого предупреждения», и Россия бездействовала даже на пике террора против русскоязычного населения во время блокады Ткварчала. Не говоря уже о том, что подобное выделение только русскоязычного населения как объекта гипотетической защиты со стороны России — при ярко выраженной просоюзной и пророссийской ориентации Абхазии как таковой — было, мягко говоря, бестактным.

Абхазский лидер В. Ардзинба имел все основания сказать в интервью «Советской России»: «Стратегическая цель грузинских националистов уничтожение абхазского этноса и полная грузификация территории от Псоу до Ингура». Ведь Шеварднадзе не только мягко, но, можно сказать, сочувственно прокомментировал заявление командующего грузинскими войсками в Абхазии полковника Гии Каркарашвили о том, что он готов положить сто тысяч грузин, чтобы уничтожить девяносто семь тысяч абхазов. «Немногие знают, — пояснил Шеварднадзе в интервью «Известиям», — что этому предшествовало. Каркарашвили отправился на переговоры с тремя соратниками… И вдруг выстрелы, и два его друга гибнут у него на глазах…» Ну как тут не заявить о своей готовности истребить всех абхазов до единого!

Особое место в действиях грузинских частей во время оккупации Абхазии заняло целенаправленное уничтожение памятников абхазской письменности и культуры .

В этих условиях отказ России от своих наследственных обязательств перед Абхазией и очевидное потворство Грузии подводили моральную базу под быстро развивающееся на Северном Кавказе движение поддержки Абхазии. Реакция здесь оказалась очень бурной. Ведь отношение России к Абхазии выглядело особо дискриминационным потому, что, как заявил в интервью «Известиям» Юрий Калмыков, председатель Конгресса кабардинского народа и президент Всемирной ассоциации черкесов, она сама создала прецедент, позволив всем своим автономным республикам поднять их статус до уровня суверенных республик. «Мне непонятна и позиция России. Ее руководство не осудило действия Госсовета Грузии, но предостерегло народы Северного Кавказа от вмешательства в дела соседнего государства».

В сложившихся условиях и при начинающемся брожении на Северном Кавказе это предостережение было воспринято как вызов, притом унизительный — ведь грузинская сторона без всяких экивоков говорила именно о войне*, и здесь задевались уже вопросы чести. Разумеется, активно заявляли о себе и политические интересы Конфедерации горских народов Кавказа, созданной в августе 1989 года на съезде в Сухуми под первоначальным названием Ассамблеи горских народов Кавказа. Ни для кого не было секретом, что в КГНК были довольно сильные антироссийские настроения; однако выступи Россия как наследница не только своих исторических прав на Северном Кавказе, но и обязанностей, она получила бы возможность говорить с горцами с позиций моральной убедительности. Напротив, ее отказ от этих обязанностей резко подстегнул сепаратистские настроения, а события в Абхазии стали дополнительным поводом к их открытой декларации. 3 октября 1992 года на Чрезвычайном съезде Конфедерации, прошедшем в Грозном, впервые была сделана попытка увязать в единое целое проблемы Абхазии, Южной Осетии и Чечни. В итоговой декларации съезд предложил официальным руководителям северокавказских республик «денонсировать российский Федеративный договор как несоответствующий национальным интересам народов Северного Кавказа», и было заявлено о необходимости признания независимости Чечни, Абхазии и Южной Осетии.

Таков был узел парадоксов, завязывавшийся на Кавказе, где стремящиеся к отделению от России чеченцы шли на помощь желающей войти в состав России Абхазии. Более того, именно батальону КНК, которым командовал Шамиль Басаев, принадлежит главная заслуга в успехе гагринской операции, благодаря которой Абхазия получила возможность создать анклав с выходом к российской границе. Сегодня, как уже говорилось, это имя в России, по понятным причинам, одиозно, однако из истории, как и из песни, слова не выкинешь. А события десятилетней давности, когда и русские, вместе с абхазами, армянами, греками, встречали горцев как освободителей, позволяют заключить: в те дни Россия упустила возможность расширить поле своего политического маневра, придать своим отношениям с горскими народами черты стратегического партнерства, в общем контексте событий и даже вопреки заявлениям ряда лидеров КГНК объективно служившего интересам защиты традиций общесоюзного государства. Выбор был за российским руководством.

Ведь на том же самом Чрезвычайном съезде КГНК в Грозном, подчеркнул в своем интервью «Независимой газете» вице-президент Конфедерации от Абхазии Геннадий Аламия, «были обращения к парламенту России с благодарностью за решение по абхазскому вопросу* и к президенту России, где его предупредили, что если он намерен вопреки решению парламента идти на контакты с нынешним режимом в Грузии и собирается туда с визитом, то может «потерять» весь Северный Кавказ». Разумеется, подобная попытка «диктата» в отношении главы РФ могла шокировать. Но ясно и другое: грубое давление России на Абхазию с целью заставить ее отказаться от того, что она позволила самой себе, не могло не восприниматься как беззаконное самодурство и сокрушало в глазах многих горцев самые основы ее авторитета, развязывая руки для самостоятельных действий.

В том же интервью Аламия заявил, что если Грузия осуществит свое намерение направить в Абхазию 40-тысячное подразделение, «то им будут противостоять 100 тысяч добровольцев со всего Кавказа». Такого фантастического размаха движение, разумеется, не приняло. . Но остается неоспоримым историческим фактом, который можно подтвердить документами и свидетельствами, то, что реальную помощь Абхазии оказали лишь батальон КНК и Славбат . Именно они, вместе с абхазским ополчением, как и в Нагорном Карабахе, быстро оформлявшимся в регулярную армию, а не мифическая масштабная поддержка Российской армии и каких-то химерических спецчастей, реальность которых, с фактами и документами в руках, пока никто не доказал, переломили ход войны. Как правило, в качестве ultima ratio говорится: ну как иначе могла стотысячная Абхазия победить четырехмиллионную Грузию — словно бы все эти четыре миллиона вышли сражаться на берега Ингура и Гумисты!

Истинная же причина такого исхода войны в другом, на что указали даже весьма неблагосклонные к абхазам авторы «Всемирной истории войн», Эрнест и Тревор Дюпюи. «Имея подавляющий перевес в силах, грузины не сумели им воспользоваться. Грузинская армия явила на поле боя абсолютную беспомощность. Единого командования в ней не было до самого последнего времени. В порядке вещей стали ссоры и обиды между военачальниками… Грузинская армия за год с лишним войны в Абхазии не провела ни одной мало-мальски грамотной с военной точки зрения операции» . Весь ход военных событий подтверждает правоту такой оценки.

* * *

Первая осечка операции «Меч» произошла уже в, по сути, безоружном Сухуми , когда бой, принятый отрядом абхазских ополченцев у Красного моста, остановил продвижение танковой колонны. В тот же день Президиум ВСРА принимает постановление «О проведении мобилизации взрослого населения и передаче оружия в полк внутренних войск Абхазии». И хотя речь шла лишь о стрелковом оружии, уличные бои продолжались еще три дня и полный захват Сухума грузинскими войсками, когда с фронтона здания Верховного Совета был низвергнут государственный флаг Республики Абхазия, произошел 18 августа 1992 года. В городе начались грабежи, мародерство и жестокий террор гражданского населения — прежде всего абхазов, затем русских и русскоязычных. «23 августа прокуратура Абхазии возбудила уголовное дело по факту грабежей, разбоя и мародерства в городе Сухуми, занятом войсками Госсовета Грузии. Из заявлений очевидцев и пострадавших известно, что грабят по заранее составленному списку дома абхазцев, русских, армян… Разграблены большинство научных и культурных учреждений в Сухуми, коммерческие магазины и банки (вся имевшаяся наличность — 75 млн рублей вывезена в Грузию)» .

Террор и грабежи продолжались на протяжении всех 13 месяцев вплоть до освобождения Сухума, что засвидетельствовано во множестве показаний. Вот лишь два из них, далеко не самых страшных по конкретным подробностям, но объемно рисующих общую картину. Из свидетельских показаний учителей Сухума Людмилы Ракитиной, Василия Кулькова, Алексея Захарова : «В Сухуме беспредел. Грабежи и мародерство, убийства, насилие. Русских и армян заставляют перетаскивать трупы и хоронить их. Разграблены дома абхазов все до единого, русских, армян, греков, турок, в городе невозможно ходить, не знаешь, убьют или возьмут в заложники. Люди в страхе и панике с ужасом думают о завтрашнем дне». Из показаний К.Ш. Ашба : «Я решил остаться в Сухуме и не эвакуировался. Из моей квартиры я четко наблюдал все события и бои в районе Нижних Эшер. Я видел, как грузинские гвардейцы расстреливали из танков и пушек дома абхазцев, армян, греков и русских…»

То же самое происходило и в почти обезлюдевшем Очамчире, Гаграх , где 15 сентября был высажен грузинских десант. О воцарившейся в городе атмосфере красноречиво свидетельствует письмо сторонника Госсовета Грузии, первого заместителя главы администрации Гагры, депутата Верховного Совета Абхазии Михаила Джинчарадзе, написанное в сентябре 1992 года:

«Господин Эдуард!

На сегодняшний день в городе мы имеем 600 человек вооруженных гвардейцев и сил «Мхедриони». Остальные, до 400 человек, организованно выехали в Тбилиси. В достаточном количестве есть техника. Все распределены в домах отдыха. Питание осуществляется нормально. Я говорил с господином Сигуа о добавочном ввозе продуктов. Мы все делаем для того, чтобы создать им все условия.

Вместе с тем нас беспокоит один вопрос. В связи с прибытием новых сил за эти четыре-пять дней в городе фактически погасла жизнь. Грабят дома и квартиры. Начали с ограбления абхазских домов, потом продолжили грабеж армянских, русских и сейчас приступили к ограблению грузинских квартир. В городе фактически не осталось ни одной частной или государственной машины, которую не вывезли. Меня больше беспокоит политическая значимость этого процесса. От грузинского народа фактически уже отмежевалось население других национальностей. В городе и среди грузин имеется тенденция недовольства по отношению к армии, что может вызвать нежелательные результаты, так как в нашем городе пока имеются многочисленные группы сторонников Звиада, которые ведут нежелательную пропаганду, и грабеж вооруженными частями льет воду на их мельницу.

Я не хотел беспокоить Вас, господин Эдуард, сам бы действовал вместе с комендантом, если бы не имел грабеж. Но уже процесс становится неуправляемым, так как фактически невозможен контроль различных частей. Наверно, необходимо срочно выделить группу Министерства Обороны, чтобы своевременно контролировать войсковые части, в противном случае нами будет проиграна политическая борьба» .

Вскоре после отправки этого письма Джинчарадзе был убит грузинскими гвардейцами, черновик же письма найден среди трофейных бумаг при взятии Гагры батальоном КНК. А подтверждением точности сообщаемой в нем информации является признание министра обороны Грузии Тенгиза Китовани , что «если бы он не разрешил подчистую ограбить сухумских обывателей, его воинство оказалось бы просто неуправляемым».

Это сочетание примитивного уголовного насилия с широким применением против мирного населения и гражданских объектов боевых вертолетов, оснащенных ракетами и бомбами, танков, гаубиц, установок системы «Град», а также запрещенного Женевской конвенцией 1949 года оружия — игольчатых снарядов и кассетных бомб, особенно для уничтожения мест компактного проживания абхазского этноса в селах Сухумского и Очамчирского районов, оставалось характерным для действий вооруженных сил Госсовета Грузии на протяжении всей войны.

19 августа Гагра оказалась полностью захвачена грузинскими войсками. Теперь свободная территория Абхазии включала лишь Гудауту с тремя десятками километров окружных земель, шахтерский Ткварчал, которому предстояла жестокая блокада, и горные абхазские села, куда за все время войны так и не входили грузинские части.

18 августа Тенгиз Китовани в интервью «Независимой газете» заявил, что «абхазская кампания подходит к концу». И в этот же день в Грозном парламент КГНК принял решение о направлении в Абхазию добровольческих формирований, что должно было полностью изменить ход войны.

О том же, как мало российское руководство склонно было считаться и с позицией, заявленной республиками Северного Кавказа, и с требованиями Верховного Совета РФ, говорила продолжавшаяся передача оружия ЗакВО Госсовету Грузии. И это при том, что Грузия грубо нарушила подписанное ею в Ташкенте, при распределении оружия бывшей Советской Армии между бывшими республиками СССР, соглашение о том, что оружие не будет использоваться против мирного населения — что и не мудрено: как отметил член Президиума ВС РА Зураб Ачба, механизмы контроля над выполнением этого соглашения совершенно не были выработаны.

21 сентября Председатель Верховного Совета Республики Абхазия В. Ардзинба направил письмо президенту России Б. Ельцину, в котором говорилось: «Руководство Грузии, нарушая все статьи Московского соглашения, наращивает военную мощь. Буквально на днях Грузия вновь получила из арсеналов Российских Вооруженных Сил крупную партию вооружения. Есть серьезные основания считать, что угроза министра обороны Китовани перейти в ближайшие дни к решительным действиям вполне реальна. Грузия готовится к нанесению удара штурмовиками СУ-27, вооруженными бомбами и ракетами «воздух-земля» по Гудаутскому району, где компактно проживает абхазское население и сосредоточено значительное число беженцев, а также по Очамчирскому району и городу Ткварчалу. Экипажи самолетов, бомбы и ракеты уже доставлены в аэропорт Сухума. Подобные действия руководства Грузии повлекут за собой многочисленные жертвы среди мирного населения и сделают ситуацию неуправляемой.

Обращаюсь к Вам с просьбой содействовать немедленному выводу войск Госсовета с территории Республики Абхазия».

Ответом России стало завершение 22 сентября передачи Грузии ахалцихской мотострелковой дивизии, за что, по словам Ачба, Шеварднадзе даже поблагодарил российское руководство.

В тот же день, 22 сентября, в 17.30 два боевых вертолета войск Госсовета Грузии атаковали транспортный вертолет Российских ВВС с пшеничной мукой, отправленный из Гудауты в голодающий Ткварчал, вынуждая российских летчиков совершить посадку в контролируемом грузинскими войсками аэропорту Сухума. «В результате подобной акции транспортный вертолет с гуманитарной помощью голодающим ткварчальцам вынужден был возвратиться» — сообщала прес-служба Верховного Совета Республики Абхазия.

Однако наивысшим выражением благодарности Грузии можно считать начавшийся в тот же день в 11.30 интенсивный обстрел подразделениями Госсовета Грузии российских воинских частей, дислоцированных в селе Нижняя Эшера. Российские военнослужащие вынуждены были открыть ответный огонь из БМП для подавления грузинских огневых точек.

А на следующий день, 23 сентября, в то же самое время ракетно-бомбовому удару со стороны войск Госсовета Грузии подверглись несколько абхазских сел и город Ткварчал .

Интенсивные бомбардировки продолжались и в последующие дни, что привело к срыву достигнутой 26 сентября 1992 года договоренности военного руководства Грузии, Абхазии и Чечни о выводе чеченских добровольцев из Абхазии. Для Грузии это возымело самые печальные последствия: 1 октября началась знаменитая Гагринская операция, после которой Грузии уже ни разу не удалось овладеть тем абсолютным превосходством, которым она обладала первые полтора месяца войны.

* * *

Гагрой грузинские войска овладели 19 августа 1992 года, после четырехдневного отчаянного сопротивления абхазских ополченцев морскому десанту, высадившемуся ранним утром 15 августа у поселка Гантиади , расположенного примерно в 6 км от российско-абхазской границы. Отступившие на российскую территорию абхазские ополченцы были разоружены военнослужащими ВСРФ, грузины же заняли Гагру, практически весь Гагринский район и установили свой контроль над Гагринским хребтом — контроль, который смогли удержать лишь в течение полутора месяцев.

В течение всего этого срока войска Госсовета Грузии пытались осуществить прорыв в сторону Гудауты, дабы ликвидировать оставшийся у Абхазии плацдарм. 1 октября в 13.30 в направлении Гагра-Бзыбь была начата массированная атака с применением бронетехники и трех боевых вертолетов МИ-24. Грузинская сторона вела интенсивный обстрел позиций народного ополчения Республики Абхазия установками БМ-21 «Град» и артиллерийскими орудиями «Алазань».

В тот же вечер в Гудауте состоялось заседание трехсторонней Комиссии по контролю и инспекции в Абхазии, обсудившей «инцидент в районе Гагра» и принявшей решение восстановить статус-кво по занятию вооруженными формированиями конфликтующих сторон своих позиций по состоянию на 12.00 1 октября 1992 года. Однако даже во время переговоров грузинская сторона, которой настоятельно требовалась победа в Абхазии в связи с новым восстанием звиадистов в Западной Грузии, несколько раз силами бронетехники и артиллерии предпринимала массированные атаки в районе реки Бзыбь, а в 2.15 в ультимативной форме потребовала от российских наблюдателей покинуть наблюдательные точки; российские миротворческие силы вернулись в места дислокации на казарменное положение.

В 7.00 вновь начался обстрел абхазских позиций с использованием танков, установок системы «Град», боевых вертолетов МИ-24 и незадолго до того переданных грузинским войскам штурмовиков СУ-25. Однако в тот же день бойцы народного ополчения — при решающей роли батальона КНК , — проведя фланговый обходной маневр, лавиной из трех потоков обрушились на Гагру и контратаковали позиции противника в районе железнодорожного вокзала. «После ожесточенной перестрелки, в которой с обеих сторон участвовала тяжелая техника , к 9 часам утра укрепленный район противника был занят» .

Такое указание официальной абхазской сводки на наличие тяжелой техники также и у народного ополчения заставляет более осторожно относиться к распространенным апокрифам об «одной винтовке на двоих» и т. д. Будь это так, успех Гагринской операции вряд ли бы стал возможен, да и самой операции предшествовала огневая подготовка. А 1 октября абхазские вооруженные формирования впервые со дня начала конфликта подвергли город обстрелу из градобойных орудий типа «Алазань», выпустив из них двенадцать ракет. 7 октября пресс-служба Верховного Совета Республики Абхазия выступила с заявлением, в котором говорилось, «что все танки, БТР и БМП, стрелковое и автоматическое оружие добыты ополченцами исключительно в ходе военных операций у терпевших поражение войск Госсовета. Трофейная техника составляет немногим более двадцати единиц, в основном она взята при освобождении г. Гагра во время беспорядочного отступления грузинских соединений.

Таким образом, очевидно, что Грузия намеренно стремится исказить картину происходящего для дезинформации общественного мнения о причинах своего разгрома в г. Гагра».

Грузинские офицеры на встречах с журналистами с негодованием говорили: «У абхазцев появилась тяжелая бронетехника. По разрывам снарядов можно судить, что это танки Т-72 или Т-80». Разумеется, все это приписывалось российской стороне, будто бы снабжавшей Абхазию вооружениями. Однако до сих пор так никто и не представил ни документов, доказывающих это, ни даже сколько-нибудь внятной картины фактов такой передачи — тогда как передачу вооружений Грузии можно проследить едва ли не по дням. К тому же в Абхазии было много иностранных журналистов, которые не оставили бы без внимания соответствующие контакты между Российской армией и Абхазией, имей они сколько-нибудь устойчивый и систематический характер.

Спорадические же передачи, если они имели место , вписывались в общий контекст быстро распухающего на всем постсоветском пространстве черного рынка вооружений, на Кавказе к тому же получившего огромные ресурсы, оставленные Дудаеву Советской армией. Довольно загадочным намеком прозвучало и выступление Тараса Шамбы на открывшемся 7 октября в селе Лыхны Первом всемирном конгрессе абхазо-абазинского народа: «Мы можем сделать так, чтобы Тбилиси и Кутаиси превратились в Хиросиму и Нагасаки, но мы люди и этого не хотим делать».

При этом, однако, вплоть до Гагринской операции невозможно было говорить о соизмеримости абхазского и грузинского потенциала. И только захват огромных военных трофеев в Гагре позволил уменьшить разрыв.

Любопытная и очень выразительная подробность отмечает действия абхазской стороны в ходе гагринской операции: еще до наступления абхазы сформировали экипажи боевых машин, не имевшие техники. Захваченная боеспособная машина передавалась одному из экипажей и тотчас же вступала в бой. «Это позволило, — рассказывает очевидец, — поначалу выравнять силы наступавших и оборонявшихся, а потом довольно быстро создать перевес в технике на абхазской стороне». Уже к вечеру 1 октября абхазы освободили село Колхида и быстро продвигались к Гагре, что вызвало панику в грузинских частях, где пришлось даже применить заградотряды. Панический характер имели и грузинские бомбардировки, жертвами которых стало немало грузинских же солдат .

Вошедшие в город части абхазского ополчения и КНК увидели следы ужасающего террора по отношению к гражданскому населению. В частности, в столь, наверное, еще памятном многим Жоэкварском ущелье были расстреляны и затем сожжены более 30 мирных жителей. Есть все основания полагать, что это зрелище, жуткие рассказы о преднамеренных поджогах абхазских домов, грабежах квартир, массовых пытках и изнасилованиях в определенной мере предуготовили ответный террор, объектом которого при освобождении Сухума стали грузины.

Взятие Гагры позволило установить контроль над стратегически важной территорией, прилегающей к российской границе, наладить прямую связь с поддерживающими Абхазию народами Северного Кавказа и создать плацдарм для подготовки решающего наступления на Сухум. Это прекрасно понимал Э. Шеварднадзе, заявивший на митинге в Сухуме: «Гагра была и остается западными воротами Грузии, и мы должны ее вернуть».

Но вернуть не удалось: в войсках Госсовета нарастали хаос и дезорганизация. Появились батальоны численностью, по словам государственного министра Грузии по делам Абхазии Гоги Хаиндрава, по 7–8 тысяч человек, управляемые самозванными полковниками. В Леселидзе и Гантиади Гия Каркарашвили пытался сформировать «Отдельную группу войск», однако это не помогло, и 6 октября абхазские части заняли оба населенных пункта, взяв под свой контроль абхазско-российский участок границы.

11 октября было создано Министерство обороны Республики Абхазия, возглавившее процесс, аналогичный тому, что шел в Нагорном Карабахе, перерастание народного ополчения в регулярную армию. Уступать совместному давлению России и ООН* Абхазия не собиралась, а решение стоявших перед ней задач требовало кропотливой и тяжелой работы, не обещавшей скорого успеха.

Самой тяжелой проблемой, наряду с оккупацией большей части Абхазии и ее столицы, после освобождения Гагры была теперь жестокая блокада Ткварчала . Блокадная цепь оказалась замкнутой по линии Гумистинского фронта, а две исторические части Абхазии — Бзыбская и Абжуйская были разъединены. Первая попытка прорыва фронта была предпринята 5 января 1993 года. Подразделения Вооруженных Сил Абхазии форсировали участок в нижнем течении Гумисты. На небольшом плацдарме левобережья удалось закрепиться, но ненадолго, и позицию пришлось оставить. Неудача повторилась и в марте, а тем временем Ткварчал на глазах у равнодушного мира повторял, в масштабах абхазо-грузинской войны, судьбу Ленинграда.

Еще 30 сентября 1992 года жители Ткварчала направили президенту США Джорджу Бушу письмо, в котором говорилось, в частности: «Наш город находится в полной блокаде с 14 августа 1992 г. Нет хлеба, медикаментов, бензина. Уже трижды военные вертолеты Госсовета Грузии совершали налеты на блокированный город. Символично, что один из налетев был совершен 17 сентября, в тот самый день, когда в Абхазии находилась миссия ООН, а Шеварднадзе прилетел в столицу Абхазии Сухум для переговоров об урегулировании конфликта. Складывается впечатление, что никакого урегулирования не предвидится, а лишь предпринимаются попытки завести все мировое сообщество в заблуждение.

А тем временем Грузия с помощью российских военных наращивает мощь для войны против своего народа, против национальных меньшинств.

Это тем более возмутительно, что сегодняшний лидер Грузии Шеварднадзе еще недавно, будучи министром иностранных дел Советского Союза, выступал в качестве поборника прав человека и защитника национальных меньшинств.

Мы просим руководителей США обратить внимание на наши проблемы. Люди устали от насилия и голода. Ведь происходящее сегодня в Абхазии — это геноцид абхазов, русских и армян, уничтожение городов и сел.

Мы надеемся на Ваше вмешательство и добрую помощь» .

Разумеется, никакого ответа на это обращение, равно как и на еще ранее направленное Бушу послание Председателя Верховного Совета Республики Абхазия В. Ардзинбы, не последовало. Не прореагировал Запад и на подписанное его же именем обращение Верховного Совета Республики Абхазия к президенту США Дж. Бушу, британскому премьеру Дж. Мейджору, президенту Франции Ф. Миттерану и канцлеру ФРГ Г. Колю от 19 сентября, где выражалась надежда на создание «международной комиссии для расследования фактов геноцида и других преступлений против человечности, совершенных войсками Грузии в Абхазии».

Инициаторы создания международного трибунала в Гааге цинично демонстрировали политику двойных стандартов, и Запад как целое гораздо больше, нежели растерзанные абхазские, армянские и уж тем более русские дети и старики, интересовало другое. А именно: 17 сентября 1992 года грузинское радио сообщило о встрече Шеварднадзе с представителями НАТО, на которой было заявлено, что будет поставлен вопрос о выводе российских войск с территории Грузии. Семя, проросшее в Стамбуле, было брошено, и сегодня Россия пожинает плоды той своей односторонней ориентации, которая позволила ей «спустить на тормозах» даже вопрос о геноцидной блокаде Ткварчала. Между тем положение города было поистине трагичным.

Связь его с Гудаутой поддерживалась лишь при помощи воздушного гуманитарного коридора, но после того, как грузинская сторона сбила в районе высокогорного села Лата российский вертолет МИ-8, вывозивший беженцев , Ткварчал оказался полностью отрезанным от внешнего мира. Запасы продовольствия быстро истощились, и единственным источником пищи для ткварчальцев стали редкие завозы кукурузы и овощей жителями соседних очамчирских сел. В городе было создано 5 пунктов, где бесплатно питались около 3,5 тысяч человек.

Кончилось горючее, с октября Грузия отключила энергоснабжение, и суровую зиму 1992–1993 годов город провел в холоде и мраке.

Со стороны России не последовало никакой реакции на чудовищную акцию Грузии против ее вертолетов с беженцами, а ведь она была заранее спланирована: 14 декабря 1992 года министр обороны Грузии Тенгиз Китовани предупредил российское командование в Абхазии о том, что российские самолеты будут уничтожаться за нарушение «грузинского воздушного пространства». На следующий день и произошла трагедия, побудившая Россию окончательно предоставить блокированный город его судьбе; разумеется, и речи не было о том, чтобы самым строгим образом призвать к ответу виновных в гибели российских военнослужащих. Неудивительно, что 26 мая 1993 года трагедия повторилась — над Сакеном был сбит вертолет с мукой и медикаментами для Ткварчала. В результате погибли командир эскадрильи Л. Чубров, командир корабля Е. Касимов, штурман А. Савельев, бортмеханик В. Царев и радист Е. Федоров. И снова — молчание со стороны России, которая к тому же за это время передала грузинской стороне Потийский порт с массой техники.

Передаче предшествовало обращение Комитета женщин Республики Абхазия к командующему Черноморским военным флотом адмиралу Касатонову, где говорилось, в частности: «…Как известно, агрессор напал на Абхазию, используя военную технику, щедро переданную грузинским формированиям Закавказским военным округом. В то же самое время ни одно воинское формирование, дислоцированное на территории Абхазии, не передало ни одной единицы военной техники ополченцам Абхазии для защиты своей земли.

Новым чудовищным фактом стало заявление руководства Черноморского военного флота о возможной передаче Потийской военно-морской базы Грузии…

Господин адмирал! Ваше заявление мы, женщины Абхазии, независимо от национальной принадлежности, расцениваем как грубое нарушение принятого парламентом России постановления. Ваши действия направлены на поддержку и усиление военного потенциала Грузии, что ведет к новому витку эскалации конфликта.

Мы требуем не допустить передачу Грузии Потийской военно-морской базы. Неужели мы должны уподобиться тем грузинам, которые нападают на воинские части и силой захватывают оружие?!»

Ответа на это обращение, как и на другие, подобные, не последовало, а начальник пресс-службы ВМФ капитан 1 ранга Валерий Новиков в интервью ИТАР-ТАСС 4 октября 1992 года еще раз настойчиво указал на нейтралитет ЧФ несмотря на очевидные попытки провокаций с грузинской стороны, в частности, имитацию атаки грузинских вертолетов на сторожевой корабль ЧФ «Безукоризненный», сближение на опасную дистанцию и непосредственное слежение за российским СКР, осуществлявшееся грузинским пассажирским катером.

Грузинская сторона по-прежнему ощущала себя фавориткой России, даже не делавшей попыток снять блокаду с Ткварчала.

Только в июне 1993 года, после длительных и сложных переговоров России с Грузией Ткварчал получил настоящую помощь. Тогда МЧС провел, по оценке многих экспертов, «беспрецедентную, не имеющую аналогов в мировой практике» акцию . Десантные транспортные корабли доставили из Сочи в Сухум 30 загруженных автомобилей КАМАЗ. Из Сухума колонна направилась в осажденный Ткварчал, куда доставила продовольствие и медикаменты и откуда на обратном пути вывезла 5030 человек.

Полностью Ткварчал был разблокирован лишь в конце войны, вместе с освобождением всей Абхазии, на пути к которому было пройдено еще несколько знаменательных этапов.

* * *

Абхазская сторона, опасаясь, что республика окажется разрезанной по Гумисте , вступила в полосу тяжелейших кровопролитных боев, позволивших ей к концу лета занять возвышенности вокруг Сухума.

2 июля 1993 года на участке побережья восточного фронта был высажен морской десант и была осуществлена новая попытка прорыва Гумистинского фронта. Соединившись с частями Восточного фронта, десантники захватили контроль над важным участком автотрассы, что позволило блокировать грузинскую военную группировку на Сухумском направлении, а это, в свой черед, дало возможность развернуть активные действия на Гумистинском фронте и прорвать его. Форсировав водную преграду, абхазские части вернули себе на левобережье севернее Сухума села Каманы, Ахалшени, Гума и создали плацдарм для проведения важнейшей Шромской операции.

В сущности, она была второй, первая была предпринята 2 ноября 1992 года и подробно описана в письме погибшего в Абхазии русского добровольца Андрея Тихомирова. Андрей был профессиональным журналистом , до Абхазии успел повоевать и в Цхинвале, и в Приднестровье. И в своем последнем письме он ярко описал как типичный для Абхазии облик самой Шромы, «стоящей на вершине высокой горной гряды, как бы закрывающей ущелье глухим тупиком», так и сам бой, когда грузины использовали преимущества, даваемые ландшафтом.

«Скажу одно! Среди них, тех, кто там был, были хлопцы, побывавшие и в «Афгане», и в Приднестровье, но такой трепки им нигде и ни разу встречать не доводилось… Семь часов вот такого боя. Нет ни единого управления, ни прочной связи, каждый действует сам по себе. Даже командиры взводов не знают толком, где их люди. Все перепуталось до предела».

Однако, вытягиваясь из ущелья, преимущество положения сумела использовать уже абхазская сторона, и в итоге сражение окончилось вничью. «Полный взаимный провал из-за опять же взаимных ошибок обеих сторон. Но ведь не в шахматы же, черт возьми, играем! 70 покойников с обеих сторон это же небольшой деревенский погост наберется…»

Летом 1993 года ошибок ноябрьского наступления удалось избежать, и 9 июля над Шромой был поднят государственный флаг Республики Абхазия. Овладение Шромой позволило взять под контроль стратегически важное шоссе Шромы — Сухум.

Предпринимавшиеся в июле-августе Россией попытки добиться прекращения огня не увенчались и не могли увенчаться успехом . И 16 сентября началась последняя наступательная операция абхазской армии.

План ее держался в строжайшей тайне, и о нем знали лишь три человека: Главнокомандующий В. Ардзинба, министр обороны С. Сосиалиев и бывший тогда начальником Генштаба Вооруженных Сил РА С. Дбар. Последний рассказывает: «В принципе мы добились внезапности наступления. Эта операция отличалась от предыдущих. Если раньше, определив направление главного удара, мы сразу же выводили на передний план технику группировки, то сейчас до наступления на линию соприкосновения выводили только командиров бригад, и задача, которая ставилась перед ними, была конкретной, без раскрытия общего замысла наступления. После этого каждый командир вместе с теми, кто возглавлял отдельные подразделения, должен был изучить обстановку в глубину, по заданному ему направлению. И артиллерия выводилась на огневые позиции только с началом наступления.

Атака началась без предварительной, как бывает в таких случаях, артиллерийской и авиационной подготовки. Просто каждое подразделение выходило на свое место и бесшумно убирало наблюдательные посты» .

Своя особая тактика была разработана и для ВМС, которые теперь имелись у Абхазии. Им предписывалось только с началом боевых действий входить в акваторию Сухума и блокировать грузинские морские коммуникации. Время начала наступления также было выбрано после внимательного изучения привычек и поведения противника: вторая половина дня, когда после обеда многие командиры и солдаты уходили в город и возвращались только ночью. Поэтому «час Ч» был определен как 15 часов 30 минут 16 сентября.

Наступление было спланировано по всему фронту — в ширину километров на 40 и в глубину до 120 км — до Ингура. Была также поставлена задача блокирования автодороги и железнодорожного моста через Кодор, чтобы грузинская сторона не смогла подтянуть резервные силы и вооружения в Сухум. С интервалом в один день эта масштабная операция развернулась по Очамчирскому и Гумистинскому фронтам, и 17 же сентября была успешно форсирована Гумиста. Таково было начало основной операции по взятию Сухума, окруженного с трех сторон: Гумисты, моря и гор. Лишь промедление на Очамчирском фронте не позволило полностью замкнуть кольцо, однако исход операции уже не вызывал сомнений. 20 августа абхазское командование предложило грузинским войскам покинуть Сухум по коридору безопасности, однако ответа не последовало, и 21 августа в городе начались уличные бои, продолжавшиеся почти целую неделю. 27 сентября Второй армейский корпус грузинской армии был разбит, а государственный флаг Республики Абхазия поднят над зданием Верховного Совета. 30 сентября, преследуя противника, абхазские части вышли к абхазско-грузинской границе по Ингуру. Война как таковая, то есть собственно вооруженные действия, была завершена.

Однако наступал черед войны санкций, объектом которых стала Абхазия, и в этом смысле абхазско-грузинская война стала наиболее близким на всем постсоветском пространстве аналогом войны в Заливе — этого созданного в начале последнего десятилетия ХХ века прецедента международных карательных операций и отторжения целых народов от системы гарантий международного права вообще. Специфика же проведения политики санкций в этом уголке Черноморского побережья состоит в том, что здесь монопольным субъектом таких карательных санкций выступила, по отношению к Абхазии, Россия.

Формальный повод к этому давали жестокости, совершенные теперь уже при взятии Сухума силами Республики Абхазия, и то, что прочь из нее хлынули в Грузию грузинские беженцы. Однако никакие зверства грузинской стороны — ни потоки абхазских, армянских, русских и других беженцев, ни жестокая блокада Ткварчала — не вызывали со стороны России даже намека на санкции; и уже одно это доказывает всю безосновательность суждений о российском протекционизме по отношению к маленькой республике, неоднократно заявлявшей о своем стремлении к воссоединению с Россией. Одно из таких обращений было принято Верховным Советом Абхазии в разгар войны 23 марта 1993 года*; другое — 16 апреля 1995 года в Сухуме на сходе, посвященном 185-летию добровольного вхождения Абхазии в состав России**. На эти обращения Российская Федерация ответила использованием своих сил для осуществления блокады Абхазии, что сильно продвинуло процесс размывания пророссийских настроений в республике.

Более того, в ходе сентябрьских боев в Сухуме Россия, которая на протяжении всей войны передавала Грузии вооружения, не остановилась даже перед тем, чтобы, обеспечивая эвакуацию Э. Шеварднадзе, войти в прямое огневое соприкосновение с абхазской стороной.

То, что блокированного в Сухуме грузинского президента спасли моряки Российского Черноморского флота , уже давно общеизвестный факт. Однако подробности этой операции стали достоянием гласности совсем недавно. О них, семь лет спустя, рассказал на страницах «Независимой газеты» командующий береговыми войсками и морской пехотой ЧФ в 1987–1995 годах генерал-майор Владимир Романенко. Задача обеспечить вывоз Шеварднадзе из Сухума была поставлена российским президентом непосредственно перед тогдашним министром обороны Павлом Грачевым, руководил же операцией адмирал Балтин, и по распоряжению последнего из Севастополя к берегам Абхазии срочно вышел высокоскоростной десантный корабль «Зубр» на воздушной подушке. На борту его находилась рота морской пехоты.

Задачей было обеспечить взлет ЯК-40, на котором Шеварднадзе должен был покинуть Сухум. Именно на взлете самолет и собирались бить абхазские орудия, тесно окружившие аэродром.

Надо сказать, что абхазская сторона в принципе не исключала возможности российской атаки , но ожидала ее с воздуха, и это дезорганизовало действия абхазских ПВО. Слово генерал-майору В. Романенко:

«Надо сказать, что шум двигателей десантного корабля напоминает шум реактивного самолета. «Зубр» подошел ночью к берегу, и абхазы решили, что их атакует мощное российское авиационное соединение. Все средства ПВО были выведены на берег.

С корабля было видно сплошную линию огня, и к берегу подойти было невозможно. Корабль сделан из легко воспламеняемых сплавов и может получить пробоину, ведь стреляли прямой наводкой. «Зубр» несколько раз уходил обратно в море. Корабль все время менял направление ожидаемой высадки, кроме того, ночью его видно не было, слышно только мощный рев. Корабль всеми своими средствами вел огонь на поражение по берегу Абхазские формирования, не понимая, с кем ведут бой, то пытались отражать удары авиации, то препятствовали высадке морского десанта. Воспользовавшись отвлечением сил и средств абхазской ПВО, пилоты Шеварднадзе подняли ЯК-40, и на очень малой высоте над рекой вышли в море, развернулись, ушли в сторону Поти и сели под Кутаиси…»

Через месяц, когда обострилась обстановка в Западной Грузии, Шеварднадзе вновь обратился за военной помощью к России, и эту помощь он вновь получил. 4 ноября 1993 года российский морской десант высадился в Поти и принял непосредственное участие в боевых действиях, хотя Шеварднадзе тогда отрицал это. А ведь российские десантники, по информации Романенко, тогда даже проводили зачистки в Поти , наладили работу комендатуры, снабжение населения продовольствием, обеспечили пресечение контрабанды и т. д.

«Я думаю, — говорит Романенко, — тогда для режима Шеварднадзе мы были спасением.

Если называть вещи своими именами, на российских штыках он пришел к власти и удержался у этой власти. Мне тяжело на это смотреть через призму данных грузинским президентом обещаний, ведь речь шла о восстановлении военно-морской базы ЧФ в Поти. Даже когда на территории Грузии создавались российские военные базы, Поти не вошел в их число. Я считаю, после того, что Россия сделала для становления Грузии как независимого государства, нынешнее отношение ее властей к нам недопустимо».

Перед нами — обида, но что может быть более непродуктивным в политике? И разве, когда осенью 2000 года в потийскую акваторию вошел американский ракетный фрегат, контролируя начавшийся вывод российских военных баз с территории Грузии, это не было эхом событий семилетней давности, той «братской помощи», с которой российские военные поспешили на помощь президенту Грузии, положившись всего лишь на его словесные закулисные обещания? Все рассказанное генерал-майором Романенко лишь подтверждает вывод о крайней недальновидности и непродуктивности российской политики по отношению не только к самому грузинско-абхазскому конфликту, но и ко всему сложному комплексу отношений, завязавшихся вокруг него на Северном Кавказе. Такие же черты, видимо, были присущи и российским военным высокого ранга, о чем говорит та легкость, с какой они пошли на огневое соприкосновение не просто с абхазским ополчением, но и с находившимися в нем горцами. Тем самым они стали инициаторами пересечения важнейшего психологического рубежа в отношениях России с народами Северного Кавказа, снятия табу на военные действия против Вооруженных Сил РФ как таковых.

Все это вершилось во имя гипотетического «стратегического партнерства» с Грузией и под неотразимым влиянием иллюзии особых русско-грузинских отношений, ради которых не останавливались даже перед применением грубого силового воздействия на Абхазию и боевиков КНК. Политики тоже не выбирали выражений: так, в октябре 1996 года на встрече с Шеварднадзе в Тбилиси лидер «Духовного наследия» Алексей Подберезкин, ничтоже сумняшеся, назвал Абхазию «тупиковой ветвью в российско-грузинских отношениях». Эта «тупиковая ветвь», по мнению Подберезкина, одна только и мешает перейти к медовому месяцу «стратегического партнерства» с Грузией.

Да и сегодня еще раздаются — и, как ни странно, из стана государственников-патриотов — слова о том, что «Тбилиси для нас важнее Сухуми» и что все еще можно как-то договориться и о Поти, и о прекращении разыгрывания Грузией чеченской карты против России. Разумеется, ценой сдачи Абхазии.

А ведь еще в сентябре 1993 года, блокированный в Сухуме, Шеварднадзе высказался весьма откровенно:

«К сожалению, интеграция с Европой у нас не получилась, и жизнь в экономической изоляции означала бы полную катастрофу».

Иными словами, было прямо сказано, что если отношения с Западом начнут налаживаться, а прямая угроза самому государственному существованию Грузии исчезнет, то Россия займет полагающееся ей и отнюдь не первое место в приоритетах Грузии.

* * *

Именно так и случилось. В середине января 2000 года Тбилиси предложил Москве незамедлительно начать переговоры по вопросу о выводе российских баз из Вазиани и Гудауты, в соответствии с решениями Стамбульского Саммита ОБСЕ, и только это заставило военных приоткрыть завесу тайны над некоторыми событиями сентября 1993 года.

Ведь и после того, как спасенный российскими моряками Шеварднадзе грубо нарушил негласную договоренность о Поти, Россия продолжала курс на одностороннюю поддержку Тбилиси. В декабре 1994 года она пошла на введение особого режима на границе с Абхазией, продолжавшегося целых 5 лет и по сути означавшего введение очень жесткой блокады. В Абхазию было запрещено ввозить электроприборы, медикаменты и ряд других товаров, а в Россию вывозить, в частности, горный мед. Гражданам Абхазии было запрещено торговать на ближайшем адлерском рынке, хотя для многих такая торговля была единственным источником средств к существованию. А в феврале 1996 года Совет глав СНГ, по просьбе Шеварднадзе, ввел санкции против Абхазии, что привело к полному прекращению работы телеграфа и почти полному отключению телефонных каналов . Как и в Ираке, санкции эти били, в основном, по гражданскому населению, а Россия едва ли не впервые в своей истории! — пошла на карательные меры против стремящегося к союзу с ней народа, что придало ее поведению на Кавказе черты откровенного самодурства и даже прямой неадекватности.

Разумеется, подобные меры не изменили твердого решения Абхазии никогда уже не возвращаться в состав Грузии в подчиненном статусе автономной республики, но возымели ряд негативных последствий. Коррумпированность осуществляющих блокаду служб, расширение сферы теневой экономики, оплотом которой стал и без того предельно «острый» Гальский регион, — далеко не худшие среди них. Гораздо серьезнее другое — общее убывание влияния России в Абхазии и параллельное ему расширение влияния Турции, с сопутствующей последнему тенденцией к смене пророссийской ориентации на протурецкую. Для этого, как уже говорилось, существуют исторические основания, и первые признаки подобной смены — точнее, тогда еще только ее возможности проявились уже во время войны, к чему толкала сама Россия. На фоне ее односторонней прогрузинской позиции особенно выигрышно выглядели такие жесты Турции, как прием турецкими депутатами Европарламента перед их поездкой в Страсбург абхазской делегации, члены которой передали материалы о происходящих в Абхазии событиях. «На встрече были осуждены противоправные действия грузинской военщины в Республике Абхазия», — информировала пресс-служба Верховного Совета Республики Абхазия 1 октября 1992 года.

Неудивительно, что 7 октября того же года, на открывшемся в селе Лыхны Первом всемирном конгрессе абхазо-абазинского народа В. Ардзинба расставил соответствующие акценты:

«Сегодня уже надо пересмотреть экономическую политику Абхазии. В ее выработке должны принять участие наши братья из-за моря. Наряду с решением вопросов политики и экономики республики надо всемерно укреплять связи с нашими зарубежными братьями… надо открыть наши консульства сначала в Турции и России, а затем и в других государствах…»

Из другого выступления:

«Согласно устной договоренности во время поездки правительственной делегации в Турцию, решая установить тесные контакты с Турецкой Республикой и учитывая тот факт, что большая часть абхазской диаспоры владеет турецким языком, предлагаю:

— организовать изучение турецкого языка в учебных заведениях Абхазии;

— организовать курсы по изучению турецкого языка для всех желающих;

— открыть в Сухуме турецкую библиотеку».

За послевоенные годы войны и, особенно, за время блокады процесс такого сближения заметно продвинулся. Разумеется, Турция ведет себя осторожно, избегая прямого втягивания в сложные конфликтные отношения между Грузией и Абхазией, но и не может игнорировать наличие в стране многочисленной кавказской, в том числе абхазо-адыгской диаспоры, чувствительной к абхазской проблеме. А потому в Анкаре закрывают глаза на активные торговые контакты между Абхазией и турецкими черноморскими портами, тем более что их легко объяснить блокадой: отсюда в Абхазию завозят горючее и продукты питания. Одновременно турки закупают здесь абхазскую древесину, металлолом, товары традиционного экспорта. Развиваются связи в области образования и культуры, в то время как в 1996 году российские пограничники не позволили провезти в Абхазию даже 11 тысяч закупленных в России школьных учебников.

Вопреки распространенному поверхностному мнению такое расширение связей с Турцией вовсе не означает экспансии «исламского фундаментализма». Во-первых, для современной Турции характерен вообще подчеркнуто светский формат распространения своего влияния, а специфический акцент делается именно на этнической , а не конфессиональной составляющей подобной экспансии, но и над этническим доминирует блоковая солидарность НАТО. Так что в современных условиях Турция выступает прежде всего как проводник и уполномоченный представитель «цивилизованного сообщества», отождествляемого с Западом. Успешно складывающиеся отношения Турции с исторически православной Грузией опять-таки прекрасно иллюстрируют вторичность конфессиональных разделительных линий в процессе реконфигурации постсоветского мира.

Во-вторых, весьма невежественным является само упрощенное представление об Абхазии как о мусульманской республике. Абхазия — страна древнего христианства, и хотя в XVII–XVIII вв. оно было потеснено исламом, православная община в Абхазии всегда была более многочисленной. Много православных было и среди пришедших в 1992 году в Абхазию добровольцев, вместе с мусульманами-горцами противостоявших православным грузинам и их не менее православным союзникам из украинской УНА-УНСО. И сама жизнь создала образы, единственно способные вместить в себя сверхсложность процессов, на протяжении полутораста лет разворачивавшихся на Кавказе.

Из сообщений пресс-службы Верховного Совета Республики Абхазия за 1992 год:

«2 октября с.г. вместе с абхазами и горцами при штурме г. Гагра пали и четыре казака: Маяцкий Анатолий из г. Адлера, Демьянченко Валерий из Кривого Рога, Чемшид Сергей из Москвы и Платонов Владимир со Ставрополья. 4 октября погибшие были отпеты в одном из древнейших христианских храмов православной церкви с. Лыхны. Сергей Чемшид еще при жизни пожелал навсегда остаться в Абхазии. Его последняя воля была выполнена. 4 октября он был похоронен в г. Гудаута.

В 1866 г. в с. Лыхны произошли серьезные столкновения между восставшими горцами и казаками, прибывшими для их усмирения. Тогда же здесь была заложена и построена казацкая часовня, где нашли последний приют погибшие в Кавказской войне казаки. Православное духовенство с согласия родных и близких Володи Платонова решили похоронить его в одном из склепов этой казацкой часовни «в знак всеобщего примирения между казаками и горцами». Тела Анатолия и Валерия на вертолетах были отправлены на родину.

Вечная память казакам — защитникам Абхазии».

Вся эта трагическая сложность истории была проигнорирована в весьма тенденциозном и конъюнктурном фильме В. Абдрашитова и А. Миндадзе «Время танцора», в котором, в соответствии с общими прогрузинскими настроениями московской творческой интеллигенции казаки представали мародерами, явившимися в Абхазию исключительно для того, чтобы завладеть домами благородных, словно сошедших с древних фресок грузин — в фильме единственной страдающей стороны. Аналогичная версия русского добровольчества, кстати сказать, развивается и в рассказах уновцев из «Арго», вошедших в изданную бывшим лидером УНА-УНСО Дмитрием Корчинским книгу «Вiйна у натовпi» . Таким же примитивизмом оказывается и схема противостояния «мусульманской Абхазии» и «православной Грузии» . Прикрываясь ею, многие до сих пор не желают видеть конкретных и созданных самой Россией причин развивающейся в Абхазии впрочем, все еще не столь сильной, как то могло бы оправдываться ситуацией — тенденции к смене ориентации.

Такая смена, параллельная укреплению пронатовских устремлений Грузии и Азербайджана, в обозримом будущем открывает новые благоприятные перспективы весомого присутствия Запада на Кавказе. Так, 2 августа 1997 года министр иностранных дел Абхазии Сергей Шамба завил в беседе с корреспондентом «Известий», что «Сухуми не станет возражать против участия войск НАТО в установлении мира, если это будет совпадать с его интересами. Москва упустила инициативу, заняв позицию односторонней поддержки Грузии и одностороннего давления на Абхазию».

Разворачивается дипломатическая активность. Координатор группы «друзей Грузии», то есть дипломатических представителей США, Англии, Германии и Франции, французский посол в Тбилиси, г-н Пасье, пообещал В. Ардзинбе, что со временем все они могут стать и «друзьями Абхазии». «Москва же, продолжил Шамба, — озабоченная тем, чтобы ее не обвинили в поддержке сепаратистских устремлений Абхазии, и сохранением своих военных баз в Грузии, явно сдает позиции».

Несколькими месяцами раньше, в апреле 1997 года, довольно резко кажется, впервые в таком тоне — поставил вопрос и сам Ардзинба: «…Я должен прямо сказать: терпение нашего народа не беспредельно. В один прекрасный день абхазцы так прореагируют, что это очень сильно аукнется в той же самой России». Ардзинба говорил о возможности Абхазии опереться на внутренние, прежде всего северокавказские республики самой России; однако по мере расширения международного присутствия теперь уже и на Северном Кавказе слова его могут быть вписаны в новый контекст и новую перспективу особенно с учетом того факта, что западная дипломатическая активность вокруг Сухума не ослабевает.

Тем же, кому он представляется «не важным», стоит напомнить, что когда-то Сухум именовали «вторым Стамбулом» — не только из-за его красоты, но и за его местоположение на черноморском берегу.

И, настаивая на федерации Абхазии с Грузией, Запад готов предоставить первой те гарантии ее самой широкой самостоятельности и безопасности, которые Россия сегодня, с учетом общего ее ослабления, дать вряд ли может. Даже если считать сентябрьское 2000 года распоряжение правительства Путина о смягчении блокады не случайным конъюнктурным жестом, а свидетельством готовности к выправлению грубо односторонней линии ельцинской эпохи, о чем свидетельствует и предоставление Абхазии, наряду с РЮО, особого льготного статуса при введении визового режима с Грузией, сегодня это потребует неординарных усилий.

Ведь если в начале процесса исключительно от России зависело само государственное бытие Грузии, то спустя почти десятилетие это уже далеко не так. С помощью России Грузия как государство встала-таки на ноги, и это государство официально заявило о своем стремлении к 2005 году вступить в НАТО. Именно такое заявление сделал Эдуард Шеварднадзе в интервью газете «Файненшл Таймс» осенью 1999 года, когда уже началась новая война на Северном Кавказе. Он подчеркнул, что его страна планирует обратиться с просьбой о вступлении в НАТО самое позднее в 2005 году, и стало быть уже на самом высоком официальном уровне озвучил то, что 10 лет назад выкрикивала тбилисская улица устами неформальных лидеров. Тогда же Шеварднадзе отказался встретиться с российским министром обороны Игорем Сергеевым.

Такой откровенный и демонстративный разворот Грузии на Запад получил солидное обоснование одновременно в области экономической и идеологической. «Вульгарную материю» экономики представлял только что принятый на саммите в Стамбуле вариант прокладки нефтепровода Баку — Тбилиси — Джейхан; «небесную область» идей — Папа Иоанн-Павел II, прибывший 8 ноября 1999 года в Тбилиси из Индии, — как настойчиво подчеркивали комментаторы, — Великим шелковым путем. Значение этого визита обозначил сам Шеварднадзе, назвав его самым крупным событием в истории христианства на Кавказе .

Это последнее заявление осталось как-то вне поля зрения политологов, а ведь оно крайне важно, ибо наглядно демонстрирует вторичность конфессиональных разделительных линий для разворачивающегося в мире макрополитического процесса. Его главным содержанием является строительство нового мирового порядка, телом которого является Pax Ameriсana, и главные водоразделы пролегают именно по линии приятия или неприятия этого основного вектора, а не по старым, межконфессиональным.

Трагедия тех участников малых войн последнего десятилетия ХХ века, которые упорно продолжали ориентироваться на Россию , как раз и была обусловлена нечеткостью, двойственностью поведения самой России. Ведь «духовным», если здесь уместно это слово, смыслом начатых в ней либеральных реформ было стремление к максимально тесной, до полного слияния, интеграции с Западом. Однако это означало, что тяготение «малых» к России обессмысливалось: ведь она сама отказывалась от роли иного смыслового полюса мира, от привычного для нее образа иного цивилизованного универсума. Следствием становится утрата политического влияния России, нарастающее присутствие в конфликтных зонах международных организаций , к которым, так или иначе, все чаще обращаются те, кто в начале процесса апеллировал только к ней. Россия же — и это особенно заметно сказалось в Закавказье, где нарастает присутствие Турции, — быстро превращается всего лишь в одного из претендентов на создание субимперии под эгидой глобальной империи: Pax Ameriсana. Однако чем дальше заходит процесс, тем меньше оснований утверждать, что именно ее кандидатуре будет отдано предпочтение.

Общекавказский процесс — важнейшая часть глобального плана реконструирования Хартленда, а геополитическое положение Грузии таково, что распространившиеся надежды на внутренние противоречия между участниками проекта Баку — Джейхан, споры о тарифах и т. д. как причины его самораспада представляются довольно зыбкими. США твердой рукой взяли весь процесс под свой контроль, поддержав Грузию в ее не устраивающих Баку и Анкару тарифных претензиях. Особый интерес для России представляет и другое: то, что «страны-партнеры учли позицию Тбилиси, заключающуюся в том, что грузинская сторона не имеет возможности взять на себя ответственность за безопасность нефтепровода и последствия, которые могут быть вызваны явлениями, находящимися вне контроля грузинского правительства» .

Намек более чем прозрачный. И такое разделение ответственности за безопасность нефтепровода между всеми заинтересованными сторонами, которого добилась Грузия, расширяет поле возможных вариантов развития событий.

Накануне январского саммита СНГ 2000 года Шеварднадзе сделал весьма знаковое заявление о том, что Грузия намерена развивать партнерские отношения с НАТО и добрососедские с Россией. Иерархия, как и в случае аналогичного заявления Алиева, очевидна. И ведь еще в 1997 году тбилисская газета «Резонанси», отмечая, что реальное возвращение к жизни евразийского коридора на Кавказе и в Средней Азии означает значительную утрату позиций России в этих регионах и соответственное укрепление позиций Запада, заявила без обиняков: «суммы, обещанные Грузии Борисом Березовским, не идут ни в какое сравнение с прибылью, которую обещает принести Грузии нефтепровод».

А четыре года спустя уже официальное лицо, председатель подкомитета СНГ в парламенте Грузии Ираклий Гогава заявил на двухдневной международной научной конференции «СНГ: состояние и перспективы», состоявшейся в первых числах апреля 2000 года в Москве: «Российская позиция по отношению к Абхазии и присутствие российских войск на грузинской территории рассматриваются в Тбилиси как угроза национальному суверенитету Грузии».

Кроме того, с подкупающей откровенностью добавил он, Грузии выгоднее иметь дело не с Россией, «у которой весь государственный бюджет равен бюджету Нью-Йорка», а со США, которые оказывают огромную финансовую помощь Тбилиси .

Месяцем раньше прошло сообщение о предстоящем посещении Грузии шефом ЦРУ Джоном Тенетом и его намерении провести конфиденциальную встречу с Эдуардом Шеварднадзе, с которым у Тенета сложились «хорошие личные отношения». В частности, предполагался обмен информацией по Чечне. Визит был оценен международными наблюдателями как экстраординарный , и, по некоторым сведениям, ему сопутствовало прибытие в Грузию американских специалистов радиоэлектронной разведки.

И если в августе 2000 года США и Великобритания начали финансировать вывод российской военной техники из Грузии, то ведь, конечно, не из филантропических соображений. А когда военные попытались идти напролом и командующий ГРВЗ Владимир Андреев заявил, что аэродром в Вазиани останется за российскими военными и после расформирования базы, начальник грузинского генштаба Джони Пирцхалашвили прореагировал весьма бесцеремонно: «Это что-то новое…» Не исключил он и появления на вазианской базе подразделений НАТО, оговорившись, конечно, что такое решение будет принимать политическое руководство страны.

Но еще в 1996 году военный атташе посольства США в Грузии подполковник Джеймс Хауккрофт сообщил, что каждый год около 80 молодых офицеров из вооруженных сил Грузии проходят стажировку и обучение в военных структурах США, подчеркнув: «Это специальный курс для младших лейтенантов, который ничем не отличается от курса для американцев». А министр обороны начальник Генштаба Грузии регулярно принимает участие в военных семинарах и конференциях, проводимых под эгидой НАТО.

Возражать против этого Россия, с ее собственной размытостью линий поведения по отношению к НАТО, не может, хотя нельзя и не видеть, что налицо расширение присутствия НАТО на Кавказе де-факто, которое в нужный момент останется лишь оформить де-юре.

Вывод российских войск из Вазиани Э. Шеварднадзе не случайно ведь оценил как «самое серьезное достижение» военной политики его страны за последнее время: Москва же, по оценке ряда экспертов, в случае обострения ситуации в Закавказье может мобильно перебросить сюда войска лишь через территорию Армении. Что же до Абхазии, то хотя вывод российских сил отсюда приостановлен под давлением местного населения, само по себе это создало «зависшую» ситуацию, потенциально грозящую общим нарастанием нестабильности в данном регионе.

Это, с учетом резкого улучшения отношений Грузии с Чечней, рискует качественно изменить всю ситуацию России на Северном Кавказе, где тлеют очаги напряженности в Адыгее, Карачаево-Черкесии, Ингушетии и Северной Осетии, и придать новое дыхание идее Общекавказского дома, с которой в свое время выступал Джохар Дудаев. 13 января 1997 года грузинская газета «Ахали птааба» уже развивала эту тему. Грузины и чеченцы, писала она, продолжают жить в единой кавказской семье, хотя империи распадаются, и это тем более важно учитывать, что чеченцы теперь признают ошибкой свое участие в абхазской войне против грузин, подчеркивала газета.

И далее: «…Возможно, посредником в абхазском конфликте станет именно Чечня — ведь в отличие от России она всегда выполняет взятые на себя обязательства». «В то же время, — продолжала «Ахали», — Чечня уже убедилась, что Грузия для нее намного более выгодный партнер, чем Абхазия».

И нельзя не удивляться удивлению российских должностных лиц, делающих вид, будто поддержка Грузией чеченских боевиков для них явилась неприятной неожиданностью. Полно! Они ведь получают — или должны получать специнформацию. Но даже и не прибегая к последней, можно было знать, например, что в июне 1997 года пожелавший остаться неизвестным высокопоставленный сотрудник администрации президента республики Ичкерия заявил в одном из интервью: «… Это, конечно, не афишируется, но в Тбилиси нас принимают как самых дорогих гостей».

А в апреле того же 1997 года Салман Радуев похвастал: «…На территории Грузии у нас завершается строительство армейского корпуса».

Новая война 1999–2000 года на Северном Кавказе, функционирование в Тбилиси Чеченского информационного центра , так и оставшиеся без ответа грузинской стороны вопросы о визах Грузии в паспортах арабских, и не только, моджахедов показали, что этот поворот во взаимных отношениях носит скорее долгосрочный, нежели конъюнктурный характер, своим общим знаменателем имеет стремление вмонтироваться в новую конфигурацию Срединной Евразии, где Россия перестает быть главным действующим лицом и центром притяжения. Неопределенность исхода чеченской войны, разумеется, оставляет поле свободным для различных сценариев, однако общий для Грузии и Чечни вектор движения от России вряд ли радикально изменится в ближайшем будущем. По крайней мере, это можно с уверенностью прогнозировать для горной Чечни, то есть собственно Ичкерии, которая, с высокой степенью вероятности, превратится — а по некоторым данным уже превращается — в недоступную контролю России, хотя формально находящуюся в ее юрисдикции зону, генерирующую нестабильность по всему региону.

В этих условиях Абхазия вряд ли станет любой ценой отстаивать российские интересы, особенно если Россия пойдет на вывод своей военной базы из Гудауты, на чем настаивает Грузия. Вектор ее интересов при таком развитии событий неизбежно претерпит трансформацию: «южная» ориентация имеет шансы окончательно возобладать над «северной», Россия же потеряет ключ к «замку», смыкающему в единое системное целое Причерноморье и Кавказ.

Сочи, Адлер и Туапсе сами по себе не могут выполнять этой функции — не в последнюю очередь в силу низкого здесь процента автохтонного кавказского населения. Напротив, адыгами, которыми абхазская война, добровольческое движение и понесенные жертвы переживаются как события собственной близкой истории, эта «русская» полоска Черноморского побережья сможет тогда восприниматься как преграда, отделяющая их от «братьев». В случае дальнейшей дестабилизации Кавказа и усиления роли турецкого фактора нельзя исключить нарастания напряженности и по линии Сочи — Майкоп — Черкесск. И об этом следовало бы помнить тем, кто все еще готов пойти на сдачу Абхазии, коль скоро их не останавливают нравственные соображения.

Такая дестабилизация высоко вероятна и после прекращения активных военных действий в Чечне, ибо с таким прекращением вовсе не заканчивается процесс вытеснения России из этого региона.

Особенно тревожные перспективы обозначаются в связи с уже совершенно очевидным переходом Грузии в орбиту Запада. И дело не ограничивается лишь передним планом, то есть контактами с официальными структурами западных государств и НАТО. Как раз весной 2000 года, когда замаячило было окончание военной операции в Чечне, обозначился второй, сумрачный и тем более зловещий, что проконтролировать ход событий на этом плане весьма затруднительно в силу его неформальности, неофициальности — при резко выраженной политической оформленности. Именно на этом, неформальном, уровне открыто проговаривается то, что, в силу понятных причин, не может быть сказано на уровне официальном, а именно: обозначается прямая связь идущей реконфигурации Хартленда с планами Третьего рейха. Пересмотр итогов Второй мировой войны, начатый «преодолением Ялты и Потсдама», на этом уровне обретает свой окончательный смысл, а «мотором» процесса на постсоветском пространстве является организация крайних украинских националистов УНА-УНСО, прямо возводящая себя к Степану Бандере и дивизиону СС «Галичина».

Во время грузинско-абхазской войны добровольцы из УНА-УНСО воевали на стороне Грузии, сформировав сводный отряд «Арго», а газета «Украеньски ОБРИ» в заметке, озаглавленной «Разом — против Росii», перечисляла грузинские организации, заявившие о своей готовности в случае военного конфликта между Украиной и Россией в связи с обострением вопроса о Крыме и Севастополе выступить на стороне Украины. В их числе значились и Партия Национальной Независимости Грузии , и часть национальной гвардии во главе с Тенгизом Китовани, и общество Илии Праведного, «Мхедриони», а также Георгий Каркарашвили с его организацией «Белый орел», — все, по сути, активные участники войны. Однако в 1992–1993 годах именно участие добровольцев КНК на стороне Абхазии спутало карты и не позволило придать процессу, разворачивающемуся на Кавказе, четкие очертания и законченность. Не то что спустя почти 10 лет. Сегодня чеченские боевики ориентированы на Грузию, и это позволяет им, совместно с УНА-УНСО, со времен грузинско-абхазской войны сохраняющей прочные связи с грузинскими радикалами и в обеих чеченских войнах посылавшей своих добровольцев воевать против России, выстраивать гораздо более связные и масштабные планы.

Один из лидеров УНА-УНСО, Богдан Коваленко, участник событий 1992 года в Абхазии, откровенно повествует на страницах «Солдата удачи» о событиях, развернувшихся уже по прошествии четырех лет после окончания войны. «Летом 1997 г., - пишет унсовец, — наш давний командир и заодно подполковник грузинской армии в запасе Устим получил предложение от командования погранвойск Грузии сформировать отдельную бригаду для ведения «лесных работ» в Абхазии. Понятие «бригада» на многих языках издавна обозначает помимо прочего еще и сомнительные военизированные формирования. На переговорах представители Грузии выразили желание нанять человек пятьсот. Нас набралось около сотни».

Эта «сотня», участники которой были оформлены как «сборщики орехов», замысловатыми путями через Северный Кавказ пробравшись в Грузию, жила и тренировалась на горно-лесной базе, о которой Коваленко тоже рассказывает немало интересного: «Многое сделано в области подготовки нового офицерского корпуса. Значительное число лейтенантов и капитанов стажировались в США, Италии, Франции, Австрии. На базе, где мы готовились, было пятеро инструкторов, прошедших курс обучения американских рейнджеров» .

Об этом как-то позабылось в угаре криков о «наемниках» в абхазском стане, а между тем Грузию, украинских радикалов и западных инструкторов объединяет одна цель — создать на российском Северном Кавказе перманентный очаг напряженности, что станет гарантией транзита каспийской нефти через Грузию и Украину и позволит вывести последнюю из топливно-энергетического кризиса. Расчет делается также на эскалацию конфликтов в Абхазии и Южной Осетии , что позволит замкнуть кольцо, одновременно затруднив связь России с ее единственным стратегическим партнером в Закавказье, Арменией. При этом кольцо должно соединить в единое целое Балканы и Кавказ, что является особой задачей чеченской стороны, летом 1998 года активно выступавшей в Косово на стороне албанской ОАК. Активно сотрудничающая с УНА-УНСО чеченская националистическая партия «Ночхи» прямо связывает такую задачу с наследованием гитлеровскому проекту воссоздания некоего подобия мусульманского халифата, окольцовывающего Россию с юга.

Этот проект обсуждался на мартовской конференции во Львове, озаглавленной «Новый порядок в Европе. Новый порядок на Украине». Кроме «Ночхи», на ней присутствовали гости из Грузии и Белоруссии . Ожидались также гости из немецкой НДП , скандинавских «Молодых викингов», общенемецкого Европейского братства Нибелунгов с центром в Вене, «Черного интернационала Мальме»; и лишь задержание совместной делегации из-за неправильного оформления виз помешало львовскому форуму стать более представительным. Однако не помешало выступить ему с амбициозным проектом создания геополитической оси Чечня — Украина — Германия — Испания .

В контексте процессов, развивающихся на Балканах и на западном рубеже бывшего СССР, было бы легкомысленно воспринимать подобные декларации как всего лишь проявления мегаломании. События последнего десятилетия в этом регионе показали, что новые его контуры прочерчиваются по геостратегическим лекалам Третьего рейха; и это не только не скрывается, но даже с вызовом подчеркивается на уровне символики, топонимики, жестов и дат. И как раз в том же 1992 году, но несколькими месяцами раньше войны в Абхазии, такой контур процесса отчетливо обозначился на берегах Днестра.

Глава III На западном рубеже

От проливов до пролива

Занятое Кавказом, а на Кавказе почти исключительно Чечней, российское общественное мнение в последние годы быстро утрачивает интерес к процессам, развивающимся по западному и юго-западному рубежу бывшей Империи.

В сознании не только рядовых граждан, но и политиков, и даже военных еще кое-как присутствует Белоруссия; но потускнел даже Крым. Что же до крошечного Приднестровья, то, боюсь, не ошибусь, сказав, что немалая часть граждан РФ вряд ли уже может припомнить, где, собственно, оно располагается и в какой связи находится с Россией. А это — несомненный признак узости, ущербности того государственнического и оборонного сознания, которое в известной мере пробудилось в стране с началом второй чеченской кампании. Потому что точечная фиксация на одном направлении, при нежелании замечать другие, отнюдь не менее важные, говорит, увы, о заметной утрате способности мыслить системно и видеть геостратегическую целостность, которую так хорошо видит другая сторона.

Между тем элементарного знания истории, в частности истории русско-турецких войн, было бы довольно, чтобы понимать шаткость надежд России удержаться на Кавказе при прогрессирующей сдаче своих позиций на Черном море и на Балкано-Карпато-Дунайском направлении. Впрочем, еще с 1557 года , когда под руку Москвы добровольно попросилась Кабарда и за влияние на нее с тогда еще Московским царством упорно боролись Турция и ее вассал Крымское ханство, триада Крым, Кавказ и Черное море с прилегающим к нему Причерноморьем и устьями европейских крупных рек выступала как единое целое. А позже их связь получила великолепное поэтическое выражение в оде Державина «На взятие Измаила»:

О, кровь славян! Сын предков славных,

Недосягаемый колосс!

Кому в величестве нет равных,

Возросший на полсвета росс!

Твои коль славны древни следы!

Громчай суть нынешней победы:

Зрю вкруг тебя лавровый лес;

Кавказ и Тавр ты преклоняешь,

Вселенной на среду ступаешь

И досязаешь до небес.

1791

Слова «Кавказ и Тавр» выделены мною, но точно так же я могла бы выделить строку «Вселенной на среду ступаешь» как поэтическую метафору маккиндеровского Хартленда, о котором шла речь в первой главе. Пересмотр итогов «Ялты и Потсдама», а затем и стремительный распад СССР вернули в свет рампы, казалось, давно решенный вопрос о Крыме. Геополитическое значение полуострова таково, что еще с древности переход его из одних рук в другие всегда знаменовал резкое изменение баланса сил между претендующими на первые роли державами, свидетельствуя о закате одних и восхождении других.

Именно такой сдвиг зафиксировал Кючук-Кайнарджийский мир 1774 года: окончательное превращение России в державу, без которой «ни одна пушка в Европе не стреляла», и начало заката Османской империи*. Здесь уместно будет напомнить, что Крымское ханство, возникшее в 1443 году, после распада Золотой Орды, с 1475 вплоть до 1783 года, то есть до окончательного вхождения Крыма в Россию, не было вполне самостоятельным, но находилось в вассальной зависимости от Османской империи . Так что идея каких-то особых государственных прав крымских татар на полуостров никак не соотносится с исторической правдой и лишь затемняет простой и ясный факт бесспорности принадлежания Крыма, начиная с 1774 года, только России. Факт, который никем не ставился под сомнение на протяжении двухсот лет — ни после поражения России в Крымской войне, ни в бурные годы распада Российской Империи и Гражданской войны. Бесспорная принадлежность Крыма России не ставилась под сомнение и Центральной Радой, знаменитый «Универсал» № 1 которой перечислял среди земель, считавшихся УНР , «Киевщину, Волынь, Черниговщину, Харьковщину, Полтавщину, Екатеринославщину, Херсонщину, Таврию без Крыма» .

Передача Крыма от РСФСР к УССР в 1954 году в международно-правовом плане не изменила ситуации, так как внешними являлись только границы СССР. Однако когда после его распада международными стали границы бывших союзных республик, положение сделалось кардинально иным. Вопрос о принадлежности Крыма впервые за 200 лет вновь выдвинулся на первый план, а способ, которым он оказался в конечном счете решен, по сути, аннулировал Кючук-Кайнарджийский договор, что, по мнению некоторых экспертов, в перспективе может возыметь далеко идущие последствия.

Юридическая процедура такого решения вопроса о Крыме и, особенно, о Севастополе остается далеко не бесспорной, так как при подписании летом 1997 года Договора о дружбе, сотрудничестве и партнерстве между Украиной и Россией президентами Б. Ельциным и Л. Кучмой и при ратификации его Госдумой 25 декабря 1998 года были проигнорированы два основополагающих документа разогнанного в октябре 1993 года Верховного Совета РФ. А именно: Постановление Верховного Совета РФ от 21 мая 1992 года об антиконституционности решения Президиума ВС РСФСР о передаче Крыма Украине в 1954 году и Постановление ВС РФ от 9 июля 1993 года о российском статусе города Севастополя. Они никем не отменялись и, стало быть, сохраняют свою силу, что вынужден был признать и Президент РФ своим Указом от 7 октября 1993 года подтвердивший «действие на всей территории Российской Федерации принятых Верховным Советом Российской Федерации до 21 сентября 1993 года постановлений Съездов народных депутатов Российской Федерации и Верховного Совета Российской Федерации».

Кроме того, 5 декабря 1996 года Совет Федерации РФ сделал заявление о том, что «односторонние действия украинской стороны, направленные на отторжение части российской территории , не только незаконны с точки зрения международного права, но и наносят прямой ущерб безопасности России».

Проигнорировав все это, и Президент РФ, и Госдума превысили свои полномочия, а это значит, что у России есть юридические основания вернуться — хотя бы в перспективе — к вопросу о Крыме и, тем более, Севастополе. Однако такая перспектива на сегодняшний день является вполне гипотетической, и Россия, уже к концу XIX века владевшая тремя пятыми частями береговой линии Черного моря, свои позиции здесь утратила, что можно считать колоссальным шагом на пути к реализации доктрины Мэхена-Маккиндера-Бжезинского. Простого взгляда на карту и элементарного знания истории достаточно для того, чтобы понять неосуществимость озвученного Бжезинским еще в 1970-е годы замысла «дуги нестабильности» от Средиземного моря до Тихого океана без контроля над Черным морем. В свою очередь, невозможного без контроля над Крымом, этим «непотопляемым авианосцем», с его «командным пунктом — Севастополем» .

И хотя новая ситуация, возникшая в черноморской акватории вследствие утраты Россией Крыма и ее опорного пункта, Города Славы, в строгом смысле и, конечно, к счастью — не явилась результатом военных действий, то есть войны «горячей», ее, несомненно, можно считать одним из горьких плодов того способа, которым Горбачев и Ельцин закончили «холодную войну». А потому, с учетом продвижения НАТО на Восток, новых контуров, оформляющихся на Кавказе, возрастающего значения Малой Азии и Ближнего Востока и громадных перемен на Балканах, мне представляется совершенно необходимым хотя бы вкратце коснуться истории процесса, приведшего к столь резкому ухудшению положения России на этом, на протяжении веков сверхценном для нее направлении.

«Природа, — пишет адмирал Калинин, — распорядилась так, что Севастополь занимает доминирующее положение в Черном море, нависая над угрожаемым направлением вторжения — проливом Босфор. Более того: все основные направления равноудалены от Севастополя, и силы, базируясь здесь, могут держать под контролем весь регион» . Сегодня Россия утратила такой контроль. Теперь она арендует Севастополь, притом на чрезвычайно выгодных для Украины условиях.

Денежные вливания будут поступать в Киев в течение 20 лет с автоматическим пятилетним продлением срока аренды — если стороны не будут возражать. Очень существенное «если». Ведь российский Черноморский флот теперь представляет «иноземные вооруженные силы», а действующая Конституция Украины запрещает «размещение иностранных военных баз» на территории страны . Иными словами, заключенные соглашения по ЧФ могут быть в любой момент в одностороннем порядке денонсированы Украиной, ее Конституциональным судом, и сам Севастополь в качестве «базы» передан любой другой стране — будь то Турция, Великобритания или США. Иными словами, присутствие российского ЧФ здесь теперь оказалось в прямой зависимости от политической ситуации на Украине, а она являет пучок разнонаправленных и даже полярных возможностей.

Сама же Россия, в обмен на платежи Украине*, получила право на размещение в Севастополе 31 испытательного центра, Гвардейского аэродрома, а также пунктов ВЧ связи в Ялте и Судаке. При этом Россия обязуется не размещать на Украине ядерное оружие, а порядок использования черноморской флотилией большинства флотских объектов устанавливает Киев. Впрочем, маршруты передвижения моряков и их техники также определяются местными властями.

Такая минимизация российского присутствия на Черном море ощущалась заинтересованной стороной еще до ратификации «Большого договора». Если в 1990 году, то есть еще во времена СССР, в Черном море было проведено всего два широкомасштабных военно-морских учения иностранных государств , то уже в 1995 году таких учений было проведено восемь, причем два из них провели ВМС Турции, шесть же были совместными, с участием причерноморских государств, но с преобладанием кораблей стран, входящих в НАТО. Более того, по некоторым данным, уже к 1997 году два севастопольских научно-исследовательских центра — Институт биологии южных морей и Морской гидрофизический институт — выполняли специальные изыскания по заказу некоторых стран НАТО в рамках так называемых «экологических» программ Североатлантического альянса .

Тем временем ЧФ приходил в упадок, и в марте 1996 года, то есть еще до официального раздела флота, адмирал Балтин констатировал: «Черноморского флота уже нет. Вся береговая инфраструктура сдана. Береговой обороны нет, система нападения разрушена на 100 %, система управления — на 70 %, система тылового обеспечения и специально-технического — на 72 %. О чем можно говорить? Система разведки разрушена. Все это сделано директивами главного штаба ВМФ… Флота уже нет». Действительно, позиция штаба вызывала много вопросов…

Летом 1994 года состоялся вооруженный захват украинским спецназом дивизиона кораблей ЧФ в Одессе, были предприняты попытки захватить и измаильский гарнизон. Предпринятые тогда усилия российской бригады ЧФ воспротивиться этому пропали даром: спустя год гарнизон отдали официально так же, как гарнизоны в Очакове и Балаклаве. Главком ВМС России Феликс Громов во всеуслышание заявил в то время, что реформирование частей, базирующихся на континентальной части Украины, будет проводиться и дальше, а цель этих беспрецедентных уступок украинской стороне весьма благая сохранить за Россией Севастополь.

Однако в 1997 году пришел черед и Севастополя. 31 мая 1997 года, когда президент Ельцин, проигнорировав подтвержденные им самим постановления ВС РФ о Крыме и Севастополе и заявление Совета Федерации Госдумы, подписал широкомасштабный Договор о дружбе, сотрудничестве и партнерстве с Украиной, стало рубежом. До этого, сколько бы на Западе ни говорили об «имперских» посягательствах России на Украину, там прекрасно понимали зыбкость украинских прав на Крым, целиком основанных на крепостническом акте дарения 1954 года. Теперь же ситуация изменилась коренным образом, и на это немедленно отреагировала американская сторона. Уже в начале июля 1997 года глава Севастопольской городской администрации принял находившегося на отдыхе в Крыму посла США Уильяма Миллера*. При этом стороны подчеркнули, что их встреча происходит в «новых исторических условиях , сложившихся после подписания российско-украинского договора». В этих «новых условиях», подчеркнули стороны, у Севастополя появилось больше возможностей для реализации его экономического и культурно-исторического потенциала. Отечески озабоченный, господин Миллер предложил развивать в Севастополе водный туризм, а также восстанавливать исторические памятники.

На таком вот идиллическом фоне в июне — июле у берегов Болгарии прошли крупные учения НАТО «Кооператив — партнер 97», с участием 30 кораблей и авиации из девяти стран, в том числе из Германии. Один из немецких флотских офицеров оценил значение события для своей страны с такой же степенью откровенности, что и канцлер Коль вывод советских войск из Германии: ведь «пятьдесят лет Черное море было закрыто для нас». Формула «конца Ялты и Потсдама» обретала плоть реального исторического процесса, в котором чрезвычайно важная роль отводилась совместным натовско-украинским маневрам под кодовым названием «Си Бриз — 97» .

* * *

Еще в 1995 году адмирал Калинин обратил внимание на то, что американские адмиралы уже объявили Черное море зоной жизненных интересов США. И это широко рекламировалось и заявлялось американскими моряками при заходах крейсера «Балкнап» в Новороссийск и десантного корабля «Понс» в Одессу. Тогда же Калинин напомнил, что еще в начале 1950-х годов в США был разработан план вторжения на территорию СССР под кодовым названием «Дроп Шот» . По этому плану предполагалась высадка огромного морского и воздушного десантов в районе Одессы . План агрессии мог быть сорван только в случае блокады проливной зоны Черноморским флотом, о чем сегодня, разумеется, говорить не приходится. Поэтому отпал и сложный план его обездвижения, составлявший существенную часть «Дроп Шот», так что о буквальном повторении плана говорить, конечно, нельзя — хотя в главном преемственность «Си Бриз — 97» по отношению к «Дроп Шот» вряд ли могла вызывать сомнения. Тем более что жалкое состояние российского флота вовсе не означало появление полноценного флота у Киева. По общему мнению, его как реальной боевой единицы тоже нет, а его основной функцией, по определению некоторых крымских депутатов, является «прикрытие вторжения НАТО в Черное море».

Первым полноценным опытом такого вторжения, с соответствующим ему прикрытием в виде участия в маневрах ВМСУ, как раз и были «Си Бриз — 97», преемственные не только к «Дроп Шот» 50-х годов XX века, но и к действиям антироссийской коалиции 1854 года. Это было подчеркнуто даже выбором места предполагаемой высадки натовского десанта — под Евпаторией, там же, где в 1854 году высадился десант коалиции. Условия же для такого наследования создала сама Россия, своими собственными руками выполнив ту задачу, которую ее противники считали своей еще в годы Крымской войны. «Надо вырвать клыки у медведя… Пока его флот и арсенал на Черном море не разрушены, не будет в безопасности Константинополь, не будет мира в Европе», — заявил тогда лидер палаты общин английского парламента Джон Рассел.

И если буквального повторения не произошло , то лишь потому, что общественность Крыма организовала мощную акцию протеста «Крым — Анти-НАТО 97». Она прошла в две волны. Самая острая, хотя и не самая массовая, проведенная Российскими общинами Севастополя, Евпатории, Ялты, Минска, Феодосийским русским землячеством, состоялась 24 августа, в день начала маневров, в районе Донузлава . Эту базу некоторые считают сравнимой по ее параметрам с Севастополем. В Донузлаве на закате СССР была создана современнейшая береговая инфраструктура ВМС, при разделе флота перешедшая к Украине. И еще весной пресса писала, что США выделили 2 миллиона долларов только на ремонт причалов в Донузлаве и что «гавань и комплекс военных сооружений в поселках Донузлав и Новоозерное сразу после учений станут мобильной базой развертывания ВМС США» .

А в зачитанном на пикете заявлении Русской общины Крыма от 22 августа 1997 года сообщалось: «Турецко-американские маневры — не что иное, как демонстрация силы и подготовка материальной базы для возможной прямой вооруженной интервенции: на базу Донузлава завозится имущество так называемого двойного назначения — инженерно-техническое оснащение, запчасти к натовской технике, средства связи и военно-медицинское оборудование, приспосабливается под натовские стандарты портовая инфраструктура. Крым хотят превратить в плацдарм для размещения сил НАТО, а крымчан «приучить» к тому, что вблизи Евпатории янки и турки с боевым оружием будут появляться регулярно».

Тему продолжил мощный митинг 25 августа, проведенный у памятника Евпаторийскому десанту 1942 года и у Никольского собора. Эта, наиболее массовая, акция прошла под эгидой Русской общины Крыма и Компартии Крыма, а в принятом на митинге воззвании маневры «Си Бриз — 97» уподоблялись интервенции стран Антанты 1918 года.

Массовость протеста пробудила натовцев, отказавшись от высадки десанта в Крыму, перенести ее под Николаев, на полигон «Широкий лан», где «Морской Бриз» плавно перешел в «Казацкую степь». Главными действующими лицами на сей раз стали Великобритания, Польша и Украина, руководители военных ведомств которых встретились, при участии английского и польского послов на Украине, на борту украинского флагмана «Гетман Сагайдачный». Сценарий «Степи» был жестко антироссийским, каким остался и сценарий «Морского Бриза» даже после встречи Е. Примакова, тогда министра иностранных дел, с Мадлен Олбрайт, в ходе которой американская сторона обещала внести в первоначальную легенду маневров некоторые коррективы. По этой легенде в Крыму возникал условный кризис — как результат действий сепаратистских сил, требующих отделения этой территории от молодого независимого государства в пользу другого, приграничного, считающего полуостров своей исторической территорией. Намек был более чем прозрачным и остался таковым даже после того, как появление сил НАТО на полуострове обусловили, в конечном варианте легенды, стихийным бедствием, а также слегка смягчили финал.

По первоначальному же плану финалом маневров должны были стать высадка десанта украинской пехоты в районе Керченского полуострова, отработка создания блокпостов и установление контроля за побережьем. Близость к конфликтной кавказской зоне также повторяла события периода Крымской войны, когда после падения Севастополя и гибели Черноморского флота России западная коалиция провела десантные операции на Кавказском побережье России, в регионе, где в это время еще не угас огонь Кавказской войны. Аналогия напрашивается сама собой.

Спустя три года ситуация для современной России стала еще более тяжелой. Ведь теперь, в отличие от состояния Post Bellum Crimeum*, она утратила и Севастополь, и весь Крым, как следствие, потеряв и способность контролировать контакты по линии Турция — Крым — Чечня. А контролировать есть что, и об этом подробнее будет сказано в последней главе. Кроме того, блок НАТО по мощи несравним с антироссийской коалицией времен Крымской войны, а его присутствие в бассейне Черного моря, в Причерноморье и на Украине становится все более ощутимым. Россия сама создала условия для подобной экспансии, и ратификации «Большого договора» принадлежит здесь едва ли не ключевая роль. Во всяком случае, с формально-правовой точки зрения она сняла все юридические препоны на пути вступления Украины в НАТО. Ведь условием вступления в НАТО, согласно Уставу альянса, является отсутствие территориальных споров и разногласий с другими государствами.

Очевидно, что даже при отсутствии действий по реализации упоминавшихся постановлений ВС РФ и при фактическом уважении сложившегося статус-кво, как и обстояло дело все эти годы по доброй воле России, одно наличие этих документов являлось сдерживающим фактором в политике Украины по отношению к НАТО. На это справедливо указала историк и политолог Н. Нарочницкая**, отметившая также как серьезное упущение депутатов Госдумы то, что они при ратификации Договора не внесли пункт об утрате им силы при начале любых переговоров Киева о каких-либо формах вступления в НАТО.

Однако все произошло так, как произошло, и 4 ноября 1998 года президент Кучма подписал Указ «О Государственной программе сотрудничества Украины с Организацией Североатлантического договора на период до 2001 года».

В этой программе содержатся важные положения о том, что «Украина рассматривает НАТО как наиболее эффективную структуру коллективной безопасности в Европе», из чего следовали весьма конкретные выводы. В частности, предлагалось выработать «кризисный консультативный механизм» на случай «угрозы территориальной целостности, суверенитету или безопасности Украины». Указывалось также, что «сотрудничество с НАТО в военной сфере является одним из приоритетных направлений военной политики Украины». А в этих целях предусматривалось использование для совместных с НАТО маневров «военной инфраструктуры Вооруженных сил и других военных формирований Украины , в частности, общевойсковых Львовского полигона, полигона Широкий Лан и авиационных полигонов Министерства обороны Украины, а также Чугуевского полигона Национальной гвардии Украины».

Наконец, объявлялось, что направление сотрудничества в области вооружений имеет целью «совместимость вооружений НАТО и Украины, стандартизацию и унификацию вооружений и военной техники» .

Неудивительно, что состоявшиеся в конце июля — начале августа 1999 года учения на Черном море «Кооператив партнер — 99» легендой уже открыто имели вмешательство международных сил под эгидой НАТО в межэтнический вооруженный конфликт, разразившийся в некоей республике. Цель предотвращение «гуманитарной катастрофы», а как это происходит, все только что видели в Косово. Увы, на этот раз Крым, сломленный тем, что было русской и пророссийски настроенной украинской его общественностью воспринято как предательство Госдумы, не вышел с демонстрацией протеста.

Какой смысл стоять с плакатами «Руки прочь от России!», если Россия сама открывает НАТО путь в пространство своего исторического бытия? Украине же при таком его продвижении здесь принадлежит первостепенная роль, на что Бжезинский, следуя по стопам Бисмарка, указывает совершенно откровенно: «Без Украины Россия перестает быть евразийской империей» . И в другом месте: «Ни Франция, ни Германия не сильны достаточно, чтобы построить Европу или решить с Россией неясность в определении географического пространства Европы. Это требует энергичного, сосредоточенного и решительного участия США, особенно совместно с немцами в определении европейского пространства, а, следовательно, и в преодолении таких чувствительных — особенно для России — вопросов, как возможный статус в европейской системе республик Балтии и Украины» .

Не меньшая роль принадлежит и Черному морю — ведь речь идет о земноводной мощи Pax Americana, и значение Черного моря, этого рукава Мирового океана, глубоко вдающегося в «скифские степи», для решения задач продвижения в глубины Евразии переоценить невозможно. А при мысли о таком продвижении и о такой «земноводности» не только пафос, но и лексика Бжезинского становится откровенно римско-имперской: «…Масштабы и влияние Соединенных Штатов Америки как мировой державы сегодня уникальны. Они не только контролируют все мировые океаны и моря, но и создали убедительные военные возможности для берегового контроля силами морского десанта, что позволяет им осуществлять свою власть на суше с большими политическими последствиями. Их военные легионы надежно закрепились на западных и восточных окраинах Евразии. Кроме того, они контролируют Персидский залив. Американские вассалы и зависимые государства, отдельные из которых стремятся к установлению еще более прочных официальных связей с Вашингтоном, распространились по всему евразийскому континенту» .

В этих новых условиях исторически столь значимая для России проблема проливов стала совсем неактуальной — но не потому, что раньше она будто бы переоценивала их*, а просто потому, что она, в ее нынешнем виде, стала несоразмерна им. Ей теперь не до Босфора и Дарданелл — ей бы Керченский пролив удержать хоть в какой-то мере под своим контролем. Уже сегодня Украина хочет закрепить за собой право на косу Тузла, примыкающую к Таманскому полуострову. Ратифицировав договор, Россия, по сути, удовлетворила эти притязания de facto, что грозит ей замыканием в акватории Азовского моря, поскольку фарватер Керченского пролива становится собственностью Украины.

Тем же, кто будучи совершенно равнодушен и к «святым воспоминаньям» , и к вопросам геополитики, — а таких сегодня в России едва ли не большинство, — интересуется лишь экономикой, следовало бы знать, что и здесь отступление России возымело самые разрушительные последствия. Пока идут переговоры, в массовых масштабах уничтожаются прославленные рыбные богатства Азовского моря. Особенно быстро, как отметил один из специалистов, сокращается количество осетровых, и не только по причине браконьерства , но и потому, что российские заводы, выпускавшие в море подавляющую часть мальков, сегодня не решаются это делать, опасаясь убытков. Ведь на зиму осетровые скапливаются у украинского берега, на долю которого приходится более двух третей так называемых зимовальных ям. В единой стране это не имело значения, но теперь выпускать мальков — значит работать на другое государство, так как осетры вряд ли, с изменением границ, переменят свои привычки.

Кроме того, уже сегодня Россия платит Украине проливные сборы за каждый выход и вход в Азов , и они «составляют по минимальным подсчетам 30–40 тысяч долларов ежедневно» . Но это мелочи по сравнению с главным: украинская сторона желает делить Азов в соответствии с международным морским правом. По сути, Азовское море после превращения Украины в независимое государство, конечно, и так является международным, даже без захода в него судов третьих стран. Но это еще присказка, а сказка будет впереди, когда Украина, имеющая со своей стороны Керченского пролива порт Керчь — которому с российской противостоит станица Тамань, — решит закрывать или открывать его по своему усмотрению.

Киев настаивает на делимитации морских границ в Азово-Черноморской акватории в соответствии с конвенцией ООН по морскому праву 1982 года. А это приведет к тому, что Азовское море, пока формально остающееся внутренним, обретет статус внешнего. Вялые российско-украинские переговоры по этому вопросу тянутся уже с 1992 года, и дряблая позиция России на них очень напоминает ее же поведение в вопросе ЧФ и Севастополя, когда решительные действия Украины создали новую ситуацию, пассивно признанную Россией. То же грозит и ее позициям в Азовском море, а это значит — и в южнорусском Предкавказье, Ставропольском и Краснодарском краях, а также устьях Дона и Кубани, вопрос о которых давно муссируется западно-украинскими националистами. Все это соотносится с замыслом Большой Украины, границы которой еще в 1929 году митрополит-униат Андрей Шептицкий, позже благословлявший Степана Бандеру и дивизию СС «Галичина», очерчивал «по Кубань и Кавказ, Москву и Тобольск».

Разумеется, сегодня эти планы реализуются в общих рамках Pax Americana и «Большой Игры» и с соответствующей коррекцией, но многое говорит о том, что основной вектор сохраняется. А то, что сразу после распада СССР казалось дикой фантастикой, теперь стало привычным и заставило признать себя — как, например, регулярные марши эсэсовцев в Латвии и бандеровцев на Западной Украине. Когда весной 1992 года в Севастополь прибыла группа украинских националистов под руководством Степана Хмары и развернула здесь знамя дивизии СС «Галичина», даже официальный Киев был шокирован и, можно сказать, несколько испуган этим, опасаясь возможной реакции России. Однако реакции вообще не последовало, и вот теперь УНА-УНСО, участвовавшая в обеих чеченских войнах на стороне боевиков, собирается открыть в Севастополе филиал Чеченского информационного центра «Кавказ». И это — в ситуации грубого давления Запада на Россию в связи с событиями в Чечне и качественного скачка в отношениях Украина — НАТО, ознаменовавшего конец зимы и раннюю весну 2000 года.

Еще 24 января 2000 года Кабинет министров Украины возобновил действие собственного постановления № 863 от 19 мая 1999 года, регламентирующего «Порядок пересечения государственной границы военнослужащими, военными кораблями и летательными аппаратами Черноморского флота РФ». И хотя, по сравнению с вариантом 1999 года, в постановление № 120 были внесены определенные смягчающие оговорки , в целом на российском флоте его рассматривают как подтверждение стремления Украины держать ЧФ на поводке.

Но могло ли быть иначе? Ведь секретарь Совета Национальной безопасности и обороны Украины Евгений Марчук прямо заявил: «Сосуществование двух военных структур — Украины и России — на небольшом пятачке так или иначе будет продуцировать для нас немало элементов, иногда опасных, которые нужно просчитывать и решать заблаговременно». По мнению же некоторых киевских экспертов, «конечной целью временного пребывания Черноморского флота Российской Федерации на территории Украины является его полный вывод с территории Украины» .

Дата объявления «Порядка…» была выбрана совсем не случайно: 28 января в Киев прибыл секретарь НАТО Джордж Робертсон, еще ранее обратившийся к украинскому народу с новогодним обращением — факт экстраординарный. 8 февраля берега Днепра посетил снискавший печальную известность в Косово специалист по «предотвращению гуманитарных катастроф» генерал Уэсли Кларк. А 1–2 марта произошло событие, небывалое в истории Альянса: в Киеве состоялось первое за все время существования блока заседание Совета НАТО за пределами границ составляющих его 19 стран-участниц. Именно в эти дни Верховная Рада ратифицировала соглашение SOFA, которое определяет правовой статус войск и правовую защиту военных подразделений НАТО, участвующих в программе «Партнерство во имя мира» на территории Украины. Это соглашение определило статус Яворивского полигона как международного учебного центра под эгидой Североатлантического союза, который, по словам Робертсона, и будет финансировать содержание этого полигона. Одновременно, что еще важнее и что уже впрямую затрагивает Россию, Рада ратифицировала договор «Об открытом небе», который предусматривает, что каждое государство-участник, включая страны НАТО, имеет право выполнять определенное количество наблюдательных полетов над территорией Украины — а это значит, и над главной базой российского ЧФ в Севастополе.

Таким образом, российское присутствие на Черном море становится все более ущербным, гарнизонным по мере того, как все более полновесным становится присутствие НАТО на Украине. Разумеется, подобная «гарнизонность» не может обеспечить России хоть сколько-нибудь достаточный контроль над черноморскими коммуникациями, хотя необходимость в нем нарастает в связи с осложнением ситуации на Кавказе. А что будет, если так же обрушатся ее позиции теперь уже и на Азовском море?

Пока и Москва, и Киев сошлись на том, что Азовское море является «внутренним водоемом, находящимся в пользовании двух стран». Но, во-первых, у Украины есть партнеры, которые могут высказать иные пожелания. А поскольку Киев требует разделить Азов на национальные секторы, то кто гарантирует, что в один прекрасный день он не решит проявить гостеприимство? Фактически это и будет означать обретение Азовским морем статуса внешнего водоема — с пограничниками и, помимо территориальных, нейтральными водами. Если они появятся здесь, то автоматически, согласно Конвенции ООН по морскому праву, которую РФ подписала наряду с рядом других государств, право захода в Азовское море получат корабли третьих стран, включая страны НАТО. И тогда перспектива увидеть военные суда Североатлантического альянса у Таганрога из фантастической станет вполне реальной.

Но уже сегодня паром Керчь — Азов перестал быть железнодорожным, а в руки Украины перешло управление Керчь-Еникальским каналом, инфраструктура которого находится в Керчи. Фарватер Керченского пролива также уступлен Украине. Таким образом, клубок истории сматывается по тем же линиям, по которым разматывался когда-то.

2000-й год, а стало быть, век и тысячелетие завершились, так и не принеся существенных перемен. Переговоры, продолженные в июне и августе, вновь зашли в тупик, что, однако, не помешало Украине предъявить притязания на базовый Матросский клуб, хотя по действующим соглашениям по Черноморскому флоту он отошел к России. Более того, оказалось невозможным выполнить решение главного командования ВМФ России о передислокации с Балтийского на Черноморский флот ракетного корабля на воздушной подушке «Самум». Украинская сторона условием такой передислокации поставила предварительное подписание соглашения о контроле над вооружениями Черноморского флота и передачу ей упомянутого Матросского клуба, имеющего для Севастополя исключительное символическое значение.

А теперь стоит напомнить, что цепь натовских маневров, опоясавших Россию летом 1997 года, начавшись в Балтийском и пройдя через Черное море, завершилась в предгорьях Тянь-Шаня. Здесь прошли совместные с Казахстаном и Узбекистаном учения «Центразбат-97». К ним на весьма двусмысленных основаниях присоединилась Россия, для которой стоимость израсходованного на перелеты керосина, продпайков и амортизации боевой техники оплатил Пентагон. Подготовка к «Центразбату-97» началась еще в ноябре 1996 года со штабной конференции в Бишкеке, а сами маневры были экстраординарны под еще одним углом зрения: США, «Океан», впервые так масштабно заявляли о своей воле быть и «Континентом», то есть реализовать доктрину Мэхена-Маккиндера о «земноводной мощи» Америки.

Американский генерал Шихан, первым приземлившийся неподалеку от Чимкента, заявил: они доказали, что способны в самый короткий срок достичь любой точки земного шара. Звучит многообещающе — особенно если учесть совпадение контура маневров 1997 года с Великим шелковым путем. Не охваченным тогда остался Кавказ.

Но, похоже, эта ошибка может быть исправлена после проведения летом 2001 года маневров в акватории Поти. На встрече с делегацией Североатлантического альянса, посетившей Грузию еще в мае 1999 года, Шеварднадзе заявил о своей поддержке той «категоричности», с которой НАТО действует на Балканах, посетовал на нерешенность проблем Абхазии и поблагодарил за возросшее внимание Альянса к кавказским государствам.

* * *

Как далеко распространится это внимание, России предстоит увидеть в недалеком будущем. Что же до Альянса, то у него есть две досадные проблемы на западном рубеже бывшего СССР: Белоруссия и крошечное непризнанное Приднестровье, не позволяющие замкнуть Балтийско-Черноморскую дугу. Сегодня проект создания Балто- Черноморской конфедерации дебатируется открыто, хотя в начале 1990-х годов первым у нас в стране обозначивший проблему депутат Виктор Алкснис был едва ли не освистан либеральной печатью как человек, мучимый бредом преследования. Спустя всего несколько лет, после визита Л. Кучмы в Латвию, оцененного президентом Гунтисом Улманисом как «главное политическое событие года» и прошедшего, по оценкам прессы, «на уровне приема Клинтона», а также и в другие страны бывшей советской Прибалтики, некогда тайное стало вполне явным. А по словам Владимира Черного, посла Украины в Латвии, идея Черноморско-Балтийского Союза все ближе к своей реализации.

Разумеется, он должен, в идеале, включить и Калининградскую область, вопрос о которой резко обостряется по мере того, как ее соседи вступают в НАТО. Это обстоятельство требует от России содержания на территории Калининградской области боеспособной группировки Вооруженных сил и Военно-морского флота, частей и подразделений Калининградского регионального Управления федеральной пограничной службы, между тем как соседи все более настойчиво предлагают России уменьшить количество вооружения в области, а международной общественности взять этот процесс под свой неусыпный контроль. Польша и Литва не раз озвучивали эту идею на Балтийской ассамблее, а кое-кто в Польше ставит вопрос о том, что «России следовало бы передать Калининградскую область Польше в качестве компенсации за потери в связи с актом агрессии 17 сентября 1939 года».

Вопрос о демилитаризации самого западного анклава России рассматривался, вопреки нормам международного права, Конгрессом США. И чем дальше, тем отчетливее над областью начинает нависать тень Германии, уже инициировавшей рассмотрение в 1994 году темы заселения анклава поволжскими немцами и «всесторонней европеизации» Калининградской области, вплоть до создания ассоциации с ЕС, на сессии Европарламента. Разумеется, в отличие от ряда российских политиков, причем внешне совершенно разного толка, никто открыто не говорит здесь о прямой передаче бывшей Восточной Пруссии нынешней Германии, однако такой исход «европеизации» многими подразумевается. «Бонн предупреждает Москву, что проблема Кенигсберга не является чисто русской», — писала тогда пресса.

То, что подобное «предупреждение» стало возможным, есть прямое следствие горбачевского, разгромного для России способа окончания «холодной войны» и превращения ее — напомню, по выражению Бжезинского — в «побежденную страну». Ведь принадлежность Калининградского анклава нынешней РФ есть прямое наследие Потсдама, но и Потсдам лишь окончательно закрепил то, что было решено на конференции в Тегеране 1 декабря 1943 года. Решение это считалось бесспорным и окончательным и, в отличие от проблемы Курильских островов, никто и нигде не ставил его под сомнение до тех пор, пока в горбачевскую эпоху не начался пересмотр итогов Второй мировой войны. А в начале 2001 года область буквально превратилась в центр международного «ньюсмейкинга». Сенсационное сообщение газеты «Дейли телеграф» о будто бы достигнутой между президентом РФ Путиным и канцлером ФРГ Шредером договоренности относительно «возвращения Кенигсберга» Германии за долги было, правда, опровергнуто на официальном уровне. Однако ни у кого не вызывает сомнений, что ситуация вокруг области вряд ли утратит остроту в ближайшие годы.

А реальные обстоятельства из жизни области — увеличение процента немцев от общей численности ее населения, плохая экономическая ситуация, сжимающееся кольцо «атлантического» окружения — объективно способствует ему. Особенно с учетом полного безразличия высшего руководства России даже к таким выходкам, как предложение Сергея Пасько, председателя Балтийской республиканской партии России, сдать в аренду НАТО 26 пустующих военных городков и полигонов. Вначале изумленный до онемения, Брюссель затем неофициально ответил: «Нами эта идея не отвергается как бредовая». А как отреагировала Москва? Сергей Пасько: «Спецслужбы все доложили руководству страны, но его позиция не озвучивается».

Балтийская республиканская партия уже предложила провести референдум о новом статусе области как Балтийской республики, являющейся субъектом международного права и одновременно ассоциированным субъектом Российской Федерации. По разным оценкам, идею создания Балтийской республики поддерживает около трети населения области, то есть ситуацию можно определить как близкую к угрожающей, с учетом неуклонного продвижения НАТО.

Сегодня весь пропагандистский ажиотаж вокруг Калининградской области сосредоточен на проблемах, связанных с расширением ЕС. О столь же близком и неизбежном расширении НАТО — полное молчание на официальном уровне, словно бы блок перестал существовать. Однако дело обстоит ровным счетом наоборот, и если Польше еще только предстоит стать членом Евросоюза, то членом НАТО она уже является. Но, что еще важнее, неотвратимо приближается час вступления в Альянс бывших прибалтийских республик СССР, что радикально ухудшит геостратегическую ситуацию на северо-западном рубеже нынешней РФ.

«Прибалтика — часть будущего НАТО и составляющая процесса по развитию НАТО», — так американский дипломат, участвовавший в подготовке Хартии сотрудничества между США и прибалтийскими странами, прокомментировал, на условиях анонимности, факт ее подписания 16 января 1998 года в Вашингтоне .

В июле 1999 года литовский министр охраны края Чеславас Станкявичюс в интервью «Независимой газете» сообщил, что «Литва присоединится к НАТО в 2002 году». Это подтверждает и российская сторона. Выступая летом 2000 года в Государственной думе, первый заместитель министра иностранных дел РФ А. Авдеев признал, что Литва дальше всех из Прибалтийских стран продвинулась по пути к вступлению в НАТО. И тем более странно, что от президента РФ внезапно поступило предложение ратифицировать пограничный договор с Литвой. Такая ратификация, несомненно, облегчила бы приближение НАТО к российским границам и закрепила бы за Литвой Клайпедский край. Последний, исторически будучи территорией Восточной Пруссии, в 1945 году по Потсдамскому соглашению перешел в состав СССР. А поскольку нынешняя Литва отвергает сам факт вхождения в СССР и отрицает юридическую силу всех актов, принятых в СССР в отношении Литвы после этой даты, ее права на эту территорию более чем сомнительны. Зачем же РФ стремится удалить и эту тень Потсдама, прекрасно зная, что вступившая в НАТО Литва сможет легко перекрыть дороги, ведущие в Калининградскую область, и «обесточить» ее?

Между прочим, интервью Станкявичюса сопровождает фотография с подписью: «Солдаты из бригады «Железный волк» представляют цвет литовской армии». Это символично и проливает дополнительный свет на «конец Ялты и Потсдама»: «Железный волк»  — имя одной из фашистских организаций предвоенной Литвы. Впрочем, еще в 1950 году в Вашингтоне была опубликована декларация о том, что «легионы СС стран Балтии следует считать особыми, отличными от германских СС подразделениями, поэтому они не должны считаться движениями, враждебными правительству США».

Неудивительно, что, по материалам латвийской русскоязычной газеты «Будни», вооружаться Латвии помогает Германия, выделившая на эти цели 1,6 миллионов марок. Еще в 3 миллиона марок обошлось переоснащение латвийских минных тральщиков. Не менее весомая помощь поступает из Дании и США.

Аналогичным образом обстоит дело и в Эстонии, которая, между прочим, для доказательства своей извечной западной лояльности выдвинула и такой вот аргумент: «…Свою древнюю борьбу за независимость в XIII веке мы вели не только против немцев, датчан и шведов, но и против русских…

В дальнейшем мы свое место в Европе твердо определили на самом деле уже в 1242 году, когда вожди эстонского народа со своими воинами составили большую часть немецкого войска в Ледовом побоище против Александра Невского.

В действительности же тогда выбор эстонских вождей был таков… идентификация еще не сформировавшейся совокупности племен с культурным пространством Западной Европы…»

Сей исторический экскурс принадлежит видному дипломату, послу Эстонии в РФ, и хотя он предпочел не упомянуть о том, какую часть немецкого войска составляли эстонцы в 1941–1945 годах, почет, которым окружены ветераны СС и здесь, говорит сам за себя. И трудно было бы более откровенно обозначить связь расширения НАТО на Восток с классическим Drang nach Osten, нежели это сделал, — быть может, сам не желая такой степени откровенности, — эстонский посол в России.

Аналогичная преемственность, позволяющая с фактами в руках, а отнюдь не на чисто эмоциональном уровне, говорить о том, что расширение НАТО на Восток представляет собой скорректированный, применительно к новым условиям, вариант Drang nach Osten, прослеживается и в открытой поддержке администрацией США белорусской оппозиции. А ведь последняя ведет свою родословную не только от пропольски настроенных «западников» предвоенной и послевоенной поры, но не стесняется и родства с теми представителями белорусской «самостийности», которые в годы оккупации открыто сотрудничали с гитлеровцами. Реабилитирующие их статьи были опубликованы в 1996–1997 годах в ряде изданий, в том числе и государственных; а молодежная организация БНФ, именуемая «Маладой фронт», открыто взяла за основу для своих документов документы молодежных организаций, действовавших на территории оккупированной Белоруссии, в частности «Союза беларускай моладзi», аналога немецкого гитлерюгенда. Это, однако, не помешало БНФ даже открыть свое официальное представительство в Брюсселе — там, где размещается штаб-квартира НАТО.

И если события в Белоруссии не удалось развернуть по классической модели Народных фронтов, то это отнюдь не по недостатку усердия на Западе. Решающую роль сыграли прочность традиционной восточнославянской ориентации подавляющей части населения, живость воспоминаний о реальности плана «Ost» и, не в последнюю очередь, личные качества президента Лукашенко, оказавшегося гораздо более прочным на излом, нежели то представлялось его противникам как в самой Белоруссии, так и на Западе и в России.

Проект создания общей российско-белорусской военной группировки , о котором речь идет уже несколько лет, может, несмотря на то, что он еще не обрел конкретных очертаний, в случае его реализации существенно укрепить позиции на этом направлении. Разумеется, при условии, что одновременно не будет даваться зеленый свет вступлению Литвы в НАТО и проекту ассоциированного членства Калининградской области в ЕС, что, несомненно, поставит под вопрос присутствие здесь российской вооруженной группировки; а также, разумеется, при условии, что не произойдет кардинальных изменений внешнеполитического курса Белоруссии. Но если Россия всерьез намерена не допустить смыкания Балто-Черноморской дуги, через Крым легко выходящей одновременно и на Кавказ, и в Турцию, то лишенным всякой логики предстает ее поведение на другом участке этой дуги. Там, где препятствием к такому смыканию вот уже на протяжении 10 лет остается непризнанная Приднестровская Молдавская Республика , в обиходной речи Приднестровье.

После ухода российских кораблей из Измаила, что означает полную утрату Россией контроля над низовьем Дуная, после сдачи ею позиций в Крыму, на фоне однозначно враждебной позиции стран Прибалтики и на протяжении 10 лет нараставшей прозападной ориентации Киева и Кишинева лишь маленькая ПМР на этом, юго-западном, направлении не позволяет защелкнуть капкан. Одним лишь фактом своего существования она сохраняет для России возможность возвращения ее влияния на балканско-дунайском направлении.

Траянов вал

В один из ноябрьских дней 1924 года парламент королевской Румынии гудел и волновался: в сенате шли бурные прения по вопросу о том, как понимать новый и, несомненно, «коварный» ход Москвы — создание ею Молдавской, или, как нередко говорили тогда, Молдаванской республики . Притом — на левом берегу Днестра, на территории, никогда не входившей в состав Молдавского княжества со времени его основания в XIV веке; и на протяжении всей недолгой жизни самого румынского государства никогда не являвшейся объектом каких-либо притязаний с его стороны.

«В какой мере, — встревоженно вопрошал сенатор Гиванеску, — можно считать серьезной Молдаванскую республику, находящуюся на берегу Днестра, в Подолии и на Херсонщине Я задаю этот вопрос, чтобы быть точно информированным относительно солидности этой республики и о тенденциях Русского государства, обозначаемых созданием этой республики».

Особую озабоченность высказал бывший министр Бессарабии Болос, хорошо осведомленный о положении дел и состоянии умов на этой еще недавно входившей в состав Российской Империи правобережной территории Днестра, от Румынии отделявшейся Прутом: «В Бессарабии господствует глубокое недовольство теперешней администрацией. Повсюду говорят только о злоупотреблениях и мошенничествах. На селе румынское слово пробивает себе дорогу с большими затруднениями. Работа в этом направлении почти совсем не велась».

Успокаивая возбужденное собрание, премьер-министр К. Братиану иронически и, как показало будущее, весьма дальновидно заметил: «Я не хочу останавливаться сейчас и здесь на тех намерениях и расчетах момента, из-за которых такая республика была образована. Я хочу рассмотреть этот вопрос с более общей и дальней точки зрения. Мы не можем быть озабочены, а наоборот, можем только радоваться, что соседнее государство признало, что в наших территориальных притязаниях мы не пошли так далеко, как следовало бы» .

Стенограмма фиксирует здесь «шумные аплодисменты», и они действительно были заслужены. Своим выступлением Братиану заронил в общественное сознание Румынии — да, пожалуй, и Европы* — мысль о том, что каковы бы ни были цели создателей МАССР, история может пойти своим путем. И новое политическое образование вовсе не обязательно всегда останется магнитом, втягивающим Бессарабию, а затем и Румынию в орбиту нового, сменившего Российскую Империю на просторах Срединной Евразии мегагосударства. Напротив, со временем, быть может, решение 1924 года послужит отторжению левобережья Днестра от российского, восточнославянского цивилизационного и политического ареала и втягиванию — впервые в истории! — в ареал западноевропейский, латинский в своей основе. И что Румынии в этом втягивании будет принадлежать ключевая роль.

Тогда же, в 1924 году, газета «Лупта», близкая к военным кругам, сообщала: «Военные круги получили сведения, что единовременно с провозглашением республики не исключается возможность, что румынские села Заднестровья, недовольные большевистским режимом, решат отправить делегации к нам, чтобы заявить, что они на стороне Румынии». И дальше: «В случае советской пропаганды в Бессарабии для ее объединения с Заднестровской республикой Советы рискуют возбудить намерение перехода румынских сел Заднестровья на нашу сторону».

Таким образом, сюжет грядущей драмы в основных своих чертах сложился именно в те осенние дни 1924 года, и весь он, как в ядре, сосредоточен в противостоянии двух приставок: «за» и «при». Когда левобережье Днестра именуют Заднестровьем , это означает, что за точку отсчета принимается Румыния, движущаяся на восток не только от Прута, но и от Днестра. Именование же его Приднестровьем подразумевает иное: точкой отсчета в таком случае является Россия, движущаяся на юго-запад, в Причерноморье, и включающая в себя земли, прилегающие к Днестру с востока. Ядру этому еще предстояло детонировать взрыв.

Годы, прошедшие с той далекой осени, — годы, которые вместили в себя и катастрофу Второй мировой войны, и дорогой ценой оплаченную послевоенную стабильность Европы, застывшей в казавшихся уже незыблемыми границах, — к началу последнего десятилетия XX века сделали волнения, сотрясавшие 60 лет назад этот уголок Европы, где Карпаты сходятся с Балканами, далекими и какими-то игрушечными, словно интриги средневековых немецких дворов.

Однако с началом демонтажа СССР, получившего кодовое имя «перестройка», история, описав крутой изгиб, вернула на берега Днестра вопрос, так эскизно-небрежно очерченный некогда румынским премьером Братиану.

Случайно ли, что ПМР родилась той же осенью 1990 года , когда в Париже, по словам Бжезинского, Советским Союзом, в лице Горбачева, был подписан формальный акт капитуляции в «холодной войне», — либо это то самое совпадение, совсем не случайный смысл которого раскрывается мною позже? Думаю, минувшие десять лет уже позволяют ответить на этот вопрос уверенным «да». А то, что на саммите ОБСЕ в Стамбуле России было предъявлено требование ликвидировать свое военное присутствие не только в Грузии, но и в Приднестровье, таким образом по важности своей уравненном с Закавказьем, лишь подтверждает гипотезу о системном характере процессов, разворачивающихся по периметру нынешней России. Символическое же значение продвижения Запада за днестровский рубеж, предпосылкой к чему является уход отсюда России, в определенном смысле едва ли даже не превосходит значение его прорыва на Кавказ. Ибо здесь речь идет о пересечении им той границы, перейти которую он стремился и не мог еще со времен Римской империи. И вот теперь там, где некогда потерпела крах великая Pax Romana, готовится торжествовать победу Pax Americana.

* * *

Судьбе угодно было сделать этот крошечный клочок земли не только перекрестком народов , не только стыком трех великих империй — Османской/Оттоманской, Австро-Венгерской и Российской, но также и зоной напряженного соприкосновения Рима и мира как олицетворения, соответственно, западной цивилизации, желающей подчинить все человечество своему стандарту, и противящегося этой стандартизации, этому высокомерному насилию людского океана, простирающегося за пределами западной ойкумены.

«Уже в глубокой древности, — пишет тираспольский историк Н.В. Бабилунга, — Днестр стал условной границей, которая разделяла кочевую цивилизацию Великой Степи с народами Центральной и Юго-Восточной Европы. При этом кочевники связывали Дальний Восток по Великой Степи с мусульманским миром, тогда как население, проживавшее к западу от Днестра, через Дунай и Карпаты было связано с народами Западной Европы и Балкан» . В начале первого тысячелетия до нашей эры Днестр стал пограничьем между фракийскими племенами и киммерийцами, упоминаемыми еще в «Одиссее», обитавшими на восток от Днестра в Причерноморье и преградившими фракийцам путь на восток.

Примерно с VII века до нашей эры киммерийцев сменили скифы, занявшие территорию от Днестра и Дуная до Дона, затем Днестр стал границей между фракийскими племенами гетов и ираноязычными сарматскими кочевниками; однако земли, лежащие на восток от Днестра, в широком смысле так и остались «Скифией», как «скифами» навсегда остались для Запада населяющие их народы.

Именно «скифов» и не смогли одолеть римские легионы, наголову разбившие и уничтожившие племена гето-даков. Днестра они так и не пересекли, а остатки завоеванного населения правобережья были частично романизированы и в III веке нашей эры ушли с римлянами, когда сюда вторглись германские племена готов. Днестр опять стал границей — на сей раз между владениями вестготского короля Атанариха и державой остготского короля Германариха . В IV веке нашей эры и тот, и другой были разбиты пришедшими из глубин Азии гуннами. Приднестровские земли запустели, а с конца V — начала VI веков стали заселяться славянскими племенами. Когда же в IX веке происходит разделение славян на западных и восточных, Днестр опять становится границей — на сей раз между ареалами формирования тех и других.

Итак — почти всегда пограничье! Трудно найти другую реку, которая через тысячелетия столь устойчиво пребывала бы в этом качестве. А такие глубины истории не тревожат безнаказанно. Быть может, необходимость этой черты почувствовал и римский император Траян, при котором, как считалось до сих пор, были воздвигнуты знаменитые «лимы» — валы, насыпанные для защиты «цивилизованного мира» от простирающегося на восток «мира варваров». «Траянов вал», как пишет французский историк Ле Гофор, долгое время даже было принято именовать «Великой Китайской стеной Западного мира». Правда, раскопки, проведенные недавно в Приднестровье, пошатнули привычное представление и позволили выдвинуть новую гипотезу, согласно которой лимы были воздвигнуты не римлянами для защиты от скифов и протославян, а наоборот — последними для защиты от римлян. Но, в конечном счете, это не меняет главного: того, что здесь пролег рубеж цивилизаций, и за этот рубеж Запад мог прорываться лишь спорадически — будь то с Речью Посполитой или гитлеровской коалицией, — всякий раз бывая отброшен.

В X–XII веках территория, ныне именуемая Приднестровьем, входила в состав Древнерусского государства, затем была разорена батыевыми ордами, а затем, после разгрома татарского войска в битве на Синих водах русско-литовским князем Ольгердом и пребывания в Великом княжестве Литовском, Приднестровье на несколько веков оказалось на стыке Польши и Крымского ханства. Частично его земли вошли в состав Речи Посполитой, а частично образовали так называемое Дикое поле — территорию без общепризнанного суверена и с пестрым по этническому составу, хотя и редким населением. О характере его дает некоторое представление молдавский историк и писатель XIX века Богдан Хашдеу. Он пишет: «За Днестром, на границе Польши с татарским ханством была создана маленькая республика из беглых людей, девизом которых стало уничтожение врагов христианства. Вскоре они прославились своей неустрашимостью и стали называться казаками…»

Память о казацком прошлом и сегодня хранят некоторые топонимы Левобережья, а сами казаки стали основой сложнейшего симбиоза этносов, который образовал население Приднестровья. Основные его группы составили малороссы, молдаване, великороссы. Кроме того, довольно крупные общности составляли поляки, болгары, евреи, в небольшом количестве проживали сербы, немцы, чехи и представители других народов соседствующих империй. В результате русско-турецких войн конца XVIII столетия, итоги которых были закреплены международно признанными договорами, земли эти вновь вошли в состав русского государства  — как казалось, навсегда. В 1792 году А. В. Суворовым на левом берегу Днестра были заложены город и крепость Тирасполь, а территория Приднестровья вошла в состав Подольской и Херсонской губерний, где и пребывала вплоть до революции 1917 года. Как мы видели, «Подолией и Херсонщиной» именовал его и сенатор Гиванеску в 1924 году.

Все говорит о том, что история этой земли совершенно отлична и отдельна от всей истории Бессарабии ; и если на сайте ЦРУ, как то стало известно из утечки в прессу, вся территория, лежащая между Румынией и Украиной, именуется Бессарабией, то это можно объяснить лишь полным незнанием истории вопроса — либо же сознательным умыслом, преследующим далеко идущие цели.

После революции административная принадлежность левобережья Днестра изменилась. Упраздненная большевиками Новороссия полностью вошла в состав Украинской ССР, а вместе с ней — и Приднестровье. Справедливость требует признать, что такой переход прошел для населения почти незамеченным: настроения самостийничества и русофобии среди местных украинцев отсутствовали, и люди продолжали жить в «Большой России», теперь именовавшейся СССР.

Однако в 1924 году произошло то самое событие, которое так бурно обсуждалось в румынском сенате и которое во многом заложило основы нынешней драмы. Тогда успехом увенчалась совместная работа румынских коммунистов и Г. И. Котовского по созданию на левом берегу автономной молдавской республики в составе Украины. Архивы позволяют достаточно подробно восстановить картину и узловые моменты смены — пока еще чисто формальной государственной принадлежности приднестровских земель.

Мысль о создании МАССР подали члены РКП, ранее члены Румынской коммунистической партии А. Николас, П. Киеран, И. Дик, А. Бадулеску. Они написали письмо в ЦК РКП и ЦК КПУ, датированное февралем 1924 года. С подобной же просьбой обратился в ЦК РКП и Г.И. Котовский. Просьбы были услышаны, и на состоявшемся 7 марта 1924 года заседании Политбюро ЦК РКП постановило:

«К. а. Считать необходимым прежде всего по политическим соображениям выделение молдавского населения в специальную Автономную Республику в составе УССР и предложить ЦК КПУ дать соответствующие директивы украинским советским органам.

б. Предложить ЦК КПУ сделать сообщение в Политбюро ЦК РКП через месяц о ходе работ по организации Молдавской Автономной Республики.

в. Поручить товарищу Фрунзе наблюдение за быстрейшим проведением этого вопроса» .

В ходе этого «проведения вопроса» данные о численности молдавского населения были заметно сфальсифицированы по отношению к переписям 1897 и 1920 годов, что диктовалось теми же политическими соображениями.

Разумеется, ни о каких формах свободного волеизъявления при создании МАССР не было и речи, на что откровенно указывают даже сами формулировки о «политической целесообразности» и, особенно, о «соответствующих директивах» партийных органов советским — по духу и букве доктрины, органам народного самоуправления. Трудно не увидеть здесь прообраза грядущей драмы: отвержения партийным руководством СССР воли народа Приднестровья, выраженной через Советы, о чем подробнее будет сказано ниже. Но и в 1924 году вся процедура имела жестко командный характер: директивы высших партийных органов были направлены в местные партийные организации и приняты к безоговорочному исполнению.

Румынские коммунисты, инициировавшие создание МАССР, не скрывали, что «образование Молдавской республики должно иметь целью не только компрометирование румынской буржуазии в Бессарабии, но и преследовать ту же цель в отношении остальной Румынии» . Однако на этом основании вряд ли надо спешить с выводом, будто притязания Кишинева и стоящего за ним Бухареста на Левобережье Днестра есть своеобразная месть истории за былые «экспансионистские» намерения СССР. Во-первых, для возвращения Бессарабии, отошедшей к Румынии в 1918 году, и без того имелись серьезные международно-правовые основания. Во-вторых, СССР, даже на пике своего послевоенного могущества и влияния в Восточной Европе, никогда не ставил вопроса о территориальном поглощении Румынии, как не ставилась под сомнение и граница по Пруту.

Иначе повела себя Румыния, усмотревшая в факте появления МАССР, как это показало выступление премьера Братиану, возможность для новой попытки продвижения западной Pax Romana за «Траянов вал».

Решающий шаг в этом направлении был сделан в годы Второй мировой войны, когда специфическую политическую окраску получило и само понятие Транснистрия . Оно впервые прозвучало 19 августа 1941 года в декрете вождя фашистской Румынии маршала Иона Антонеску об установлении румынской администрации на левом берегу Днестра. В декабре 1941 года «кондукэтор» Антонеску в беседе с профессором Г. Алексяну так обрисовал программу-максимум в отношении Приднестровья: «Власть Румынии установилась на этой территории на два миллиона лет». Во исполнение этого замысла — как видим, еще более безудержного, нежели проект «тысячелетнего рейха», — тогда же, в декабре 1941 года, в Тирасполе был учрежден «Национальный совет заднестровских румын». Идеологическое обоснование было дано изданным в 1942 году в Яссах сочинением профессора Э. Диаконеску «Восточные румыны. Транснистрия», где, с упором на «исконные варварские» наклонности славянства, подчеркивалось: границы румынских земель простираются далеко на Восток, и, стало быть, земли эти должны войти в состав Румынии . Ибо, как утверждал Диаконеску, «румыны представляют здесь историческую перманентность по отношению к кочевым племенам варваров».

Тезису этому, равно как и самому понятию Транснистрия, а также имени Антонеску, суждено было пережить второе рождение и обрести второе дыхание в конце 1980-х годов, после распада Восточного блока и ОВД. С тех пор Антонеску в Румынии в большой моде; зато моральное давление сказывается на офицеров румынской армии, вступивших в сформированную в 1943 году на территории СССР из румынских военнопленных дивизию им. Тудора Владимиреску. В продаже даже появилась брошюра «Двенадцать русских вторжений в Румынию», а вторжение «румыно-немецких войск» на территорию СССР в 1941 году трактуется как «переход от обороны к наступлению с целью освобождения румынских земель между Прутом и Днестром».

Впрочем, никто в Народном фронте Молдавии не собирался ограничиваться лишь землями «между Прутом и Днестром». Идеология НФМ прямой наследник той идеологии легионерства, которой руководствовались румынские оккупационные власти в 1941–1944 годы. Не зря же орган Союза писателей Молдовы, газета «Glasul» опубликовала огромную статью, посвященную памяти Антонеску, под выразительным заглавием «Реквием по невинному» .

«Отмывание» имени Антонеску, возвращение к доктрине Транснистрии сразу же придало специфический оттенок румынофильству Народного фронта, приведшему к замене традиционной для молдавского языка кириллицы на латиницу, а глотонима и этнонима , соответственно, на «румынский», «румыны». Стало ясно, что речь идет о продолжении политики оккупации 1941–1944 годов, одним из «столпов» которой было как раз отрицание самого существования народа «молдаване». И поскольку председатель созданного в декабре 1942 года «Национального совета заднестровских румын» Н. Смокина зафиксировал развитость у левобережных молдаван «чувства молдавского этнического происхождения», для искоренения последнего была разработана целая программа. Органической частью ее было переселение румын из Южной Добруджи за Днестр и, соответственно, выселение русских и украинцев в сторону Буга. 26 февраля 1942 года Антонеску заявил: «Транснистрия станет румынской территорией, мы ее сделаем румынской и выселим всех иноплеменных».

Думается, нетрудно понять, какую реакцию среди русских, украинцев, болгар Приднестровья возбудили первые же попытки прославления Антонеску, заявившие о себе на правом берегу Днестра. Однако негодование выразили не только они, но и молдаване, к тому же очень бурно. Ведь согласно основной легенде румынского национализма, они — это всего лишь, в лучшем случае, субэтнос румын, последние же в данной доктрине возводят свою генеалогию через римские легионы непосредственно к Капитолийской волчице, известная скульптура которой давно украшает Бухарест. И хотя римские легионы в основной своей массе состояли отнюдь не из италиков, а являли собой пеструю амальгаму всех этносов великой империи, в данном случае это не столь важно, ибо «волчица» здесь олицетворяет прежде всего западнолатинский вектор политических и культурных устремлений как таковой, в его резком противостоянии вектору восточнославянскому. Не зря же «римская гостья», теперь уже украсившая и Кишинев, обрела себе пристанище на бывшей Киевской улице, знаменательно переименованной в улицу 31 августа — день принятия Закона о языке, заменявшего молдавский — румынским и переводившего его на латинскую графику.

Левый берег латиницу отверг, и тем самым острую политическую актуальность обрела проблема, обозначившаяся еще задолго до Октябрьской революции и всех последовавших за нею бурных событий. Известный молдавский поэт и культурный деятель Алексей Матиевич писал в начале XX века: «Присоединение Бессарабии к России оказалось спасительным актом как для молдавского языка, так и для молдавского богослужения. К началу XIX века за Прутом началось пробуждение национального самосознания, которое, неся на своем знамени ту идею, что румыны являются потомками римлян и преемниками их доблести, приняло благодаря увлечению этой идеей крайне странные выражения, приведшие в конце концов к уничтожению национальных особенностей жизни и языка… Стремясь создать из румынского какой-то новолатинский язык, латинизаторы беспощадно выбрасывали из него веками укоренившиеся славянские и греческие элементы, заменяя их латинскими, а в случае невозможности — итальянскими и в особенности французскими… Молдавские богослужебные книги были оставлены и забыты». И далее — самое важное, быть может, в свете роковых для этого региона событий конца XX века: «От этой трагедии национального быта и богослужения Бессарабия была избавлена Россией, к которой она перешла в 1812 году».

Любопытно в этой связи и такое вот свидетельство знатного бессарабского эмигранта А. Крупенского. Казалось бы, человек, не принявший революцию, мог только приветствовать уход Бессарабии из-под «ига большевиков». Однако в 1921 году Крупенский писал совсем иное: «Питая сердечные симпатии к доброму румынскому народу и будучи сам молдаванином, я искренне надеюсь, что Румыния будет благополучно существовать и без Бессарабии и что это не помешает ей быть в будущем богатой и счастливой». Велико же должно было быть ощущение угрозы для молдавской идентичности, если оно заставило эмигранта, пусть и в мягкой форме, попытаться увести свою родину из-под румынской опеки!

На эту угрозу со всей силой среагировали приднестровские молдаване, когда резко и агрессивно заявил о себе НФМ. Грубую русофобию он соединял с не менее резко выраженным стремлением стереть всякое воспоминание о собственно молдавской идентичности, а утверждение румынского языка открыто считал реваншем, наконец-то состоявшейся победой «латинства» над «славянством».

«Быть румыном, думать и чувствовать по-румынски означает заявить во всеуслышание о благородном своем происхождении, о естественной гордости за сохраненное имя, указующее на твоих древнеримских предков. Это значит говорить на румынском, даже если кое-где кое-кто называет его молдавским языком, который не только является прямым потомком прославленной латыни, носительницы великой мировой культуры, но и языком-победоносцем. Да, победоносцем, потому, что в вековой борьбе со славянскими диалектами и с другими языками он вышел несомненным победителем», — так писала в сентябре 1990 года кишиневская газета «Цара», рупор НФМ, выражая этот блок настроений.

Весьма проницательно суть этого мало кем замеченного в России конфликта внутри самой молдавской общности описал в своей фантастической повести «Лаболатория» писатель Сергей Белкин, сам ранее житель МССР. В повести речь идет о некоем проекте «Бесагрария», таинственные авторы которого намереваются превратить территорию республики в поле эксперимента по тотальному разрушению исторической памяти и, стало быть, личности народа.

«Сначала в общественное сознание внедряется тезис об унижении молдавского языка, о его вытеснении на обочину жизни. Причиной всех бед объявляется русификация. Поскольку это достаточно легко опровергаемая ложь, поскольку налицо огромные тиражи книг на молдавском языке, изданных за послевоенный период, создана великолепная система образования всех ступеней, развит национальный театр, телевидение и т. д., нами был подброшен еще один важный тезис — о необходимости перевода молдавского языка на латинскую графику и, более того, объявления молдавского языка несуществующим. Подлинным языком народа объявится язык румынский.

Этот простой подлог позволит все достижения в области развития молдавской национальной культуры сделать попросту невидимыми: все, что написано не на латинице, — не в силе. Это вредно и ложно…»

Раскол нации, таким образом, стал неизбежен.

И ответ молдавской стороны на столь грубую экспансию румынизма оказался адекватным, хотя важность позиции, занятой в конфликте между Кишиневом и Тирасполем приднестровскими молдаванами, до сих пор недопонимается даже многими союзниками ПМР. Масла в огонь подлил и А.И. Солженицын, в своей примерно тогда же опубликованной работе «Как нам обустроить Россию»: не разобравшись в ситуации, он заявил, что пусть, мол, «молдаване идут в Румынию, если их туда больше тянет». Фраза эта, на все лады с восторгом повторявшаяся народофронтовцами, в Приднестровье была воспринята как удар в спину с неожиданной стороны.

Незамеченными остались и обращения Союза молдаван ПМР с просьбами о принятии республики в состав РФ. Между тем, именно благодаря позиции молдаван реакция на дискриминационный Закон о языке, принятый еще в МССР 31 августа 1989 года, приобрела характер не этнического , а общегражданского и общедемократического, в лучшем смысле этого опозоренного слова, движения, реализовавшего себя в провозглашении 2 сентября 1990 года своей независимой республики. Остается напомнить, что Молдавское княжество, основные государственные акты которого написаны кириллической графикой, было основано в 1359 году, тогда как государство Румыния родилось лишь в середине XIX века.

И тогда станет понятно, что подразумевал один из приднестровских гвардейцев, молдаванин, от которого на Кошницком плацдарме в 1992 году услыхала я такие слова: «Мы здесь — это все, что осталось от Молдавского княжества». Речь шла, разумеется, не о реанимации древнего государства, рухнувшего еще под напором турок, но о сохранении смягчавшего сформированный здесь историей жесткий цивилизационный стык уникального явления славянороманства, которое исторически явили собой молдавский язык и молдавская культурная традиция. О правах того самого меньшинства, которыми в иных случаях так любят заниматься международные организации. В данном же случае, однако, такие права были полностью проигнорированы, вся проблема на Западе превратно истолкована как порожденная исключительно имперскими притязаниями России на «исконно румынские земли», а присутствие ее вооруженных сил в Приднестровье, соответственно, называлось «оккупацией».

Свой голос и здесь подал Леннарт Мери, к заявлению об оккупации Россией Приднестровья присовокупивший весьма дурно пахнущие рассуждения о русских , а также геостратегические пожелания. Нужно, по его словам, всячески поддерживать идею создания мощного украинского государства как части Европы и в противовес России . Как видим, проблема Приднестровья рассматривается здесь исключительно под углом зрения стратегии строительства Балтийско-Черноморской дуги, отсекающей населенную некими квази-людьми Россию от Европы.

Под таким же углом зрения, «комплексно», проблема рассматривалась в Германии. Если в 1994 году Клаус Кинкель поспешил заявить, что Германия и ее партнеры по ЕС исходят из нерушимости территориальной целостности Украины в вопросе о Крыме, то всего лишь полгода спустя Хайнрих Фогель, директор Федерального института по исследованию стран Восточной Европы и международных проблем, увязал грубо извращенную проблему Приднестровья с событиями в Чечне, то есть протянул дугу до Кавказа. «Уже в 1992 году, раздраженно заметил Фогель, — следовало бы подать такие сигналы ввиду военной интервенции 14-й армии на стороне русского меньшинства в Молдове, то есть на территории соседнего государства» . Всего два месяца спустя из уст Фогеля, между прочим, члена правления Германо-российского форума, прозвучала еще одна не менее раздраженная декларация — более общего свойства, а потому косвенно указывающая на важность для Запада полного ухода России с берегов Днестра: «Надо теперь ответить на вопрос, до каких пор можно, пускай по понятным причинам, терпеть претензии на великодержавность, не обеспеченные ни политически, ни экономически».

Парадокс же всей ситуации заключается как раз в том, что, несмотря на юридически безупречное самоопределение Приднестровья, несмотря на откровенные апелляции молдавских «фронтовиков» к тени «кондукэтора Антонеску», на одном из митингов НФМ даже включенного в список молдавских господарей, союзное руководство в лице не только Горбачева, но и спикера Съезда народных депутатов СССР А.И. Лукьянова, да и самих депутатов Съезда, поддержало именно народофронтовскую Молдову. Неявно — какими-то тайными распоряжениями из Москвы, блокировавшими все попытки самого молдавского ЦК приостановить опасное развитие событий*. Явно — поддержкой той линии на смыкание НФМ и КПМ, которую повел ставший первым секретарем ЦК КПМ 16 ноября 1989 года, то есть после беспорядков в молдавской столице П. Лучинский, в 1996–2000 годах президент Республики Молдова.

Уже к маю 1990 года он ввел в молдавский ЦК почти всех фронтистских лидеров. Потому что, заявил он в марте 1990 года на Пленуме ЦК КНМ, платформа Союза писателей, других вновь возникших политических организаций «почти не отличаются от платформы партии». В сущности, так оно и было: окрашенное в цвета культа Антонеску румынифильство НФМ и его оголтелый национализм, находивший предельное выражение в грубейшей русофобии, теперь получили легальный статус и освящение в еще действующих структурах КПСС — и на республиканском, и на союзном уровне. Даже осуществленное уже при Лучинском переименование Верховного Совета МССР в Сфатул Цэрий в контексте молдавской истории однозначно отсылало к событиям 1918 года и принятому под дулами румынских пулеметов решению тогдашнего Сфатул Цэрий о присоединении Бессарабии к Румынии.

27 апреля 1990 года за основу нового государственного флага МССР был взят румынский триколор, ничего общего не имеющий с историческими молдавскими знаменами. Это резко обострило на левом берегу Днестра и в Бендерах настроения противостояния новому витку румынского экспансионизма, оживив воспоминания об оккупации 1941–1944 годов. А решающий рубеж обозначило утвержденное 23 июня 1990 года Верховным Советом ССР Молдова «Заключение Комиссии Верховного Совета ССР Молдова по политико-юридической оценке Советско-Германского договора о ненападении и Дополнительного секретного протокола, а также их последствий для Бессарабии и Северной Буковины». На этом следует остановиться несколько подробнее, ибо именно решение Съезда народных депутатов о создании комиссии по расследованию «дела о пакте Молотова-Риббентропа», принятое после доклада А.Н. Яковлева 24 декабря 1989 года, сыграло роковую роль в распаде СССР. Оно, пропагандистски упростив один из самых сложных и запутанных вопросов новейшей истории, не просто легитимировало сепаратистские движения в Прибалтике, Молдавии, на Западной Украине. Нет, больше: оно декриминализовало их откровенные апелляции к движениям, боровшимся против «советской оккупации», пусть и на стороне стран гитлеровской коалиции.

Как следствие, оно заложило основы для одновременной реабилитации коллаборантов времен немецко-румынской оккупации и репрессирования советских партизан, военнослужащих Красной, затем Советской, армии и работников советских спецслужб. Наконец — именно это безответственное решение лежит у истоков того ущербного положения, в котором оказались русские и русофоны , прибывшие в республики Прибалтики после 1940 года и объявленные оккупантами и потомками оккупантов*.

В Молдове же тема получила сугубо абсурдное преломление. Ведь объявив в упомянутом Заключении о незаконности создания 2 августа 1940 года Молдавской ССР как следствия «советской оккупации» Бессарабии и Северной Буковины, республика тем самым упразднила себя самое в том виде, в каком она существовала на протяжении 50 лет, то есть включающей в себя левобережье Днестра. Других документов, конституирующих ее в тех же границах, кроме соответствующего решения советского правительства от 2 августа 1940 года, просто-напросто не существует, и тем самым Приднестровье получало абсолютно законное право на самоопределение. Это право и было реализовано им 2 сентября 1990 года.

В тот день Второй Съезд народных депутатов Приднестровья всех уровней принял «Декрет о государственной власти Приднестровской МССР», «Декларацию о суверенитете ПМССР» и другие документы, заложившие основы независимой республики, которая в сентябре 2000 года отметила 10-летие своего абсолютно самостоятельного, хотя и непризнанного существования. Это было завершение первого этапа пути, приведшего к войне двух берегов.

* * *

Перебирая в ретроспективе факты короткой, но драматичной истории ПМР, наталкиваешься на удивительный парадокс: ославленная ее недругами как «заповедник партократов»*, она уже у самых истоков своего становления оказалась никак не связанной с партийными структурами. И дело здесь не в каком-то сознательном фрондировании: просто подобной эмансипации потребовал сам процесс сопротивления агрессии прорумынского шовинизма — сопротивления, здесь всеми воспринимавшегося как продолжение битв пятидесятилетней давности.

Начало его относится к политической забастовке осени 1989 года, последовавшей в ответ на принятие Кишиневом дискриминационного Закона о языке . Забастовке в Приднестровье предшествовала забастовка русскоязычного Таллина; но если в Таллине она бесплодно угасла не в последнюю очередь потому, что руководство в ней захватили парткомы, послушно исполнявшие распоряжения из Москвы , то в Приднестровье события приняли совсем иной оборот. В ходе забастовки сформировались рабочие комитеты, полностью оттеснившие партаппараты от руководства ею и открывшие дорогу политическому потенциалу заявившего о себе массового организованного движения практически всех приднестровских предприятий .

Следующим этапом стали выборы в местные Советы 1990 года, куда практически не прошел никто из партаппарата, в особенности уровня секретарей. Именно рабочими комитетами и местными советами в ходе 1989–1990 годов были проведены местные референдумы и сходы граждан, главным из которых стал референдум 5 августа 1990 года тогда еще по вопросу о создании Приднестровской Автономной Советской Социалистической Республики на основе равноправного функционирования всех языков. Одновременно на голосование были вынесены вопросы о триколоре и замене славянской графики молдавского языка на латинскую . Подавляющим большинством голосов оба нововведения были отвергнуты, и в качестве Государственного флага ПМР до сих пор сохраняется флаг бывшей МССР. Всего в голосовании приняло участие 95 % граждан, внесенных в списки для тайного голосования. За образование республики проголосовало 95,7 % участников референдума, против — 3,1 %.

Однако решение Кишинева от 23 августа 1990 года о неправомочности создания МССР сняло вопрос об автономии, и отныне речь могла идти лишь о создании независимого от Молдовы государства, с которым последняя должна была теперь решать все вопросы на равноправной основе. Эмоционально немалую роль в развитии событий сыграло совершенно проигнорированное в Москве убийство румынскими националистами кишиневского школьника, 17-летнего Дмитрия Матюшина, — «за то, что говорил по-русски». Именно это, по показаниям свидетельниц, двух его ровесниц и спутниц, выкрикивали убийцы, так и «не найденные».

В довершение всего партийное руководство Молдовы отказалось предоставить работникам крупных предприятий, почти сплошь русофонам, законный перерыв для выхода на похороны Димы. Оснований считать это убийство и его безнаказанность проявлением официальной линии Кишинева было тем больше, что назначенный в мае 1990 года премьер-министром фанатичный унионист Мирча Друк открыто угрожал русофонам, обещая превратить республику в Ольстер, Нагорный Карабах, Ливан в случае, если они и дальше будут бунтовать против румынизации. Министром внутренних дел в его правительстве стал бывший полковник Советской армии, получивший в отставке звание генерала Ион Косташ. Население Приднестровья было не одиноко в своих опасениях. Одновременно население южных районов правобережной Молдовы, с компактно проживающими здесь гагаузами и болгарами, также попыталось взять свою судьбу в собственные руки, создав Гагаузскую Республику. Ее участь оказалась иной, нежели у ПМР, по целому ряду причин: иное географическое положение, отсутствие столь мощной, как в Приднестровье, промышленности, а в еще большей мере — отсутствие столь же бесспорных юридических оснований для своего отделения от Молдовы. Разумеется, действовавшая Конституция СССР предусматривала возможность, в случае выхода Молдовы из СССР, для компактно проживающих групп населения реализовать свое право на самоопределение, но оно не могло быть обеспечено без поддержки из Москвы, а Москва заняла в отношении Гагаузии ту же позицию, что и в отношении Южной Осетии. Она плыла по течению до тех пор, пока не пролилась кровь, и только тогда решилась на осторожное вмешательство, ограничившееся, впрочем, лишь введением восторженно, как и в Осетии, встреченного воинского контингента. Однако ровным счетом ничего не было сделано для снятия причин, приведших к походу на Комрат, который можно считать «первой ласточкой», предвестием грядущих боев на Днестре.

В октябре 1990 года возглавляемые Друком и Косташем на Гагаузию двинулись заблаговременно сформированные отряды «волонтеров», в основном из учащихся ПТУ и студентов, и вооруженные до зубов полицейские . Шествие их по селам юга сопровождалось избиением мирных жителей, арестами, разрушением исторических памятников. В Кагуле волонтеры играли в футбол чугунной головой фельдмаршала Румянцева — того самого, которому в свое время было адресовано слезное письмо молдавского митрополита Леона: «Сколько имеем надежды на Россию, столько испытали теперь разорений от турок, и чего описать не можем; просим, посылайте сильное ваше войско в отечество наше Молдавию. Чувствуем тяжесть нестерпимую и остаемся без всякой надежды. Просим и теперь нас не оставить, как и прежде того не лишили. В слезах старцы, юноши и младенцы просим вас, и если удобно сие, испросите милость им, бедным, пошлите помощь им. С какого места угодно посылайте войска, нет опасности никакой, и мы все силы с радостью употребим довольствовать их всем нужным. И никакого затруднения иметь не можем, бывши обрадованы заступлением и горя истинным к Родине усердием…»

Времена переменились, и уже другие ждали как милости от Москвы присылки «сильного войска», что могло бы защитить их от ярости националистов, идеологи которых теперь утверждали, будто главной заслугой Молдавского княжества было то, что оно являлось «главным препятствием на пути русских к Константинополю». Разумеется, Москва была уже не та, что во времена Румянцева, она не только перестала быть собирательницей народов, сердцем «России-матери», но положительно превращалась в гонительницу не желающих покидать родной очаг детей. И все же масштабное кровопролитие было предотвращено лишь вводом десантников Советской армии. Тогда нерастраченный пыл был обращен волонтерами против ПМР, которая, впрочем, все равно была предназначена стать предметом жесткого возмездия, о чем свидетельствовала официальная подготовка Кишиневом специального боевого подразделения «Тирас-Тигина»*.

В начале ноября 1990 года «косташевцы», как принято говорить здесь, двинулись к Днестру на Дубоссары. Жители города перекрыли мост с твердым намерением не допустить их в свой город, и тогда Косташ отдал команду стрелять на поражение. Отряд полиции особого назначения в полной экипировке, с автоматами, пистолетами, гранатами со слезоточивым газом, в бронежилетах и шлемах открыл стрельбу по безоружным людям. Погибли три человека — двое молдаван и один украинец .

Московские власти никак не отреагировали на это, более того, сейчас есть все основания полагать, что негласная «карт бланш» на расправу с непокорными была получена молдавским руководством непосредственно от Горбачева при встрече с Лучинским, о которой последний весьма откровенно рассказывает в своих воспоминаниях. «В ЦК, — пишет Лучинский, — мы делали все возможное, чтобы раскола в республике не допустить. У нас идет пленум . У здания ЦК сотни манифестантов. Троих пригласили в зал, чтобы их выслушать. Выдвигают требование: «Ехать к Горбачеву, чтобы он признал Молдову единой и неделимой…»

Горбачев принял нас вечером, выслушал и сказал, что понимает наши тревоги и поддерживает неделимость Молдавской республики. Обещал, что на заседании Совета Федерации, где будет присутствовать и председатель парламента М. Снегур, он скажет об этом. И сделает публичное заявление. Действительно, они по телевидению прозвучали» .

Совместное со Снегуром появление угрожающего «сепаратистам» Горбачева на телеэкране произвело шок в Приднестровье, а равнодушие как официальной Москвы, так и большей части российской общественности к факту расстрела трех безоружных человек стало мощным побудительным толчком к созданию собственных силовых структур. Вот характерное мнение той эпохи, высказанное после Дубоссарских событий: «В Москве, на помощь и защиту которой мы все надеялись, рассудили, вероятно, иначе: «Подумаешь, троих убили, шестнадцать ранили. Стоит ли из-за этого портить отношения со Снегуром, Друком. Ведь это сепаратисты все затеяли».

Отсюда вывод: надеяться мы должны только на себя, на свои силы».

В сущности, так же — хотя, конечно, с прямо противоположной эмоциональной окраской — оценивали позицию Москвы в Кишиневе. М. Снегур, еще до дубоссарского расстрела, в своем интервью «Известиям» с особым удовлетворением подчеркнул: «Президент СССР похоронил надежды сепаратистов на поддержку их притязаний. Он высказался недвусмысленно: любые проблемы могут сегодня решаться только на пути законности, сохранения целостности республики».

Но о какой законности могла идти речь, если даже самый поверхностный терминологический анализ текста Лучинского, его ключевых понятий и оборотов неопровержимо свидетельствует о том, в какой мере партийно-олигархическое, номенклатурно-клановое доминировало в подходах и Москвы, и Кишинева к ситуации, остро развивавшейся на берегах Днестра. Заявление же Горбачева о «целостности и неделимости» Молдовы, сделанное уже после известного постановления Верховного Совета Молдовы, упразднявшего республику как незаконно созданную, вообще было юридическим абсурдом. Тем не менее, оно прозвучало, возымев своим прямым следствием события 2 ноября 1990 года в Дубоссарах. А отсутствие реакции в Москве на них продемонстрировало то же пренебрежение партократии к попыткам народов разваливающегося СССР осуществить свое волеизъявление через Советы, которое уже наглядно было продемонстрировано в Южной Осетии, Абхазии и Нагорном Карабахе.

Но Приднестровье выделяется и в этом ряду, потому что здесь, в силу полного отсутствия межнациональной напряженности и чего-либо, хоть отдаленно напоминающего этнические чистки, а также в силу общесоюзной лояльности, исключительной юридической тщательности, с какой ПМР прорабатывала всю формально-правовую сторону своего самоутверждения, грубая сдача его московским руководством на кровавый правеж Кишиневу представала особенно вопиющей.

Последние отчаянные попытки ПМР воззвать к союзному руководству состоялись 6 мая, 29 июня и 2 сентября 1991 года, когда, соответственно, были приняты Постановление Верховного Совета Приднестровской Молдавской Республики об участии Приднестровской МССР в подготовке и подписании Союзного договора, Постановление Верховного Совета Приднестровской Молдавской Республики об участии Приднестровской Молдавской ССР в подготовке и подписании Договора о Союзе суверенных государств и Обращение IV съезда депутатов всех уровней ПМССР к президенту СССР, Верховному Совету СССР, к V внеочередному Съезду народных депутатов СССР с просьбой о поддержке.

Все эти обращения были грубо отклонены — что сделать было тем легче в связи с кампанией политической травли Приднестровья со стороны либеральных российских СМИ и депутатов. Формальным поводом к ней стало приветствие, направленное тираспольским ОСТК в адрес ГКЧП, реальные же причины, конечно, лежали много глубже: как и Горбачев, Ельцин стремился засвидетельствовать свою полную лояльность победителям в «холодной войне» и всячески отмежеваться от «империи». А Молдова, теперь понимая, что у нее развязаны руки, резко активизировала свой натиск на Приднестровье — на всех уровнях.

1 сентября 1991 года спецслужбами Молдовы по пути из Киева был захвачен глава Правительства ПМР И.Н. Смирнов. Одновременно были избиты и арестованы четверо депутатов Верховного Совета ПМР и руководители Гагаузии . И аресты эти могли бы стать роковыми для будущности ПМР, если бы в действие не вступил неожиданный и мощный фактор — Женский забастовочный комитет, иные страницы из истории которого уже стали легендой. Именно ЖЗК начал и провел беспримерную месячную железнодорожную блокаду — первую акцию такого рода в истории мирового женского движения. Сделанная на флаге ЖСК аппликация знаменитого памятника А.В. Суворову, установленного на центральной площади заложенного им города, была символом в подлинном смысле этого слова. Оно происходит от греческого «симболон» : так именовалась часть разломленной пластины, которая должна была при встрече «узнать» другую такую же. И теперь выламываемое из органичного ему исторического и культурного пространства Приднестровье стремилось продемонстрировать России общий, как казалось тогда, для них знак «симболон».

Акция не была безопасной для начавших ее женщин: в первые дни и ночи, пока не была организована охрана, их забрасывали камнями из кустов, травили собаками. В Бендерах была даже предпринята попытка запугать их, пустив по путям локомотив. Галина Андреева вспоминает: «Подбрасывали в день по 10–15 писем с проклятиями и угрозами семьям, нередко они были написаны одной рукой. Рисовали унижающие человеческое достоинство карикатуры. Вот «цитаты» из открытки, присланной якобы из Бельц в мой адрес: «Красная кровавая бандитка! Мы тебя задушим капроновым чулком. Молимся за твою погибель. Умрешь в страшных муках».

Но все это оборачивалось лишь укреплением нашей веры в правоту своего дела…»

Одновременно в Приднестровье начался перевод всех предприятий и организаций, в том числе прокуратуры и милиции, под юрисдикцию республики, что, естественно, вызвало резкую реакцию Кишинева. К Дубоссарам вновь были выдвинуты отряды ОПОНа , и к 28 сентября в городе уже было сконцентрировано около трех тысяч полицейских. Как стало известно, одновременно Молдова начала разворачивать госпиталь в Криулянах, а это говорило о подготовке к действиям нешуточным. Немалую роль в предотвращении на сей раз кровавых событий сыграло вмешательство депутата РФ Н. Травкина и направление в Приднестровье новой представительной комиссии из Москвы.

1 октября И.Н. Смирнов и депутаты были освобождены и вернулись в Тирасполь, а 2 октября из Григориополя и Дубоссар были выведены опоновцы. Но, разумеется, это была лишь пауза.

Спецслужбы Молдовы продолжали разворачивать свою деятельность, опираясь при этом и на накопленный Румынией опыт. В Министерстве национальной безопасности под руководством бывшего ответственного работника ЦК КПМ, а затем одного из самых популярных депутатов-«демократов», А. Плугару, были созданы террористические группы из боевиков-волонтеров, проходивших практику в специальных тренировочных лагерях Молдовы и Румынии. Позже группы «Бужор», «Калараш», «Бурундуки» и другие оставили зловещий след на территории Приднестровья. На их счету не только убийства политиков и военных, но также и акции устрашения, направленные против гражданского населения. Время, казалось, благоприятствовало Кишиневу.

Распад Союза создал новую ситуацию. Молдова была принята в ООН несмотря на то, что Устав последней требует предварительного урегулирования вооруженных конфликтов на территории вступающих в организацию государств. Теперь она могла рассчитывать на международную политическую поддержку. Но что еще важнее — состоялся раздел вооружений бывшей Советской армии, резко изменивший всю ситуацию на берегах Днестра. На парламентских слушаниях «Россия-Молдова-Приднестровье. Стратегические интересы России» был представлен следующий перечень техники и вооружения, переданных Республике Молдова только в декабре 1991 года:

Перечень техники и вооружения, переданных Республике Молдова в 1991 году

Передано техники и вооружения:

На основании соглашения между премьер-министром РМ

и Главнокомандующим ВС СНГ :

Реактивно-артиллерийские бригады :

реактивных систем залпового огня «Ураган»-9П140-29 единиц;

152 мм пушек-гаубиц-Д-20-32 единицы;

152 мм пушек-2А36 — «Гиацинт» — 21 единица.

Противотанкового артиллерийского полка :

100 мм пушек — МТ12 «Рапира» — 47 единиц;

ПТУР-9П149 «Дракон» — 27 единиц;

МТЛБ-АТ — 53 единицы;

БТР-60 ПБ — 27 единиц.

Истребительно-авиационного полка

самолетов МИГ-29-34 единицы.

Вертолетного отряда :

МИ-8-4 единицы;

МИ-9-3 единицы;

МИ-24-4 единицы.

Зенитно-ракетной бригады :

ЗРК С-200-12 пусковых установок;

ЗРК С-75-18 пусковых установок;

ЗРК С-125-16 пусковых установок.

Бригаду связи в составе четырех полевых и одного стационарного узлов.

На основании соглашения между министрами внутренних дел СССР и РМ техники, вооружения и имущества частей и учреждений бывшего МВД СССР было передано более чем на мотострелковую дивизию.

Приднестровье, подобно Карабаху и Абхазии, не получило ничего; все разговоры о том, будто Москва вооружала Тирасполь, — ложь. И хотя кое-что из арсеналов 14-й армии в те дни, когда на берегах Днестра занималось пламя войны, действительно досталось «непризнанной», произошло это иными путями и опять-таки при участии ЖЗК. Здесь нет никакой тайны, перипетии захватов оружия подробно описаны Галиной Андреевой в ее книге «Женщины Приднестровья» , и те, кому это интересно, могут прочитать о том, как российские офицеры с матом били по рукам стоявших в оцеплении женщин, как таскали их за волосы и выталкивали за ворота, как становились на колени матери, жены и сестры приднестровских ополченцев, умоляя об оружии.

Толчком же к проведению первого захвата стали события 13 декабря 1991 года все в тех же Дубоссарах. Захвату их в Кишиневе придавалось особое значение, так как это позволило бы разломить республику пополам.

13 декабря 1991 года полицейские напали на пост ГАИ у въезда в Дубоссары, в упор расстреляв из автоматов троих работников милиции ПМР . 16 приднестровцев были ранены, 24 — увезены в Кишинев, откуда многие из них вернулись калеками и инвалидами.

Приднестровье взывало к России безыскусными, но подкрепленными всей силой стоявшей за ними правды стихами :

«Признай, нас, Россия, и нам помоги,

ты видишь, что нас окружают враги.

Народ убивают, он стонет и ждет,

когда же Россия на помощь придет.

Прими нас, Россия, возьми под крыло,

а то нам сражаться одним тяжело!

Когда от тебя к нам признанье придет,

оплатит сторицей наш дружный народ!»

Однако Россия продолжала вооружать Молдову. Было ясно, что «тело» войны сформировано. Кишиневу оставалось вдохнуть в него приводящую в движение идею. Эту, последнюю, функцию выполнило вновь набравшее силу в 1991 году унионистское движение. Планы воссоединения с Румынией озвучивались на самом высоком уровне. Так, еще в мае президент РМ Снегур заявил в интервью «Московским новостям»: «Вы понимаете, где два суверенных государства, говорящих на одном языке, имеющих один корень, по-другому быть не может… Этот процесс начался, он необратим». А в декабре Мирча Друк стал председателем национального «Совета воссоединения», включавшего парламентариев Молдовы и Румынии и готовившего акт воссоединения. Премьером же стал Валериу Муравски, с именем которого и оказалось связано начало широкомасштабной войны на Днестре.

Говорит оружие

Оно, это начало, датируется 1 марта 1992 года. К этому времени Постановлением Верховного Совета Приднестровской Молдавской Республики «О мерах по защите суверенитета и независимости Приднестровской Молдавской ССР» от 6 сентября 1991 года состоялся перевод «всех предприятий, организаций, учреждений, органов милиции, прокуратуры, суда, арбитража, КГБ и всех остальных структур и подразделений, расположенных на территории Приднестровской Молдавской Советской Социалистической Республики*, кроме воинских частей Вооруженных сил СССР», под юрисдикцию ПМР, а также была создана Республиканская гвардия. Как пояснялось в Постановлении, «в структурах и количествах, необходимых для защиты безопасности, прав и свобод граждан республики».

Было ясно, что любое вооруженное соприкосновение силовых структур Молдовы с теперь уже собственными силовыми структурами ПМР даже с формально-юридической точки зрения может считаться войной. И Кишинев сознательно пошел на войну.

Судя по многим признакам, провокация, ставшая сигналом к началу войны, была тщательно спланирована и отработана. От здания райотдела полиции ночью обстреляли из автоматов и пистолетов проезжавшую мимо машину дубоссарской милиции, подчинившейся ПМР. Погиб начальник отделения милиции Игорь Сипченко, был ранен гвардеец. Нападавшие укрылись в здании полиции, где были окружены казаками. Премьер Муравски пригрозил Дубоссарам карательной акцией в случае перехода последних к активным действиям. Таковых не последовало, но не последовало и отступления казаков. Под утро полицейские согласились сложить оружие, однако при его сдаче убили одного казака, Михаила Зубкова, и ранили другого. С этого момента начинается широкое движение солидарности казачества России и Украины с Приднестровьем, сыгравшее такую большую роль в разворачивающейся войне.

Именно казаки и гвардейцы сыграли решающую роль и в одном из самых позорных эпизодов в истории распадающейся 14-й армии.

2 марта по льду Дубоссарского водохранилища перешли переодетые в гражданскую форму опоновцы. Они прорвались на территорию Российской воинской части в селе Кочиеры с целью захвата оружия 14-й армии. Военнослужащих, их жен и детей полицейские взяли в заложники. Это был прямой вызов России, но официальная Москва безмолвствовала, как позже будет безмолвствовать перед лицом таких же действий со стороны Грузии.

Более того, командиры Кочиерской воинской части 65161 и Дубоссарской воинской части, выполняя полученный свыше приказ, отказались от защиты подвергшегося нападению полка. Заложников освободили гвардейцы ПМР и казаки, прорвавшиеся на территорию части и в бою потерявшие командира.

3 марта в Дубоссарском районе руководством ПМР было введено чрезвычайное положение и объявлена дополнительная мобилизация. В считанные дни изменилась вся жизнь людей. В те дни я писала, вернувшись из командировки: «Весна пришла в Приднестровье как время похорон. Хоронят едва ли не каждый день — отцов семейств и почти безусых пацанов, хоронят погибших гвардейцев и ополченцев — и совсем далеких от военных действий людей, павших жертвами случайной пули или целенаправленного террора, такого, как ночной расстрел машины скорой помощи на Григориопольском шоссе.

Стало уже привычным зрелище вооруженных мужчин на улицах приднестровских городов, и вид пустынных полей, и покинутые жителями села в зоне боевых действий. Время сеять, но жизнь здесь стала опасной, а бэтээры и миноукладчики сменяют тракторы как примету весеннего пейзажа.

Весна пришла сюда одетой в хаки» .

Особенно поражала внезапно возникшая опасность таких оживленных в мирное время, а теперь таких пустынных дорог. С правого берега велся постоянный обстрел — предполагалось, что гвардейцев ПМР, но защищенным не чувствовал себя никто. Отряд опоновцев в районе села Роги под Дубоссарами обстрелял автобус с туристами из Харькова, принадлежавший турецкой фирме. Двое из них погибли.

Вообще в этот период действия молдавской стороны имели резко выраженный диверсионно-террористический характер. Бурную реакцию не только в ПМР, но и в Венгрии вызвало зверское убийство 14 марта 1992 года под теми же самыми Рогами Сергея Величко . Жителей захваченных сел ПМР расстреливали за отказ идти служить «волонтерами», обычным явлением стали грабежи и насилия. Снайперы правого берега уничтожали любую «движущуюся цель», будь то военный или гражданский человек. 24 марта полицейские расстреляли на окраине Дубоссар двух подростков, собиравших стреляные гильзы. Через день в селе Дороцкое снайпер Молдовы застрелил тракториста, который перевозил цыплят. 26 марта были совершены две диверсии в Григориополе — взрыв распределительной электроподстанции и выведение из строя насосной станции, обеспечивавшей окрестные села энергией и водой. 30 марта группа боевиков расстреляла и машину «скорой помощи», которая везла из села Спея роженицу в родильный дом и семилетнего мальчика, которому требовалась срочная операция. Акушерка была убита, трое человек, в том числе больной мальчик, — ранены. Как стало известно 27 марта, когда в Григориополе была задержана группа диверсантов с правого берега, в ее состав входили уголовники-рецидивисты, выпущенные из тюрьмы в обмен на соглашение участвовать в военных действиях против ПМР. Аналогичная группа несколькими днями раньше была задержана в Дубоссарах.

Одновременно разворачивались кровопролитные бои в районе сел Кочиеры и Кошница .

Диспаритет в вооружениях в этих условиях становился нетерпимым, и снова активизировался ЖЗК. Уже 4 марта комитет принял решение пикетировать штаб 14-й армии с требованием к ней вывести бронетехнику на границу ПМР и стать разделительным валом между враждующими сторонами. Требование осталось без ответа, зато 23 марта маршал Шапошников, тогда командующий ВС СНГ, отдал распоряжение о передаче Молдове всех частей, дислоцированных на правом берегу Днестра. В том числе и авиаполка. А ведь в это время Молдова уже получала вооружения и из Румынии, о чем свидетельствовали трофеи, захваченные в бою под Кошницей два БТР-80. Командование объединенными ВС СНГ заявило, что таковые на вооружение 14-й армии не поступали. Водителем одного из бэтээров также был румын, и румынские волонтеры были замечены разведкой в Кицканском монастыре .

В таких условиях новые захваты оружия становились неизбежными, и женщины блокировали 59-ю дивизию. Одновременно, как то имело место и в других непризнанных, развернулась бурная деятельность местных «кулибиных», мастеривших гранатометы из водопроводных труб, делавших мобильные установки на базе имевшихся автомобилей и т. д. Легендой стали два самодельных броневика — «Дракон» и «Аврора», бодро громыхавшие по пустынным дорогам.

28 марта в 14.30 по радио Молдовы прозвучало выступление президента Снегура, который объявил о введении в республике с 20.00 чрезвычайного положения и о переходе к наведению конституционного порядка средствами, которые он сочтет необходимыми. Это можно было считать формальным объявлением войны, о чем, плача, сообщили мне женщины в Рыбницком горсовете; и это сочетание женской слабости с неброской, но непреклонной стойкостью вновь поразило меня, вызвав в памяти образы далекого военного детства.

А уже на следующий день в ЖЗК узнали, что по распоряжению командующего 14-й армии из строя выводятся оптические приборы, установленные на боевой технике.

* * *

1 апреля 1992 года происходит первое вторжение в Бендеры. В 6 часов утра в город ворвались два бронетранспортера Молдовы, направившиеся к месту пересечения улиц Мичурина и Бендерского восстания, где происходила смена поста милиции. Бэтээры Молдовы расстреляли из пулеметов рафики милиции и гвардии , а также случайно оказавшийся поблизости автобус, перевозивший очередную смену рабочих хлопкопрядильной фабрики. Среди них также оказались жертвы, в их числе — некая И., ярая противница ПМР, как и ее муж, полицейский, в то роковое утро оказавшийся в одном из молдавских БТРов в качестве проводника. В Бендерах часто рассказывают эту историю, обнажившую суть гражданской войны. А война между двумя берегами населением еще недавно единой страны, по большей части, воспринималась именно как гражданская.

Тем временем события развивались своим чередом. 3 апреля опоновцы спровоцировали стычку в пригороде Бендер, селе Гыска, а ночью 5 и 8 апреля обстреляли гвардейские заставы приднестровцев на кицканском направлении. 16 апреля произошло одновременное нападение на гвардейские посты ПМР с кишиневского и кицканского направлений — несмотря на подписание 12 апреля рабочего протокола об урегулировании конфликта. В ходе боя обе стороны понесли потери ранеными и убитыми. И 19 апреля начинается разведение соединений из зоны опасной близости. Через день гвардейцы разбирают завалы и баррикады на въездах в город, сдают и складируют оружие, ставят на прикол знаменитые «утюги», или «крокодилы» — мирную гусеничную технику, обшитую стальными листами и превращенную таким образом в броневики.

Возникает естественный вопрос: почему же на это согласилась Молдова, имевшая абсолютное превосходство в вооружениях, международно признанный статус, негласную поддержку российского руководства* и к тому же так и не добившаяся выполнения Тирасполем предъявленного ему ультиматума? Причин здесь несколько, и главной из них является, конечно, полная и сразу же обнаружившаяся неготовность Молдовы к ведению сколько-нибудь серьезных военных действий. Ее армия только создавалась, а диверсионно-террористически е операции, на которые делалась ставка на этом первом этапе, не только не произвели ожидаемого эффекта устрашения на население Приднестровья, но, напротив, способствовали его духовной мобилизации.

Дороги и мосты, перекрытые завалами, баррикады на городских улицах, отряды ополченцев, расположившиеся в лесных массивах и живо напоминавшие, видом своих стоянок, о партизанах Великой Отечественной, — все говорило о готовности к сопротивлению, не ожидавшемуся в Молдове. Стало ясно, что затяжная война, со спорадическими захватами населенных пунктов на территории Приднестровья, неизбежно вызовет здесь массовое партизанское движение, которое не удержится в пределах крошечной республики, но захватит и Украину, и Россию. Требовался «блицкриг», но о нем пока не могло быть и речи.

К тому же в действие начали вступать новые факторы.

Первый из них — усиливающееся брожение в 14-й армии, прорвавшееся, наконец, в постановлении офицерского собрания, адресованном руководству России и Молдовы. В нем говорилось, в частности: «Если после завершения переговоров окончательно не будут прекращены боевые действия и провокации и не начнется отвод вооруженных формирований, личный состав армии приведет соединения и части в полную боевую готовность согласно боевым расчетам. Приведение начинает с 16.00 02.04.1992 года… В целях усиления Бендерского гарнизона осуществить вывод одной из бронегрупп на территорию воинской части в город Бендеры».

В ту пору ни в Кишиневе, ни даже в Москве еще не были уверены, что это пустая угроза; еще трудно было вообразить, что в кратчайшие сроки до такой степени утратила дух великая армия.

А потому после апрельского офицерского собрания Москва засуетилась: в Приднестровье были направлены представители главнокомандующего вооруженными силами СНГ генералы Пьянков и Громов, а вслед за ними прибыл вице-президент РФ Руцкой, сопровождаемый советником Б. Ельцина Сергеем Станкевичем. Оба заняли не слишком популярную в российских верхах позицию поддержки Приднестровья. Правда, она оказалась скорее моральной и информационной, но по тем временам и это значило очень много. Однако добиться вывода 14-й армии на разделительную линию — что могло бы предотвратить многочисленные жертвы летней войны и чего добивалось Приднестровье, а также принявший соответствующее постановление Шестой съезд народных депутатов РФ, — не удалось. Начались новые захваты техники, хотя подходы к складам были заминированы по распоряжению командующего. В этой связи Галина Андреева сообщает любопытную подробность: «…Примечателен тот факт, что не русские солдаты, а узбеки и таджики показывали нам не заминированные проходы».

Видимо, в известной мере прав журналист Ефим Бершин, определивший развернувшееся в Приднестровье движение как «протестный интернационализм». Но можно выразиться еще точнее и без «демократических» экивоков: в последний, видимо, раз заявлял о себе советский интернационализм, который, как показали события и в Приднестровье, и в Абхазии, не был сугубо пропагандистским фантомом, но реально существовал как живая душевная связь людей, привыкших к жизни в своей огромной многонародной стране и любивших ее.

Вторым фактором, вступавшим в процесс, стало казачество — источник особой головной боли для Кишинева и Бухареста.

16 марта состоялся телефонный разговор президентов Румынии и Молдовы, в ходе которого Илиеску заявил: «Нас беспокоит численность вооруженных казаков и приезжих русских, появившихся в этом районе за последние дни. Тревожат акты насилия, в результате которых гибнут люди, а также преднамеренная дезинформация о вмешательстве Румынии в эти события» . На вопросе о позиции Румынии во время конфликта я остановлюсь несколько ниже, что же до казаков, то в Кишиневе обозначились признаки некой не вполне адекватной реакции на их присутствие — почти одержимости. На демонстрациях здесь несли плакаты: «Казак, казакуй дома!», «Русские, казаки приехали за вами!» и прочее в том же роде.

Пресса же, забавным образом позабыв о своей «антикоммунистичности», рисовала казаков приемами самых грубых агиток революционной поры и эпохи расказачивания — эдакие «каратели», «слуги царского режима» с нагайками в руках и т. д. и т. п. Возмущенно звучал совсем уж нелепый вопрос: «Что делают здесь эти пришельцы?» Нелепый — потому что, как мы видели, о казаках, создавших в Приднестровье на просторах Дикого поля «рыцарскую республику», писал еще Богдан Хашдеу. Позже местные казаки вошли в состав Черноморского казачества Российской Империи, и оно — в пределах республики, разумеется, еще до начала конфликта было легализовано специальными постановлениями руководства ПМР, представляя, таким образом, не «пришлую», а вполне законную часть его собственных вооруженных формирований. Верно, что на помощь к ним приехали донцы и кубанцы, восторженно встреченные здесь как «ниточка связи с Россией», и воевали они превосходно, однако численность их вовсе не была так велика, чтобы рационально обосновать раздуваемую вокруг проблемы казаков панику.

Причина кроется в другом: в 1992 году казачество только начинало заявлять о себе, оно еще не было поражено теми внутренними расколами и распрями, что появились позднее, имело резко выраженную ориентацию на «Большую Россию», и лидеры вновь созданных государств панически боялись, что, развиваясь, оно приведет к реставрации «Империи», стягивающим поясом которой являлось исторически. Только этим общим страхом можно объяснить позицию, занятую Украиной, принявшей решение преградить путь для въезда дополнительных формирований казаков, за что М. Снегур выразил специальную благодарность. Черноморское казачество заявляло о себе уже и в Крыму, а потому официальный Киев, вопреки общему настроению и даже требованиям радикальных националистов из УНА-УНСО, решил поступиться интересами приднестровских украинцев. Равным образом, пообещал отозвать казаков из Приднестровья и Б.Н. Ельцин, однако, как ехидно писала парижская «Фигаро», «он вряд ли способен помешать им помогать русскому населению Приднестровья».

Так оно и было, и только присутствие казаков, наряду с другими добровольцами, а еще больше — страх Кишинева перед расширением их присутствия помогли республике устоять в те дни, когда у нее еще не было собственной армии и когда М. Снегур сделал последнюю попытку сломить ее волю, введя в конце марта чрезвычайное положение на всей территории Молдовы и дав приднестровцам всего двое суток на разоружение военных подразделений и самороспуск республики. В ответ Игорь Смирнов ввел в ПМР комендантский час и отдал приказ всем военным формированиям готовиться к самообороне. Одновременно от имени ПМР он обратился к ООН и к России, указав на угрозу широкомасштабной гражданской войны. Та же «Фигаро» прокомментировала: «На это Москва заверила в принятии «практических мер», которые кажутся мифическими. Реальной поддержкой может оказаться лишь присутствие в Приднестровье казаков и других, по формулировке Кишинева, «наемников»…»

Этого присутствия, в сочетании с очевидной военной недееспособностью Молдовы, оказалось достаточно, чтобы вынудить ее к прекращению огня. Обе стороны, однако, понимали его временность.

А потому 10 апреля 1992 года президент ПМР И. Смирнов подписал Указ № 90 «О создании вооруженных сил Приднестровской Молдавской Республики». Последние создавались на базе республиканской гвардии и воинских частей, дислоцированных на территории Приднестровской Республики, перешедших под ее юрисдикцию

21 апреля 1992 года президент ПМР И.Смирнов на встрече с офицерами 14-й армии объявил о создании национальной армии Приднестровья и пригласил их поступать на службу в вооруженные силы ПМР. Надо сказать, что в республике, в том числе и в ее руководстве, было немало сторонников гораздо более радикального варианта, а именно: взятия дислоцированных на территории Приднестровья частей 14-й армии, вместе с их вооружениями, под контроль ПМР, подобно тому, как это делали выходившие из СССР союзные республики. Однако была выбрана средняя линия поведения — и не только потому, что с дипломатической точки зрения она была более перспективной, но и потому также, что в Приднестровье никто искренне, «по сердцу», не хотел бросать вызов России. Ведь для подавляющей части приднестровского населения, независимо от национальной принадлежности, священными оставались имена Суворова и Кутузова, и не существовало иной идентичности, кроме общероссийской. Однако удержаться от крайнего шага было нелегко — война ужесточалась.

Уже к середине мая погибли 60 и были ранены более 150 человек, десятки пропали без вести — для крошечной республики это были большие потери, сопоставимые с ежемесячными потерями ОКСВ в Афганистане. В апреле — мае Молдова наращивает мощь военной техники, обстреливавшей позиции гвардейцев и казаков по всему фронту.

Уже в начале апреля имелась информация о том, что к Бендерам скрытно подтягивается техника, а на Суворовской горе оборудуются огневые точки. Обострялась обстановка и в районе Дубоссар, куда со стороны Кочиер и Кошницы тоже подтягивалась техника — из Бельц, Кагула, Унген. По плотине Дубоссарской ГРЭС били зенитные установки.

В середине апреля дальнобойные орудия начали устанавливаться и напротив относительно спокойной Рыбницы, где находится знаменитый металлургический завод — одна из опор не только приднестровской экономики, но и приднестровского ВПК. Именно здесь теперь стоит в музее знаменитая «Аврора», так потрудившаяся в те тяжкие для республики дни. Прицельный огонь из артиллерийских орудий, минометов, ракетных установок велся не только по окопам и позициям приднестровцев, но и по жилым кварталам Дубоссар. Грядущее обострение представлялось неизбежным. Вот почему вопросы обороны и строительства вооруженных сил взял под свой непосредственный контроль Верховный Совет ПМР.

В Постановлении от 12 мая 1992 года И. Смирнову было указано «на явно слабую организацию деятельности государственных органов, призванных обеспечить безопасность граждан Приднестровской Молдавской Республики». Одновременно было заявлено о необходимости «немедленно приступить к осуществлению Закона Приднестровской Молдавской Республики от 8 января 1992 года «О вооруженных силах», привлекая для этого соответствующие предприятия и организации по материально-техническому обеспечению вооруженных сил, включающих войска наземной обороны, специальных формирований и частей специального назначения в срок до 20 мая 1992 года» .

Время торопило: войска Молдовы стояли совсем рядом с Бендерами — в Копанке, Каушанах, в Гырбовецком лесу, в нескольких минутах езды от города. Активизировались террористические группы, подготовленные под эгидой бывшего КГБ Молдовы. Официально они назывались в Молдове «группами по борьбе с терроризмом», а наибольшую известность в Приднестровье получила группа «Бужор», руководимая тираспольским «фронтистом» Илие Илашку. 23 апреля ее члены, переодетые в милицейскую форму, остановили на южной окраине села Карагаш машину председателя исполкома Слободзейского райсовета народных депутатов Николая Остапенко и в упор расстреляли из автоматов всех находившихся в ней. Через две недели, 8 мая, террористами был похищен, убит и сожжен в автомобиле один из организаторов ополчения Слободзейского района Александр Гусар. О том, откуда он получал указания, рассказал сам позже арестованный Илашку: «Я жертва политических интриг Мирчи Снегура, потому что он — глава правительства. Я встречался, он задание ставил» .

Тем временем продолжалось наращивание военных сил Молдовы под Дубоссарами. Активизировалась работа снайперов: тогда здесь впервые заговорили о «белых колготках» из Прибалтики, что в Москве было поднято на смех — и редакция «Нового времени» даже вычеркнула соответствующий эпизод из моей статьи «Весна цвета хаки». России нужно было дождаться войны в Чечне, чтобы убедиться в правоте приднестровцев.

И в это же время в Приднестровье вслух и на официальном уровне , опираясь на соответствующую информацию, полученную от источников в 14-й армии, заговорили о военных поставках из Румынии.

Как уже упоминалось выше, еще в мартовском телефонном разговоре со Снегуром президент Румынии Илиеску выражал недовольство распространяемыми слухами о каком бы то ни было участии Румынии в конфликте. А некоторые российские политологи и спустя годы упорно защищали ту же позицию , что, на мой взгляд, свидетельствует о полном незнании вопроса. А он совсем не так умилительно прост.

Весной 1992 года румынская газета «Express-magazin» писала: «Дальнейшее развитие событий в Транснистрии ставит Румынию в сложную ситуацию. Наша страна осуждает акции приднестровских сепаратистов… С этой точки зрения румынские политические силы демонстрируют свое единство. Все осложняется лишь в момент, когда поднимается вопрос конкретных мер. Что должна будет предпринять Румыния, если положение в Молдове ухудшится и будет грозить катастрофа? Пойдет на военную интервенцию? Выделит Молдове вооружение или останется на позициях морально-политической и дипломатической поддержки? Эти вопросы переплетены с эмоциями, потому ответить на них трудно.

Республика Молдова — не Южно-Африканская Республика и даже не Босния Герцеговина, а исконно румынская земля. По ту сторону Днестра погибают не черные зулусы, но румыны, которых исторический абсурд заставил называться молдаванами» .

Да, Илиеску сдержал тот порыв к прямому вмешательству в события на Днестре, о которых красноречиво повествовал тот же Илашку, говоря еще в декабре 1990 года, то есть об обстановке сразу же после первого нападения на Дубоссары: «Когда тут были все эти события, со всей Румынии двигались составы с добровольцами. Только в Яссах их находилось пятьдесят тысяч…

К сожалению, к власти в Румынии пришли не те люди».

Однако и эти «не те люди», судя по тому, что рассказывал Илашку о подготовке планировавшегося взрыва Дома Советов в Тирасполе , а также по тому, что летом, после агрессии в Бендерах, на пресс-конференции приднестровского руководства неоднократно демонстрировались осколки гранат румынского производства, не остались в стороне.

На парламентских слушаниях, проведенных Госдумой РФ, в экспертной справке, представленной Главным военным инспектором Вооруженных сил ПМР, генерал-майором С. Кицаком, сообщалось: «Огромную помощь в обеспечении техникой, вооружением и боеприпасами оказывает Молдове Румыния. Только за период с мая по сентябрь 1992 года поставлено вооружения и боеприпасов на сумму более трех миллиардов лей, в том числе 60 танков, более 250 бронетранспортеров и боевых машин пехоты, большое количество стрелкового оружия и боеприпасов. Поставка продолжается и по сей день»  .

Довольно бурно на позицию Румынии весной 1992 года отреагировала Болгария — не только по причине беспокойства за судьбу проживающих в Молдове и ПМР болгар, но потому, прежде всего, что усмотрела в возрождении «доктрины Транснистрии», как части доктрины «Великой Румынии», угрозу для себя и общего равновесия в регионе. Газета «Отечествен вестник» напомнила: «…Известное время назад президент Илиеску прямо сказал, что румыны должны быть готовы воевать, вероятно, имея в виду события в бывшей Югославии и Молдове… По существу, Румыния нарушает территориальное равновесие на Балканах».

* * *

Развитие событий на берегах Днестра не вызывало сомнений, что, по крайней мере, «доктрину Транснистрии» Кишинев, ощущающий за спиной полную моральную и дипломатическую поддержку Бухареста, намерен решить военной силой. 17 мая 1992 года шквальный огонь, в том числе и из ракетных установок, был обрушен на Дубоссары из крупнокалиберных пулеметов, установок «Алазань», зениток ЗУ-23-2 и ЗУ-23-4, минометов и артиллерийских установок. При этом прямой наводкой били и по жилым кварталам. Более десятка жилых домов было разрушено, было повреждено здание больницы и, кроме того, возникли пожары в производственных корпусах Дубоссарской ГЭС. Из разбитого трансформатора в Днестр потекла ядовитая жидкость, угрожая экологической катастрофой; опасность заражения реки усугублялась тем, что опоновцы сбрасывали в нее разлагавшиеся трупы, скопившиеся в верхнем бьефе водохранилища. За три дня обстрелов погибли 20 человек, 60 получили ранения. Попытка опоновцев прорваться в Дубоссары со стороны села Коржево была пресечена гвардейцами и ополченцами. Но только появление у Дубоссар бронетехники, танков и БТРов одной из частей 14-й армии, перешедшей на сторону ПМР — разумеется, под давлением ЖЗК обеспечило перелом в развитии событий. Впрочем, этот отдельный эпизод не изменил общей нейтральной позиции 14-й армии, Военный Совет которой предупредил обе стороны, что в случае обстрелов армейских объектов военные нанесут ответный удар. Остатки Советской армии уже привыкали защищать только самих себя.

Но даже и это — весьма слабо. В ночь на 19 мая в штабе 14-й армии состоялся военный совет, на котором присутствовала и группа директоров ведущих предприятий. Итогом работы стало заявление, в котором сообщалось об обстреле, 18 мая, шестью минами военного городка и четырьмя минами городка, где проживали семьи военнослужащих и делалось предупреждение: «…В случае повторного обстрела военных городков, жилых домов с той или иной стороны, мы оставляем за собой право ввести в районы конфликта для непосредственной охраны военных объектов, воинских частей, жилых городков и семей военнослужащих имеющуюся на вооружении боевую технику и огневые средства и НАНЕСТИ ОТВЕТНЫЙ ОГНЕВОЙ УДАР».

Загадочная формулировка «с той или иной стороны» означала, что даже в сложившейся ситуации, даже после обстрела молдавской стороной семей военнослужащих в штабе 14-й армии избегали говорить о прямой агрессии со стороны Кишинева, а свои угрозы адресовали также и Тирасполю. Что касается выделенного крупными буквами «ответного огневого удара», то он, в результате, оформился в поход вновь выбитой женщинами техники на Дубоссарское направление. Правда, на сей раз нашлись и добровольцы-водители, а само прибытие колонны оказалось благом, переломив соотношение сил, а еще больше — психологическую атмосферу не в пользу Молдовы. Правда, было бы несправедливо рисовать картину только одной краской. 23 мая прозвучало «Обращение офицеров и прапорщиков в/ч 48414 к Военному совету 14-й гв. армии и к личному составу частей и подразделений, дислоцирующихся на территории ПМР», в котором коллектив подтверждал свое принятое еще в ноябре 1991 года решение о переходе под юрисдикцию ПМР. А также — сообщал о «прессинге командования», что «выразилось в прекращении снабжения батальона продовольствием, горюче-смазочными материалами и другими видами материальных средств, в угрозе лишения выделенных квартир. Был выдвинут ультиматум об увольнении всех нас из вооруженных сил…» Стоит запомнить имя командира «взбунтовавшегося» батальона: Игорь Дудкевич. Потому что только такие «бунты» — в кавычках, ибо реально офицеры стремились именно к выполнению долга перед народом и страной, которым присягали, — отчасти снимают с армии позор бездействия.

Кроме того, «бунты» эти показывают, что и в армии был реальный потенциал, использование которого руководством страны позволило бы избежать многих роковых событий. Напротив, поддержка Москвой именно худшей, конформистской части Вооруженных Сил предуготовляла и соучастие армии в расстреле Верховного Совета РФ год спустя, и предательство в Хасавюрте, и продажу офицерами оружия и даже солдат чеченским боевикам. Но это будет позже.

А 2 июня 1992 года Верховный Совет ПМР обратился к Украине и России с просьбой стать гарантами мирного разрешения конфликта и, в случае его продолжения Молдовой, оказать помощь в отражении агрессии. Обе ответили молчанием, и в ночь с 4 на 5 июня позиции гвардейцев вновь подверглись шквальному артиллерийско-минометному обстрелу. Затем огонь был перенесен на город и плотину, которые интенсивно обстреливались на протяжении трех суток.

6 июня в результате артобстрела из установок «Град» в молдавском селе Цыбулевка погибли 7 человек, в том числе шестилетний мальчик и девочка-подросток 15 лет, оба — молдаване. Около 20 человек были ранены, большое количество домов разрушено. И примерно в те же дни газета «Цара» перепечатала написанную в 1942 году статью румынского историка А. Концеску «Румыны — коренные жители территорий между Днестром и Бугом», в которой говорилось, что «у молдаван не было ни своего языка, ни своей культуры, ни своей истории».

Была также приведена карта, опубликованная в том же 1942 году бухарестским журналом «Транснистрия» . Текст под ней гласил: «Румыны проживали далеко за Днепром… русские и украинцы появились здесь после 1700 года во времена Петра Великого».

Как видим, не один канцлер Коль вел отсчет «новой эры» от времен гитлеровского рейха.

Именно в эти дни ставший министром обороны Ион Косташ высокопарно обратился к депутатам парламента: «Слезы матерей, детей, близких родственников погибших, разрушенные дома и села на Днестре, построенные потом и кровью, незасеянные и необработанные поля — все это на совести пришельцев, и никогда настоящие мужи Молдовы не смирятся с мыслью, что Приднестровье следует уступить…»

Тем временем, как стало ясно позже, уже шла полным ходом подготовка к военно-полицейской акции в Бендерах, и активизация артобстрелов Дубоссар, равно как и последовавшая за ним имитация штурма города играли роль обманного маневра. Разумеется, от этого они не стали менее разрушительными.

С марта по август 1992 года в Дубоссарах погибли 53 человека, около 200 были ранены, более 20 стали инвалидами. За то же время были убиты пятеро детей, четверо подорвались на минах и двое из них остались без ног. Семеро детей стали круглыми сиротами, 45 остались без отца или матери. Последняя попытка мирного урегулирования, предпринятая 16 июня 1992 года депутатами ПМР совместно с парламентариями Молдовы, была сорвана милитаристски настроенным кишиневским руководством, уверенным в успехе блицкрига. Направление же главного удара было выбрано с расчетом на то, что ПМР, стянувшая свои силы под Дубоссары, не сумеет дать отпор.

19 июня — трагический день в истории Бендер. Война началась здесь с заранее подготовленной провокации. Около 17.30 полицейские захватили офицера гвардии ПМР. Группа гвардейцев, прибывшая к нему на помощь, попала в засаду и была обстреляна.

По другой информации, гвардейцы приехали в типографию забирать газету «За Приднестровье». Трое были задержаны и увезены в полицию. «Командир батальона Бендерской гвардии направил группу для выяснения обстоятельств. У здания полиции в 17.00 началась стрельба. Погибли двое гвардейцев и бендерский журналист Валерий Воздвиженский, успевший все это заснять» .

А ведь как раз накануне в бендерской типографии была отпечатана листовка с обращением военнослужащих республиканской гвардии к полицейским Молдовы, где содержался ряд мирных предложений и говорилось, в частности: «Братья! Мы обращаемся к вам так, потому что долгие годы жили вместе, делили радость и беду, а сегодня в окопах противоборствующих сторон оказались настоящие братья и дальние родственники, хорошо знакомые друг с другом люди…»

Почти весь тираж листовки был уничтожен при нападении на Бендеры. Одновременно началась стрельба во многих местах города: шел обстрел постов милиции, гвардейских казарм, стреляли с крыш. Начались уличные бои, а в 19.00 по Кишиневской и Каушанской трассам в Бендеры вошли колонны бронетранспортеров, артиллерии, МТЛБ, танков Т-55 . Механизированные колонны двигались из Варницы , Хаджимуса и других районов. Город оказался совершенно не готов к этому и в течение нескольких часов был оккупирован; главной же жертвой в этот первый день агрессии стало мирное население.

Чем же объяснить, что город оказался застигнут врасплох? Ведь информация о концентрации сил и готовящемся нападении поступала достаточно регулярно. По словам председателя Рабочего комитета Бендер Ф. Доброва, было известно, что в город проникали молдавские военнослужащие. Депутату Верховного Совета ПМР от Дубоссар В. Дюкареву буквально накануне позвонил неизвестный и сообщил о проводимой в Молдове мобилизации. Он же сказал, что из-под Бельц в южном направлении под командованием подполковника Карасева движется большое количество техники, в том числе танки. Утром 19 июня кто-то вновь позвонил и сообщил, что техника прибыла под Бендеры. И тем не менее город, по решению Бендерского Совета, был разблокирован — по сути, под международные гарантии безопасности. И даже в самый день нападения в городе находились международные наблюдатели — с тех пор в Приднестровье крепко усвоили, что значит полагаться только на их гарантии.

Первый отчаянный бой гвардейцы приняли на мосту через Днестр, и хотя он сыграл, быть может, даже и решающую роль, остановив прорыв опоновцев на левый берег, все же 20 июня в 04.00 при поддержке бронетехники армия Молдовы заблокировала мост, что создало реальную угрозу для Тирасполя. В 04.30 был предпринят штурм горисполкома, но этим дело не ограничилось.

На рассвете 20 июня был подожжен промкомбинат, обстреляны узел связи и подстанция у завода «Молдкабель», захвачены вокзал Бендеры-1, Жилсоцбанк и другие объекты. Огонь вели танки, САУ, БТРы, минометы. Танки вооруженных сил ПМР не смогли прорваться по мосту через Днестр и были остановлены огнем противотанковых пушек «Рапира». В этот день военными действиями оказалась затронута и 14-я армия: одна из мин попала в склад ГСМ ракетной бригады 14-й армии, что привело к гибели российских солдат.

Вряд ли это было случайное попадание: ведь вслед за ним последовало нападение на бендерскую крепость, где располагалась сама ракетная бригада, причем при отражении этой атаки со стороны российской армии были убитые и раненые, а Снегур заявил в парламенте, что Молдова находится де-факто в состоянии войны с Россией.

Россия отреагировала на удивление мягко. Никакого «ответного удара», как о том заявлял Военный Совет месяц назад, не последовало, но вряд ли в этом можно винить только командующего 14-й армией генерала Юрия Неткачева. В свое время патриотическая печать неистовствовала по его поводу , однако, существует и другая точка зрения — что в сложившейся ситуации он делал все, что мог, а по некоторым данным, и больше, чем мог. Об этом в Тирасполе спорят до сих пор. Есть веские аргументы в пользу того, что если ПМР не осталась совсем безоружной, то в этом заслуга и генерала Неткачева. Известно также, со слов самого Неткачева, что им был получен приказ Б. Ельцина «технику не давать, в конфликте не участвовать». Однако, как и под Дубоссарами, здесь, в Бендерах, часть военнослужащих 14-й армии своевременно «перешла на сторону народа» и вывела в помощь приднестровцам несколько единиц 59-й мотострелковой дивизии, на которой гвардейцы, казаки и ополченцы сумели прорваться в город, смяв противотанковые батареи бывшего офицера Советской армии, теперь служившего в армии РМ, Карасева. Мост был разблокирован, но дорогой ценой: в Указе президента И. Смирнова, которым с 21 по 23 июня в ПМР объявлялся траур, говорилось, что в первые два дня агрессии республика потеряла более 200 человек убитыми и более 300 ранеными.

На улице Суворова танки ПМР разгромили войска Молдовы, усеяв все ее полтора километра искореженной техникой, и освободили из кольца засады горисполком. Части Молдовы отошли в село Варница, однако в городе осталось много снайперов; продолжался и обстрел города из тяжелых орудий и минометов. Это напоминало Цхинвал — здесь тоже хоронили во дворах; но, в отличие от Цхинвала, где наиболее интенсивные обстрелы пришлись на осенне-зимнее время, в Бендерах стояла 30-градусная жара, что создавало угрозу эпидемий. Она, эта жара, и осталась в моей памяти материализовавшейся метафорой ада: пустынный, слепящий под солнцем Днестр, к которому не подойти — стреляют, и в котором время от времени всплывают трупы; густой запах разогретого — или обгоревшего — металла на улицах и окровавленных бинтов в полевом лазарете, что разместился в бендерском Рабочем комитете. А во дворе качаются, под легким жгучим ветерком, высокие розовые кусты , бросают прозрачную подвижную тень.

Знойное струящееся марево обтекает в упор, в сердце расстрелянный опоновцами памятник Пушкину, фигуры гвардейцев, ополченцев. У многих вокруг лбов как траурные ленты повязаны церковные пояса «Живый в помощь». Это, объясняют мне, значит, что у них кто-то погиб. Было 22 июня, и война продолжалась.

В этот день жесточайшему обстрелу подверглось село Парканы, с преобладающим болгарским населением, погибли 6 человек, 14 были ранены. А самолеты Молдовы МИГ-29, пытаясь разбомбить мост через Днестр, чтобы отрезать Бендеры от Левобережья, сбросили на село бомбы. Как раз в это время в Тирасполь прилетела российская правительственная делегация, во главе с министром транспорта России А. Ефимовым, который тут же связался с министром обороны Молдовы и потребовал прекратить бомбардировки. «Он сказал мне, — рассказал Ефимов в интервью газете «Известия», — что у меня неверная информация, и это не что иное, как коммунистическая пропаганда И. Смирнова. Все происходило на моих глазах, и я говорил с ним уже на «шоферском» языке… Мы въехали в Бендеры под рев сирен гражданской обороны — город в руинах, всюду убитые и раненые, горят оставшиеся после ночного боя молдавские танки и БТРы, ведется интенсивный огонь со всех сторон…

Я убежден, что это была спланированная Молдовой акция. 18 июня на встрече с президентом Снегуром руководители полиции Бендер потребовали решительных действий по ее защите. Через два часа после возникновения конфликта молдавская сторона повела наступление на город с трех сторон колоннами бронированной техники. Эксперты считают, что подтянуть и рассредоточить силы в столь короткое время невозможно. У захваченных в плен 16 солдат были изъяты повестки с призывом в армию накануне акции — 19 июня. Они подтвердили, что их срочно призвали, вооружили и бросили в бой. И это далеко не все факты.

Я лично убедился, что Молдова, ее правительственные круги дезинформируют как молдавское население, так и мировое сообщество, отрицая расстрел мирных жителей Бендер».

Разумеется, «мировое сообщество» вообще и США, в частности , были прекрасно осведомлены о происходившем на берегах Днестра. И соответственно отнеслись к событиям. 21 июня 1992 года на заседании Конгресса США выступил сенатор Ларри Пресслер. Лишенное даже протокольных выражений соболезнования жертвам с приднестровской стороны и выдержанное не просто в духе, но даже и в дремучей, почти маккартистской лексике времен «холодной войны» , это выступление имело главной своей целью подвести обоснование под требование о скорейшем выводе 14-й армии, на которую возлагалась вся ответственность за острое развитие конфликта.

Это означало, что на международном уровне была поддержана позиция президента Снегура, заявленная им в Бухаресте в середине февраля 1992 года. Тогда он подчеркнул, что армейские подразделения бывшего СССР в Молдове имеют статус иностранной армии, которая по численности превосходит вооруженные силы республики. «Мы надеемся, что в результате переговоров, которые сейчас ведутся, военные части России в ближайшее время будут выведены с территории Молдовы», — добавил он.

И вот теперь ту же цель в данном регионе объявляла своей «единственная сверхдержава». В подкрепление такой позиции США на третий день войны предоставили Молдове статус наибольшего благоприятствования в торговле это был один из самых вопиющих примеров политики двойных стандартов.

Речь шла об открытом поощрении открытой же агрессии. Ведь совсем незадолго до вторжения в Бендеры министр обороны Молдовы Ион Косташ, выступая в парламенте, по сути, уже нарисовал ее картину: «Была проделана огромная работа в отношении создания военных сил. Военное достояние, полученное от бывшей Советской армии, сегодня готово к бою. Офицеры министерства сделали все возможное и невозможное, чтобы оружие и военная техника за короткое время были приготовлены к бою. В настоящее время мы располагаем частями артиллерии, которые могут быть использованы в полной мере в случае необходимости… Самолеты МИГ-29 уже пилотируют наши летчики, молдаване. У нас не было своих частей, но мы за очень короткий срок частично призвали некоторые категории резервистов, подготовили их и сейчас они защищают наше государство не хуже, чем «бравые» воины 14-й армии России. Одновременно были призваны допризывники на обязательную военную службу, которые после необходимой военной подготовки смогут заменить резервистов». И далее, посетовав на избыток миролюбия в Молдове, даже среди людей на ответственных постах , министр обороны жестко сформулировал альтернативу «сейчас или никогда»: «Главное — воспрять, понять…что и у нас есть умные офицеры, имеющие большой военный опыт, и смелые солдаты, что и у нас есть оружие и военная техника… Сейчас мы еще способны защитить свое государство и обеспечить его территориальную целостность; завтра может быть поздно».

Такая речь вступала в кричащее противоречие с бухарестским же заявлением Снегура в феврале 1992 года о том, что «армия Республики Молдова численностью 20 тысяч солдат создается только с оборонительной целью». Разумеется, никто в ПМР не верил в это — и все же события в Бендерах застали ее врасплох: подобной жесткости, откровенной агрессии здесь все-таки никто не ожидал. Реакция США и других стран «семерки» на нее дает все основания полагать, что кишиневское руководство прозондировало почву и получило не афишируемое «добро» на свою попытку блицкрига. Однако каковы же были конкретные цели этой военной авантюры, какие задачи ставились перед вооруженными силами Молдовы?

* * *

Раньше, чем попытаться ответить на этот вопрос, нужно сказать несколько слов о Бендерах, об удивительной, причудливой до фантастичности истории этого города и о ситуации, сложившейся в нем на момент вторжения.

Расположенный на правом берегу Днестра, он, казалось бы, должен иметь судьбу, общую со всей Бессарабией. Но это далеко не так. Старинная Тягина в X–XI веках, действительно, вместе со всей Бессарабией входила в состав Киевской Руси, однако затем их пути разошлись. Бессарабия еще и в XII–XIII веках входила в Галицко-Волынское княжество, но уже без Тягины, которая в XII веке была завоевана генуэзцами и оставалась в их власти вплоть до завоевания турками, то есть никогда не принадлежала Молдавскому княжеству, заявившему о себе в XIV веке и рухнувшему в XVI под ударами османов. Ими Тягина была переименована в Бендереабаси, что значит «Я хочу!». Лишь при господаре Иоане Водэ, на короткое время молдаване овладели Тигиной — Бендерами, но затем город оставался под властью турок вплоть до перехода всей Бессарабии в состав Российской империи в 1812 году. С тех пор жизнь его теснейшим образом оказалась сплетена с общероссийской: между прочим, здесь работал писатель и инженер Гарин-Михайловский , строивший железную дорогу от Бендер до Рени, небольшого, но важного порта на Дунае.

В 1918 году Бендеры, вместе со всей Бессарабией, оказались в составе Румынии, но непокорный город на новое свое состояние ответил восстанием 1919 года. Отчаянно сопротивлялся он и в годы румынской оккупации, и реакция на румынофильство НФМ здесь оказалась предельно резкой. Конечно, формально для его независимого самоопределения пресловутое Постановление Верховного Совета Молдовы по оценке советско-германского договора 1939 года не давало таких безупречных, как для Левобережья, оснований. Однако этот город, с крепкой революционной закваской, с большим количеством промышленных предприятий и очень сильным Рабочим комитетом, всегда отличался высоким уровнем активности населения. Оно и воспользовалось своим правом на самоопределение, которое давал ему Закон о выходе из СССР.

Как и повсюду в Приднестровье, право это было реализовано через институт референдума. Первый состоялся 1 июля 1990 года; в нем участвовало 79,5 % населения, которому предоставлялось право своим голосованием дать ответ на четыре вопроса. Среди них два имели особое значение для ближайшего будущего: вопрос о создании ассоциации городов Бендеры и Тирасполь в рамках закона о местном самоуправлении и о целесообразности вхождения в Приднестровскую автономию , в случае ее образования . Отвергнут подавляющим большинством был и триколор.

В отличие от всей остальной правобережной части, где официальный Кишинев сорвал проведение Всесоюзного референдума 17 марта по вопросу о сохранении СССР, Бендеры не только участвовали в нем, но и огромным большинством выступили за сохранение Союза.

За подчинение Бендерам проголосовало и пригородное село Гыска; так сложился анклав ПМР на правом берегу. Положение в нем по ряду черт заметно отличалось от того, которое сложилось на левом берегу Днестра. Являясь органической частью Бессарабии, не имея такого безупречного юридического основания для своего отделения, как Левобережье, город, во избежание обвинений в агрессии, вынужден был мириться с присутствием в городе молдавской полиции, подчиняющейся Кишиневу . Соответственно, существовали органы власти и управления той и другой стороны, и подобное положение создало идеальные условия для агрессии 19 июня. А она, согласно информации из достоверных источников, должна была завершиться присоединением Молдовы к Румынии. Один из предполагаемых вариантов был следующим: сразу же после взятия Бендер установить границу по Днестру и созвать так называемое Великое Национальное Собрание , который проголосовал бы за форсированное объединение Правобережья Днестра с Румынией, под предлогом «агрессии Российской армии в Транснистрии».

На этом основании кое-кто, в том числе и в самом Приднестровье, высказывает точку зрения, согласно которой ПМР, может быть, и следовало бы пойти на «жертву Бендерами», получив в обмен желанное признание. Она не кажется убедительной: возможно, на короткое время так бы оно и случилось, однако теперь уже законное выдвижение румынской армии на Днестр, а также то упорство, с которым официальные лица в Молдове говорили и продолжают говорить о ее правах на земли за Днестром, скорее всего поставили бы на повестку дня вопрос об аналогичном блицкриге теперь уже в Левобережье. Думать так заставляет еще и упорное нежелание Молдовы согласиться с таким вариантом создания общего государства, как союз двух равноправных субъектов, который предлагает Приднестровье и в котором автоматически разрешается проблема Бендер. Стало быть, существует некий иной план.

Весь ход событий, последовавших за прекращением собственно военных действий, подтверждает обоснованность такой гипотезы. Но до прекращения огня еще надо было дожить, а при этом не следует забывать, что одновременно обстреливались также Григориополь, Дубоссары, села Парканы, Копанка. Кишинев явно не собирался ограничиваться отторжением лишь Бендер, и только масштабность боевых действий в этом городе позволила на какое-то время ослабить внимание к общей картине.

Практически потеряв к 21 июня контроль над большей частью города, молдавская сторона перешла к планомерному уничтожению не только промышленности Бендер, но также жилого фонда и социальной инфраструктуры. По сообщению пресс-центра ПМР, в одном из телефонных разговоров, о котором стало известно из радиоперехвата, министр безопасности Анатол Плугару дал распоряжение подчиненным: «Даже если не удастся захватить город, ничего сепаратистам не оставлять».

Артобстрелом и поджогами были уничтожены или сильно повреждены хлопкопрядильная фабрика, детский сад № 5, комбинат «Фанер-деталь», железнодорожная больница, завод «Прибор», хлебокомбинат, молочная кухня, баня, несколько кинотеатров, торговые склады и базы, разграблена известная обувная фабрика «Флоаре». Обстрелу подвергались пожарные машины и машины скорой помощи. Участились случаи грубейшего террора и издевательств по отношению к гражданскому населению. Так, ночью 21 июня жителей микрорайона Ленинский выгнали на улицу и заставили танцевать. Многие жители села Гыска были вывезены в неизвестном направлении и пропали без вести. Зафиксировано несколько случаев расстрела — именно расстрела, а не гибели при обстреле — несовершеннолетних. Сегодня почти достоверно известно, что в Каушанах располагалась база «эскадронов смерти», где чудовищным пыткам и казням подвергались мирные граждане — даже не ополченцы и даже не с целью получения от них сведений, но для «повязывания кровью» членов банд. Был открыто виден почерк засылаемых МНБ спецгрупп, официально именовавшихся «группами по борьбе с терроризмом», которые тот же Плугару аттестовал так: «Мы оказывали и будем оказывать помощь набирающему темпы массовому движению сопротивления в Приднестровье».

Примерно тогда же прозвучал взрыв на территории инженерно-саперной части 14-й армии; по сведениям из хорошо информированных источников, он был делом одной из действовавших в Приднестровье диверсионных групп. При взрыве пострадали 28 российских военнослужащих, но Россия, как и в случае объявления ей войны президентом Снегуром, отклонилась от внятной реакции и никоим образом не изменила своей, в целом, прокишиневской позиции.

Решение о вводе миротворческих сил России в регион было принято лишь под давлением обстоятельств: конфликт грозил охватить весь регион. Украина, как уже говорилось, была крайне встревожена активизацией Черноморского казачества, блестяще проявившего себя летом 1992 года в Приднестровье; в Румынии, для которой вступление в НАТО еще даже не маячило на горизонте, также далеко не все разделяли крайнюю точку зрения сторонников «Великой Румынии». К тому же последние начинали откровенно высказывать свои притязания и на территории, вошедшие в состав Украины все в том же 1940 году. Транслировавшая эти настроения газета Народного Фронта Молдовы «Цара» писала, даже не думая о том, сколь двусмысленно звучат эти речи применительно к самой Молдове, с ее притязаниями на Приднестровье: «…Нормами международного права не предусмотрено обязательное признание территориально-административных делений внутри самих государств. Иными словами, в случае распада одного государства необязательно, чтобы государственные единицы, возникшие в результате этого распада, признавали бывшее административно-территориальное деление».

Вывод? Вот он: «Следовательно, провозглашение 12 сентября 1991 года Украиной бывшей административной границы между УССР и МССР в качестве государственной границы не имеет никакой юридической силы» . В этих условиях, когда еще не обозначились контуры новых надгосударственных структур стабильности, продолжение войны становилось опасным для всего региона. 26 июля смешанная четырехсторонняя комиссия встретилась с руководителями исполкома Бендерского горсовета В.В. Когутом и В.И. Харченко, в начале июля была достигнута договоренность о прекращении огня, однако она постоянно нарушалась молдавской стороной, продолжавшей планомерное уничтожение экономической и социальной инфраструктуры города. 23 июля 1992 года приднестровская сторона пошла на беспрецедентный — и вызвавший немалое негодование у многих гвардейцев и ополченцев — шаг, запретив, после подписания соглашения о перемирии, личному составу защитников Бендер отвечать на провокационные выстрелы. Возникла какая-то «третья сила», в один из дней из стрелкового оружия обстрелявшая одновременно позиции молдавского ОПОНа и Черноморского казачьего войска с целью вызвать перестрелки. Тираспольские казаки, невзирая на запрет, подавили эти огневые точки.

А 1 августа в соответствии с договоренностью, достигнутой между президентами России и Молдовы, и решением смешанной контрольной комиссии о прекращении огня и разводе вооруженных формирований конфликтующих сторон началась подготовка к выводу из Бендер 2-й механизированной бригады ПМР. 102-й мотострелковый батальон из состава этой бригады в полном составе был передан миротворческим силам. С 19.00 появление в Бендерах людей с оружием категорически запрещалось. Одновременно начался вывод вооруженных подразделений Молдовы и ПМР.

Перемирие или мир?

Последующие месяцы отмечены стремительным восхождением звезды генерала Лебедя, начало политической карьеры которого неразрывно связано с Приднестровьем, где в первый год своего пребывания на посту командующего 14-й армией он был предметом едва ли не религиозного поклонения. Таковым он стал по целому ряду причин: в силу решительно заявленной им жесткой позиции в поддержку ПМР, что по тем временам воспринималась как сенсация, а также потому, что именно после его назначения командармом произошло реальное разделение конфликтующих сторон. Наконец, не в последнюю очередь благодаря оригинальной и казавшейся невероятно смелой манере высказывать свое мнение, он стал восприниматься как демиург не только желанного мира, но и самой победы. Ведь хотя в официальной лексике все избегали этого слова, было ясно, что, по сути дела, речь идет именно о победе ПМР, сумевшей на этом этапе отстоять себя; однако парадокс этого первого этапа пребывания Лебедя в Тирасполе состоит в том, что он появился здесь тогда, когда «блицкриг» был уже отбит собственными силами Приднестровья.

Впрочем, в самом по себе таком переносе всех заслуг на одного человека, как бы ни казалось это несправедливым, не было ничего удивительного: подобное неоднократно случалось в истории. Однако наивная восторженность помешала большинству приднестровцев задаться вопросом относительно той странной, развязной свободы высказываний генерала Лебедя в адрес Кишинева, которая никогда бы не сошла с рук его предшественнику Неткачеву. Она вызывающе и даже нарочито контрастировала с прокишиневской позицией официального руководства России, чьим назначенцем он был. Притом был вряд ли случайно: позиция, занятая А. Лебедем в августе 1991 года, изначально соединила судьбы его и Б.Н. Ельцина.

А молчание последнего в ответ на странные, поначалу вызвавшие почти истерическую реакцию не только в Кишиневе, но и на Западе пресс-шоу генерала давало основания думать, что речь идет о некоей новой стратегии действий в отношении Приднестровья. Довольно быстро это поняли и в Кишиневе, где первоначальный неподдельный испуг вскоре сменился крепнущим пониманием того, что в Тирасполе появился скорее союзник, нежели противник.

Возможно, этой догадкой, а также, не исключено, конфиденциальной информацией, полученной из Москвы, можно объяснить непостижимый на первый взгляд отказ Кишинева от использования той силы, о наращивании которой сообщал на протяжении июля Военный Совет 14-й гвардейской общевойсковой армии.

В начале месяца им было принято обращение к главам правительств и народам СНГ, где сообщалось, в частности: «В течение последних трех дней в зоне конфликта осуществляются интенсивные полеты авиации ВВС Республики Молдова и Румынии . Средствами противовоздушной обороны зафиксированы полеты до 30 воздушных объектов с направления аэродрома Маркулешты и до 10 воздушных объектов со стороны Румынии. Эти факты начисто перечеркивают протест МО РМ о неиспользовании ВВС в конфликте с Приднестровьем…Отмеченные 24.06.92 г. полеты не оставляют сомнений в том, что ведется планомерная и целенаправленная разведка целей и подготовка массированного применения ВВС Молдовы в зоне конфликта, что многократно увеличит и без того многочисленные жертвы среди мирного населения.

Кроме того, для полета боевых самолетов используются гражданские авиалинии. До настоящего времени над Бендерами и Тирасполем продолжают осуществляться пролеты самолетов и вертолетов ВВС Молдовы» .

Через две недели последовало новое сообщение из штаба 14-й армии: «Продолжается усиленная переброска свежих батальонов армии Молдовы на Кочиерском направлении и Кошницком плацдарме. С личным составом, только призванным из резерва, проведено учение на полигоне вблизи Кишинева по ведению боя в населенном пункте.

Началась переброска танкового батальона Т-72 на Кошницкий плацдарм. Танки имеют по два-три боекомплекта.

В течение двух-трех дней в район Дубоссар будут переброшены свежие силы для захвата Дубоссарской ГЭС.

Началась переброска мин-игрушек. Подразделениям дана команда: гвардейцев и казаков в плен не брать, расстреливать на месте. Подготовлена артгруппа для применения АКАЦИИ, ГРАДА, УРАГАНА, все установки подтянуты на дубоссарско-кошницкое направление. Помимо МИГ-29 примут участие в боевых действиях и вертолеты МИ-24 румынской армии…

В разработке плана наступления активное участие принимает генштаб румынской армии .

УТОПИТЬ ПМР В КРОВИ — основной замысел этого плана. Румыния принимает самое активное участие по всем направлениям по выводу 14-й армии с территории ПМР. Ежедневно через румынско-молдовскую границу проходит по четыре-пять эшелонов с боевой техникой и боеприпасами. Неподалеку от БРОНЕШТ в полутора километрах от исправительно-трудовой колонии в саду стоят шесть танков и три пушки.

В Бронештах готовится группа из 33 человек для заброски до 15 июля в город Тирасполь для диверсионной работы. Вся группа сформирована в Румынии.

Начальник штаба 14-й армии генерал-майор Тихомиров

Помощник командующего 14-й армией Полковник Баранов». .

Трудно предположить, чтобы вся эта информация, сообщаемая официально и за подписями ответственных лиц, была ложной, а не опиралась на достоверные источники, в том числе и на данные разведки, чтобы она абсолютно не соответствовала действительности — хотя какие-то частности ее и оспариваются: меня, например, многие участники событий уверяли, что танков не было. Но, повторяю, это частность, не отменяющая главного. И, тем не менее, прогнозируемого в этих сообщениях развития событий не последовало. Почему же?

Маловероятно, чтобы молдавская сторона, — а речь в документах идет не только о Молдове, но также и об активном участии Румынии в зловещих приготовлениях — изменила свои планы потому лишь, что всерьез убоялась предупреждения, сделанного Военным Советом 14-й армии в его упомянутом Обращении к главам правительств и народам СНГ: «Уведомляем Вас, что средства противовоздушной обороны армии не позволят ВВС Республики Молдова нанести удары по мирным объектам и воинским гарнизонам городов Бендеры и Тирасполь».

Минувшие месяцы уже показали, что, независимо от воли и желаний конкретных командиров 14-й армии, она, в общем, придерживается нейтралитета, следуя приказам, полученным из Москвы. Иное означало бы бунт со всем